Джулия Тот

Гном

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

© Д. Тот, 2013

© ООО «Написано пером», 2013

«Человека надо принимать, как он есть, вместе со всем его дерьмом, вместе со смертью».

Сальвадор Дали

1

Москва, 1993 год

Он сидел на одном конце огромного обеденного стола, сверкающего дороговизной, перед так и не открытой бутылкой водки, иногда поднимая темные серые глаза на фотографию родителей в рамке в тон мебели и столу, с черной лентой в уголке. Он знал и раньше, что будущего у него нет, а теперь, без них, он лишился и жизни вообще.

Москва, 1968 год

У дверей московского пединститута шумнокурящая толпа сдающих и защищающих строила совместные и делилась личными планами на оставшиеся летние месяцы. Независимо от результатов, молодость была счастлива, избавившись — кто от груза экзамена, кто от защиты диплома и, наконец, почувствовав свободу, сияла ручьями июньской жаркой радости.

Пестро-одинаковую ковровость этого праздника — окончания и начала одновременно — портил своим присутствием только молодой человек с незаурядно красивым, но слишком спокойным для его возраста лицом, одетый в весьма тяжело доставаемый простыми советскими подданными льняной костюм, явно заказного пошива. Интеллигентная элитность всего внешнего молодого дипломата Глеба Матвеева скрывала абсолютно правильного комсомольца из провинции даже от дессидентски-придирчивых взглядов студенчества у дверей.

Как и предначертано советскими традициями для редких экземпляров, попавших в самое большебуквенное учебное заведение страны — МГИМО — без блата, с золотой медалью деревенской школы, бриллиантовой характеристикой райкома комсомола и горящим факелом желания забыть о своем происхождении и детских годах, доказать свое превосходство во всем над богемными сокурсниками, Глеб закончил его с дипломом цвета знамени и распределением в МИД.

За восемь лет работы в министерстве он научился жить дипломатом каждую минуту, зная, что только так сможет осуществить свою цель: его единственной мечтой была работа послом в Швейцарии — он сам никогда не пытался объяснить себе, почему он хочет так сильно быть этим и никем другим. Сам не веря в реализуемость этой мечты, он жил и работал каждый день так, чтобы хоть чем-то приблизить себя к ней: по абсолютно своим правилам, не впуская в свою жизнь женщин, друзей — ничего, что могло бы помешать ему, испортить его правильные, ничем не затененные путь и имя. Он никогда не чувствовал себя ни одиноким, ни нуждающимся в ком-то, но за эти годы он многое сделал для своей семьи, потому что считал это правильным и нужным. Он перевез родственников в Москву и теперь деревенских алкоголиков среди родни не было — он должен быть «годен» для мечты во всем, чтобы при рассмотрении самой сильной лупой всех возможных советских органов он был единственной возможной кандидатурой.

Он был всегда рядом с вышестоящими в минуты, когда им не хватало ума для решения проблем или возможностей — в прочих ситуациях, давал советы, был на «посылках», подсказывал решения и всегда делал вид, что абсолютно забыл о том, что сделал для них. Они ценили его за отсутствие даже намека в глазах об оказанных услугах и тянули его за собой выше и выше в иерархии советской дипломатии, приблизив, наконец к цели: его назначили вторым секретарем в ставшую уже почти ненавистной — из-за каждодневных мечтаний о ней — Швейцарию.

Впервые, слушая назначение, Глеб почувствовал панику и услышал звон стекла разбитой о его собственную глупость мечты: он упустил из виду, ни разу не вспомнил — перечисляя каждый день, кем он должен быть, что… посол должен быть женат! Посол должен быть женат не просто — жена должна быть воплощением всего хорошего, что может или должно быть в советской женщине: она должна любить свою страну и не любить и не хотеть шмотки и витрины настолько, чтобы принимать за них проходящих по улицам леди, она должна быть красива и здорова, изъясняться не только на родном языке, наконец — иметь профессию, дающую возможность работать, находясь в дипмиссии.

Услышав последнее, Глеб почувствовал, что паника проходит, он уже видел решение проблемы, знал, где он найдет подходящую, соответствующую списку женщину. Мысленно он добавил некоторые черты будущей супруги, поскольку лицемерить всю жизнь — и на кухне, и в постели, противоречило бы его правилам, и иметь семью он действительно хотел хорошую, независимо от причин, по которым он вынужден был обзавестись ей в течении всего трех следующих месяцев.

Глеб увидел Полину еще в первый день своей охоты у дверей пединститута и сейчас, уже зная, что скоро она выйдет со своего последнего госэкзамена, он в последний раз «прогонял» предстоящее знакомство и дальнейший «серпантин» событий, как делал каждый день, выполняя ту или иную работу: без запинок и срывов. Он любил это слово — «серпантин», думая обо всем в жизни — представляя себе называемую так горную дорогу, вьющуюся всегда только либо вверх, либо вниз, всегда имеющую завершение, опасную, но проходимую опытными водителями каждый раз с замиранием сердца, но легко. Он все всегда делал так: осторожно, витками приближаясь к целям, желаниям.

Полина Прокофьева ничем не отличалась от сокурсниц, будучи среднего роста, среднерусой, среднеодетой молодой женщиной, выросшей на окраине Москвы и закончившей школу с трехзначным номером, поступившей в пединститут, потому что пединституты проводили вечера с военными академиями и давали подобными увеселениями возможность заключения — считавшимися неплохими — браков, поступившей на факультет иностранных языков, чтобы увеличить свой шанс выйти замуж за студента института военных переводчиков или подобного заведения. Она серьезно относилась к своему будущему и жизни вообще, даже ничего о ней не зная, кроме того, что семьи, в которой выросла сама — мама-папа — инженеры, не хочет. За время детства она насытилась турпоходами и песнями под гитару с компаниями родителей и хотела другой жизни, не особенно задумываясь — какой, просто — другой. Она не вела студенческого образа жизни, опасаясь быть «женщиной с прошлым», и появлялась на студенческих сборищах только видя в этом возможности знакомства с интересными для нее людьми.

Полина заметила красивого молодого человека в костюме не из советских магазинов еще два дня назад, выйдя из дверей и остановившись поговорить с курящими сокурсниками. Краем глаза отметив, что он смотрит с одинаковым долгим безразличием на всехдевушек, но только на некурящих, Полина подумала, что ожидая кого-то, он смотрел бы, не проводя никотиновую селекцию и, просто на всякий случай, повернула компанию так, чтобы он видел и слышал о чем и как она говорит.

Глеб оценил про себя ход девушки в простом платье и простой внешности, и прислушался к разговору. Девушка была очевидно умна: разговаривая с приятелями, знакомыми ей не один год, она выдала информацию для него так, что те и не заметили, что к их разговору все это большого отношения не имеет — рассказывая об экзамене, от которого она только — и весьма удачно — освободилась, Полина вставила и свое имя, и факультет с отделением, и время следующего экзамена, предоставив так ему возможность вновь встать у дверей.

И вот сегодня, выйдя из здания, Полина очень осторожно, одними глазами оглядела знакомую толпу во дворе, отметила, что незнакомец в многообещающем для будущего костюме — на том же месте, и медленно направилась к метро, думая при этом, что, возможно, он вернулся и за кем-то другим, но шанс есть у всех, и если выпал он ей, то скоро она станет респектабельной женщиной с хорошей семьей.

Глеб, поставив мысленно девушке очередную высокую оценку, пошел за ней, уже зная, что она сама даст ему возможность подойти и заговорить, и все это говорило ему о скорой завершенности серпантина, без опасности нового поиска и потери времени.

Берн, 1980 год

Десятилетний Сергей Матвеев смотрел в зеркало светящимися от счастья серыми глазами: в своих мечтах он всегда был взрослым высоким дипломатом в белом костюме, и сейчас он видел себя именно в нем, подаренном только что родителями, и думал, что осталось только стать взрослым, стать высоким и стать дипломатом.

Продолжая широко улыбаться, он отвернулся от зеркала и увидел уже готовых к выходу родителей. Он знал, слыша это много раз на приемах, где семьи дипломатов всех стран и рангов появлялись в полном составе, что маму и папу — Полину и Глеба Матвеевых считают одной из самых красивых и интеллигентных пар дипмира Берна, но, видя их, он каждый раз гордился и пытался понять, почему одним детям выпадает удача, как ему, родиться в такой семье, жить, получая удовольствие от всего, а другие — просто живут, любя пап и мам, когда те делают подарки, учатся, потому что должны, или вообще — голодают без родителей в Африке или на улицах больших городов. Все это пронеслось привычной парусекундной мыслью в его голове, остановилось на мысли о цели жизни, отчего он выпрямился, напустил на лицо недетскую серьезность, которой родители едва улыбнулись, и подошел к двери, чтобы открыть ее перед мамой.

По дороге на рождественский прием, устраиваемый одним из посольств, как всегда, Сережа готовился: говорящий на четырех языках, на подобных празднованиях он почти всегда был детским переводчиком и часто сильно уставал, переводя болтовню детей изо всех центров и захолустий Земли, говорящих на разных языках с количеством наречий и акцентов, не поддающимся подсчету. Но он любил был центром внимания и единственной, иногда, помощью для понимания детьми друг друга — он чувствовал, что уже работает дипломатом, пусть даже детским. С первых дней жизни его учили, растили и воспитывали дипломатом: знания, этикет, традиции и языки, и огромное количество прочих наук он поглощал, как другие дети шоколадки. Он радовался каждой «съеденной» букве и книжке, чувствуя свое приближение к картинке, на которой он — высокий дипломат в белом костюме принимает миссии разных стран.

Вернувшись из своих мыслей в реальность темной машины, Сережа посмотрел на отца: он подумал, что самое первое и главное знание, которое подарил ему папа — понять однажды, принять это и никогда не забывать, что люди бывают плохими или хорошими вовсе не потому, что они белые, желтые или черные, худые или толстые, высокие или маленького роста, красивы или уроды. С тех пор он не обращал внимания на внешность людей, как врожденное качество, а, глядя темно-серыми глазами в глаза ребенка или взрослого напротив, просто слушал и пытался понять, кто он, с другой жизнью, семьей, страной и друзьями. Он очень часто жалел, что не может расспрашивать детей об их странах и жизни, но он знал многое об этом от отца.

Еще не бывавший в себяосознающем возрасте на Родине, Сережа представлял себе жизнь детей-пионеров веселой, полной развлечений вместе, и немножко завидовал их жизни, чувствуя себя лишенным этих радостей. Многие его одноклассники ездили в Союз, но, многое из рассказываемого ими он не понимал и мечтал поехать сам и посмотреть, какая она — страна, которую он будет представлять, когда вырастет.

Часто размышляя обо всем этом, Сережа иногда спрашивал папу, когда же, наконец, они смогут поехать домой вместе, чтобы хотя бы, если узнать не о жизни людей в других странах, знать о своей собственной. Отец всегда был уклончив: или он летел в Москву на очень короткое время, не имея возможности показать сыну ничего, и не имело смысла брать его с собой, или Сережа был занят на спортивных тренировках и в школе и не мог лететь во время, когда отец мог уделить время и ему.

Он снова посмотрел на отца в бликующем от уличного света полумраке машины и неожиданно для всех выпалил:

— Пап, извини, а вот как я могу понять и принять, что люди различаются не по цвету кожи, красоте и происхождению, если я все время вижу одних и тех же людей и детей? Иногда только одни уезжают, другие приезжают, и ты всегда все говоришь о новых заранее: о чем не говорить, не спрашивать и как себя вести… — тут, запнувшись — родители смотрели на него, ожидая завершения фразы, — он вдруг понял, что не знает, чтохотел этим сказать.

Сережа виновато замолчал, зная, что в глазах отца допустил ошибку, но Глеб Матвеев, только заулыбался:

— Мы летим в Москву в весенние каникулы.

Отец замолчал, а Сережа, еще не поняв услышанного, уже чувствовал где-то внутри счастье: он даже нарисовал его однажды, года два назад — маленькие розовые хрюшки, крутя хвостиками и радостно-восторженно-громко повизгивая, хаотично распихивают друг друга и бессмысленно возятся. Он не знал, почему счастье для него связано с этим, может, картинка какого-то, виденного давно мультика, о котором он уже не помнил, застряла в памяти, но каждый раз, слыша это веселое повизгивание в своей душе, он знал, что счастлив.

2

Москва, 1981 год

Сидя за столом с совершенно незнакомыми ему родственниками, приходящимися ему дядями-тетями и двоюродными братьями-сестрами, Сережа с интересом рассматривал накрытый стол с экзотическими для него селедкой и грибами, оказавшимся вкусным салатом из свеклы и думал, какие они хорошие люди, вспоминая, как радовались все они привезенным в подарок обычным фломастерам, джинсам и прочей ерунде:

— Может, все это им вовсе не нужно и не нравится, а они так радуются, — думал он, и ловя на себе удивленные взгляды братьев и сестер, старался есть не так официально, засовывая в рот куски побольше, и пытался при этом разговаривать, как они. Все это у него не очень получалось, но он слышал радостное повизгивание розовых хрюшек от ощущения, что он — дома, семья у него больше, чем он предполагал, и Москва, увиденная им из окон машины, — огромная и красивая, только немножко странная такими не забитыми машинами улицами.

За две недели родители, сменяя друг друга, показали ему и Кремль, и музеи, — все это было удивительным и красивым, но — не новым для Сережи, он больше рассматривал людей на улицах и в музеях, чем красивые здания и экспонаты. Люди казались ему совсем другими: он не мог объяснить, чем они отличались даже от русских в дипмиссии, но видел их другими. Он рассматривал лица и весь облик прохожих или стоящих, выстроившихся зачем-то у магазина, так долго и глубоко, заглядывая в лица и глаза, что некоторые из них — кто с тревогой, кто — улыбаясь, кто — как, интересовались:

— Тебе чего, мальчик?

— Ты, что, потерялся?

— Чего уставился? — Других вопросов они не задавали, и сначала он пугался и пятился назад, но, неожиданно для себя, стал отвечать так же, по правилам:

— Ничего, извините…

— Нет, спасибо…

И почему-то на последний:

— Интересно!

Полина, услышав грубый вопрос алкаша из очереди на улице и ответ своего сына, быстро стала объяснять ему, что подобный ответ неприличен и просто может быть опасным, и не нужно на такие вопросы обращать внимания, когда Сережа, наконец, решился спросить:

— Мам, а почему все на улице стоят? Им что, жарко в магазине, места не хватает или что?

От неожиданности Полина сначала оторопела, потом засмеялась:

— Сереж, ты же видишь, очередь длинная, магазин маленький, действительно — не хватает места!

Сергей, все еще не понимая причин уличного стояния, продолжал:

— Что ж они в другой магазин не пойдут, побольше, не всем же водка нужна? Или им всем в одно время колбаса понадобилась? Что, они ее позже купить не могут, зачем всем в одно время?

Полина растерялась: она знала ответ на вопрос, но сказать сыну, что водка и колбаса, как и многое другое, появляются в магазинах раз в день и в количестве ограниченном настолько, что змея очереди в момент долгожданного появления внезапно превращается в ревуще-хаотичный рой, в котором каждая особь, отбивая свой кусок, борется за место под советским солнцем, — она просто не могла, как не могла и оставить вопрос сына без ответа вообще.

— Сережа, нам надо поторопиться, нас уже бабушка заждалась, мы поговорим потом, — перевела она разговор на другую тему, тем более, что они действительно торопились — ее мама ждала их к обеду, но с медленным разглядыванием сыном всех и всего, они рисковали попасть к бабушке только на ужин.

Сергей тут же прибавил темп, зная, как противно кого-то ждать, и еще неприятнее — оправдываться, и решил задать все вопросы отцу, позже, подумав, что тот, как мужчина, ответит на них понятнее и быстрее, чем мама.

Бабушкины суп и сладкие пирожки привели Сережу в восторг, а дом, в котором она жила, — в ужас: подобных десятиподъездных и девятиэтажных монстров он еще не видел. Дом тянулся некрасивой серой лентой параллельно другим — таким же, и Сережа начал считать, сколько же людей живет в каждом из них, и сколько места нужно для их машин, если даже в семье она — всего одна, и, высказав вслух свои расчеты, поднял глаза на воцарившуюся за столом тишину. Мама и бабушка молча смотрели на него, пока бабушка не прервала молчания:

— Полина, кого вы из него растите? Он же не всю жизнь в Швейцарии проживет, как он пойдет здесь в школу или вообще здесь жить будет? Он же как с другой планеты! — и, повернувшись уже к нему, более мягко добавила: — Сереженька, в Советском Союзе машину купить очень тяжело, у людей маленькие зарплаты и машины у нас в магазинах не продают.

От непонимания сказанного бабушкой дочери и еще больше — ему, Сергей сидел молча очень долго — пока тихо, не поднимая серых глаз от тарелки с пирожками, не выдавил:

— Где же их продают?

— Что? — бабушка вышла из своей задумчивости и смотрела на внука, не зная, о чем он опять.

— Машины… — Сережа добавил это совершенно без голоса, шепотом, словно боясь разозлить вопросом всю страну.

Бабушка очень строго посмотрела на дочь и стала расставлять чашки для чая.

Они остались ночевать у бабушки: никто не знал, когда они еще увидятся и, уже лежа в кровати и пробуя заснуть, Сережа слышал через приоткрытую дверь приглушенные упреки бабушки:

— Полина, я понимаю, ты и твой странный муж растите его гением, дипломатом. Но действительность-то зачем вы скрываете от него? Вы же врете ему: он у тебя дипломатом что, Швейцарию будет представлять? Он же как лунатик — ничего вокруг себя не понимает, живет только в книжках своих и вашем нереальном швейцарском мирке этом! Расскажите вы ему всю правду про его страну, про отца его — как рвался из деревни своей в дипломаты, он же умный мальчик, ему только на пользу пойдет — думать начнет по-человечески, а не Алисой в стране своей придуманной.

Что ответила мама, Сергей уже не слышал, он накрыл голову одеялом — не понимая смысла слов, слышать он их не хотел, и, спрятавшись от непонятного, скоро заснул.

Утром они завтракали грустно — бабушка и мама из-за опять неизвестно на сколько лет предстоящей разлуки, Сережа — находясь в шоке от услышанного ночью и не в силах заставить себя думать или спрашивать об этом.

Через несколько часов, с пирожками и старыми фотографиями в сумках и слезами прощания на глазах, Сережа с мамой вышли из бабушкиного подъезда, он окинул взглядом по крокодильи длинные монстры-дома:

— Ничего, теперь я видел все это, однажды я пойму, о какой правде они говорили, — и пошел рядом с мамой, обрадовавшись, вспомнив, что завтра они вернутся в Берн.

Берн, 1982 год

В сентябре, как отец и договорился со школой, они позволили сдать двенадцатилетнему Сергею Матвееву экзамены за несколько классов, и в октябре он сидел уже среди одноклассников, бывших на 4 года старше него. В школе его знали все и появление его в восьмом классе не вызвало удивления и агрессии ни у кого: и до этого «умненького» Сережу Матвеева переставали узнавать после его возвращения из Москвы год назад. Он был тем же дружелюбным, маленьким дипломатом, каким его знали, но он стал жестче, серьезнее, беспокоя и родителей и учителей не только своим постоянным интересом к истории России и Советского Союза с неакадемической стороны, но и высказыванием мнения на эту тему, как оно рождалось у него в данный момент. Отец пытался смягчить высказывания сына, но тот неожиданно для Глеба остановил его:

— Я не буду хорошим дипломатом этой страны, если буду смотреть на нее необъективно, верить мнению или вранью других. Если уж врать о ней, я должен знать — почему и зачем я буду это делать.

Глебу нечего было ответить сыну: он не знал, откуда тот взял эти суждения, но знал, что он их понимает и — прав, если это его собственные мысли. Он видел, что сын не озлоблен, не надломлен, он просто пытается понять эту жизнь: узнав о своей стране правду, он искренне хотел быть однажды ее посланником, приняв ее как она есть, но отстаивая, при этом, свое право высказывать мысли о ней. Глеб понимал, что это — не его путь, но Сергей был в положении куда более привилегированном с самого рождения и, зная, что действительность заставит сына рано или поздно придерживать мысли и глотать чувства, он не беспокоился — главным для мальчика будет оставаться цель стать дипломатом. А целеустремленность в Союзе означает и наступать себе на горло, и преклоняться, и менять свои убеждения на сто восемьдесят математических единиц, и вообще отрекаться ото всего.

Глеб Матвеев никогда не испытывал трепета перед интеллектом тещи, но рассказанный женой разговор с матерью заставил его признать истину, над которой он ни разу не задумался за все эти годы: они действительно растили Сережу в вакууме дипмира, правил протокола, наук и языков, ограничивая его мир его будущим, профессией, не посвящая ни в какие аспекты нормальной реальной просто жизни, с ее маленькими радостями, горестями, человеческими бедами и обидами. Глеб вдруг понял, что делали они это совершенно неосознанно, не пытаясь уберечь сына от правды, от жизни, просто так было проще для них: он будет просто учится всему, чему должен и однажды вольется в уже его мир, в котором он вырастет и другого знать не будет.

Глеб почувствовал неприятное ощущение вины перед сыном: он не мог бы объяснить, в чем он перед ним виноват, но чувство было гложущим и неприятным, словно сделал дерьмо, о котором никто никогда не узнает, но, зная об этом сам, не можешь жить с этим грузом. Он много раз хотел поговорить с сыном, изменить их жизнь — сделать менее официальной, когда вдруг заметил, что Сергей изменился сам: он не вылезал из комнаты, обложившись всеми возможными трудами и книгами, пока не заявил, что хочет сдать в начале учебного года экзамены за три класса и пойти в восьмой. Глеб не противоречил сыну, пообещал поговорить в школе, надеясь, что тот просто не «потянет» эти экзамены и все останется по-прежнему. Но сейчас, провожая сына в восьмой класс, он испытывал огромную гордость за себя и радость, что все же поддался трусости и не поговорил с Сережей после возвращения из Москвы. Правда была одна — он хотел видеть сына в будущем известным дипломатом и хотел сейчас слышать и знать, что его сын — лучший. Сережа же хотел быстрее закончить школу и поехать назад в Москву, в институт, чтобы учась там, понимать все происходящее в стране намного лучше, решив для себя, что понимание это необходимо — ему было достаточно одного раза в Москве ощутить себя существом с другой планеты, чтобы с невероятным напряжением памяти и умственными тренировками начать заставлять себя читать и запоминать все подряд — только для того, чтобы знать и понимать все обо всем.

Среди своих старших одноклассников Сережа был уважаем — они забыли через пару недель о его возрасте, привыкнув, что среди них — он был самым во всем: и в открытой дружбе, и в помощи, и в знаниях. Сережа тоже привык к своей самой мелкости в классе и не чувствовал себя младше или меньше, видя, что остальные — без всякого притворства — просто хорошо к нему относятся и обожают болтать с ним обо всем.

В октябре, как всегда, пережив агонию начала учебного года, в школе проводили диспансеризацию и класс весело шутил в коридоре, предполагая реакцию врача, который приехал из Союза только-только и не знал гения Сережи Матвеева, на его появление после нескольких одноклассников. Шутки разнились либо в сторону болезней, либо — возможной недалекости докторов, и, весело хохоча, Сережа, наконец вошел в кабинет, пытаясь придать облику серьезное выражение, чтобы посещение все же обернулось шуткой.

Молодой мужчина в белом халате, не поднимая глаз от стола, все еще записывая что-то в карту предыдущего школьника, спросил Сережину фамилию и начал искать его карту. Открыв ее, он просмотрел первую страницу и на ходу проговаривая: «Посмотрим, насколько здоров наш молодой гений», — с широкой улыбкой поднялся сначала сам и только потом посмотрел на Сережу. Увидев выражение лица врача, Сергей подумал, что тот все же не понял что-то о его возрасте, и шутка еще может «пройти» — доктор смотрел на него растерянно:

— Сергей Глебович, в каком году вы родились? — спросил он абсолютно без улыбки, все еще с какой-то странной растерянностью.

— Доктор, там же написано — в семидесятом, — уже сбитый с толку Сергей ответил почти раздраженно.

Врач, не говоря ни слова, жестом указал ему подойти к месту, где замеряли вес и рост, и Сережа послушно побрел исполнять молчаливую просьбу. Врач записал данные, проверил зрение, говоря только необходимое, и попрощался с ничего не понимающим Сергеем:

— До свидания, Сергей Глебович, удачи в новом классе!

Растерянный, Сергей вышел из кабинета и прокомментировал одноклассникам, ждавшим в полной готовности взорваться хохотом аплодисментов:

— Да он, как все: все обо всех знает, да еще, видимо, нас слышал, как мы здесь планы орали насчет него…

Подростки, не сильно расстраиваясь неудаче, продолжили вхождение-выхождение в и из кабинета, а Сережа подумал, что странный врач испортил его настроение, дав понять в очередной раз, что в мире, в котором они здесь все существуют, секретов нет и, видимо, быть не может.

Только приехавший в дипмиссию, молодой врач Алексей Корнилов попал в нее только благодаря своему таланту и любви к детям — он защитил докторскую диссертацию, но уйти в науку из практики не пожелал и, получив назначение в Швейцарию, нельзя сказать, что сильно обрадовался практике в дипмиссии — подобная работа была далека от службы врача в его понимании. Но и отказаться он не мог — это повлекло бы за собой отсутствие вообще какой бы то ни было практики или науки на всю жизнь.

Привыкнув к самому понятию «диспансеризация» как к формальной проверке здоровья заведомо здоровых людей или детей, он проводил ее просто с удовольствием познакомиться с ребятами, живущими в другой стране, в большинстве своем не один год. Ему было интересно посмотреть на них всех: насколько они отличаются от своих таких же советских сверстников, только живущих в родившей их стране. Подняв глаза на Сережу Матвеева, о котором, он, разумеется, был уже наслышан, Алексей услышал в голове отчетливый громкий сигнал тревоги, который усилился после измерения Сережиного роста. Алексей знал, что он должен проверить подозрения анализами, но сама мысль о судьбе этого мальчика, если его подозрение подтвердится, колола его иголками по всей коже. Алексей решил сначала узнать невзначай у секретарш дипмиссии побольше о семье Матвеева и его сыне и только потом действовать. Хотя, если все, о чем он думал с таким ужасом, подтвердиться, какие-либо действия не сильно помогут мальчику:

— Дурацкая жизнь, дурацкая судьба, — зло подумал Алексей, целый день так и не будучи в силах стереть из памяти серые умные глаза и красивое лицо мальчика.

Узнав за неделю многое о Сереже и так и не перестав злиться на жизнь, вытворяющую подобное с людьми, Алексей Корнилов, наконец, собрав все свое мужество, набрал номер квартиры Глеба, решив поговорить с мамой мальчика — самого Глеба Матвеева тревожить он не хотел, все еще надеясь, что его догадка при анализах не подтвердится.

— Полина Александровна? — он выдавливал из себя каждое слово, зная, что встретившись с ней, ему все равно придется объяснить и необходимость анализов, и последствия, если они окажутся положительны. — Добрый день, меня зовут Алексей Корнилов, я — новый врач дипмиссии, меня вам представляли, по прибытии, — мне нужно поговорить с вами о Сереже…

Полина перебила его так быстро, что его сердце заныло, словно Сережа Матвеев был его сыном:

— Что… что случилось? — от волнения у нее сорвался голос, и Алексей заставил сказать себя дурацкую и такую привычную для врача фразу:

— Пожалуйста, не волнуйтесь, ничего не случилось, я хотел просто с вами поговорить.

Полина, уняв дрожь, договорилась с ним о времени и уже через два часа сидела в кабинете Алексея: он не хотел встречаться с ней в школе, подумав, что Сергей может увидеть там мать.

— Полина Александровна, — начал Алексей, не чувствуя в себе ни сил, ни желания продолжать. Глядя на женщину, полную надежд, связанных с будущим ее сына, он пытался хотя бы не разрушить их первой фразой, не сломать ее жизнь в одну минуту. — Полина Александровна, мы проводили ежегодную диспансеризацию. Вы знаете… — он видел, как Полина напряглась и в глазах ее загорелся страх, но теперь он знал, что должен продолжать быстрее, чтобы у нее не было времени испугаться самого худшего. — Я хотел просто сначала спросить у Вас: в предыдущие годы у Сережи не возникало проблем с замедлением роста? — он замолчал, ожидая паники, но с удивлением понял, что Полина начинает улыбаться, и паника, и страх постепенно стираются с ее лица.

3

Берн, 1982 год

— Алексей, я была так напугана Вашим звонком, я подумала, что что-то действительно…

Алексей уже не слышал ее. «Почему, если я не говорю, что их родственник или ребенок умирает, все они вздыхают с облегчением…» — он подумал это зло, и уже — не жалея женщину, сидящую напротив, видя памятью только серые темные глаза мальчика, продолжил так жестко, что Полина в секунду потеряла улыбку и начала щурить глаза, пытаясь понять слова врача.

— Полина Александровна, я не хочу ни пугать Вас, ни скрывать от Вас мои предположения. Сергей отстает в росте от своих сверстников, это должны были заметить на последней диспансеризации в прошлом году. Я не знаю, почему врач не поднял тревогу, но я считаю необходимым провести анализы.

Полина, выйдя из состояния почти гипнотического, ответила так раздраженно, что Алексей не сразу понял — еще неосознанный страх последствий или злость на него были в этом звенящем голосе:

— Алексей, я не понимаю, зачем Вы меня пригласили сюда, зачем напугали — Сережа абсолютно нормально физически развитый и здоровый ребенок, он нагонит несколько сантиметров позже и…

Алексей не мог слушать чушь, которую женщина чеканила словами, то ли пытаясь успокоить себя, то ли действительно веря в то, что говорила.

— Полина Александровна, я подозреваю у Сережи нанизм — заболевание, при котором мужчины не достигают роста 130 и женщины — 120 сантиметров, связанное с генетическими нарушениями, — теперь он замолчал и отвернулся к окну, зная, что теперь ей действительно нужно время — еще раз услышать его слова, потом понять их, потом… Реакцию он знал, и через несколько минут именно ее обрушила на Алексея женщина:

— О чем Вы говорите, в нашей семье ни по линии мужа, ни по моей не было…

Алексей прервал ее резко и громко, не желая выслушивать картину идеально-здоровой семьи со здоровыми генами и нежеланием увидеть за страхом и тупой уверенностью, что плохое случается только с другими, саму возможность болезни ребенка:

— Прошу Вас, прекратите! Мои подозрения обоснованны, и мы должны сделать анализы, чтобы узнать, есть у Сережи заболевание или нет. Предпринять шаги нужно в любом случае! Если заболевание подтвердится, единственное, что мы можем — так это попробовать увеличить Сережин рост на насколько сантиметров — гормональное лечение. Если же нам повезет — и он не болен, после того, как мы выявим другую возможную причину, я назначу лечение просто против замедления роста.

От громкости и резкости его тона Полина замолчала и смотрела на него, не отводя глаз. Но он понял, что медленно она начинает воспринимать смысл сказанного и вдумываться в него.

Тишина в кабинете тянулась и стекала часами на картинах Дали, пока Полина, смотревшая до этого в пол, не подняла лицо, по которому слезы текли, капая куда-то вниз:

— Давайте направления, — голос ее был настолько твердым, что Алексей почувствовал теперь уже уважение к женщине, пережившей в эти минуты и крушение всех надежд, и растерянность, и страх, и ненависть к жизни, и нашедшей силы надеяться. Он выписал направления молча и протянул ей:

— Полина Александровна, пожалуйста, Сережу не пугайте раньше…

Закончить фразу она ему не дала:

— Мне нечем его пугать! — ее уверенность в отсутствии болезни у сына была столь твердой, что Алексей даже почувствовал, что в его подозрениях по целому ряду причин могла быть действительно ошибка, и захотел ошибиться так сильно, как раньше, пытаясь помочь людям, отстаивал диагнозы, опровергаемые другими врачами.

Полина, спокойно положив ненавистные листки в сумку, не глядя на него, пошла к двери и, только уже открыв ее, обернулась:

— Надеюсь, мне не придется Вас благодарить, Алексей…

Он только грустно, но абсолютно искренне ответил:

— Я тоже надеюсь, Полина Александровна.

Она закрыла за собой дверь, а Алексей стоял и думал, что он действительно надеется, что она будет его не благодарить, а орать него, как не пристало жене дипломата, за то, что напугал ее, что зря прогонял по врачам и лабораториям, напугал всю семью и вообще — бездарь, а не врач.

Алексей подошел к окну, пытаясь отвлечься от трагедии, которая только начинала разворачиваться на его глазах и с его участием. Как врач, он знал это. Швейцарская осень золотилась и шуршала умолкающей на зиму природой и, казалось, все участники жизни движутся медленнее, чем месяц назад, когда он только приехал. И странное чувство, что сейчас и это медленное движение прекратиться, жизнь замрет, прокатилось страхом по его телу. Как замрет и жизнь Сережи Матвеева на росте 130 сантиметров, повесив тупой знак «кирпич» перед дорогой, ведущей его в будущее.

Выйдя из кабинета врача, Полина чувствовала, как злость на врача утихает. И на тихой осенней улице, по которой машины, медленно проезжая, шуршали шепотом, она уже почти спокойно думала о том, что право на ошибку имеет каждый, даже врач. Тем более, что речь идет не о смертельной ошибке, и что, в конце концов, он, в отличие от предыдущих врачей дипмиссии, относится к работе не формально, и ничего плохого в том, что Сереже просто сделают дополнительные анализы и они будут за него спокойны, нет.

Дома Полина была уже совершенно спокойна и почти забыла о слишком тяжелых для бумаги листках в сумке. И только глядя на сына, снова задалась вопросом:

— Как же я не замечала, как мы не замечали, почему никто не замечал, что Сережа такой маленький? — она вспомнила о причине этих мыслей и поняла, что, рассматривая сына, застыла с кухонным полотенцем в руке, и Сережа удивленно смотрит на нее, ожидая вопроса или чего-то, что она, может быть, хотела сказать.

— Мам, что-то случилось? Ты странная такая… — серые глаза мальчика смотрели на нее откуда-то из низкой глубины, и она стала проваливаться в какое-то бессознание от страха, поднимавшегося от сердца, заливающего болью всю грудь и комком остановившегося в горле.

— Нет, Сереженька, это наверное, погода такая, — она прошептала это, изо всех сил останавливая слезы, уже стоящие в глазах и хотевшие ручьями обиды на жизнь сорваться, обрезая лицо горячими струями безысходности.

Полина, сделав усилие, резко прошла из кухни в ванную, где долго ледяной водой смывала обиду, пытаясь заменить ее верой, и оставив Сережу впервые в его жизни беспокоиться за родителей: он привык, что в семье не происходило ни конфликтов, ни споров и никогда не случалось ничего плохого. И сейчас у него не было даже предположений о том, что могло привести маму в такое состояние. О проблемах в других семьях он слышал, но рос в уверенности, что это происходит только с другими. Расстроенный, он не знал, что делать: прилично ли спрашивать маму, может быть, это — что-то очень личное и она не захочет говорить, тогда ей придется или врать ему, или обидеть, не сказав ничего. Может, попробовать ее успокоить? Но как он будет успокаивать, не зная, о чем она плачет… И Сережа решил оставить ее одну — он много раз слышал, что людям это помогает, они могут подумать и, может быть, позже случившееся не будет казаться им таким страшным, плохим или болезненным.

Сережа прошел в свою комнату и закрыл дверь так, чтобы мама услышала это и могла не прятаться в ванной, а спокойно побыть с собой, где она хочет.

Полина, глядя в зеркало на искаженное мукой лицо, пыталась решить, что и как она должна делать: сказать мужу или нет. И, прежде всего, как заставить себя понять и поверить, что все это — просто предположение неопытного врача, несуществующая проблема, нереальность! Но столь сильную соломинку, спасительную мысль, за которую она могла бы ухватиться и накрутить на нее доводы в пользу ошибки врача, она не находила, просто зная, что ни формальные диспансеризации в школе, ни медицинское обслуживание дипмиссии, не позволяли никогда присылать врачей-непрофессионалов, с запачканной неудачами и ошибками репутацией, или чьих-то родственников.

То ли от неспособности перемолоть страхи в пыль, то ли — от понимания, что одной с грузом всего этого и молчания об этом ей не справиться, она решила все же рассказать мужу, просто жаждя увидеть хотя бы в его реакции надежду. Она погрузила лицо в ладони с холодной водой еще раз, потом решила, что лучше не быть одной наедине с зеркалом — с этим горестным чужим лицом, и вышла из ванной, подумав на ходу, что Сережа у себя в комнате, — сквозь пелену она слышала, как щелкнула дверь еще минут десять назад, — и объяснять ему, что случилось — не придется.

Только лежа в темной спальне и чувствуя тепло мужа рядом, Полина решилась и полуголосом рассказала все так быстро, что, только замолчав, поняла: Глеб молчал все это время, и почувствовала страх — если муж ничего не говорит, значит все действительно страшно, необратимо.

Неожиданно Глеб включил светильник над кроватью и осторожно взял жену, еще щурившуюся от внезапного света, за подбородок, пытаясь заглянуть ей в глаза:

— Полиночка, это ты из-за этой глупости с кругами под глазами сегодня? Да что ты, мы же образованные с тобой — Сережа действительно маловат для своего возраста, я думал как-то об этом, но мимолетом. Перерастет, не может же он расти каждый год по полметра, нагрузки у него, устает. Ни у тебя, ни в моей семье никаких проблем с генетикой не было, успокойся. И для успокоения сдайте эти анализы, чтобы больше об этой истории не вспоминать, — он улыбнулся жене, нежно поцеловав ее в щеку, потянулся к выключателю и Полина почувствовала, что по-настоящему успокоилась и просто хочет спать — заснуть и, проснувшись утром, не чувствовать страха — чувствовать, как сейчас: что все спокойно, хорошо, счастливо…

Утром Сережа уже почти оделся и копошился у двери, завязывая шнурки ботинок, когда Полина, присев рядом с ним, начала помогать ему:

— Сереженька, ну шнурки хотя бы ты можешь завязывать не с таким серьезным видом, — она улыбнулась и сын, улыбнувшись в ответ, стал перебирать пальцами со шнурками немного быстрее, а Полина поняла, что теперь может продолжить. — Да, и скажи, пожалуйста, в школе, что завтра тебя не будет, мы пойдем сдать несколько анализов, — она знала, что сейчас последуют вопросы и удивление, но, подготовившись, смотрела на Сережу спокойно. Он посмотрел на нее грустно, и, взяв мамину руку, спросил так, что Полина увидела, как будто наяву, как в сердце вколачивают огромным молотком старый ржавый гвоздь:

— Мам, а что он у меня нашел на диспансеризации, врач этот? — Сережа смотрел ей прямо в глаза, не давая возможности ни отвести их, ни скрыть панику.

— Сереженька, он ничего не нашел, просто нужно сдать анализы, — она ожидала вопросов, видя, что сын не поверил, но, уже встав, он просто, словно для него все это было совершенно безразличным, потому что — чужим, сказал:

— Он на меня как на пришельца смотрел, потому что… ничего не нашел, — и, грустно улыбнувшись, попрощался с Полиной, добавив:

— Про завтра в школе скажу, не волнуйся.

Он ушел, оставив Полину полностью опустошенной, виноватой и с нестерпимым чем-то ноющим в груди.

Москва, Катюша

Катя Невзорова весело распаковывала подарки, полученные не то от действительно обожавших, не то — от очень жалевших ее родственников и одноклассников. Гости разошлись, шумно отпраздновав ее двенадцатый день рождения и, оставшись, наконец в своей комнате наедине с этой приятно пахнущей новизной кучей свертков, она медленно распаковывала и рассматривала совершенно бесполезные, и очень нужные вещи, с прикрепленными пожеланиями или без них.

Найдя в одном из свертков модно-красивую кофточку — слишком дорогую и недоставаемую для одноклассников, Катя посмотрела на раскуроченный сверток и вспомнила, что это — подарок маминой сестры, работающей в валютном магазине и балующей родственников невиданностями по случаю рождения и новых годов.

Катя подошла к зеркалу на стене, приложив к себе обновку, решила, что она будет хорошо в ней выглядеть и, глядя на себя, вспомнила, как год назад папа перевесил это зеркало ниже — год назад, когда вся семья, после плачей и скулящей безысходности после поставленного девочке диагноза — «нанизм, вызванный генетическими нарушениями», — совершенно неожиданно, в самой середине причитаний о судьбе Катюши, не увидела входящую в комнату девочку, потрясшую всех строгим спокойствием и просьбой:

— Что вы ревете второй месяц, как будто я умираю? Какая разница — длинной я буду или коротышкой — вы все что, меня будете больше любить, если я дылдой вырасту? — семья застыла от изумления, а маленькая худенькая девочка с огромными карими глазами только повернулась к отцу: — Пап, раз уж я все равно выше не стану, зеркало перевесь, наконец! Второй год обещаешь, теперь уж все равно не дождемся, что я дорасту до него. Не могу же я всю жизнь, чтобы в зеркало посмотреть, на стул залезать… — она вопросительно смотрела на отца так долго, что тот наконец очнулся от шока, внезапно, понял, насколько дочь права, и вскочил с кресла, уже на ходу отвечая ей:

— Конечно, Катюша, пойдем, перевесим, прямо сейчас!

Девочка придвинула к зеркалу стул и, сев на него, глядя в зеркало перед собой, полностью растворилась в воспоминаниях…

4

Москва. Катюша

Сколько Катюша себя помнила, с детского сада — на всех физкультурах, перекличках и «линейках» она стояла в самом конце, будучи самой маленькой и худенькой, но никогда не расстраивалась по этому поводу, имея огромное количество подружек и друзей среди сверстников и будучи любимицей учителей, у которых всегда могла вымолить прощение для плохо себя ведущих или забывших что-то выучить друзей. Она никогда не испытывала отсутствия внимания со стороны мальчиков — им нравилась красивая большеглазая, маленькая как кукла девочка, да еще и дающая списывать в перемены все и всем.

Ненавидя зубрежку, Катя училась очень хорошо, обладая редкой способностью запоминать все услышанное на уроках и, приходя домой, она не сидела с книжками больше часа, убегая потом на все возможные секции и кружки.

В тот день она как раз услышала от подружки, что всего в трех станциях метро от них в бассейне открыли секцию синхронного плавания и можно записаться. Катя, боясь опоздать, зная, сколько девочек сейчас будут пытаться успеть попасть в эту самую секцию, прибежала из школы домой и, на ходу запихивая купальник и полотенце с резиновой шапочкой и пляжными «шлепками», — даже не зная, понадобится ли все это ей сегодня, — звонила маме на работу:

— Мама, я пришла, не волнуйся, мне десять копеек надо на метро, где лежат? — она почти кричала от нетерпения, но мама была строгой, и Катя замолчала на секунду, переведя дыхание, и начала объяснять, не желая терять время на вопросы мамы. — Я в секцию съезжу запишусь, на синхронное плавание.

В телефонной трубке Катя услышала мягкий мамин смех:

— Катюша, ты, конечно, попробуй, только обещай не расстраиваться, если не возьмут — в синхронном плавании девочки обычно крупные тренируются. А деньги в шкатулке возьми, у нас в комнате. Удачи, до вечера!

— Спасибо, мам, пока, — Катя, с по-лягушачьи широкой от счастья улыбкой, повесила трубку, ураганом пронеслась по квартире, распихивая деньги, варежки по карманам, застегивая сумку, и наконец, готовая, бросила в висевшее у входной двери зеркало взгляд на себя, подумав: «Мелковата я, конечно, может и не возьмут», — подмигнула себе и выскочила из квартиры.

Катя на несколько секунд вернулась из воспоминаний в комнату сегодня, посмотрела на себя долгим взглядом и улыбнулась себе и зеркалу, вспоминая радость надежды, с которой она неслась тогда в бассейн.

Девчонки, приехавшие и пришедшие записываться, как канарейки чирикали, создавая ощущение оглушающего хаоса в похожем на больничный коридоре бассейна. Катя, с присущей ей дружелюбностью, умела начать разговор с совершенно незнакомым ей человеком как со знакомым много лет и, подойдя к этой девичьей толпе, спросила у стоящих в конце нее, создавая некое подобие очереди:

— Привет, меня Катя зовут, уже начали запись?

Девочки повернулись и удивленно уставились на крошечное бойкое создание с огромными умными глазами:

— Привет, какая запись, видишь, сначала врача пройти нужно, что у тебя кожных заболеваний нет, потом переодеваться, ну, если конечно, у тебя их нет, и к тренеру — тот посмотрит и или возьмет, или — по прямой плавать можно пробовать, — ответила первая пришедшей в себя девочка, — а тебя наверняка возьмут — в спорте же чем раньше начинаешь, тем лучше, — с вполне взрослым видом и знанием вопроса закончила она.

— Надеюсь, — с улыбкой ответила Катя и девочки начали уже без удивления представляться ей.

Когда толпа девчонок, пытающаяся быть очередью с ее правилами последовательности, подвела Катю и ее новых знакомых к дверям врачебного кабинета, они уже болтали обо всем на свете, обменивались телефонами, чтобы не потеряться, если кого-то из них в секцию не примут, и желали удачи следующей входящей.

Совсем молоденькая женщина-врач, показавшаяся Кате сказочно красивой, покрутила ее, осматривая кожу, написала на листочке имя-фамилию и, поставив печать и подпись, весело вручила его девочке:

— Беги к тренеру, по лестнице третий пролет, там остальных увидишь. Молодец, рано начинаешь!

Катя счастливо распахнула дверь и, увидев своих новых подружек, ожидавших ее, обрадовалась еще больше. И они побежали по лестничным пролетам вверх, уже чувствуя счастье быть в сборной и побеждать — вместе и везде.

Крупная женщина с громким резким голосом смотрела на выстроившихся девчонок и, некоторым задавая вопросы, некоторых просто отправляя без всяких замечаний и объяснений, время от времени останавливалась рядом с одной из волнующихся и записывала имя, дату рождения, адрес и все остальное, которые выбранные с трудом могли диктовать от волнения и счастья быть замеченными этой строгой особой. С интересом разглядывая маленькую Катю, она, записав ответы нескольких девочек и дойдя до нее, уже приготовилась записывать:

— Что, малыш, будем тренироваться, — она улыбнулась своим красивым скуластым лицом и продолжила уже мягче, — полное имя и фамилию назови мне и дату и место рождения.

Захлебываясь радостью, девочка затараторила:

— Екатерина Андреевна Невзорова, пятое апреля 1970 года, Москва, — и растянутой улыбкой лягушенка замолчала, боясь сбить женщину в записях, когда та вдруг остановилась и переспросила в полной растерянности:

— Кать, ты извини, я сегодня подустала, дату рождения еще раз назови, я не расслышала.

Девочка, серьезным голосом, пытаясь говорить медленно и громче, диктовала:

— Пятое… апреля… тысяча… девятьсот… семидесятого года.

Женщина-тренер, перестав записывать, серьезно смотрела на Катю, потом также неожиданно опять начала быстро дописывать и, уже не поднимая на девочку головы, спросила:

— Номер телефона домашнего и как маму зовут?

Катя послушно продиктовала и услышала в ответ:

— В пятницу к трем на тренировку приходи.

Катя почувствовала, как где-то в груди от радости забили едва слышно невесомыми крылышками разноцветные бабочки, и только смогла прошептать:

— Спасибо большое.

Женщина улыбнулась как-то грустно, Катя подумала — от усталости.

— Не за что. Меня Тамара Андреевна зовут, до пятницы, Катя Невзорова.

Девочка весело побежала, перебирая своими маленькими тонкими ножками, вниз по лестнице, а женщина смотрела ей вслед, забыв о еще полусотне ожидающих ее решения их судьбы.

В дверь постучали и Катя вернулась в год и день нынешний:

— Да…

Мама, осторожно приоткрыв дверь и только заглянув в комнату, обеспокоено спросила:

— Катенька, почему ты не ложишься? Поздно уже…

— Не волнуйся, мам, я ложусь, — она встала и пошла к шкафу раздеваться, чтобы побыстрее отделаться от мамы и продолжить свои путешествия по дорожкам годовой давности. — Спокойной ночи!

Мама, подойдя к девочке и поцеловав ее, пожелала ей приятных снов и, выходя, обернулась. Катя не видела жалости на мамином лице, но знала, что выражение это, с которым люди обычно смотрят на умирающих или со сломанными лапками маленьких котят, присутствовало на лице ее всегда — с того самого вечера.

Катя улеглась в мягкую теплую постель и, обняв старого медвежонка, оказалась в тяжелых объятиях того вечера, когда мама, заплаканная, ворвалась к ней в комнату:

— Катя, пойдем, нам нужно поговорить, — мама требовательно смотрела на дочь до тех пор, пока та не поднялась, чтобы идти за ней.

Напуганная — Катя никогда не видела маму заплаканной или плачущей — она быстро перебрала в голове, что она могла наделать, но, не найдя ответа, решила, что случилось что-то другое, может быть — с кем-то из родственников.

Папа сидел на диване странный, уставившись в одну точку, и Катя испугалась совсем, больше всего на свете желая быть в эту минуту улиткой или черепашкой, чтобы можно было спрятать голову в прочный панцирь, из которого не только нельзя ничего видеть, но, если не хочешь, — можешь и ничего не слышать. А еще лучше — мидией — захлопнуть ракушку — и ничего страшного уже не случиться. Папа, все также глядя куда-то в даль, которой не было, по причине наличия стены комнаты напротив него, очень тихо сказал, прервав внезапные веселые мысли Кати о дали и стене:

— Кать, сядь. Тамара Андреевна, тренер твой в новой секции, с мамой встречалась сегодня, — он посмотрел в ставшие еще больше от удивления глаза дочери и, отведя — почему-то виновато — свои, продолжил: — Она долгое время была женой врача, профессора какого-то, так вот, она советует показать тебя врачам, по поводу твоего роста.

Катя, не понимая родителей, напугавших ее такой ерундой, нахмурив брови, поворачивалась то к маме, то к отцу:

— Вот почему вы перепугались! Я везде и всегда самой маленькой была, что от этого, умирают? Врачей даже таких не существует, — сверкая сузившимися от злости глазами, девочка уже собралась повернуться и уйти к себе в комнату, когда отец продолжил:

— Кать, сядь, пожалуйста… Понимаешь, она сказала, что ее бывший муж занимался генетическими заболеваниями, — это когда…

— Пап, пожалуйста, без науки — попонятнее, — Катя уже просто безразлично смотрела на папу, желая только, чтобы скучный разговор закончился.

— Хорошо. Катя, Тамара Андреевна говорит, что у тебя может быть заболевание, связанное с ростом, что нужно проверить тебя и… — он остановился, не зная как закончить фразу, но, увидев глаза дочери, решил не мучить ее и просто сказать, как получиться, но прямо, без петель: — Катюш, если врачи найдут у тебя эту болезнь — конечно, от нее не умирают, — ты больше не вырастешь, — он хотел добавить что-то еще, но увидев ужас на лице дочери, уже не мог даже думать.

Катя, лежа в кровати, сильнее прижала к груди маленького медвежонка, вспомнив тот первый страх, охвативший ее — иголки, которые впивались очень больно в спину, и одну, только одну мысль, от которой слезы полились тогда из глаз сами: мысль, что она — лилипутка, каких она видела где-то когда-то — с курносым носом, слишком коротенькими ручками-ножками, переваливающаяся при ходьбе, как уточка. Уже ничего не видя перед собой, она побежала тогда к себе в комнату, взлетела на стул, стоявший перед зеркалом и, стоя во весь рост, сквозь слезы, пыталась рассмотреть себя. Но со стены смотрела плачущая худенькая девочка с обычным носом и нормальными конечностями. Вытерев слезы, Катя вернулась к родителям:

— Ладно, сходим к врачам, но лилипуты выглядят по-другому. Не понимаю, чего вы так испугались? — произнесла она тихо, без злобы и слез и, вдруг вспомнив очень важное, подошла к маме: — А зачем же Тамара Андреевна лилипутку в секцию взяла?

Родители вдруг заулыбались, одновременно, независимо друг от друга, но ответила мама, которая задала и сама этот вопрос тренеру:

— Она помочь хочет, если этой болезни у тебя нет, то замедление роста от занятий плаванием может пройти, — и взяв дочь за руку, притянула к себе, поцеловав в мокрую от слез худенькую щеку.

Открыв глаза, Катя уставилась в темноту комнаты, чувствуя и сейчас на щеке тот мамин поцелуй, после которого мама всегда целовала ее по-другому — все время жалея, как смертельно больную или калеку, поцелуй, после которого все закрутилось так быстро: болезнь подтвердилась, родители стали невыносимыми своей жалостью и слезами, и только когда в свой день рождения год назад Катя прервала этот семейный стон, жизнь стала прежней — семейной и спокойной. Катя подумала, что и сейчас не знает, почему она восприняла тогда диагноз так спокойно — она проплакала всю ночь, а к утру вдруг решила, что ничего уж такого страшного не случилось, просто она не будет высокой — от этого она не станет глупее или уродливее, также может жить и делать, что она хочет, только с маленьким ростом. И одевшись, собралась в школу. Ожидавшие ее на кухне родители бросились с плаксивым:

— Катюша, давай ты сегодня дома побудешь, мы поговорим, решим, что дальше делать…

Но Катя прервала их:

— Оттого, что я сегодня дома останусь — я вырасту? Что мы можем решить? Врач же сказал — с четырнадцати лет можно гормонами пробовать еще чуть-чуть меня вырастить… — и быстро допив обжигающий чай, чтобы только не слышать родительских причитаний, Катя выскочила из кухни и из квартиры.

За этот год родители привыкли не говорить о ее росте каждый час и день, а просто продолжать жить, и Катя, уже засыпая с медвежонком в охапку, подумала вяло-медленно:

— Никто не будет любить меня меньше из-за роста… Все у меня хорошо, очень… — унеслась в свой детский счастливый сон.

Берн

За последние две недели — с тех пор, как врач сказал Полине Матвеевой, что, по результатам анализов, заболевания, которое он подозревал у Сережи, не выявлено, жизнь женщины превратилась в настоящую муку — муж нервничал и злился на всю ситуацию, не понимая ее, продолжавшую таскать мальчика по врачам и лабораториям, пытаясь выявить другую причину остановки роста у сына. Он считал и пытался убедить в этом ее, что раз нет заболевания, это временное явление пройдет и Сережа продолжит расти. Но невыносимость положения Полины не ограничивалась борьбой с мужем за разрешение отвести сына к очередному врачу — за все это время никто ни разу так и не сказал Сереже, почему его водят из клиники в клинику и там — из кабинета в кабинет. Мальчик чувствовал себя совершенно подопытным маленьким мышонком, но никогда не получал ответа на вопрос — почему. Он задавал один и тот же вопрос обоим родителям: какую болезнь у него подозревают, просил понять, что он просто уже боится, и ответить, но — с дурацкой улыбкой мама и серьезно — отец отвечали всегда одинаково:

— Сережа, ничего страшного у тебя нет, просто анализы сдать необходимо.

От страха, непонимания и отчаяния от молчания родителей, Сережа уже не мог спать по ночам, пытаясь отогнать от себя наступающие на него картинки, в которых он болен чем-то невероятным, страшным, неизлечимым, отогнать, рассуждая, что если бы это было так, родители волновались и нервничали бы намного больше, он бы уже не ходил в школу, и лежал в постели или — больнице. И к утру он тяжело засыпал, едва находя силы проснуться утром и не заснуть в школе.

Не выдерживая молящего взгляда сына, Полина попыталась поговорить с мужем:

— Глеб. Я прошу тебя, давай скажем Сереже о подозрениях врачей, о том, что они не подтвердились и что все эти мытарства только, чтобы помочь ему и…

Муж прервал ее с такой строгостью, какой Полина никогда не видела даже в его отношениях с подчиненными:

— Полина, зачем? Ты этим его напугаешь еще больше, я говорил тебе, прекрати водить его по кабинетам, раз диагноз не подтвердился — вырастет, тем более, что врача — Алексея этого — полного профана, уже обратно отправляют, — вздохнув, он молча смотрел перед собой, потом как-то безразлично, не поворачиваясь опять заговорил: — Знаешь, я сам с Сережей поговорю, права ты — хуже непонимания и ожидания чего-то плохого и при этом — молчания близких — ничего нет, — он привлек к себе совершенно обескураженную Полину и, поцеловав в лоб, только тихо добавил: — Вечером.

Сережа, слушая отца, видел в висящей перед глазами пелене слез что-то хрустальное, разбившееся на сверкающие кусочки и чувствовал, как они падают на него, больно впиваясь глубоко в кожу, в душу, в сердце, разрезая по пути картинку, любимую им годами и единственно возможный для него образ его будущего — высокий дипломат Сергей Матвеев в белом костюме принимает дипмиссии других стран. Он видел образ разодранным на кусочки, как старая газета, которую отдали поиграть кошке, и вдруг зарыдал так, что Глеб испугался — испугался по-настоящему, чувствуя вину перед сыном, за то, что не сказал все сразу, в первый день, что сказал это сейчас как-то не так, в конце концов — за маленький рост Сережи и за то, что не знает, как успокоить сына, за то, что ему нечего сказать.

Прибежавшая на плач сына Полина, взглянув на мальчика, тут же выскочила на кухню и вернулась с успокоительным в стакане с водой, который пыталась впихнуть в дрожащую руку, но он, казалось, ничего не видел, не чувствовал, не понимал.

Уложив Сережу, заснувшего после успокоительного, на диван — боясь оставлять его одного, Матвеевы молча, с горечью смотрели друг на друга — им не нужно было говорить об этом, они знали, о чем думал другой: если Сережа не вырастет, все их надежды и мечты, связанные с сыном, развеются дымкой прошлого. И им нужно будет жить дальше, имея здорового, но не имеющего возможности жить как все, сына, которого придется растить дальше и ухаживать за ним, как за ребенком с врожденным заболеванием — карлики нормальную жизнь вести не могут. И что иметь второго ребенка в этой ситуации — не спасение их надежд, а еще одна опасность, что второй будет иметь те же отклонения, несмотря на отрицательность диагноза.

Проснувшийся утром Сережа долго лежал, не открывая глаз, услышав, что рядом мама, пробуя просто без страха подумать о себе не так, как он представлял себя и свою жизнь, — о себе — карлике. Ужас охватил все его тело, когда он представил себя лет через десять — со взрослым лицом, но такого же роста как сейчас. Он вдруг понял, что не сможет дальше жить — он не сможет через несколько лет появляться среди людей — все будут уже замечать, что он карлик, больной, все будут шарахаться от него и показывать пальцем, дети, наверное, будут смеяться — он видел карликов в цирке. Сережа почувствовал, как от страха перед этой жизнью он покрывается испариной — он не хочет быть клоуном ни в цирке, ни в жизни, он — Сережа Матвеев — родился и рос быть дипломатом! В его груди все рвалось, хотелось плакать, кричать, но он не мог выдавить ни звука, ни слез из своего измученного тела — он просто открыл глаза и тихо позвал маму. Подойдя, Полина не могла сказать сыну ничего, кроме:

— Доброе утро, Сереженька.

Он смотрел на нее темными серыми глазами, пока не прошептал:

— Какое же оно доброе, мам? У меня теперь доброго ничего не будет, — он молча глядел на мать, зная, что та ищет слова успокоения, и продолжил уже тихим голосом: — Мам, не надо ничего говорить, пока не взрослый, я могу в школу ходить. Лучше с папой подумайте, куда меня девать через года два, когда рост мой уже уродством будет.

Сережа замолчал, а Полина, совершенно ошеломленная словами сына, не понимая, как мальчик мог понять эту — единственную! — правду о его будущем, уже не боясь его напугать, просто села рядом и, закрыв обеими руками лицо, очень горько заплакала.

5

Москва, 1984 год

Один из самых молодых профессоров математики московского университета — Андрей Невзоров ждал своего бывшего однокурсника, бросившего когда-то физмат ради карьеры врача, а ныне — одного из модных пластических хирургов Америки, куда он уехал, воспользовавшись своими еврейскими корнями, — Вадима. Андрей, случайно столкнувшийся с приехавшим на какую-то научную конференцию и забредшим по старой памяти в свой первый «альма матер», Вадимом в коридоре университета и, узнав, что тот все же стал врачом, причем хорошим, рассказал о заболевании дочери, о чувстве вины, которое они с женой испытывают, зная, что болезнь эта — результат генетических отклонений, и что они не могут помочь ничем четырнадцатилетней Катюше, вполне довольной — почему-то — жизнью, которой она живет с ростом в сто восемнадцать сантиметров — не плача, не жалуясь, не запираясь, а — в полную силу. Вадим появился в кофейне университета с пунктуальностью научного работника и, сразу после приветствий, заговорил о главном для Андрея — о том, что ему удалось выяснить у американских и прочих коллег-врачей, для которых болезнь Кати была близкой к профилю. Заканчивая рассказ возможностью увеличения роста на несколько сантиметров курсом гормональных препаратов, неожиданно для Андрея он заговорил тише:

— Слушай, Андрей, ты — прекрасный математик, ученый, профессор, в конце концов… Я поговорил со знакомыми в некоторых университетах Америки, — они готовы пригласить тебя на работу — времена у вас тут изменились, люди, как тараканы, во все стороны мира бегут, с выездом проблем, через которые прошел я в свое время, не будет, а в Америке Катюше помогут, может быть — действительно.

От неожиданно появившейся и такой реальной возможности вернуть дочери нормальную жизнь, Андрей, неосознанно для себя, вскочил и обнял Вадима, повторяя шепотом:

— Спасибо тебе, спасибо…

Берн

Сережа Матвеев не мог заснуть от волнения: завтра родители отвезут его в швейцарский колледж, и он понятия не имеет, правда ли, что там никто не будет обращать внимания на его рост, что там и в инвалидных колясках студенты есть, и никому не приходит в голову смеяться над ними или даже жалеть их, и вообще — замечать, что они отличаются от остальных людей в этом мире. За последние два года в школе при дипмиссии он научился не обращать внимания на постоянно жалеющие взгляды или непонимающие выражения лиц вновь прибывших. Но давалось ему это тяжело, каждую минуту Сережа жил, думая о бесполезности всего, что он делает — не понимая, зачем ему школа, если работать он все равно не сможет нигде. Он закончил за это время экстерном четыре класса, только чтобы больше не видеть все эти, убивающие своим сочувствием, лица.

Родители тоже старались не возить его на приемы дипмиссий и прочие «рабочие» мероприятия, чувствуя себя то ли неудобно: сын — карлик — плохая кровь и наследственность, то ли просто не желая давать объяснения на вопросительные взгляды окружающих. Истинную причину Сережа не знал, но был рад, что все это они заменяли ему выездами семейными. Только ему ужасно не хватало друзей-сверстников. С тех пор, как в школе заметили, что он перестал расти, постепенно одноклассники отдалились от него совсем. Ему хотелось сказать им, что маленький рост не заразен, что он — тот же Сережа, но, глядя на так изменившихся в отношении к нему — переставшему быть гениальной надеждой — родителей, он понял, что от чужих людей ждать дружбы и понимания вообще бесполезно.

В Союзе начались перемены, в последние несколько месяцев Глеб Матвеев летал на Родину по два раза ежемесячно и возвращался довольный, говоря странные для Сережи вещи — о бизнесе в Союзе. Но теперь он уже не хотел ничего знать или понимать ни о своей стране, ни о какой другой — просто удивленно слушая отца, думал, что тот так и не ответил ему на заданный однажды Сережей вопрос: что они будут с ним делать, когда он закончит весной экстерном школу? По правилам он должен уехать в Москву, но посол — все-таки отец и, возможно, сможет что-то сделать, чтобы сын остался с ними.

Ответ на свой вопрос Сережа получил только через несколько месяцев, держа в руке аттестат зрелости и пытаясь придумать, что он с ним будут делать. Он почувствовал на плече руку отца и услышал его радостный, как-то не по сезону, голос:

— Сереж, подготовься, через неделю поедем в колледж местный записывать тебя — времена изменились, будешь там, как все обычные люди. Там ни рост, ни цвет кожи значения не имеют — только что у тебя в голове или размер кошелька, — и не дожидаясь реакции сына, он вышел из комнаты.

Глеб Матвеев так и не примирился с мыслью о физическом недостатке сына, уничтожившим всю их жизнь. Они редко разговаривали с женой обо всем случившемся — они любили Сережу, но совершенно не могли понять, как он будет жить так. И перемены, происходившие в Союзе, стали для них спасительными — возможность отправить сына в швейцарский колледж была лучшим подарком и для них, и для него — они не будут чувствовать себя вечно виноватыми перед ним и, странно, — перед людьми, а он получит возможность жить как все его сверстники и среди них.

В первое посещение Сереже очень понравился колледж — с парками, огромными классами и уютными жилыми комнатами на двоих — это испугало немного мальчика, подумавшего, что никто не захочет жить вместе с карликом, но, показывавшая помещения женщина, словно прочтя его мысли, мягко улыбнувшись, доверительно наклонилась к нему:

— Сергей, наши студенты — все очень разные и разных национальностей, здесь друзей по комнате выбирают не по внешним достоинствам, — и, подмигнув Сереже, она пошла дальше по коридору, жестом приглашая его и отца следовать за ней. Сережа же, впервые за эти два года заулыбался не притворно — потому что нужно, а просто потому, что почувствовал, как кто-то снял с его плеч тяжелый камень, который нести у него почти уже не было сил. И он быстрой легкой походкой пошел за женщиной, не глядя в землю — не боясь встретить взгляды идущих навстречу, не боясь, как ему казалось в эту минуту, больше жить маленьким и беспомощным.

Проснувшись утром после всего нескольких часов сна, Сережа почему-то уже не чувствовал волнения, а только, вспомнив чувство легкости, которое ощутил в колледже тогда, почти весело вскочил с кровати, оглядел комнату, в которой стояли собранные чемоданы, и вдруг подумал, что может быть, его жизнь все таки состоится, может быть не так уж все и бесполезно, раз и дети-калеки учатся — они же надеются на что-то! И он решил твердо надеяться, что однажды он тоже поймет, кем он сможет быть в этой жизни. Услышав, что отец уже зовет его, он радостно побежал в ванную, уже всем существом желая только одного — побыстрее оказаться в колледже, завести друзей — каких угодно, только — друзей, и начать жить.

Столетний парк колледжа встретил Сережу желтой листвой и гомоном прибывавших студентов и их родителей. Из машины он смотрел на огромные деревья и думал, что за эти два года ни разу не обратил внимания на приход осени или лета, не порадовался смене времени года и одежды, не замечал ничего, и почувствовал себя невыразимо хорошо, услышав повизгивание маленьких розовых поросят, — от счастья, что кошмар кончился.

У главного входа общежития стояло несколько машин, из которых выгружались только приехавшие, и Сережа ожидал, по привычке, что выйдя из машины, увидит на себе знакомые любопытно-жалеюще-удивленные взгляды. Но суетящиеся студенты и их родители только освободили от своих чемоданов дорогу, чтобы они тоже могли пройти в здание. Сережа, удивленно подняв брови и округлив глаза, с улыбкой закивал головой. И поднял глаза на отца, но тот даже не заметил, что здесь все не так. А может быть, подумал Сергей, он был настолько готов к этому — именно это ведь было причиной, по которой он поместил Сережу сюда. Но все это уже не имело значения — маленькие хрюшки в Сережиной душе визжали так громко, что ему казалось, он способен оглохнуть от этого невыносимого счастья!

Новых студентов провожали в комнаты и, вручая им ключи, сообщали, кто будет их соседом и когда прибудет. Сереже сказали, что его сосед приедет только в конце первой учебной недели — он в колледже уже два года, тоже — русский. Сергей немного расстроился, что не узнает сразу, с кем ему придется жить за одной дверью долгое время, но, не имея возможности исправить ситуацию, решил, что пока познакомится с другими.

Отец уехал довольно скоро, и Сережа, закрыв дверь, стал у окна наблюдать за студентами, начавшими наслаждаться свободой от только отбывших родителей — располагающимися под деревьями в парке на куртках и просто стоящими и болтающими о чем-то. Сережа, к стыдливой своей радости, увидел на парковой дорожке девушку и молодого человека в инвалидных креслах, явно только встретившихся и весело смеющихся над чем-то, маленьких существ с узкими глазками — скорее всего — японского происхождения — не таких, конечно, низкорослых, как он, и почувствовал какую-то странную свободу. И уже не опасаясь ни взглядов, ни насмешек, выскочил из комнаты, не в силах побороть желание побежать в парк, к смеющимся и радостным людям, в окружении которых ему предстоит провести следующие несколько лет.

За первую неделю Сережа узнал столько подростков со всего мира и нового о нем, что не давал приехавшим к нему в первую субботу родителям вставить слово, рассказывая, как хорошо жить, общаться с людьми, не думая о своем росте как о беде, настигшей его на всю жизнь, как он ждет приезда своего соседа по комнате и как он благодарен им за то, что оказался здесь. От этого Глеб и Полина, наконец почувствовали себя так, словно выплатили сыну долг, лежащий на них ошибкой его рождения с этим неожиданно ворвавшимся и испортившим все пороком. Они уехали, а Сережа, оставшись в комнате, смотрел на кровать напротив, пытаясь представить человека, с которым он будет вместе долгие часы и дни и годы.

Он быстро шел по коридору, пытаясь найти класс, в котором занятий у них еще не было, когда, неожиданно для коридора этого колледжа, кто-то обратился к нему по-русски, взяв за плечо и останавливая:

— Слушай, гном, ты ключницу не видел? — Сережа с удивлением повернулся и поднял голову, уже собираясь ответить зло на такое обращение, но, увидев очень высокого, даже по сравнению со студентами нормального роста, улыбающегося так искренне-дружелюбно подростка, Сережа невольно захохотал:

— Ты, наверное, мой сосед по комнате — я тебя не видел на прошлой неделе, и по-русски говоришь.

Веселый — удивленно, но все также с улыбкой, посмотрел на Сережу и протянул руку:

— Тебе, гном, с такой логикой в заведении этом делать нечего. Меня зовут Дима Штурман, — он пожал протянутую Сережей руку и уже в ответ на радостное: «Сергей Матвеев», — совершенно искренне ответил:

— Приятно познакомиться, сосед. Я видел, ты торопился, дай мне ключ, я вещи отнесу и найду тебя, чтобы вернуть.

Сережа, протягивая ключ, улыбаясь, думал, что жизнь — очень странная: как могла она свести их в одном колледже, да еще в одной комнате — его, карлика, и невероятно высокого Диму. И что почему-то ему совсем не обидно, что тот называет его гномом.

Сережа видел Диму в учебном здании, целый день окруженного одноклассниками и студентами из других классов, болтающего и смеющегося со всеми подряд, и очень удивился, когда, вернувшись в комнату, застал соседа там:

— Привет, а ты что здесь сидишь, настроение потерял? — Сережа улыбаясь, сел на кровать, напротив Димы.

— Нет, не потерял. С тобой будем знакомиться? Кто первый?

Сергей нахмурил брови, пытаясь понять вопрос, но все же переспросил:

— Что — первый?

— Рассказывать о себе кто первым будет — ты или я? — при этом он уже рылся в оставшейся не распакованной сумке и, выудив оттуда огромную шоколадку «Тоблерон», распечатал ее, разломал на невероятное количество кусков и, только положив ее на стоявшую между кроватями тумбочку, уставился вопросительно на Сережу.

— Ладно, давай ты первый, — Сережа ответил, не понимая, какая разница, кто начнет, просто потому, что не хотел заставлять Диму ждать.

Они проболтали о своих не таких длинных — Диме было шестнадцать — жизнях до поздней ночи, съев все сладкие запасы, и уже лежа в постели, Дима поднявшись на локте спросил:

— Слушай, гном, только не обижайся, я спросить хотел — а почему ты такой маленький? У тебя лицо же не карлика, они же, знаешь, курносые такие, чудные, неуклюжие. А у тебя — плечи широченные и ходишь ты нормально, — он смотрел на Сережу не весело, а серьезно и ждал ответа, и Сергей, подумавший сначала отшутиться, решил сказать Диме правду. Выслушав Сережу, опираясь на локоть и не пошевелившись, пока тот не закончил, Дима откинулся на подушку, и только через несколько минут, решивший, что друг заснул, Сережа услышал его голос:

— Не могу понять, как ты пережил вообще это, и живешь с этим… Я бы не смог, скажи мне кто-нибудь, ну, конечно, когда я поменьше ростом был, что я таким останусь.

— Дим, а вот скажи мне, — Сережа миллион раз хотел задать этот вопрос и родителям и всем людям, с которыми встречался за эти два последних года, но решился на это только сейчас, зная, что новый друг не будет переводить тему на другую, не будет врать, а просто попытается ответить, — у тебя рост аж сто девяносто шесть — в твои шестнадцать. То есть, расти ты еще будешь, и никто на тебя пальцем не показывает, хоть ты Эйфелевой башней светишься и в коридорах и на улицах. Все считают, что это хорошо. И никому в голову не приходит подумать, что из-за того, что ты — длинный такой, ты никогда не найдешь работу. Ну, конечно, только если двери маленькие будут — не возьмут. Девушки тоже тебя обожают, хоть им и лестницу за собой таскать придется. Но никто никогда не смотрел и не будет смотреть на тебя как на больного калеку. А если кто-то как я — с нормальным лицом и телом, но маленького роста, то вся жизнь для меня просто закрыта? — он замолчал, испугавшись вдруг, что Дима заснул, а ему очень хотелось услышать, наконец, хоть какой-то ответ на мучивший его эти два года вопрос.

— Гном, откуда же я знаю? Ты вспомни всю историю этого человечества — всегда люди боялись не похожих на остальную толпу, сжигали их и все такое… Высоких все-таки больше, чем, уж извини, с ростом как у тебя. Значит из толпы выпадаешь ты, значит бояться будут тебя. По каким уж причинам — извини, может лет через десять поумнее и серьезнее стану, смогу ответить. Но вот что уже сейчас наверняка могу тебе сказать — ты, гном, хоть в сто раз меня умнее, талантливее, жизнь у тебя будет в тысячу раз сложнее моей, — он помолчал и уже немного веселее добавил:

— Давай спать, мы теперь вместе, на много лет, что-нибудь придумаем! Мир, конечно, нам с тобой менять не по карману, но отгородиться от его плохой стороны можно попробовать.

Подскочив, как мячик и в секунду сев на кровати, Сережа уставился в темноте на Димин силуэт:

— Дим, мы что, друзья теперь? — в голосе его было столько удивления, что Дима тоже сел:

— Конечно, а что тут плохого?

— Дим, а тебе не тяжело будет с карликом в друзьях быть — появляться везде?

— Гном, ты что, какая мне разница: мой друг метр двадцать или Гулливер? Друг просто другом должен быть — это же просто. Все, давай спать, завтра договорим, а то заснем в классах.

— Спокойной ночи, Дим, — Сергей уже через пару минут понял, что Дима заснул, и долго лежал, глядя в белый потолок, пытаясь понять, почему собственные его родители стеснялись и стыдились его, а шестнадцатилетний Дима даже почти возмутился, услышав его вопрос. И только к утру, проваливаясь медленно в мир сна, он понял, что стыдились они не его, а себя самих, у которых по каким-то причинам родился карлик.

6

Москва. 1986 год

Двое молодых людей, вышедших из дверей Шереметьево-2 и во все глаза пытавшихся что-то увидеть, с восторгом оглядываясь вокруг, представляли собой — вместе — весьма странную пару: один — очень маленький, почти карлик, со светло-русыми волосами, большими темно-серыми глазами в обрамлении темных бровей, широкими плечами и сильными руками, и второй — немыслимо высокий, тонкий по всей фигуре, темноволосый и синеглазый. Каждый из них, отдельно от другого, был красив по-своему, но один был слишком мал, другой — слишком высок, и «бомбилы» у входа, пытающиеся зацепить клиентов, прервали разговоры, уставившись на странных молодых людей. Те же, не замечая множества пар глаз, направленных на них, остановились, и высокий вдруг радостно и громко крикнул:

— Гном, вон же он, пойдем скорее, — и они быстро двинулись в направлении старенького «Москвича», рядом с которым стоял совсем пожилой мужчина с выправкой явно солдатской, уже заметивший молодых людей, но даже — демонстративно — не пошевелившийся.

Болтая о предстоящих летних каникулах два месяца назад, Дима рассказал Сергею, что этим летом обязательно должен слетать в Москву — к деду, которого не видел пару лет, и который — хоть и строгий, как положено генералу в отставке и ветерану войны, но единственный в его семье, кому есть до него, Димки, дело, и с которым он может говорить и которого любит. Сережа сказал, что останется в колледже, потому как не хочет смущать уже привыкших жить без него — не оправдываясь и не объясняя никому, «что это с их мальчиком», — родителей своим присутствием, на что друг, неожиданно для Сергея, но так, словно ничего особенного в его словах не было, предложил:

— Может, со мной полетишь? Мне без тебя тоже не особенно весело там будет — дед, хоть и хороший, но воспитывать будет, а ты серьезный такой — при тебе не будет так прессовать меня, и нам с тобой будет чем заняться — вдвоем посмотрим все. Что скажешь, Гном? — он смотрел на Сережу с такой детской надеждой в глазах, что тот, сам счастливый от возможности побыть с другом, да еще в Москве, вскочил и, бросив на ходу: «Дим, я побегу, отцу позвоню — спрошу», — выбежал из комнаты.

Оставшись в комнате один, Дима Штурман подумал, что он хоть и не гном, а все равно такой же одинокий, как он, и что почему-то нужны они на этом свете только друг другу, и что, если родители не отпустят гнома с ним в Москву, будет ему там тоскливо и долго.

Он подумал о своей — когда-то своей — семье. Мама и отец эмигрировали из Союза еще до его рождения и, покуролесив от Израиля до Канады, родив его в Германии, в конце концов, развелись по причине знакомства матери с владельцем одной из крупнейших банковских групп этой самой страны, в следствие чего его отец покончил с собой, напившись, а мать, выйдя замуж за банковладельца, избавилась от сына, отправляя его в швейцарские школы и колледжи, из которых его периодически выгоняли и принимали в другие — благодаря способности матери вытягивать из кармана мужа огромные суммы «на воспитание и образование ребенка». Всегда, думая об этом, Дима испытывал сильную болезненную тоску, зная, что у других детей есть родители, теплые дома и вечера с ужинами и играми. И только встретив маленького Сережу Матвеева, решил, что большинство этих идиллически-семейных картинок — вранье, раз в семье посла способны стыдиться собственного сына, выкинуть его из их жизни, вбивая ему в голову гвоздями доброты, что так — лучше для него. Сам же Дима Штурман с первого дня их встречи думал, не сомневаясь ни на минуту, что было большой удачей для них обоих встретиться и стать почти братьями. Он пытался помочь гному жить такой же нормальной жизнью, как он, — не чувствовать каждую минуту свою ущербность. И первое время — с долгими уговорами, потом уже без них, — таскал его каждые выходные всюду, где бывал сам — на вечеринки, куда его приглашали одноклассники, в кино. Постепенно Сергей привык к этим вылазкам, привык быть среди незнакомых людей, перестал бояться реакции окружающих и уже был в любой компании ее мозгом — с искрящимся чувством юмора и всезнающей головой, смущая друга каждый раз после возвращения коротким: «Дим, спасибо тебе».

Дима так и не понял — вернулся ли Сергей так неожиданно или это он так загулялся в воспоминаниях — только он смотрел на гнома, стоящего перед ним, сияющего всей небесной серостью огромных глаз и явно уже что-то ему сказавшего:

— Гном, извини, я задумался, ты сказал что-то? Что отец твой, разрешил?

— Дим, я же из коридора тебе орать начал — летим вместе! — он хохотал таким заразительным счастьем, что Дима, обрадовавшийся не меньше друга, положил руку тому на плечо и неожиданно по-мужски похлопал по нему…

Они подошли к дедушке Димы, тот обнял внука, потом, повернувшись к Сергею, без всякой тени хотя бы удивления, протягивая сильную руку, представился:

— Меня зовут Василий Петрович, здравствуй.

Сережа, улыбнувшись, с уважением пожал протянутую руку:

— Сергей Матвеев. Здравствуйте.

Садитесь в машину, иностранцы, — Василий Петрович сказал это без злости, без иронии — просто сказал, но Сережа тут же вспомнил рассказ Димы о том, как дед пытался противостоять отъезду дочери из горячо любимой им страны, и подумал, что в словах пожилого генерала — просто горечь, что внук живет не здесь, а в чужих для него и когда-то враждебных землях.

Три недели в Москве пронеслись радостными интересными днями — они колесили по городу, а вечером долго сидели с дедом, выпивая по пять чашек чая и слушая его рассказы, которые были интереснее Сереже, но Димка тоже сидел рядом, изредка вставляя реплики в разговор дедушки и друга. Сережа нравился старику — видя внука рядом с этим малюсеньким человечком, он был спокоен — впервые — за Димку, видя, каким умом, стойкостью и душой наделен Сережа, понимая, через что мальчику еще предстоит пройти в этой жизни. Глядя как-то вечером на Сережу, он спросил:

— Сергей, ты уж извини за любопытство, ты после колледжа вашего что собираешься делать?

— Я в Москву приеду — я же не смогу в Швейцарии оставаться. В университет поступлю.

— Понимаю… — Василий Петрович сказал это так странно, что Сереже показалось, он хотел сказать что-то очень важное, но или передумал или забыл.

В последний перед их отлетом вечер, грустные, они сидели перед чашками с остывшим чаем, думая каждый о своих причинах этой грусти, когда Василий Петрович обратился к Сереже:

— Сергей, я поговорить с тобой хочу, — он остановил жестом мальчика, пытавшегося что-то ответить, — по поводу твоего возвращения в Москву, после колледжа.

Сережа смотрел на пожилого мужчину выжидающе и удивленно, а тот, словно набираясь смелости, смотрел в чашку с чаем и продолжил только когда тишина уже звенела в безмолвии кухни:

— Сережа, отец у тебя — влиятельный человек, перестройка вся эта еще больше усилила такие возможности… Не нужно тебе сюда возвращаться — не будет здесь для тебя ни работы, ни жизни.

Молодые люди смотрели на старика изумленно — во всех его рассказах, во всем, что он говорил о своей стране, они чувствовали столько гордости, столько любви к ней, что сейчас не могли поверить в услышанное, да и в сам факт, что это сказал он — Василий Петрович.

— Дед, ты что? — Дима просто не смог промолчать, не находя объяснения сказанному стариком.

— Дима, помолчи, я поясню. Сережа, я не прошу тебя понять то, что я скажу, я просто прошу поверить мне на слово. Не нужно тебе возвращаться сюда: никакие связи твоего отца не помогут тебе ходить безопасно по улицам, получить хорошую работу и ездить в транспорте, не вынудят людей относиться к тебе, как к человеку. Сережа, с твоим ростом тебе здесь не выжить ни с какой стороны этой жизни, поверь мне!

Сережа, шокированный услышанным, только выдавил, скорее из вежливости, чем поверив:

— Спасибо, Василий Петрович, я обязательно подумаю, над тем, что вы сказали.

— Сережа, — голос генерала звенел строгостью, — ты должен не подумать, а остаться там, любым способом, здесь тебе не выжить!

Молча лежа в комнате, глядя на белый потолок в темноте, они думали об одном и том же, только каждый по своему: Сережа — что не может быть такой разницы между странами в восприятии людей, если даже разница между магазинами и жизнью в этих странах — шириной в пропасть, Дима — что дед, наверное, зря напугал так гнома, люди живут везде и не все они идеальные и никто от этого не умер, но для него, Димы, намного лучше, если гном останется в Швейцарии и они будут рядом еще много-много лет.

Попрощавшись у дверей аэропорта с Василием Петровичем, друзья побрели внутрь, грустно смотря под ноги, думая только об одном — что, возможно, они уже не увидят этого умного доброго человека, для одного — деда, которого он узнал по-настоящему только сейчас, приехав с Сережей, для второго — пожилого друга, попытавшегося спасти его от чего-то, чего он еще не знал, а потому и понять не мог.

Они заговорили, только стоя в длинной очереди на регистрацию, пробуя не говорить о Димкином дедушке, просто начав болтать о Москве. Дима распинался о красоте московских девушек, Сережа отшучивался:

— Дим, они, конечно — красавицы, но у всех один огромный недостаток — не гномы они.

Дима рассмеялся, но неожиданно, глядя куда-то через несколько человек от них, осекся и, постучав по Сережиному плечу указательным пальцем, кивнул головой в ту сторону. Сережа повернулся за кивком друга: в нескольких метрах от них, почти в конце очереди стояло существо, подобное Сереже, только женского пола. Глядя на ее лицо, Сережа подумал, что ей лет пятнадцать-шестнадцать — как ему, но ростом она была ниже него сантиметров на десять. От удивления Сергей не мог отвести от нее глаз — он чувствовал, как друг пихает его в плечо, слышал его голос: «Гном, прекрати, она с нами одним рейсом летит, в самолете поговоришь с ней», — и уже силой повернул Сергея спиной к девочке.

Сережа часто размышлял о судьбе людей, таких же как он — с некарликовой внешностью, но имеющих рост, чуть выше лилипутов, — как они приняли в один день обрушившееся нечто, меняющее всю жизнь, пережили это, и чем и как живут дальше, какой жизнью, сколько таких людей вообще. И встретив сейчас девочку, подобную себе, хотел только одного — поговорить с ней, понимая, что такая возможность в его жизни, быть может, единственная. Он растерянно и не в силах заставить себя думать ни о чем вокруг прошел регистрацию и контроль, когда услышал голос Димы, уже повелительный:

— Гном, приди в себя, в таком состоянии ты и разговаривать с ней не сможешь — будешь молча пялиться на нее, и все. Выходи из шока — через полчаса уже на все свои вопросы ответы получишь.

Сергей посмотрел на друга с благодарностью — тот редко, на правах старшего, говорил с ним в таком тоне.

— Спасибо, Дим, я уже в порядке, ты прав. — И уже чувствуя себя снова в реальном мире, в реальном месте, он пошел рядом с другом на посадку.

Катя Невзорова не знала, как относиться к их переезду в далекую, для многих, мечту — Америку, она не разделяла родительского счастья, которое они поддерживали надеждой на увеличение роста девочки, просто потому, что Катя приняла свою болезнь — не как болезнь, а как черту ее внешности, думая, что быть маленькой женщиной, наверное, даже лучше, и не отказывалась ни от каких возможностей, предоставляемых ей жизнью, если даже люди делали что-то для нее жалея. У нее было много друзей, и часто дети, называвшие ее, в порыве злости, карлицей, просили позже прощения и, пытаясь загладить вину, дарили ей красивые ручки и карандаши, угощали принесенными на следующий день из дома сладостями. И Катя, всегда принимая подарки и угощения, думала про себя, что ей все это совершенно не нужно, но зато ее друзья будут помнить всю свою жизнь, что, нанеся удар обиды другому, должны будут платить за это — так или иначе.

Все это стало ее жизнью, вошло в привычку, и она любила свою жизнь, искренне и самозабвенно радуясь всем ее событиям. И отъезд в другую страну означал для Кати потерю ее маленькой власти над людьми, необходимость придумывать себе новые цели, новую жизнь. Ничего, кроме интереса она не чувствовала, а для удовлетворения любопытства переезд «навсегда» был слишком глобальным. Сидя в кресле самолета, она ощутила пустоту — разноцветные бабочки внутри нее спали, едва шевеля крылышками, и Катя только надеялась, что в новой жизни они будут порхать, переплетаясь в цветном полете, наполняя все ее дни смыслом, радостью и счастьем.

Самолет взлетел, набрал высоту в ватно-белых облаках, загорелась надпись, разрешающая отстегнуть ремни, и Дима, гремя замком, уже крутил головой по сторонам — он смотрел нет ли свободных мест недалеко от них, чтобы дать Сереже возможность поговорить с… карлицей. Он улыбнулся, подумав так о девочке, решив, что хорошо иметь маленькую девушку и называть ее карлицей — как-то нежно очень и приятно звучало это слово в его душе. Через несколько рядов он увидел свободные места и повернулся к другу:

— Гном, дерзай — она где-то в последних рядах прячется. Ничего не бойся, она же в такой же ситуации, как ты — увидит тебя, сама разговор начнет.

Сережа понял план друга и с благодарностью кивнув, встал с места и двинулся в направлении «хвоста» самолета.

Он видел удивленные взгляды русских пассажиров, случайно поднимавших глаза на проходящего и тут же их отводивших, и уже очень хотел сесть, чтобы никто его не видел, и подумывал вернуться на свое место — под защитную близость Димы, когда вдруг остановился под взглядом огромных карих глаз. Крошечная девушка смотрела прямо на него с расстояния полуметра, не отводя глаз, без удивления — словно, ожидая, что видение исчезнет.

Сережа вспомнил Димины слова, но решил все же начать разговор первым:

— Извините, я вас еще в аэропорту видел, можно с вами поговорить? Мы можем пойти на мое место — мой друг специально пересел.

Родители Кати, прервав свой разговор, в изумлении смотрели на молодого человека с красивым лицом и сильной, но маленькой фигурой, и папа, повернувшись к дочери, кивком головы дал разрешение.

Катя осторожно встала, меряясь ростом с незнакомцем, и уже немного поверив в видение, также прямо глядя Сергею в глаза, сказала:

— Пойдем, а то еще самолет раньше упадет, чем мы поговорим, — и пошла за ним, видя, как пассажиры во все глаза рассматривают из ниоткуда взявшихся лилипутов, думая, скорее всего, что они — брат с сестрой.

Сережа пропустил девушку вперед, на Димкино место, и сел рядом. Он пытался найти первые слова для разговора, когда начала она:

— Меня Катя зовут. Давно ты узнал об этом?

— Сергей Матвеев, — он посмотрел на нее, чтобы добавить слова о приятности знакомства. Но увидев только ожидание ответа на ее красиво-кукольном лице, уточнил: — Что расти не буду? Два года, — и Сережа быстро рассказал свою историю.

Катя молчала минуты три, глядя перед собой, и только потом скороговоркой пролепетала:

— Я думаю, у тебя болезнь эту тоже найдут. А вот живешь ты так зря, чего ты людей боишься? Они сами себя виноватыми будут чувствовать, если обидят, и потом всегда будешь получать от них только хорошее…

Сергей совершенно не понял логики девушки, но уловил, что в сказанном ей есть какой-то неправильный, нехороший расчет, но решил сейчас не тратить время на раздумья и продолжил задавать вопросы:

— Кать, а кем ты стать сможешь с таким ростом?

— Да вот, — засмеялась она, кивнув в сторону, где сидели родители, — видишь, в Америку меня тащат, рост попробовать вытянуть на капельку, или жизнь получше да попроще с таким ростом обеспечить. Если там и правда на рост уж так внимания не обращают, я бы юристом стать попробовала. Но меня же в суде никто за лавками этими не увидит! — Они весело засмеялись вместе и, сквозь смех, Катя использовала свою очередь для вопроса:

— А ты?

Сергей рассказал Кате о своих детских мечтах, надеждах родителей и о том, что теперь он понятия не имеет, что он может сделать со своей жизнью, закончив учебу. Девушка посмотрела на него, заставив почувствовать себя ничтожным, даже меньше его реального роста:

— Сереж, ты маленький, или какой угодно, но — мужчина, ты еще придумай, что работу не могут найти люди с длинными носами или мелкими зубами.

Он рассмеялся, но про себя подумал, что умная она девушка, разницы только между мужчиной и женщиной в их ситуации не понимает — что для женщины может быть если не достоинством, то, пусть даже с натяжкой, — приемлемым, для мужчины — непростительное уродство, болезнь, порок. Но спорить с симпатичной маленькой девушкой он не хотел, как не хотел и ни в чем ее переубеждать. Самолет начинал снижение, и им пора было разбредаться навсегда — по своим местам:

— Спасибо тебе, Кать, за разговор и удачи в Америке, и в жизни там! — Сережа встал, чтобы выпустить девушку.

Она тоже поднялась и, поравнявшись с ним в проходе, неожиданно обхватила его шею руками и поцеловала в щеку:

— Прощай Сережа Матвеев и будь мужчиной, — еще раз просверлив долгим взглядом его серые глаза, она в секунду сняла с шеи висевшую на темной изящной ленточке букву «К» и, запихивая ее в его руку и уже делая первый шаг в сторону «хвоста» самолета, прошептала, но он услышал:

— Тебе тоже удачи в жизни! Пока!

Сережа, сжав в руке букву с ленточкой, повернулся к своему месту, чтобы не вызывать гнев стюардесс, и увидел уже сидящего там, с полной радостью за друга, Диму, отчего смутился и аккуратно положил подарок, чтобы друг не заметил, в карман пиджака с эмблемой колледжа.

7

Швейцария. 1988 год

Сережа проснулся от миллиона орущих в старых деревьях парка птиц. Раньше он любил эти, совершенно не похожие на птичье пение, воробьиные бойни по утрам в конце весны и начале лета. Ему не нужны были часы — птицы начинали делиться друг с другом громкими планами на день каждое утро в одно и тоже время, и Сережа, открывая глаза, всегда несколько минут просто лежал и слушал эту «планерку», улыбаясь новому дню и всем его неожиданностям и, только уже проснувшись, будил Диму, ненавидящего птиц вообще и, особенно — воробьиные и голубиные стаи, считая их разносчиками заразы.

В это утро он не хотел открывать глаз, не хотел вставать и начинать последний — для них с другом — день вместе: они сдали экзамены, получили дипломы, отпраздновали окончание шумно и весело, наделав уйму фотографий, и сегодня должны прощаться. Сергей через неделю вылетает с родителями в Москву — отца отзывали, а Дима уже сегодня улетит в Германию, к матери.

Он лежал с закрытыми глазами и думал: сколько раз он вот так же лежа утром, представлял себе этот — последний — день и, боясь его, все же надеялся, что когда он наступит, будет какая-то возможность не расставаться с другом. Возможность такая так в его жизни и не появилась, вещи обоих были собраны и, почти до рассвета проговорив, они дали обещание не терять друг друга из вида.

Прогнав противные иголки страха перед будущим, начавшие колоть спину, медленно подбираясь к сердцу, Сережа начал вспоминать, сколько всего для него сделал Дима. Благодаря ему, он относительно свободно чувствовал себя не только за забором колледжа, где действительно никому никогда не было дела до его роста, но и просто на улицах, среди людей, в кафе и барах, куда он тоже уже подходил по возрасту — проблему с ростом решал только паспорт. Благодаря Диме, он научился покупать вещи по возрасту, а не по росту, изменяя размер уже после покупки. Дима научил его вести себя иначе — «богом», если ты покупатель, без смущения по поводу внешности или веса. Только благодаря ему, Сережа впервые узнал приятности существования секса в жизни — одна из мелких японских студенток явно оказывала Сереже знаки внимания, от которых он шарахался как от проказы, пока друг не сказал идиотскую, банальную фразу, развеявшую все страхи Сергея и открывшую перед ним новый, мужской, мир:

— Гном, лежа все равно, какого ты роста.

Сергей устал задавать себе в который раз один и тот же вопрос, пытаясь найти или придумать ответ, заранее зная, что его не будет, — как он будет теперь, без Димы рядом? Он не видел в себе даже смелости представить, как он выходит один на улицу или в магазин, заговаривает с девушкой и вообще живет вне замкнутых стен. И, уже открыв глаза, понял, что единственными, кто обеспечит ему жизнь — не такую свободно-нормальную, как здесь и как рядом с другом, но все же, — могут быть только родители, от которых за годы в колледже он сознательно отдалился, и, чему, казалось, они только рады. Сев на кровати и глядя на спящего друга, Сережа пробовал придумать, как сделать отношения с родителями не такими натянуто-далекими, какими они были сейчас, чтобы в Москве они не заперли его, как домашнее животное, в квартире, выводя раз в день, по вечерам, чтобы никто не видел, на прогулку, а помогли ему стать кем-то и начать пусть не самую счастливую и карьерную, но — независимую от них жизнь.

Дима открыл глаза и, как почти каждый раз утром, увидел смотрящие на него темно-серые глаза. Раньше он шутил, по поводу особой влюбленности в него гнома в эти минуты, но сейчас, зная, о чем тот думает, сел напротив и молчал, пока, казалось, не принял какое-то неожиданное решение:

— Сереж…

От неожиданности — друг назвал его по имени впервые за все время их знакомства, Сергея окатила горячая волна испуга. Но успокоившись так же быстро, он опять смотрел на Диму, словно моля о чем-то, и тот продолжил, боясь, что, как ребенок, заплачет от этого взгляда:

— Сереж, я слетаю к матери, в миллионерию ее, но не думаю, что душа моя свободная, но изначально советская, примет образ их распутной жизни, а они — мой — жиголо для мамы. Так что я в Союз вернусь через месяц-два, квартира-то у матери в Питере осталась. И если ты со своими к тому времени до драки дойдешь, приедешь жить ко мне. А если нормально все будет у тебя, поменяю я квартиру эту на Москву. В общем, по всякому, рядом будем.

От такого неожиданного решения Димы в голове Сергея замелькали картинки жизни — настоящей, не взаперти, и веселые маленькие хрюшки в его душе, как в детстве, завизжали от счастья, казалось распихивая друг друга, чтобы он понял, какая из них счастлива за него больше.

Приехавшему за сыном в колледж, Глебу было тяжело смотреть на прощание сына с единственным — он полностью отдавал себе в этом отчет — близким для того человеком. Он смотрел, как два взрослых, выделявшихся из любой толпы, молодых человека, пытаясь не заплакать, стояли, уткнувшись — смешно со стороны — друг в друга, для чего Диме пришлось согнуться в кольцо, но он явно не ощущал никакого неудобства. Глеб, никогда не имевший друзей — в понимании этих двоих, — не проходивший через горечь расставания с единственным понимающим тебя на всем свете существом, почувствовал, как слезы ни то обиды — что не он самый близкий для сына, ни то от действительно понимания трагедии момента, схватил последний Сережин чемодан и спешно сел в машину, из которой он старался не смотреть в сторону сына и его друга, не думать о вчерашнем разговоре с женой, которая была напугана, как и он, возвращением в Москву, совместной жизнью с Сережей, их отношениями и будущим вообще, и о том, что успокоить жену ему было нечем.

Москва. 1993 год

Сергей не знал, сколько времени он сидит у этого — всегда бывшего для него слишком большим — противно-дорого лакированного обеденного стола, то проживая заново пять последних ужасных лет жизни с ними, то просто глядя на фотографию родителей без мыслей и чувств.

В первые месяцы после возвращения из Швейцарии они пытались найти потерянные понимание и любовь — каждый из троих — по своим правилам, но одинаково надеясь при этом, что Дима Штурман вернется в Союз, избавив их от этой необходимости. Никто в этой семье не испытывал искренней привязанности — родители исполняли свои обязательства перед своего рода социальным калекой — сыном, он был вынужден подстраиваться под них, не имея никакой иной возможности выжить.

Отец помог ему поступить на заочное отделение филологического факультета — со сдачей экзаменов не в одно время со всеми, в присутствии только экзаменаторов, и возил сына на экзамены и зачеты, которые Сергей сдавал, как правило, в один-два дня — просто потому, что было непросто собирать только ради него каждый раз преподавателей. Он был благодарен отцу — Сергей пытался заставить себя хотя бы раз доехать до университета на метро — это было всего несколько остановок, но при мысли, сколько сотен человек будут оглядываться и разглядывать его по дороге как несчастное чудовище, приковывала его намертво к квартире, не позволяя пошевелиться какое-то время даже внутри своих стен.

Родители возили его с собой в театры и на выставки, если знали, что знакомых там наверняка не встретят, зимой — кататься на горных лыжах, что Сергей обожал. Только в заснеженных горах он мог наслаждаться катанием и быть относительно далеко от людей, а в горнолыжном костюме большинство катающихся, принимая его просто за ребенка, не прилипали взглядами. Все остальное жизненное время он учился по университетской программе дома. С наступлением ранней весны, когда первые сильные лучи солнца заставляли снег громкими ручьями стекать по кривым улицам московского центра, Сергей вытаскивал на балкон книжки-тетрадки и не вылезал оттуда до поздней ночи. Он забывал иногда о книгах, разглядывая жизнь города со стороны, почти до остановки сердца желая хотя бы на один день стать, как все, и прожить его, как люди там живут каждый день.

Эта пластиково-искусственная жизнь иногда надоедала ему до сильных, пульсирующих головных болей, но заставить себя попробовать выйти на улицу и жить иначе, он не мог, видя результатом только трагедию несбывшегося опять чего-то — как однажды уже разбилась красивая мозаика с картинкой высокого дипломата Сергея Матвеева.

Разговаривать с родителями у него не особенно получалось — часто, не подумав, рассказывая о чем-то, случившемся с ними, они спрашивали его мнения, но он отвечал почти всегда одно и то же, если речь шла не о научных или академических знаниях: «Как я вообще что-то могу сказать, я жизнь по телевизору и с балкона вижу, откуда я знаю?» — и уходил в мир своей комнаты с балконом, оставив родителей смущаться очередной их нетактичности наедине друг с другом.

Сергей, подняв веки, почувствовав только сейчас, что они набухли от незамеченных им слез, взглянул на красивую пару в рамке с черной ленточкой. Ему было странно не чувствовать боли от потери их и плакать непроизвольно, видя их живыми в воспоминаниях, и обидно так и не узнать, любили они его все эти годы, или просто терпели. Он откупорил стоявшую перед ним весь день бутылку водки и налил полную рюмку, почувствовав необходимость залить ненависть к себе из-за реакции на звонок, разбудивший его ночью. Услышав, что родители погибли, он думал только об одном — как он будет их хоронить, как они могли быть так неосторожны, зная, что он не может, не сможет… Сергей проглотил водку залпом и, почувствовав тепло в груди, от которого был уже в состоянии пошевелиться, спрыгнул со стула и, обойдя длинный стол, взяв фотографию родителей, убрал ее в ящик кухонного стола, чувствуя вину перед ними — их похороны полностью устроил друг отца, забрав Сергея из дома и привезя его домой с кладбища, не вынуждая быть долго на глазах бывших коллег, каких-то родственников, от которых он явно пытался Сергея огородить, и от поминок вообще.

После всех похоронных мероприятий, приняв с благодарностью обещание все того же друга семьи помогать ему во всем только по одному его звонку и просьбе, оставшись сейчас в квартире один, Сергей прошел в комнату родителей, открыл маленький сейф в шкафу. Он понятия не имел, сколько денег может быть дома, а все, что вне дома — было всегда закрытой темой — работой отца, и он понимал, что никто ему помогать не станет — звони он, или даже ползай на коленях. Открыв дверцу, он увидел несколько коробочек — мамины побрякушки, и несколько стопок рублями, несколько — долларами. Забрав все деньги из сейфа, разложив их на противно-здоровом, но для этого удобном столе, Сережа начал их пересчитывать, чтобы понять, насколько их ему хватит. Он попытаться придумать, на что он будет жить, когда они кончаться, когда вдруг от ужаса понятого осел на пол. Он вдруг впервые с момента смерти родителей осознал, что до этого в холодильнике была еда, за квартиру платили на почте они, да и все остальное — тоже делали они. Как он будет покупать еду и делать все просто самое необходимое? Он понял, что ему придется ходить в магазины или он умрет с голоду, ходить на почту — или в квартире не будет света и воды. Перечислять дальше даже в воображении он просто боялся и судорожно начал придумывать, как дети придумывают замысловатые игры с сюжетом, как он сможет делать все это так, чтобы люди его не замечали.

Сергей поспешно прошел в прихожую, открыл шкаф и начал поочередно выкидывать на пол висевшие в нем вещи, пока не нашел куртку с капюшоном и, отложив ее в сторону, запихнул все остальное одной кучей обратно в шкаф. Стоя перед зеркалом, надел куртку, натянув капюшон на лицо, насколько это было возможным, и попытался посмотреться в зеркало. На улице был вечер и в прихожей, куда свет сейчас попадал только из комнаты, стоял полумрак. Почти с радостью, в зеркале он увидел мальчика без лица в куртке с капюшоном. Сергей поспешно надел ботинки, выдернул из двери ключи и вышел из квартиры — впервые один, но наверняка зная, что никто не поймет его карликовости за темнотой улицы и тенью капюшона. Он шел посмотреть, во сколько вечером закрывается магазин на первом этаже их дома и как работает почта, на ходу додумывая, что зимой темно до восьми утра, и он может выходить из дома и утром.

Вернувшись в пусто-тихую квартиру, откинув капюшон назад, Сергей несколько минут стоял, пытаясь немного заглушить биение сердца, казалось, пытающегося разорвать ударами грудную клетку и оглушить его. Уже в состоянии стянуть ботинки и пройти в комнату, он подумал о пустом, скудно освещенном магазине. Стоя перед его грязной витриной десять минут назад, он представлял, как он войдет в него и ему придется снять капюшон, как продавщицы заорут от ужаса или начнут отпускать идиотские шутки и по базарному хохотать. Придумать что-либо во избежание этого — он не мог и решил, что будет ходить только в магазин на первом этаже и на одну и ту же почту, чтобы сложился маленький круг людей, которые через некоторое время привыкнут к нему и не будут ни удивляться, ни спрашивать, ни смеяться.

Он посмотрел на деньги на столе и, вспомнив, что от страха бросил считать, продолжил, чтобы знать, сколько времени у него есть, чтобы придумать, где он будет брать деньги на существование. Купюры были мелкими и его надежда, что, может быть, ему хватит их надолго, рассеивалась. В панике, еще не закончив считать, он уже думал, как может использовать свой, полученный год назад, диплом переводчика, но тут же обрезал эту возможность — ему придется объехать не одно издательство, чтобы просто узнать о самой возможности получения работы, и он был уверен — ответ о занятости всех вакансий переводчиков на ближайшие двадцать лет будет слетать с уст людей при одном его виде. Проходить же ад поездок только для того, чтобы убедиться в своей правоте — сил у него не было.

Сергей почувствовал — первый раз в жизни, — как он от нее устал. С родителями он привык к каждодневному и ежегодному существованию, без изменений, с редкими подарками — поездками. Сейчас же надо опять придумывать, как, на что и, вообще, зачем жить. Только чтобы смотреть с балкона на мир и перебежками добираться вечерами до магазинов, чтобы не умереть с голоду, сидя на том же балконе? Усталость и невыносимость бесполезности и безысходности неожиданно проникли во все его существо так сильно, что он, пытаясь избавиться от них, побрел в свою комнату, чтобы выйти на балкон в надежде, что ночные шумы города подтвердят, что люди в мире есть и что они помогут. В этот момент он увидел полуоткрытый ящик своего стола и, неожиданно вспомнив, что в нем, рывком открыв, вытащил толстые две тетради, из которых от резкого движения — уже в его руке — выпали, с громким шелестом возвращающегося прошлого, несколько десятков фотографий. Открыв балконную дверь, Сергей вернулся к хаотично валявшимся на ковре листкам с лицами и, сев в середину бумажного хаоса, положив толстые тетрадки перед собой, начал медленно рассматривать фото.

Прошлое смотрело на него и карьерными улыбками его — еще маленького не по росту, а по возрасту — с родителями, и его — с букетом в руках, впервые переступавшего школьный порог, и двумя счастливыми, нелепыми рядом друг с другом, лицами молодых людей — его и Димы — в день получения диплома колледжа. С грустью и мельком подумав, что фотографии с родителями заканчиваются временем, когда он стал для них карликом, Сергей, глядя на себя, рядом с единственным в его жизни с другом, полностью растворился в том дне и долгих днях ожидания Димы в его, уже московской, жизни.

Как и предполагал, Дима не выдержал и месяца жизни в стиле люкс с матерью и ее мужем, а они — его, и прилетел в Ленинград, откуда первые три недели звонил Сергею каждый день, пытался поменять квартиру на Москву, потом стал звонить реже и реже — встретив какую-то девушку, объяснял другу, что та не хочет жить в Москве, а без нее ему — не жизнь. Сергей решил не беспокоить друга своими звонками, когда понял, что так и должно было случиться — Дима нормальный человек и, рано или поздно, жизнь выкинула бы Сергея из его судьбы, просто потому, что места в чужой жизни ему нет.

Собирая в памяти все разочарования и удары своей жизни в одну, похожую на плачущую реку, картину, Сергей открыл одну из тетрадей. В них не было ничего особенного — будучи ребенком с амбициями и развитым тогда не по годам, он записывал в них жизнь дипмиссии — какой он видел всех ее участников, детей и взрослых, но, начав читать, он уже не мог оторваться, настолько другими были его мысли и чувства в то время — не только по причине возраста, было во всем написанном что-то, что в душе Сергея зашевелило маленький странный росток надежды. Он еще не понимал ни связи этого чувства с тетрадками, ни на что он внезапно стал надеяться, просто, почувствовав себя от этого лучше, читал, читал…

Закрывая вторую тетрадь, Сергей засыпал, но уже улыбаясь — он нашел тот выход, который создал из ничего это радостное чувство надежды в его душе. Но думать он уже не мог — сон, схватив его своими огромными мягкими лапами, одурманил на долгие часы неожиданно легкого и глубокого забвения.

8

Москва. 1993 год

Даже примерно не зная, когда он заснул и сколько проспал, Сергей открыл глаза в полной темноте, не зная какого дня, и, поспешно включив лампу у кровати, посмотрел на часы — восемь, и раз темно — значит вечера. Он торопливо встал, принял обжигающе-холодный душ, и, напялив куртку и ботинки, спустился в магазин. Войдя, он забыл снять капюшон и только когда женщина за прилавком спросила: «Мальчик, тебе чего?», откинул его назад и поднял на продавщицу глаза.

Несколько секунд молодая женщина изумленно смотрела на его красивое мужское лицо, потом, видимо поняв, что они — почти ровесники, смутилась и повторила тише:

— Что Вам?

Сергей, купив колбасы и хлеба с молоком, одной рукой натянул капюшон на место и, поблагодарив продавщицу, пошел в направлении двери, оставив ее стоять, жалея молодого красивого карлика и раздумывая над жестокостью жизни. Вздохнув, она подумала о том, что сегодня ей будет что рассказать за сигаретой в магазинном складском помещении остальным.

Вернувшись домой, Сережа наделал целую тарелку бутербродов, сварил целый чайник кофе и, выключив свет во всей квартире, отправился со всем этим в свою комнату, где, включив компьютер, сел за него с намерением не останавливаться, пока не завершит задуманное — единственную свою возможность выжить и жить.

Сергей совершенно потерял ощущение времени: он ложился спать и вставал, глядя на часы, только чтобы выползти в магазин, и понятия не имел, сколько дней он так живет. Возвращаясь в дом, он снова садился за компьютер и писал до изнеможения глаз, до отказа мозга думать, а пальцев — печатать. Книга о жизни дипмиссии глазами не его, а просто ребенка, видящего и слышащего правду, как она есть, знающего все скрытые отношения и правила этого особого мира, была единственным его спасением, и он, останавливаясь всего на несколько часов, чувствовал себя виноватым, что потерял это время. В том, что книгу напечатают, Сергей не сомневался ни минуты: факты были реальными, время — бесконтрольное, и скандальная, хорошо написанная история в хламе литературы для чтения в метро не потеряется.

Поставив последнюю точку, Сергей, совершенно счастливый, под лучами утреннего слабого осеннего солнца, забылся сном человека, спасенного только-только от смерти.

Проснувшись, он включил радио — теперь ему необходимо было знать, какой сегодня день. Он шел распечатывать книгу, чтобы еще сегодня разослать ее по издательствам, когда до боли знакомое чувство мечты, разлетающейся маленькими пылинками во все стороны, сковало его страхом. Сергей понял, что совершенно упустил из виду — когда книгу примут к печати, ему придется ехать в издательство, встречаться с людьми, и он испугался, что книгу не напечатают, что книгу украдут, решив, что мелко-беззащитный, он все равно сделать не сможет ничего, и, взобравшись, как ребенок, на стул в кухне, он опять был вынужден придумывать что-то.

Глядя перед собой, он грустно и как-то отвлеченно от себя, уже без страха подумал:

— Чтобы эту проблему решить, авантюра какая-то нужна, а авантюриста я знал только одного — Димку, но он — далеко и… — остановившись на полмысли, Сергей посмотрел на телефон, понял, что нашел выход и, схватив трубку, стал набирать номер друга в Питере, который до сих пор помнил глазами.

Трубку сняла женщина, но Сергей уже не боялся побеспокоить Димину жизнь — ему нужно от него только одно, совсем маленькая помощь, и он надеялся, что друг не откажет.

— Здравствуйте, могу я с Димой поговорить? — Сергей пытался унять внезапное волнение в голосе, но потом решил не обращать на это внимания.

Женщина довольно резко начала:

— С кем? Телефон правильно набирайте, тогда поговорите… — Но, прежде чем Сергей успел отчаяться и положить трубку, вдруг поспешно почти прокричала: — Подождите, вы Штурмана что ли ищете?

— Да, — Сережа почувствовал, что нежных чувств эта особа к мужчине с фамилией Штурман не питает, но надеялся, это не помешает ему поговорить с другом.

— Так он здесь уже два года не живет. Влип он, Дима твой, бандитам задолжал, вот и поменялся со мной на мою комнату с доплатой, чтобы расплатиться. Спился уже наверное — он тогда сильно заливать начал за борт от отчаяния, — она замолчала, явно ожидая реакции звонившего, но ошеломленный, Сергей только смог спросить:

— Пожалуйста, дайте мне телефон, где вы раньше жили, где сейчас Дима живет.

Женщина засмеялась так весело, словно перед этим поведала не о трагедии человека, а анекдот рассказала:

— Нет там телефона, коммуналка это старая. Я не знаю, может, конечно, Дима твой в себя пришел и первым делом телефон провел…

Не в силах слушать бред на другом конце провода, Сергей прервал женщину:

— Я не хочу вас так беспокоить, раз телефона нет, адрес продиктуйте мне, пожалуйста.

Она, прерванная на полуслове, почему-то не разозлилась, а только бросив «ладно», быстро продиктовала ему адрес и, пожелав скептически удачи, бросила трубку, не дождавшись благодарности.

Сергей смотрел на листочек с адресом и думал о сказанном женщиной о Диме: он боялся, что за два года, прошедших со времени, о котором она говорила, с его другом могло произойти непоправимое, и тогда никто уже не поможет осуществить ему задуманное, и решил как можно скорее добраться до дома, записанного на бумажке. Понимая, что ехать на вокзал за билетом будет жестоким для него испытанием, все равно — оделся быстро, как только мог, и, застегивая спасительную куртку, уже спускаясь по лестнице, мысленно проверял, все ли взял.

Шлепая по грязным осенним улицам к метро, Сергей несколько раз, замечая стайки подростков, склонял голову пониже и пытался обойти их как можно дальше, только бы добраться до вокзала и вернуться уже с билетом без происшествий. В метро, стоя полуобернувшись к двери, он был совершенно защищен от посторонних взглядов и добрался до билетных касс совершенно успокоившимся. Когда очередь поднесла его к окошку кассы, он стянул капюшон назад и попросил один билет до Ленинграда на ближайший поезд, в котором будет любое свободное место. Кассирша, как всегда, делала все не глядя, и только подавая билет и принимая деньги, по все той же привычке подняла голову, но никого не увидев на обычной высоте, медленно опустила взгляд и уставилась на Сергея. Потом неожиданно-весело, так, что вся очередь стала заглядывать вперед, раскатисто выкрикнула:

— Ты карлик что ли? Вот напугал… — она хохотала, а Сергей тихо, но словно печатая слова, ответил:

— Карлик… Билет, пожалуйста, дайте.

Женщина замолчала так же в секунду, как залилась смехом, и недовольно буркнув: — Надо же, обидчивый какой! На природу не обижайся — бесполезно! — выдала ему билет и сдачу и, громко выкрикнув: — Следующий! — уже не обращала на него никакого внимания. А Сергей, идя к выходу, видел краем глаза, что все, стоявшие за ним и слышавшие глупость кассирши, поворачиваются и кивают друг другу на него со знанием дела:

— Карлик…

— Нет, это не карлик, это — лилипут, у него лицо человеческое, а у тех…

Сергей почувствовал какую-то детскую злость — ему захотелось высказаться и по поводу их, не испорченных интеллектом лиц, и кассирши, не утомляющей себя какими бы то ни было мыслительными процессами, но вспомнил — впервые за все эти годы — слова, сказанные столько лет назад Диминым дедом, и именно сейчас, на ходу, поверил старому генералу — здесь ему не выжить, и поспешил домой — собрать вещи и вернуться на вокзал к вечернему поезду.

C небольшой спортивной сумкой на плече, Сергей шел по платформе, пытаясь увидеть номер вагона, не задирая слишком высоко голову — чтобы капюшон не съехал. Увидев, наконец, что он добрался, Сергей почувствовал себя плохо, увидев у открытой двери вагона толпу из провожающих, помогавших отъезжавшим втаскивать вещи, и лестницу к двери, первая ступенька которой была на высоте, которую он мог преодолеть либо только с чьей-то помощью, либо под хохот толпы — закинув сначала наверх сумку и, подтянувшись, как обезьяна, затем вскарабкаться сам. Замедлив шаг, Сергей пытался подойти к вагону, когда народа у лестницы станет поменьше, но стоявшая внизу проводница уже заметила его:

— Мальчик, ты один едешь? Давай, подходи, не бойся, поможем.

Услышав ее слова, люди на платформе расступились, пропуская еще не видимого ими ребенка. Веселый мужик наверху, у двери, явно тоже пассажир, помогавший и до этого втаскивать остальным вещи, громким веселым раскатом тоже обратился к нему, спускаясь на одну ступеньку и протягивая вниз огромную сильную руку:

— Давай, малыш, покажи тетеньке билет и цепляйся, втащу.

Сергей, втянув голову в куртку, насколько мог, подал проводнице билет, так, чтобы из-под капюшона она видела только его глаза. Когда та назвала номер купе, повернувшись к лестнице, не поднимая головы, подал гиганту руку. Мужик втянул его на площадку вагона с такой силой и скоростью, что капюшон сполз и Сергей, подняв голову, посмотрел на своего помощника, ожидая громкоголосой реакции того на увиденное. Но мужчина, на секунду ставший серьезным, посмотрев на него, натянул капюшон обратно на голову Сергея и только спросил:

— В каком купе едешь?

— Спасибо за помощь, в пятом, — он смотрел на мужчину с нетерпением, ему уже очень хотелось сбежать в свое пятое купе.

— Я к тебе поменяюсь, — и мужчина зазывающим голосом продолжил отпускать шутки новоподнимающимся по лестнице вверх и спускающимся-провожатым, принимая при этом багаж и женщин — помогая всем.

Сергей прошел в купе, остававшееся еще пустым и, пока никого не было, снял куртку и сел к столику у окна так, чтобы пассажиры, которые будут ехать с ним, не поняли его роста. Сумку он поставил рядом, чтобы достать все, что понадобиться, не вставая в присутствии других. Все остальное — лечь спать и дойти до туалета он сможет, когда вагон заснет.

Перед самым отправлением в купе влетела молодая девушка, кинув на него взгляд, закинула спортивную сумку на верхнюю полку, какую-то смешную допотопную корзинку поставила рядом с собой на нижнюю, напротив Сергея, куда и уселась сама.

Поезд тронулся, в купе больше никто селиться явно не собирался, и Сергей, уставившись в темное стекло окна, вдруг увидел в нем отражение девушки: через это темное зеркало она смотрела прямо на него, и Сергей повернулся.

Широко улыбнувшись, девушка залепетала каким-то голубиным, странно-воркующим голосом:

— Меня Оля зовут, к сестре на свадьбу в Питер еду, а ты?

Сергею было все равно, как ее зовут и зачем она едет в Питер, но им предстояло провести в пути не один час, поэтому злить девушку невежливостью он не хотел:

— Сергей. Я к другу еду, — он замолчал, надеясь, что получив ответ, она отстанет, но девушка принялась вытаскивать из старой корзины и разворачивать вкусно пахнущие пирожки и еще какую-то еду, продолжая болтать:

— Целый день ничего не ела — платье к свадьбе искала. Бабушка напекла всего — давай поедим, а то я одна не люблю, — она раскладывала еду, когда дверь с грохотом бульдозера, ползущего по асфальту, распахнулась, и проем полностью занял собой веселый здоровяк с лестницы — он протиснул в купе сначала свой рюкзак и только потом пролез сам, казалось, заполнив не только своим и рюкзачьим телами, но и вырывавшимся наружу весельем, все пространство.

— Привет, молодежь, меня Сергей Трофимов зовут, — он протянул руку Сергею и вежливо кивнул широко распахнувшей глаза в изумлении Оле. Окинув взглядом купе, он отодвинул сумку Сергея в угол, подмигнув ему при этом, давая понять, что понимает, почему тот оставил ее рядом, но не стоит волноваться, устроился рядом с ним и, взглянув усмехнувшись на стол, начал выуживать из рюкзака и тут же распаковывать, немного сдвинув Олину кухню, жареную курицу, маленькие стаканчики и бутылку коньяка.

— Что будем потреблять сначала? — радостно воскликнула девушка, больше сверкая радостно-голодными глазами, почему-то, на коньяк.

Когда он закончил с сервировкой, Сергей, молча улыбавшийся до этого, глядя на телодвижения тезки, весело сказал:

— Вы извините, я руку вам пожал, но от неожиданности забыл представиться — меня тоже Сергей зовут, Матвеев.

— А меня — Оля, — девушка вставила это с такой поспешностью, словно боялась, что ни коньяка, ни курицы с корочкой ей не видать, если она не назовет свое имя прямо сейчас.

Не особенно обращая на нее внимания, мужчина повернулся к Сергею:

— Тезки значит, — произнес он уже без хохота, задумчиво глядя на молодого человека рядом.

— Давайте есть и давайте придумаем, как вас различать — вы, Трофимов, Сергеем будете, а вы Матвеев — Сережей, согласны? А то вы оба вскакивать будете, если я к одному из вас обращаться буду.

Мужчины согласно кивнули, и Сергей Трофимов, открывая бутылку коньяка, с веселым интересом, в котором Сергей увидел какой-то еще непонятный замысел, разливая напиток по одноразовым, бывшим в его же запасе, стаканчикам, расспрашивал совершенно ожившую от ароматов Олю:

— Вы, девушка, чем живете-занимаетесь?

И, когда Ольга защебетала, начав, почему-то со своего раннего детства, Сергей понял, что тезка спас его от вопросов, которые могла начать задавать Оля, и, с благодарностью посмотрев на соседа, он с улыбкой ответил символическим ударом незвенящих стаканов на призыв того «поднять картонки».

Девушка, совершенно забывшись, рассказывала все обо всех своих знакомых, родственниках и людях, которых встречала в своей жизни и посчитала интересными, когда после очередной небольшой коньячной дозы, сощурив глаза на Сергея, тише спросила:

— Сереж, раз уж мы так встретились — ты один, я — одна, может сходишь со мной на свадьбу?

Сергей очень хотел встать во весь рост, зная, что после она отстанет и замолчит на всю дорогу, но сдержался, понимая, что девушка эта ни в чем не виновата, просто не хочется ей одной появляться на свадьбе сестры, а ему — злить ее — просто потому, что она была симпатичной и далеко не глупой, несмотря на свою болтовню и, не будь он, кем был, он бы с радостью согласился на ее предложение.

Весельчак-тезка, бросив на Сергея взгляд, в секунду отреагировал:

— Оль, возьми меня, я — лучше, он для тебя слишком серьезный, — Девушка расхохоталась и, допив коньяк из своего стаканчика, не дожидаясь мужской поддержки, встала:

— Извини, Сергей, ты не в моем вкусе, пойду по вагону погуляю, может, девичью компанию найду, вас, мужиков, обсудить, — подмигнув сразу обоим, она вышла из купе, закрыв дверь.

9

Они остались одни и первым прервал молчание Сергей:

— Спасибо тебе, за все: и за вагон и… — Здоровая рука тезки легла на его плечо.

— Странный ты. Благодаришь за что? Люди должны понимать друг друга не только, когда жалуются. И, по-возможности, помогать. Я — археолог, при нашей жизни все время нужно стаей жить, на раскопках — не в гостиницах живем, — помолчав, он совсем серьезно повернулся к собеседнику уже всем туловищем, и продолжил, опустив глаза. — Я понимаю, тебя этим вопросом жизнь достала, но спрошу. Не хочешь — не отвечай, ничего тут нет, ты же не карлик — почему не вырос? Травма была?

Сергей без особых подробностей коротко рассказал попутчику свою историю болезни, тот поднял глаза, в которых абсурдно — на его мужественном лице — светились какие-то злые слезы:

— Как ты так жить собираешься? И чем? Знаешь, я здоровый сильный мужик, много чего в жизни пережил и видел, а вот поставил себя в твою ситуацию и, честно, — понятия не имею, чтобы я делал, как жил бы. Кажется, какая может быть разница, мелкий ты или высокий — правда в том, что есть она — разница эта. По крайней мере, в нашей стране — есть. Может, в Лондоне, где такие панки по улицам бегают, что ни один сюрреалист не придумает, и не заметили бы, хотя насчет работы там — тоже сомневаюсь, — он налил в оба стаканчика коньяк и подавая Сергею, уже чуть веселее добавил:

— Знаешь, времена меняются, главное — пробуй, пытайся делать хоть что-то! Не запирай ты себя от мира: он тебя все равно достанет из твоей ракушки — пусть лучше над тобой ржут и бояться, но ты дашь себе шанс. Давай! За шанс! Он, знаешь, всегда неожиданно в жизни появляется, но если в клетке своей прятаться будешь — никогда! — Они выпили коньяк и сидели молча, думая, каждый о своем: здоровяк-археолог — что все его неприятности и трудности в жизни — ничто по сравнению с судьбой этого красивейшего лицом и уродливого ростом молодого мужчины, а Сергей — что тезка прав, но не знает он, что сломать себя, вытравить из всего своего существа страх и выйти в обычную жизнь — сил у него нет, и поэтому едет он в Питер разыскивать друга, чтобы иметь возможность просто на что-то существовать внутри своей захлопнувшейся много лет назад ракушки.

— Пойдем со мной, я покурю в тамбуре, а ты хоть умоешься, — археолог встал и ждал, глядя на Сергея, который смотрел на него нерешительно. — Пошли, никто тебя не заметит, а если заметит, подумает, что показалось, все уже пьяные.

Улыбнувшись, Сергей послушно-тихо встал и, вытащив из сумки небольшое полотенце, прошел к двери. Они шли по коридору вагона, слыша порой оглушающие своей неожиданностью взрывы хохота или пения из разных купе, и Сергей почти совсем успокоился — все были заняты потреблением алкогольных напитков и завязыванием дружбы на одну ночь с соседями по вагону или купе. Тезка, показав Сергею на дверь туалета, потянулся к ручке, чтобы открыть тамбур, сказав только:

— Закончишь, приходи ко мне, не торопись, я столько часов не курил, что время проведу с пользой для здоровья, — и поднял немного вверх, словно доказательство, что ему действительно есть чем заняться, неоткрытую пачку сигарет.

Сергей кивнул и несмело открыл дверь, из-за которой на него лавиной повалил ужасный туалетный запах, но он заставил себя войти.

Закрыв дверь уже изнутри, он огляделся в маленьком, таком грязном помещении, словно его пачкали специально, чтобы попавшему сюда было страшно дотронуться до всего окружающего. А движущийся поезд, делавший касания неотвратимыми, напоминал монстра, бросающего просто вынужденного воспользоваться данной услугой путешественника в грязную помойку. Кое-как справившись с отвращением, Сергей все-таки воспользовался туалетом и, повернувшись к рукомойнику в надежде смыть грязь хотя бы с рук — вода пахла, как будто труба была подведена к унитазу и совершала кругооборот, он, отвернувшись, ополоснул руки, вытер их полотенцем и, уже открывая дверь, подумал:

— Наверное, люди с нормальным ростом чувствуют себя не так плохо — им не приходится упираться лицом прямо в унитаз.

Он вышел в тамбур, где его новый знакомый курил, стоя у открытой двери. Увидев Сергея, он улыбнулся:

— Нормально все? Выжил? Запах от тебя теперь час точно туалетный будет, — выбросив сигарету, он похлопал Сергея по плечу:

— Ладно, пойдем, попробуем спать лечь, но народ — веселый, не похоже, что угомонится.

Они шли по коридору, когда неожиданно дверь одного из купе со звоном, почему-то разбитого стекла, открылась, и огромный мужик вывалился из него вместе с гитарой в охапку и хохотом. Повернувшись и увидев внизу перед собой Сергея, он развеселился еще больше, проорав на весь вагон:

— О, циркачи? Пошли к нам, выпьем, — и указал на и так напоминавшее банку с килькой, забитое людьми купе.

Сергей смотрел на него, видимо, слишком серьезно для момента, и мужик открыл рот, чтобы сказать что-то, когда археолог позади Сергея также весело-раскатисто ответил:

— Спасибо, земляк, мы уже все, что было выпили, не можем больше — представление завтра давать, — и стал подталкивать Сергея дальше.

Здоровый опять же дружелюбно и понимающе закивал:

— Жаль, конечно, но понять можно, — и завалился, гремя гитарой о дверь и рискуя превратить ее в деревянный мусор, обратно в шумящее комментариями, песнями и смехом купе.

Вернувшись в спасительные четыре «картонные» стенки своего «пятого», Сергей повернулся к тезке:

— Спасибо тебе! — и уже улыбаясь, просто чтобы понять того, добавил: — Зачем ты про представление придумал?

— Сереж, ты что хотел, чтобы я ему объяснять начал, что ты вообще никакой не карлик? И что причины твоего маленького роста никто не знает, и что ты — такой же, как он, только намного умнее и ниже? — отвечая вопросами, археолог стелил постель и, закончив свою, принялся за место Сергея, который, отвечая, в свою очередь, попытался препятствовать:

— Оставь, я сам, я же не ребенок. Конечно, объяснять не нужно. Но клоуном быть как-то неприятно.

— Тебе не все равно? Ты его в первый и в последний раз видишь, он завтра даже не вспомнит о тебе, максимум, расскажет в купе народу в таком же состоянии, как он, что карлик из цирка и мужик с ним не смогли с ними компанию разделить. — От непонимания голос его звенел, временами заглушаемый ревом празднующих все и сразу пассажиров.

Сергей, вплотную подойдя к археологу, глядя на того, совершенно задрав голову, только тихо сказал:

— Извини, я среди людей вот так, один, в жизни почти и не был… — он хотел еще сказать, что тезка прав и, наверное, бояться людей до такой степени ему не стоит, когда дверь открылась и проводница, просунув голову, весело спросила:

— Мальчику ничего не нужно? Я забыла совсем, что у меня ребенок один едет.

То ли от неожиданности, то ли — почувствовав себя немного увереннее, Сергей повернулся к ней:

— Нет, спасибо, все в порядке.

Молодая женщина молча смотрела на него без всякого выражения на лице, потом так же бесчувственно протянула:

— Надо же….Никогда живого карлика не видела, — и продолжала смотреть на него, как смотрят на неинтересных, но никогда не виденных зверей в зоопарке, что совершенно разозлило Сергея:

— А что, мертвых карликов вы уже видели?

Проводница, задохнувшись, выпалила:

— Что ты грубишь! Правильно про вас говорят: злые вы все! — и резко закрыла дверь.

Сергей посмотрел на тезку и глухим голосом, каким обычно говорят безнадежно больные, произнес:

— Вот так… — и лег на свою полку.

Археолог, спустя некоторое время, тихо предположил:

— Ольга наша, я так понимаю, в другом купе заночевала.

Он выключил свет, и скоро Сергей, услышав его отяжелевшее дыхание, понял, что тот заснул и, не желая думать о прошедшем дне, не пытаться понять, какая же она — жизнь для него в этом всеобщем мире гулливеров, проваливаясь в сон, стал слушать стук колес, медленно сливающийся с ударами его собственного сердца.

Утром, веселая Оля, радостно влетев в купе, застала также сидевшего у окна Сергея и археолога — уже на ее месте. Заявив, что нашла, с кем пойдет на свадьбу сестры, и быстро стаскивая с верхней полки свои вещи, поинтересовалась, как они провели ночь. Не дожидаясь ответа, пожелав удачи во всем и добавив, как ей было приятно познакомиться, попрощалась и аккуратно закрыла за собой дверь. Мужчины, не сказавшие при этом ни слова, после ее ухода весело, глядя друг на друга, рассмеялись. Сквозь смех, археолог пытался говорить:

— Шустрая… Сергей, поезд как остановится, я народу пойду помогать, а ты в купе оставайся. Как все выгрузятся, я за тобой приду, провожу тебя до дома друга твоего, а то ты Питера совсем не знаешь, спросить — для тебя целая проблема, да и мне спокойнее будет. С рук на руки сдавать не буду — не волнуйся, только до дома, — и он продолжил, все еще посмеиваясь, вспоминая ураган по имени Оля и завтрак, который она прервала своим появлением.

Сергей, проснувшийся со странно-хорошим настроением, почувствовал себя еще лучше — поиск жилища Димы действительно его пугал, и когда тезка сам предложил ему помощь, стал есть уже с аппетитом, почувствовав себя в безопасности: сейчас ему поможет новый друг, а там, встретившись со старым, он уже начнет жить по-другому.

Сергей не заметил, как они оказались у дома с аркой, пройдя через которую, подошли к подъезду, кивком показав на который, археолог с улыбкой сказал:

— Вот, Сергей Матвеев, дальше давай один, — помолчав, он, вынув из кармана куртки листок бумаги, протянул его Сергею: — Не потеряй, это телефон и адрес мой в Москве, всем, чем могу, — помогу. Говорю не из вежливости и не из жалости, без стеснения звони или приходи прямо по адресу. Меня может не быть, но я матери скажу о тебе, если что — поможет. Договорились?

Сергей аккуратно положил бумажку в карман спортивной сумки:

— Спасибо тебе. За все! — и протянул огромному тезке аккуратную руку, пожав которую, тот, улыбаясь, зашагал в сторону арки. Сергей открыл дверь и шагнул в темноту подъезда. Посмотрев на номера квартир на первом этаже и зная номер квартиры Димы, он быстро подсчитал, что она — на втором, и пошел пешком по старой лестнице.

После рассказа женщины, в чьей комнате сейчас жил друг, Сергей ожидал увидеть грязную обшарпанную дверь, но дверь была нормальной, у звонка было что-то написано на приклеенной бумажке, но, с трудом дотянувшись до самого звонка, разглядеть этого он не смог.

Он слышал, как кто-то, очень медленно и шаркая, подходит к двери, и стянул назад капюшон. Дверь открыли, и Сергей увидел аккуратно причесанную старушку, почти такую же маленькую, как и он, но, видимо, от старости, которая без всякого удивления спросила:

— Тебе Штурман нужен?

Сергей, не вызвав удивления пожилой женщины даже смутился, но, испугавшись, что она захлопнет дверь и больше ее не откроет, поспешно ответил:

— Здравствуйте, да, я к Диме Штурману.

Старушка кивнула:

— Здесь подожди! — Прикрыв дверь, пошла, судя по шагам, куда-то в глубь квартиры, явно наделенной длинным коридором.

Сергей слышал, как она стучала в дверь и потом пыталась говорить громко, вероятно, чтобы ее услышали:

— Дим, ты спишь? Дим, просыпайся, к тебе карлик пришел.

Сергей не слышал, чтобы открывалась дверь внутри квартиры, но старушка стала говорить тише:

— Где ты берешь их, странных таких? Хоть бы раз обычный человек тебя искал.

Дверь внезапно распахнулась, и Сергей увидел — не алкоголика, а совершенно неизменившегося друга Диму, смотрящего на него совершенно непонимающими глазами и совершенно неожиданно вскрикнувшего:

— Гном! Гном, это же правда — ты!!!

Схватив Сергея в охапку, Дима, приподняв, прижал его к себе, как самое дорогое существо на свете. Поставив на пол, он опять уставился на Сергея, все еще не в силах поверить. И вдруг, очнувшись, затараторил:

— Что мы стоим здесь, давай сумку, проходи, куртку сними, — он стянул с Сергея куртку, повесил ее на ходу на вешалку в прихожей и потащил за собой по коридору.

Комната Димы была огромной, и он умело разделил ее на три части хорошей мебелью. Сергей еще раз удивился и этой чинности и чистоте.

— Гном, не стой, проходи, садись, сумку позже распакуешь, дай посмотреть на тебя!

Сергей прошел вглубь комнаты, сел на диван и, вдруг почувствовав себя неудобно, начал:

— Дим, ты извини, что я вот так — без звонка, но у тебя или телефона нет, или женщина, которая живет в твоей квартире и адрес дала, не знает его.

Дима перебил друга:

— Гном, это ты меня прости — я столько о тебе думал, а позвонить не решался, после того как я тогда пропал так. Проблемы у меня были, бизнес хотел, как все сейчас, затеять, у бандитов денег занял, а дело не пошло, благодаря им же. Отдавать долг нечем было, вот поменялся с этой мадам, с ее доплатой, на комнату эту. Потом попил с полгода, на остатки средств после расплаты, — он грустно улыбнулся, — но остановился вовремя. Сейчас вон переводами живу, — он кивнул на компьютер, обложенный по обеим сторонам словарями. — Про себя лучше расскажи, ты в Питер ко мне приехал или по другому делу?

Сергей почти начал, когда Дима вдруг по-детски вскочил:

— Гном, извини, я от счастья тебя видеть, забыл — ты же голодный, наверное, пошли на кухню, бутербродов с кофе наделаем, за едой расскажешь.

Сергей не успел возразить — Дима уже открыл дверь и пошел куда-то по коридору, не сомневаясь, что, как и раньше, Сергей пойдет за ним. На кухне Сергей с трудом взобрался на высокий стул:

— Дим, ты что, мебель под свой рост на заказ делал?

Дима засмеялся:

— Не, в квартире были! Мадам этой моя мебель без надобности была, я и перевез. Тетя Катя, соседка моя, ей уже за восемьдесят, ругалась страшно, когда я это хозяйство на кухню поставил, но привыкла, — ей все равно, она у себя в комнате ест. А когда вместе — она пирогами угощает, или я чем, стоит, как в пивной, но смеется! — Он резал хлеб и колбасу, варил кофе, а Сергей все не решался начать разговор о том, зачем приехал, и просто рассказал о смерти родителей. Узнав об этом, Дима был, казалось, в большем шоке, чем он сам, особенно после того, как услышал поездке Гнома на поезде и о том, что друг приехал именно к нему.

По мере поглощения бутербродов, настроение их улучшалось. Они уже болтали, как раньше — обо всем, случившемся с ними за эти годы, но так, словно со времени их расставания прошло всего несколько дней, и, вернувшись в комнату Димы, чувствовали себя тоже, как раньше — вместе, а потому — защищеннее от этого мира.

Дима постелил Сергею на диване, и тот, уже в комнате, освещенной только светом уличного фонаря, проникающего сквозь тонкую ткань штор густой синевой, наконец решился сказать другу половину причины своего приезда:

— Дим, я книгу написал, может у тебя найдется время прочитать?

Друг, совсем как во времена их ночных разговоров в колледже, облокотившись на локоть, смотрел на Сергея через синюю темноту комнаты:

— Какое время, Гном! Если бы ты был не с дороги сегодня, я прямо сейчас бы и начал! — в его голосе был вопрос, но Сергей, чувствуя себя действительно уставшим — больше от волнений, найдет ли он друга по адресу, примет ли тот его и как, с радостью откликнулся:

— Спасибо, Дим, но давай утром, я, правда, уже засыпаю, — и, неожиданно для себя, перед тем, как окончательно заснуть, Сергей понял, что это не от усталости и страхов он так хочет спать, а от первого спокойствия и счастья за долгое время, от чувства безопасности, в котором он себя ощутил рядом с другом.

10

Следующий день они провели — один — в чтении книги, а сам автор — сидя за компьютером и строча совершенно неожиданно пришедший в голову сюжет нового — уже — романа. Они прерывались на бутерброды, кофе и старушкины блины с вареньем, которые она испекла «для гостя» и, протискивая тарелку в дверь, с любопытством оглядев комнату Димы, удовлетворенно закивала головой:

— Я думала, опять пьешь, а потом слышу — тишина, сейчас вот вижу — работаете. Хорошо это, мальчики! — И, как только Сергей принял тарелку из ее рук, поблагодарив, тут же ушла, явно удовлетворенная молодежью.

Дима засмеялся:

— Это она не за меня, за себя волнуется, — я, когда пил, буйный был, — и махнул Сергею рукой в знак того, что блины нужно начинать есть — остынут.

— Дим, какая разница, она тебе в восемьдесят лет блины печет, а ты о причинах болтаешь! Скажи «спасибо» и начинай потреблять ее манну небесную, упавшую в твою голодную бутербродную жизнь, — Сергей улыбался, намазывая блин вареньем, и заметил, что друг уже вовсю жует, явно зная, что блины — вкусные. Следуя примеру друга, он тоже начал есть, и они уже не могли разговаривать, пока тарелка не опустела. И только, глядя на нее, как-то одновременно заговорили о том, что нужно старушке какой-нибудь подарок сделать, потому как в ее годы подвиг — совершенно чужим людям приятное делать и заботиться о них. Каждый думал в это время о своих: Сергей — родителях, Дима — матери, о том, что те делали для них все просто так, без обязательств, по-человечески, только в их раннем детстве — до прекращения роста Сергея и до замужества матери Димы, когда он стал ей просто не нужен.

Дима, выйдя из гипнотической болезненности прошлого — когда хочется думать, что во всем виноват кто-то другой, и жалеть себя приятно, — взял тарелку и повернулся к Сергею:

— Гном, я пойду тарелку ей верну, и работать будем.

Сергей, согласно кивнув, пошел за другом еще раз поблагодарить за сердечность тетю Кати и помыть руки, заняв свои мысли уже целиком новой книгой.

Не замечая времени, Сергей писал свою новую историю, когда, вздрогнув от неожиданности, услышал голос Димы — надорванный, словно целый день тот упражнялся в исполнении сложных арий с плохим учителем:

— Гном, я дочитал, — он замолчал. Сергей ждал, что он добавит еще что-то, но в комнате было тихо и, боясь повернуться к Диме, он спросил, так же глядя на монитор:

— Дим, что? Не понравилась?

Друг опять не ответил, и уже не в силах ждать, чувствуя, что рушится еще одна мечта, не оставляя никаких возможностей для него, Сергей, резко повернувшись на крутящемся стуле, спрыгнул с него и подошел к другу, сидящему, закрыв лицо руками.

Он стоял перед Димой, пока тот не поднял к нему глаза:

— Тяжело это, Гном, очень хорошо и очень тяжело. Давай в издательства рассылать — нельзя это на полку класть и читать для себя — как дневник, в возрасте тети Кати. Я сейчас напишу список издательств, для которых переводил, где я людей знаю, и завтра позвоню всем, скажу, что пришлю…

Сергей понял, что уже не может тянуть время — наступила непростая минута, когда он должен сказать другу, зачем на самом деле приехал к нему. Он сел рядом с Димой на диван, пытаясь унять прыгающее — уже где-то в горле — сердце, и не поворачиваясь, начал:

— Дим, понимаешь, я в Москве хотел по издательствам разослать, но потом испугался — они увидят меня, и либо даже читать книгу не станут, либо — издадут ее под чьим-нибудь другим, своим именем — они же понимают, что существо вроде меня бороться с ними никак не сможет.

Дима, нахмурив брови, смотрел на него:

— Гном, почему ты решил, что твой рост имеет для издателей значение?

Сергей, уже нетерпеливо — он хотел избавить себя от неопределенности, рассказать Диме свой план и узнать, согласиться ли тот, заговорил очень быстро:

— Дим, предположим на секунду, что книга будет успешной, как они будут меня читателям показывать? Раньше была страна героев — поэтому я не проходил бы, сейчас — страна бандитов и безработных, с докторами наук на рынках. Узнав, что книгу написал карлик, ее просто не будут читать, понимаешь, я для людей — по определению — генетический урод, которого только в цирке показывать или детей пугать. Вот я и подумал: может быть, ты согласишься предлагать издательствам книгу под твоим именем?

Дима, сидевший обхватив голову обеими руками, повернулся к другу, с лицом человека, находящегося в состоянии глубокого шока:

— Гном, я все понимаю, но ты что, предлагаешь мне твою славу присваивать, только потому, что ты ростом не вышел? Ты будешь мозги надрывать, а имя мое будет? Сереж, ты извини, но это ты перегнул, как я могу — ты подумал?

Сергей так испугался отказа друга, что заговорил очень быстро и очень громко — чтобы тот не мог его перебить, но слышал и понимал его слова:

— Дим, я не прошу тебя куклой имя свое подставить вместо моего — ты же тоже много будешь работать: рассылать, развозить рукопись, потом встречаться с издателями, редакторами… Если все пойдет, как я думаю, то и потом работы много будет. Пойми, мне жить через месяц-два максимум вообще не на что будет, работу, ты сам знаешь, я даже в цирке на найду — клоун из меня никакой, акробат — только на один смертельный трюк — перелом шеи карлика к удовольствию зрителей, не в метро же мне стоять с протянутой рукой при написанной книге. Они точно ее напечатают — сейчас печатают все: и хлам, и полухлам, только классикой быть не должен, — он посмотрел на друга, — Дим, я прошу тебя… очень.

Дима, молча качая головой, посмотрел на маленького мужчину с молящими темно-серыми глазами и подумал, что жизнь расставила и пешки и ферзи его судьбы так, что дороже этого умного гнома никого у него нет, и не может он отказать ему, потому что этим во второй и последний раз поставит точку на жизни друга. Он взял Сергея за плечи и, развернув, посадил рядом с собой на диван:

— Конечно, Гном, конечно, я согласен, и спасибо тебе, для меня это честь, — он смотрел, как серые глаза наполняются слезами, и как одна из них скатывается по мужскому красивому лицу, и уже сам сквозь какую-то пелену услышал тихое:

— Извини, это я от радости, — и увидел, как Гном выходит из комнаты.

Сергей, только закрыв за собой дверь ванной, почувствовал, как маленькие свинки в душе оглушительно завизжали, быстро закрутили хвостиками и, умывшись, совершенно счастливый, вернулся в комнату, к Диме, где почти до утра они проговорили, в какие издательства и каким образом будут доставлять рукописи, которые распечатывали в это же время, мешая самим себе жужжанием принтера.

Утром Дима взял четыре экземпляра книги, чтобы развезти их по издательствам, в которых уже засветился как переводчик. А провожавший его Сергей, никогда не думавший о Боге и не веривший в него, неожиданно понял, что непрерывно мысленно повторяет: «Господи, пожалуйста, помоги!». Ужаснувшись своему странному поведению, он решил выйти на кухню, в надежде застать там старушку-соседку, послушать ее рассказы о длиной жизни — чтобы забыться и отвлечься от бесконечно-нервного ожидания. Но старушки на кухне не было, и Сергей постучался к ней в дверь, пригласив попить чай, на что та в знак согласия довольно быстро открыла дверь и, бросив: «Чайник ставь, я только варенье возьму», быстро исчезла в глубине светлой комнаты.

За второй чашкой чая тетя Катя ни с того ни с сего начала рассказывать о своей молодости, но не беспорядочно — а всего одну историю, к средине которой Сергей понял, что история эта будет сюжетом его следующей книги, и слушал уже не в пол-уха, а жадно впиваясь памятью в рассказ старушки. Он забыл и про чай, и про агоничное свое ожидание Димы, и про страх перед этой жизнью. Он как-то невзначай понял, что хочет в этой жизни только одного — писать, чтобы люди лучше понимали через его книги порой жестокую, а порой — такую милую жизнь.

Когда Сергей увидел Диму, удивленно смотрящего на них из проема кухонной двери, он не сразу понял, где находится, настолько ощутил себя в мире молодой тети Кати, и, вернувшись в реальность, вспомнив, каких новостей ждал от друга, неловко соскочил с высокого стула:

— Дим? Что?

— Из четырех три взяли для прочтения — после того, как сюжет рассказал и краткое содержание прочли. В течение недели ответ дадут. Не переживай — на первый вскид им понравилось.

Сергей, подскочил к другу с прытью пятилетнего малыша, которому принесли долгожданный подарок, а тот, неизвестно как почувствовавший порыв Гнома, нагнулся к нему, и они обнялись в своей радости, и стояли, смешно обнявшись несколько минут, так трогательно, что старенькая женщина, вытирая слезы, вышла из кухни, стараясь даже шорохом не потревожить эту редкую искренность, дружбу, пытающуюся победить несправедливость ошибок природы и жестокость жизни.

США, Сан-Диего. 2003 год

Когда решетка за его спиной закрылась, он огляделся: раньше в тюрьмах настоящих он не бывал, знал как они выглядят и пахнут изнутри, но — в большинстве своем — по низкопробным американским шедеврам кинематографа и реже — по более выносимым им книгам — бестселлерам того же происхождения. Грязи, как таковой не было, запах тоже был вполне выносимым, да и все равно ему было, что будут ощущать его органы чувств, — его душа была совершенно пуста, жизнь, в очередной раз, лишила его всего, но больнее всего — отняла, на этот раз — последнюю, иллюзию, что однажды он все-таки начнет жить.

Сергей лег на кровать и закрыл глаза, ничего больше не имело значения, как не имела для него значения жизнь все последние годы. Но он еще никогда не чувствовал такой пустоты, смерчем затягивающей куда-то в неопределенность, но не страшную — а такую же пустую.

Обрывочные сны таскали его по годам его жизни, когда сквозь что-то прошло-радостное он услышал чей-то голос:

— Мистер Матвеев, при аресте вы не назвали своего адвоката: вы желаете его назвать?

Сергей резко сел и смотрел на говорящего темнокожего мужчину с минуту, пытаясь понять, где он и что происходит, и, вернувшись в камеру и свою реальность, уже совершенно безучастно, ответил:

— У меня нет адвоката, — он хотел добавить, что у него ничего уже нет, но решил, что незачем, и хотел только остаться один, но мужчина продолжил:

— В этом случае суд назначит вам адвоката.

— Спасибо, — Сергей в нетерпении поднял на мужчину глаза — Это все?

— Да, — он коротко кивнул Сергею и вышел.

Всю ночь он пролежал с открытыми глазами, ни о чем не думая, ничего не чувствуя, в каком-то забытьи, из которого его вывел утром только принесший еду охранник. Сергей, повернувшись, посмотрел на тарелку и чашку и, вяло подумав, что это действительно похоже на виденное в фильмах, отвернулся к стенке. Ему показалось, что прошло совсем немного времени, и он удивился, услышав опять шаги около его камеры, открывающуюся решетку, и повернулся:

— Мистер Матвеев, к вам адвокат, выходите, — охранник, с наручниками в одной руке, в ожидании смотрел на него.

Сергею понадобилось опять время, чтобы понять услышанное — настолько отрешен он был от реальности, но он послушно встал и посмотрел на наручники. Охранник, почему-то вежливо, попросил вытянуть руки вперед. Сергей покорился, наручники захлопнулись на запястьях, словно подтверждая, что все происходящее — не сон, и он вышел из камеры, сопровождаемый охранником, направлявшим его сзади:

— Направо, налево, вторая дверь, остановитесь.

Охранник открыл дверь, пропуская его, вошел сам и обратился к женщине, сидящей за столом и читающей бумаги:

— Мисс Невзорова, ваш клиент.

Сергей узнал ее сразу, несмотря на то, что видел только ее профиль и на лице ее были очки, и, как только за охранником закрылась дверь, воскликнул почти радостно:

— Катя?!

Женщина вздрогнула, рывком сняла очки, быстро повернулась к нему и, словно во сне, стала подниматься со стула.

— Я не могу в это поверить, — она уже подошла к нему в плотную, — как же я не вспомнила по имени? Этого просто не может быть…

Она смотрела на Сергея несколько минут, потом, словно что-то вспомнив, дотронулась до его руки выше локтя и показала жестом, что им лучше сесть.

Они сидели друг напротив друга и оба не могли поверить в эту встречу, но знали, что вспоминали друг о друге не раз за годы их единственной встречи в самолете. Сергей смотрел на крошечную женщину-куклу и больше не мог принять ни сам факт, ни возможность их встречи в данной ситуации: он не мог понять, как она смогла стать адвокатом, как она вообще может жить, как все нормальные люди. А в том, что живет она именно так, сомнений не возникало, достаточно было просто видеть ее уверенную походку, хорошую дорогую одежду, и весь ее облик, который был настолько цельным, словно карликовый рост был чертой ее индивидуальности, как огромные карие глаза.

Она начала говорить и Сергей пытался сосредоточиться на ее словах, но слышал их глухо и непонятно, пытаясь ухватить хотя бы набросок понимания того, почему их жизни сложились так по-разному.

— Сергей, пожалуйста, попробуй слушать сейчас меня, а не свои мысли, ладно?

— Извини, пожалуйста, я настолько не могу поверить в твое появление здесь, извини, я слушаю.

— Сергей, можешь называть меня, как тебе удобнее, но официально мое имя — Кейт Невзорова, суд назначил меня твоим адвокатом по делу… — Сергей вдруг почувствовал себя странно-плохо и поднял на нее глаза, которые по встрече в самолете она помнила очень глубокими, темно-серыми, и которые сейчас смотрели на нее какой-то пустой рыбьей водянистой серостью.

— Кать, ты не могла бы прийти завтра, мне как-то не по себе… — он замолчал, уже опустив глаза в стол.

— Конечно, я могу прийти завтра в десять, — она встала и, убирая бумаги, продолжала говорить, — Сергей, завтра ты должен рассказать мне все. Пойми, не зная правду, я не смогу тебя защитить, пожалуйста, отдохни — от шока нашей встречи, в том числе, — и вспомни все, что может нам помочь вытащить тебя отсюда. Но делать это мы должны вместе, понимаешь, своей правдой ты должен помочь мне. Договорились?

Сергей смотрел на нее уже немного осмысленнее:

— Хорошо, до завтра.

Катя кивнула и вышла в открытую охранником дверь, а Сергей с трудом добрел до своей кельи с решеткой и, закрытый, почувствовал, как желудок сводит нервной судорогой и рвота подступает к горлу комком горечи за свою жизнь. Охранник, проходивший по коридору, увидев его, тут же кинулся за врачом, который вколол Сергею успокоительное и этим усыпил его совсем не тюремным, счастливым сном без сновидений и страхов.

Катя Невзорова — однажды встретившая Сережу Матвеева в самолете, а ныне преуспевающий адвокат Кейт Невзорова, сидела в машине, глядя в одну точку. Она думала о Сергее, не в силах понять, что и почему с ним могло случиться, но вспомнила, что и тогда, в самолете, он удивил ее своим отношением к своему росту и вообще к жизни — он словно похоронил свои мечты, и планы, и судьбу, оправдывая эти глупые мысли отношением людей, стереотипами социума. Сейчас, встретив его в качестве своего клиента, проходящего основным обвиняемым по такому тяжелому делу, первой ее мыслью была мысль о его виновности, и она даже жалеть его не могла — злясь, что он так и не воспользовался ее советом, данным в самолете — использовать свою карликовость, выжимая из людей все, заставляя их чувствовать себя виноватыми, использовать свой недостаток, как самый большой дар в этой жизни. Катя посмотрела в темноту и очень захотела домой — в свою роскошную дорогую квартиру, которую она смогла купить, продав дом, подаренный несколько лет назад влиятельным любовником, и добавив уже свои накопления, и которая была для нее настоящим убежищем, куда она с наслаждением возвращалась каждый вечер.

Катя завела мотор, предвкушая, что через полчаса будет дома, но мысли ее все время возвращались к Сергею, и она начинала нервничать — впервые за ее адвокатскую практику она почувствовала, что втягивает в дело чувства, личное отношение к клиенту, чего быть не должно, но все думала и думала о нем, в основном только одно — почему, не имея в этой жизни другого выхода по определению, он не начал и не приспособился к ней, как сама Катя, почему не научился играть и выигрывать…

11

США, Сан-Диего. 2003 год

Войдя в квартиру, Катя скинула туфли на очень высоком каблуке, надела шелковый приятный халат и, наполнив стакан льдом и виски, прихватив пачку сигарет, вышла на огромный балкон.

Сделав большой глоток и ощутив тепло в грудной клетке, Катя вспомнила встречу с Сергеем в самолете, ее жизнь уже в Америке.

Ей было — на удивление родителей — совсем не трудно приспособиться к новой жизни, но только сама Катя, сменившая имя на Кейт — потому, что оно казалось ей более наполненным силой, — знала, в чем причина такой легкости, такой ее непотопляемости.

Придя в школу, не говоря ни слова по-английски, она специально вертелась под ногами лучших учеников в классе, чтобы они налетали на нее и, прося извинения, начинали жалеть бедную красивую карлицу, и пытались помочь ей хотя бы начать учить их язык. Глядя на них огромными молящими и полными благодарности глазами, она окружила себя за очень короткое время целой толпой друзей, принявших ее, жалея, в свой круг — безмолвную, но схватывающую и понимающую все с полуслова. Очень скоро все выходные она проводила или получая приглашения на дни рождения и вечеринки, или просто в доме кого-то из друзей, родители которых роняли изредка скупую слезу о судьбе такой красивой и такой несчастной девочки, в то время как сама она — находясь в их домах, изучала не только язык, но и стиль их жизни, решая, кто из друзей будет ей нужен и в дальнейшем, а с кем она должна, не тратя время на пустое, остаться просто в приветственных отношениях, отсеивая их по роду занятий, положению родителей в городском социуме, или по величине дома.

В колледже и университете, применяя ту же тактику, ей пришлось ее усовершенствовать, просто потому, что сами ее цели стали более жадными — заметив, что молодые люди обращают на нее внимание — из-за роста, только если заставить их это сделать, а заметив однажды, смотрят на нее, как на сексуально совершенно экзотическую игрушку, Катя, решив, что ничего плохого в этом нет, стала выбирать из них самых перспективных — как по уровню учебы, так и по респектабельности. При этом она вынуждала жертву постоянно чувствовать себя виноватым, а потом — просто, уже запомнив карлицу, встречаясь, приветствовать. И, в конце концов, случайно встретившись с ней в столовой или баре студенческого городка — уже быть не в силах прервать разговор, отвести взгляд от ее лица или выкинуть из головы бурные сексуальные фантазии о возможности хотя бы один раз в жизни заняться любовью с карлицей. Оказавшегося с ней в постели однажды, Катя держала при себе — делая все с холодным расчетом внутри и горячей страстью снаружи, пока он становился ей не нужен — либо выполнив свою миссию: познакомив ее с полезными людьми или сделав за нее ту или иную студенческую работу, либо уступив место кому-то более выгодному и перспективному.

Прикурив сигарету, Катя, слушая шумящий внизу океан, вспомнила, как однажды мама, глядя на нее с сожалением, спросила:

— Кать, неужели тебе не жаль всех этих мужчин?

Катя тогда посмотрела на мать с удивлением, с каким смотрят на рожденных с психическим недостатком задержки восприятия:

— Мам, ты что, действительно ничего не понимаешь в жизни? Они же все — я имею в виду тех, которые до одури влюбляются в меня после первой ночи, — своего рода извращенцы, которые платят своими чувствами, которые мне, кстати, совершенно не нужны. Только, к сожалению, не имея чувств, они не будут обеспечивать меня тем, что мне от них нужно: связями, положением. Ты пойми: я делаю их совершенно счастливыми людьми, то есть, тоже плачу им за все, что они для меня делают — их кошельки мне не нужны, ты сама знаешь. Раньше мне нужна была их помощь в начале карьеры, накоплении полезных людей, которые приняли бы меня в свой круг, а сейчас — чтобы получать самые перспективные и громкие дела. Ну и, разумеется, выигрывать их, получая информацию, до которой не добраться прокурору.

Сигарета обожгла ей пальцы и, вздрогнув, она кинула ее в пепельницу с розовой водой, и опять потерялась в себе самой — она любила себя, свою жизнь, которую создавала с того самого дня, когда узнала о своем диагнозе — целеустремленно, весело, наслаждаясь каждой минутой, словно глядя на себя со стороны. Она опять почувствовала себя сидящей напротив мамы и подумала, что мама, несмотря на то, что Катя много раз пыталась донести до ее понимания, как и чем дочь дышит, так и не смогла понять или просто поверить, что делает она все не ради денег. Катя решила стать адвокатом, чтобы, будучи женщиной, будучи карликом, начать побеждать — во-первых, мужчин, а во-вторых — всех людей обычного роста. Для нее впереди было огромное поле жестокой игры, на котором она решила побеждать всегда, используя, прежде всего, недоступную остальному миру привилегию — свой рост. Она рано поняла — только еще задумавшись впервые об адвокатской карьере, — что присяжные и судьи к адвокату-карлице с первой минуты будут относиться иначе, и у нее, по определению, всегда будет квота победы, данная ей от рождения, а все остальное обеспечат ее режущий ум и люди, которыми она себя окружит.

Катя не знала, что мама, глядя на нее в тот день, сначала с ужасом подумала, что дочь — настоящее чудовище. Но позже, уже оставшись одна и вспоминая все сказанное ей в этот день, она вдруг с грустью поняла, что ее змееныш-дочь совершенно права — у нее не было другого способа выжить в мире и начать жить, как все люди, и если бы она слушала их — родителей и начала жить по их правилам чести и порядочности, она бы никогда никем не стала — просто осталась бы закрытым в четырех стенах карликом, прожила бы всю жизнь с родителями, оплакивая свою несчастную судьбу. Она никогда не говорила больше с дочерью на тему ее морального облика и аморального использования людей, приняв правду жизни дочери как единственно возможную для Кати, оставив ту в убеждении, что родители никогда ее не поймут…

Катя, вернувшись в гостиную, наполнила стакан снова и, взяв рабочий блокнот и ручку, снова вышла на освещенный только светом гостиной, балкон. На часах было три часа ночи, и она подумала, что еще есть время поработать — Катя привыкла ложиться в четыре-пять утра — она любила сидеть в квартире или на балконе одна, с виски или бокалом вина, думая о своей жизни и текущих процессах, расставляя, как шахматист, фигурки и мысленно двигая их, пытаясь понять, каким будет результат партии. По этой причине она никогда не оставалась ночевать у актуальных любовников и не позволяла никому спать у себя, оставляя всегда время с часа ночи для себя, не перенося в своей спальне даже мужского запаха — который, казалось ей, претендует на постоянное присутствие в ее жизни его носителя. После ухода такового из ее великолепной берлоги — всегда меняла постельное белье.

Усевшись обратно в огромное — для нее — плетеное кресло с мягкой подушкой внутри, Катя начала записывать вопросы к Сергею в блокнот, просто потому, что поняла — в его состоянии она ничего от него не добьется, если не будет спрашивать конкретно. Она видела в его глазах полное равнодушие к собственной судьбе и знала, что люди за решеткой с таким взглядом опасны для карьеры адвоката — они своим безразличием и, в итоге, обвинительным приговором погубили не одну блестящую карьеру защитников.

К пяти утра она закончила с вопросами и, все еще не нравясь себе и думая о деле Сергея как о чем-то личном, пошла спать, убедив себя, что завтра, начав работу с ним, как с любым другим, она обретет себя — Кейт Невзорову, непобедимую в суде.

Кате пришлось ждать больше двадцати минут, пока, наконец, привели Сергея, и, увидев его, она ужаснулась — он выглядел как больной, доживающий последние дни:

— Что с тобой случилось? Врач был?

— Кать, ты бы хоть поздоровалась… — Сергей слабо улыбнулся и, уже сев и положив руки, сомкнутые наручниками, перед собой, продолжил: — Был врач, это от успокоительного, нормально все, спрашивай, — после чего, молча глядя на нее, совершенно безучастно, застыл в ожидании вопросов.

— Сергей, давай по порядку. Во-первых, скажи мне правду, и это — мой первый и пока самый главный вопрос, поскольку, как адвокату, ты должен доверять мне. Итак, ты сделал это? — Катя замолчала и изучала лицо Сергея: она знала, что многие обвиняемые врут и адвокатам, рассказывая о своей невиновности, и за годы своей очень успешной практики научилась читать правду по лицу «пациента», выслушивая ответ скорее для галочки в блокноте.

Сергей долго молчал, глядя на свои руки, а Катя не могла понять по его лицу ничего, когда он — все также равнодушно — поднял к ней лицо, немного склонив голову набок и, глядя ей в глаза, медленно и тихо ответил:

— Нет, Кать, это не я — мне просто повезло, что он умер.

От неожиданности ответа, Катя не сразу поняла смысл сказанного и только и смогла, что переспросить:

— Не поняла…

Вместо ответа Сергей подался слегка вперед, опершись на сомкнутые руки, и начал рассказывать, как приехал в Питер к Диме со своей первой написанной книгой, как Дима помог ему, как книгу издали, и после получения первого гонорара, они вместе переехали в его московскую квартиру. Сергей уже совершенно погрузился, казалось, в тот прошлый, счастливый мир и не видел сидящую напротив Катю, которая не находила в себе сил остановить его, но и не могла решить, будет ли во всем этом, начинающем быть романно-длинном, рассказе что-то, за что она зацепится, пытаясь вытащить его из пропасти пожизненного заключения.

Перед глазами Сергея проходили и одновременно слетали с его губ события десятилетней давности. После переезда в Москву и, не имея уже финансовых проблем, они жили как счастливые братья — Сергей писал, а Дима раскидывал книги по издательствам, подписывал договоры на издание и переиздание, получал гонорары, потом они вместе ездили на Кипр и в Европу, потом — по тому же кругу.

Дима заботился о Сергее — не как о больном, а обеспечивая ему возможность делать все, что делал сам, — даже умудрялся находить тому женщин для довольно продолжительных отношений, зная, что некоторые дамы не прочь заняться любовью с мужчинами экзотической внешности, а с лицом Сергея и его умом — он не вызывал у них вообще никаких неприязненных чувств.

Два романа Сергея были изданы, он писал свою третью книгу, два года были прожиты ими в ощущении справедливости и прекрасности жизни — Сергей был счастлив, начав жить, как все, не боясь не иметь куска хлеба на завтра и занимаясь любимым делом, Дима — вообще делал, что хотел, никогда не забывая, что дорогую машину и прочие прелести жизни он имеет благодаря другу, и никогда не беспокоил того компаниями или женщинами в квартире Сергея, и даже на полные сутки ни разу не оставлял того одного.

Третья книга…

Уже не в силах слушать дальше, не получив ответ на вопрос, камнем тянувший ее мысли, Катя прервала Сергея:

— Сергей, извини, я что-то не поняла… Три книги, подписанные именем Дмитрия Штурмана, написал ты?

— Нет, Кать, ты вообще ничего не поняла, — Сергей неприятно ухмыльнулся, — все книги, подписанные Дмитрием Штурманом, написал я.

Кате показалось, что от начавшегося головокружения она упадет со стула и, кое-как заставив себя удержать равновесие, она только прошептала:

— Сергей, давай продолжим завтра, что-то жарко сегодня. Хорошо?

Сергей равнодушно улыбнулся:

— Кать, ты занята, мне же торопиться некуда, я могу теперь всю жизнь только рассказывать, сидя за решеткой, — он замолчал, увидев, что Катя действительно неестественно побледнела и уже добрее добавил: — Извини. Конечно, давай завтра продолжим.

Катя не очень помнила, как добралась до дома и, войдя в квартиру, вспомнив, что сегодня актуальный любовник возвращается из Азии, чертыхнулась — ей было совсем не до него, не до кого — она должна была попытаться восстановить разговор с Сергеем в памяти и решить, правильно ли она поняла услышанное, потому что просто поверить в это не могла. Она решила все же выдержать сегодня Джейка — он был очень полезен ей в работе, являясь весьма влиятельным бизнесменом, к тому же — он был первым неженатым любителем карликов в ее жизни, и по этой причине она могла выставлять его за дверь под разными предлогами, когда это было удобно ей — он никому не врал, где он и сколько времени там пробудет, поэтому мог вернуться в свой дом раньше запланированного срока, не боясь вопросов.

Задумавшись, Катя лежала, забыв о Джейке и не чувствуя гладящей ее спину руки, пока не вздрогнула от его голоса:

— Кейт, где ты витаешь весь вечер? — он спросил, не заглядывая ей в лицо, но Катя из вежливости, повернулась:

— Извини, новое дело, и…

— Я знаю, в газете видел: русский карлик, обвиняемый…

Катя села и скосила на него глаза, заставив его остановиться:

— Карлик?

— Извини, но он же действительно — карлик! Как я должен его называть, если в газетах… — Катя соскользнула с огромной низкой кровати, сделанной на заказ, и, надев приятно-шелковый халат, уже в дверях спальни обернулась:

— Виски выпьешь со мной?

— Нет, спасибо, лучше пойду, не люблю, когда ты не со мной, а с клиентами, — Джейк улыбнулся, а Катя уже в который раз подумала, что немного побаивается его — он словно знал ее игру, читал ее мысли по лицу и ей это все больше не нравилось. Но изгонять его из жизни было рано, и она решила, что нужно быть с ним поосторожней.

Джейк без тени обиды поцеловал ее и, уже держа в руке пиджак, просто, без намека, стоя у двери, бросил:

— Кейти, позвони мне, как дело продвинется, чем смогу — помогу, — и улыбнувшись, вышел, аккуратно, по-американски, закрыв дверь.

От последних его слов Катя немного поежилась, в очередной раз убедившись, что он знает ее намного лучше, чем ей хотелось бы, и, судя по всему, догадывается о причинах ее нежной к нему привязанности. Но подумав, что пока его устраивают их отношения, а, значит получение информации и влиятельной помощи от него — вне опасности, она, собрав необходимые для работы виски, сигареты и блокнот, уселась опять на балконе, радостно отметив, что на часах гостиной было всего двенадцать ночи и у нее достаточно времени для работы.

Катя несколько раз подряд, как фильм, «прогоняла» в памяти свой разговор с Сергеем и, наконец, решив, что поняла все правильно, почти вскрикнула от радости — такого интересного и многообещающего дела у нее никогда не было! Сам факт, что русская по происхождению карлица-адвокат защищает русского же карлика, — уже повод для шумной реакции прессы, но то, что узнала она сегодня, означало перспективу двух шумных процессов сразу: сначала она добьется оправдательного приговора, а потом, доказав, что все книги Штурмана написаны Сергеем, все имущество этого, присвоившего себе чужое имя, шарлатана вернет истинному автору книг — Сергею Матвееву. От картин победной шумихи и скандальной бравурности обоих процессов Катя почувствовала, как адреналин уже просто закипает в крови, и, решив, что пытаться заснуть сегодня просто бесполезно, взяв ручку, начала быстро записывать в блокнот, с кем и о чем ей срочно нужно поговорить по этим делам.

12

Ожидая Сергея, она пыталась отогнать страх, что поняла что-то не так, и что процессов, подобных цунами, тянущих один скандал за другим и хоронящих под своими волнами все обвинения и доводы прокурора, просто не будет, когда вдруг услышала голос охранника:

— Мисс Невзорова, ваш клиент!

— Да, спасибо, — Катя попыталась унять волнение, но это получалось не очень хорошо: она уже ощущала себя пантерой, готовой в прыжке вцепиться в горло соперникам, но ей нужны были ответы Сергея на многие вопросы, чтобы убедиться, что она действительно получила от жизни, заставившей Сергея жить так по-дурацки и в результате оказаться здесь, огромный подарок.

— Привет, сегодня выглядишь намного лучше, — Катя не лгала: Сергей действительно выглядел, как нормальный человек в нормальной жизни — без темных кругов под глазами, без этой всепоглощающей серой пустоты в них, только совершенно без эмоций на красивом, показавшимся ей слишком спокойным, лице.

— Здравствуй, Кать, а мне не о чем больше беспокоиться — я вообще не понимаю, зачем мне адвокат! Подумай сама: предположим, ты совершишь чудо защиты и оправдают меня, что я буду делать, где жить и на что? В тюрьме меня кормить всю жизнь будут и крышу над головой обеспечат, да еще с такой системой безопасности! — он с усмешкой кивнул в сторону двери.

Катя не больше секунды зло смотрела на него, и начала:

— Сергей, давай глупости оставим на то время, когда ты выйдешь, а сейчас попробуй просто принять тот факт, что теперь твоя жизнь — в моих руках и руках прокурора. Но больше — моих. Поэтому давай работать! — и не дав ему возможности ответить, тут же продолжила: — Давай еще раз по вчерашнему твоему рассказу — Сергей, правильно я поняла, что все книги, изданные под именем Дмитрия Штурмана, написал ты?

— Да, правильно, — ответив, Сергей молча посмотрел на нее в ожидании следующего вопроса, казалось, смирившись с мыслью о возможности его оправдания.

— Сценарии?

— Тоже мои, — ее нервировало равнодушие, с которым он отвечал, но терять время на исправление его душевного состояния Катя не собиралась, просто быстро записывала ответы.

— Что делал Дмитрий Штурман, где работал, на что жил?

— Кать, я непонятно что-то сказал или адвокатский менталитет не воспринимает сказанное с первого раза? — и Сергей, сев, как в предыдущий день, начал рассказывать, а успокоившаяся Катя, решив, что от рассказа его будет больше пользы, чем от роботоподобных ответов, просто конспектировала наиболее важные фрагменты его повествования.

— Третий роман я писать начал в девяносто шестом: мы вернулись с Кипра, полные солнца и настроения, а Москва — серая, с плохой погодой, людьми грустными и рынками и палатками этими суматошными на каждом шагу. Мне захотелось написать что-то мультяшно-красочное о жизни, красивое, ну я и засел за работу. Димка, как всегда, когда я писал, зная, что, пока не закончу — я полностью теряюсь во времени и пространстве, не зная даже, какой день и месяц, ходил по магазинам, готовил мне еду, рассказывал, пока ели, как и чем мир живет, заставлял в выходные ездить с ним то за город, то еще куда-нибудь… В общем, все было как обычно. Это была наша норма жизни, к которой мы привыкли и были ею совершенно счастливы. Так же, как всегда, когда я закончил, Дима рассылал и развозил рукопись, но по уже проверенным издательствам — которые до этого уже издавали меня… то есть его. Как и раньше, через пару недель, он получил ответ, что рукопись принята к печати, мы отметили очередную удачу, а через несколько месяцев из издательства стали звонить, предлагать продлить договор, чтобы издать очередную партию — книга расходилась такими тиражами, о которых ни мы, ни издатели не мечтали. Гонорары росли, нам, как всем нормально устроенным человеко-существам на этой планете, это не просто нравилось — приносило огромное удовольствие, даря большие возможности жить жизнью, которой мы хотели. И вот, примерно через полгода, после первого издания, Димке позвонили и пригласили на телевидение, дать интервью.

Помолчав несколько минут, неожиданно по-детски улыбнувшись, Сергей продолжил:

— Он тогда сильно испугался, но мы подготовили его — это было совсем просто: у Димки было хорошее образование, жалоб на интеллект никогда тоже не поступало, и, после интервью этого, звонки из журналов — в основном женских, с разных каналов из разных совершенно городов, стали постоянными. Димке приходилось летать туда-сюда по стране некоторое время, пока он не принес газету, не относящуюся к разряду «желтых», с серьезной статьей о редком таланте и серьезности Дмитрия Штурмана, как писателя. За несколько месяцев Димка стал знаменитым, элитные компании полюбили его и почти каждый вечер он стал уходить один, приезжать утром, иногда дня через два, но это меня не задевало — в конце концов, ему тоже надо было когда-нибудь начать свою жизнь — без меня.

— Но за твой счет? — Катя не могла уже сдерживать гнев — она злилась на Сергея во время всего его рассказа, но не считала нужным делать открытыми для него свои эмоции. Сейчас же, будучи просто в ярости, она скрыла только, что причина — сам Сергей. Она не могла понять, как он мог так спокойно — тогда — позволить человеку себя использовать, и сейчас — так спокойно об этом говорить. Но Сергей перебил ее желчный мысленный водопад:

— Кать, ты о чем? Я же сам приехал к нему тогда, сам попросил его дать имя, сам потом пригласил жить вместе со мной в Москве! Ты меня не слушаешь совсем? Как я без него издавал бы книги?

Катя могла многим плюнуть ему в лицо и в душу в качестве доказательств его жизненной тупости, но мысли ее пытались заглянуть дальше той точки рассказа, на которой Сергей остановился. Она пробовала предположить, что же между этими двоими — которые, каждый по своим причинам, не выжили бы друг без друга, — произошло такого, что конец их истории оказался таким трагическим и жестоким. Решив больше не перебивать Сергея — чтобы быстрее закончить с историей и начать мыслить самой над успехом обоих процессов, она только примирительно посмотрела на него огромными глазами:

— Извини, комментировать больше не буду, продолжай, пожалуйста.

Сергей согласно кивнул и, словно этой паузы не было, монотонно заговорил вновь:

— Через пару месяцев Димка совсем изменился: машину поменял на такую, словно он — звезда Голливуда, возвращаться со своих элитных сборищ стал в состоянии, после которого пытаются выжить не одни сутки… Наркотики с выпивкой и особ женского пола в количестве, явно превышающем его способности, в квартиру начал загружать почти ежедневно. Меня пытался все время в оргии эти втянуть, но такие впечатления для книг мне были не нужны, а сами по себе — не интересны, так что меня все это начинало раздражать.

Катя улыбнулась, но Сергей, или не заметив этого, или не придав значения, рассказывал дальше, делая только короткие паузы, во время которых лицо его заметно менялось, отражая чувства, которые он испытывал тогда — во время, когда все это происходило в реальной жизни:

— Димка пил, веселился и жил, веселя и оплачивая веселье других, вспоминая обо мне только при возвращении в квартиру, из которой переезжать, разумеется, не собирался — просто потому, что с его новыми аппетитами и образом жизни гонорары кончались со скоростью засасывания трясиной предметов в болото. Он часто даже забывал оставить дома деньги, чтобы я мог заказать еду. Однажды я попытался с ним поговорить, он извинялся, обещал не поступать так со мной, и в конце добавил, что пора бы мне начинать новую книгу, потому как деньги совсем скоро кончатся. Разумеется, голодать, после нескольких лет вполне довольной жизни, я не хотел и сел писать следующую книгу. После всех скандалов, которые были опубликованы про Димку — о наркотиках, женщинах и прочих увеселениях, столь серьезная книга вызвала шок — и он стал еще моднее, популярнее, гениальнее и… несчастнее. Наркоту и женщин, мордобой в ресторанах и все остальное списали на одиночество гения, на непонимание в стране, где царит полный бардак умов и экономики, и, разумеется, тираж тут же вырос до таких размеров, что Димкин кошелек распух невероятно, прямо пропорционально увеличив и его самоуверенность, и веру в собственную значимость. Иногда мне казалось, что Димка временами действительно забывает, что написал все эти книги не он, а я.

Катя очень устала и больше всего хотела уже, прервав Сергея, попросить его продолжить завтра, но из всего рассказанного им она пока так и не смогла вытащить того главного, что стало бы позвоночником процесса и спасло бы его. Сергей, задумавшись, молчал, а Катя, борясь с голодом и усталостью, ждала продолжения, еще надеясь, что кроме того, что Сергей написал все эти книги, принесшие другому огромную славу, деньги и шикарную жизнь, полную, судя по всему, экстравагантных излишеств, будет что-то в этой истории нечто большее, чем обида Сергея и неблагодарность Штурмана.

— Кать, ты извини, что я все это рассказываю, с такими подробностями — помочь мне все равно никто не сможет, ни в чем, но я хотя бы поговорю с тобой — ведь с того времени, как Димка изменился так сильно, я ни с кем не говорил. А мусолить свои проблемы в книгах — дело неблагодарное, недостойное литературы.

Катя хотела начать убеждать его, что только так он вытащит себя из незаслуженной клетки жизни — рассказав ей всю правду, но промолчала, не желая повторяться и видя, что Сергею этого не нужно, и тихо от усталости только кивнула:

— Сергей, я прошу тебя, давай без извинений, лучше попробуй ничего не упустить — пробелы в истории всегда хуже нудных подробностей.

Сергей согласно улыбнулся:

— Хорошая фраза, если выйду — воспользуюсь. — Катя поняла вдруг, что он тянет время, и что дальше последует что-то, о чем говорить ему больно — настолько, что он не в силах начать. И, испугавшись провести ночь в догадках, если он попросит сейчас сделать перерыв до утра, она молчала. Через несколько минут он все-таки заговорил, и Катя успокоилась — она поняла, что это «что-то» он уже не в силах нести один и хочет закончить рассказ сегодня:

— Когда «Камни вместо песка» номинировали на Нобелевскую премию, Димка сильно испугался — в первую очередь того, что я не захочу остаться в тени и никем, того, что он где-то допустит ошибку и вызовет подозрения, и стал совершенно невыносимым своей двуличностью. Он то начинал заботиться обо мне как о двухлетнем ребенке, забивая холодильник деликатесами, если уезжал хотя бы на один день, и, выводя меня из себя, спрашивал каждые полчаса, не нужно ли мне что-нибудь, то вдруг, впадая в агрессию, требовал, чтобы мы садились и работали с книгой, чтобы он ни в чем не ошибся, если вдруг премию дадут все-таки ему, то — и это пугало меня больше всего — начинал что-то писать для интервью сам, ненавидя «Камни вместо песка» с первого прочтения.

Катя, сидела в состоянии, близком к шоку — то, что Штурман был лауреатом Нобелевской премии в области литературы, она упустила из своих бравурных надежд, даже думая о процессах прошлой ночью. И сейчас она не могла понять, почему впервые Кейт Невзорова почувствовала что-то близкое обычному человеческому состраданию к сидевшему напротив карлику — теперь он был в ее глазах именно им. Она не могла удержать в мыслях две вещи, не поддающиеся ее пониманию, не влезающие размерами своего идиотизма в прагматично-правильную картину мира, созданную ею для нее самой — мисс Невзоровой. Первая — как Сергей мог примириться с вручением премии, означающей признание таланта и значимости человека для всего мира, этому аферисту. И вторая — как человек, написавший книгу, удостоившуюся такой высокой награды, может быть таким ничтожным в своей собственной жизни и лицом к лицу с ней. Она спросила, уже не желая сдерживать элементарного любопытства:

— Сергей, ответь мне, пожалуйста, неужели тебя нисколько не обижало, что премию получит он? Неужели ни разу у тебя в голове не мелькнула мысль вылезти из твоей ракушки и, пусть даже с грузом прошлого на спине, но, как улитка — сначала медленно, но разгоняясь, двинуться вперед?

— Кать, конечно мне было обидно — только сделать с этим фактом уже ничего было нельзя. Как ты представляешь себе это? Чего бы я добился — все деньги были в руках Штурмана, такие вещи можно привести в порядок — если можно! — только через суды, которые тянутся годами и на которые у меня не было средств. А просто устроить скандал — я не видел в этом никакого смысла. Да и не забывай — Дима многое для меня сделал.

Катя хотела закричать на него, спросить, что такого сделал для него Штурман, объяснить, что подобное «многое» для него сделал бы любой, совершенно чужой человек! Но уже зная, что Сергей Матвеев, вероятнее всего, был бы таким же странным, даже не имея недостатка роста, она только попросила его продолжать, отметив в блокноте необходимость собрать всю газетную информацию и интервью о нобелевском лауреате Штурмане.

Сергей марионеткой откликнулся на ее просьбу и, правда уже не так монотонно, как до этого, начал говорить дальше:

— Дима, отрезав саму возможность моего присутствия на церемонии или даже поблизости, сразу, не принимая никаких возражений, готовился, спрашивая меня о книге очень редко, а получив ответы, всегда смеялся — он никак не мог понять, как я смог написать эту ерунду и как за нее решили дать самую престижную премию в мире. Он перестал вести свой богемный образ жизни, сутками читал накупленные книги по философии и искусству, придавая лицу более интеллектуальный вид, потерянный за годы ментального распутства. Я же — других занятий у меня больше опять не было — сел за следующий роман.

Дима улетел на вручение, пригласив туда свою мать с мужем — чтобы наконец, показать ей, кем он стал в этой жизни, и, вернувшись, несколько месяцев был занят только раздачей интервью и со мной был вполне нормален — без души, но заботился обо мне, пока не появился продюсер от Metro-Goldwyn-Mayer с предложением сделать по «Камням вместо песка» фильм. Предложение содержало такое количество нулей в долларах, что я испугался — в эту минуту я понял, что впервые стану Диме не нужен: они переиздадут книгу и две предшествующие ей, чтобы заранее обеспечить пиар фильму, сделают фильм, прокатают его — и лауреат Нобелевской премии господин Дмитрий Штурман, если даже не напишет ни строчки за свою будущую жизнь, будет обеспечен на все ее оставшиеся годы. К счастью, я ошибся тогда — Димка стал намного расчетливее, чем я мог вообразить, и, подписав контракт со студией, поставил меня перед фактом нашего переезда в Америку. Честно говоря, я даже обрадовался — наивности, видимо, пределов нет, как и глупости, и я начал строить планы, как в Америке договорюсь с Димой отдать мне часть денег ото всех предстоящих гонораров, куплю жилище и буду писать книги уже под своим именем. Я не сомневался, что здесь моя карликовость никого шокировать не будет, — Сергей, глядя на Катю, усмехнулся, — и я, судя по тебе, в этом был прав. Жить Нобелевский лауреат хотел только в Сан-Диего, прочитав где-то, что успешные и творческие люди в большом количестве живут именно в этом городе, и, справедливо причислив себя к ним, был готов полностью раствориться в новом успехе. Меня же он не спрашивал, считая, что я должен принять как должное необходимость переезда — в конце концов, речь шла о работе. Все это Дима нехотя объяснил мне однажды и, закрывая тему, добавил, чтобы я не тащил с собой вещи, только документы, поскольку все остальное мы сможем купить на месте. Меня уже нисколько не задевало его отношение ко мне, как к рабу-трудоголику, который умственно болен, но, подчиняясь, выполняет свою тяжбу хорошо, тем и дорог хозяину. Просто я решил, что проблем в разрыве с ним в Америке не будет — денег будет достаточно на двоих, да мне и не нужно много — я же буду издаваться уже под своим именем…

13

От голодной усталости и сидения целый день в небольшом, довольно душном помещении у Кати кружилась голова, но, все еще не видя ничего, напоминающего спасательный круг в рассказе Сергея, а, наоборот, находя в его истории четкие мотивы совершения им того, в чем его обвиняли, она чувствовала физическую потребность — более сильную, чем поесть и отдохнуть, — услышать все сегодня, чтобы понять, было ли что-нибудь в жизни этих двоих, что сейчас могло послужить чугунно-сильным крюком, схватившись за который, она вытащит Сергея. Катя, очнувшись от своих мыслей, попыталась понять, как много она пропустила из рассказа Сергея, и, посмотрев на часы, успокоилась — она «отсутствовала» в реальности всего пару минут. Катя заставила себя сосредоточиться опять только на нем.

— Поначалу в Америке все было хорошо и спокойно, и я подумал: может Димка успокоился и станет однажды прежним — с чем-то внутри, похожим на душу? Целые дни мы проводили вместе — ему нужно было постоянно контактировать со студией как автору, и перед каждым съемочным днем мы долго говорили — о сценарии, о том, что ему делать в разных ситуациях. Но когда мы заканчивали, он только холодно желал мне спокойной ночи и уходил, или, наоборот, молча ждал, пока уйду я.

Две книги были уже переизданы в США, одной из которых, разумеется, была «Камни вместо песка», и я решился поговорить с Димой — даже не о том, чтобы поделить гонорары и разделить наши сиамские жизни, — я просто увидел на улице маленькую спортивную машину и решил, что здесь я калекой не считаюсь и вполне могу пойти и сдать экзамен на водительские права. От одной только мысли, что смогу один ехать за рулем машины, куда хочу, без ошейника и насмешек, я почувствовал себя, как не чувствовал никогда в жизни, почти задохнулся от счастья, и спросил у Димы, не поможет ли он мне с покупкой машины и с экзаменом. Состояние, в котором я увидел Димку через пару минут, я не мог себе даже представить — его лицо стало неприлично белым для Калифорнии, глаза пустыми, и только напрягшаяся до выступления артерий шея и сомкнутые губы выдавали ярость, подобную волчьей. Потом он резко наклонился, взял меня за плечи и, словно пытаясь меня избить этими страшно пустыми глазами, как-то даже не сказал, а прошипел, что я должен забыть свои бредовые надежды когда-нибудь освободиться от него, потому что чтобы я не сделал, мне никто не поверит — герой жизни он, а я — карлик, приживала! Что для всех — я несчастный дальний родственник великого писателя, которого тот всю жизнь облизывает, будучи наделенным огромным сердцем и плачущей душой, что никто не позволит мне ломать красивую картинку его образа — тем более сейчас, когда съемки фильма уже начались и пиар крутится с силой, затягивающей собой все наше прошлое и определяющей будущее. Что я обязан смириться и жить, как живу. Я пытался тогда возразить, что все изменилось, но Дима просто закрыл входную дверь и включил сигнализацию, давая мне понять, что закрыл мою жизнь навсегда, а затем ушел к себе в спальню.

С этого дня, если он уезжал, то всегда включал сигнализацию. Меня он уже никуда не возил, видимо, боясь, что, если я устрою скандал публично, он не сможет засунуть меня, как куклу в машину. Если бы даже не правда, а хотя бы намек на нее появился в прессе, то скандал сейчас был для него подобен концу его венценосной американской мечты, разрушив вылепленный средствами медиа и продюсерами образ. Телефон в доме он полностью отключил, используя только мобильный, окна были тоже блокированы сигнализацией, — в общем, в конце концов, он сделал из дома и нашей жизни виллу абсурда, никого больше не впуская в наши двери и никогда не выпуская из них меня. Много раз я думал, как страх может калечить разум — если бы Димка задумался, он бы понял, что при желании я мог бы устроить скандал элементарно — нарушив сигнализацию, рассказать все приехавшей полиции, но ничего бы этим не добился — документально все принадлежало ему, а остаться на улице, радуясь его разоблачению, я не мог. Как не мог и жить так дальше — единственными лекарствами в доме были аспирин и успокоительное, выписанное Диме его психотерапевтом, и я решил, что лучшим выходом для меня и убийственным для карьеры и жизни Штурмана, станет мое самоубийство — от подобного на нем останется несмываемая грязь и совершенно опустошенный студией и адвокатами — кошелек, — Сергей, казалось, совершенно забыв о Кате, уже удовлетворившей свои ожидания, и начинавшей понимать, что произошло с этими абсурдно-жившими человеко-особями, грустно улыбнулся:

— Разумеется, они меня откачали — без скандала, найдя какого-то русского врача, который за оплату, достойную спасения дальнего родственника Нобелевского лауреата, отработал лучше любой бригады реанимации. Через несколько дней я пришел в абсолютно нормальное состояние и, увидев входящего в комнату Диму, подумал, что, может быть, на него моя попытка прикончить нас обоих — меня физически, а его морально, подействовала, вернув ему его самого. Но, схватив меня странно-сильной для него медвежьей хваткой, он начал наносить мне удары такой силы, что я через несколько минут уже не чувствовал боли, радуясь, что сейчас он сделает то, что не удалось его снотворному и мне. Как всегда, я его недооценил — он также внезапно остановился, как и начал, и, отпустив меня, сказал, что каждый раз, пытаясь сломать его судьбу, я буду получать подобное наказание. А потом добавил, что пора бы мне садиться за новую работу, потому что у него есть планы по вложению капитала, от которых отказываться он не собирался.

Катя почувствовала, как сквозь усталость огромные бабочки в ее душе зашуршали сине-разноцветными легкими крыльями, показавшимися ей огромными, способными обнять, накрыв всю ее — она получила желаемое: если даже Сергей совершил то, в чем его обвиняют, приговор будет оправдательным. И, уже составляя план на вечер, она подняла на замолчавшего на несколько мгновений Сергея глаза:

— Сережа, ты извини. — Он вздрогнул — очень много лет никто не называл его так, и в его, ставших снова глубоко-серыми, глазах Катя увидела светящееся счастье и почему-то поняла — это было счастье избавления от тайны, от молчания о своей беде, и впервые посмотрела на клиента, как на живого человека, а не как на средство для победы. — Сережа, я очень устала. Думаю, ты и сам понимаешь, насколько все рассказанное — тяжело, давай завтра продолжим, тем более, что теперь у меня есть информация, с которой я могу начать работать.

Сергей, согласно закивав, вдруг положил руки в браслетах наручников на ее руку:

— Конечно, Кать, тем более, еще раз пережив все это, я чувствую себя не совсем живым, — он улыбнулся. — Спасибо, что выслушала.

Они попрощались и Катя, едва дождавшись, пока охранник уведет Сергея, не чувствуя усталости и голода, валивших ее со стула еще какой-то час назад, выбежала, на ходу включая телефон и набирая номер своего офиса — еще не было пяти часов и ее секретарша должна была быть на месте:

— Лейси, привет, — Катя заговорила быстро, не дав секретарше возможности начать перечислять все поступившие за день звонки и просьбы клиентов. — Лейси, пожалуйста, собери мне всю печатную информацию о Дмитрии Штурмане, знаешь, по делу Матвеева, и пришли мне электронной почтой, у тебя два часа, — выслушав обычное «да, конечно» и бросив «спасибо, жду», Катя уже набирала своего почти постоянного русского клиента — хакера-профессионала, взламывавшего все подряд, просто с целью доказать, что он — лучший, и, услышав хриплый прокуренный голос, зная, что он привык к ее неожиданным и срочным просьбам, спросила:

— Андрей, привет, сможешь для меня быстро собрать информацию из России о лауреате Нобелевской премии в области литературы Дмитрии Штурмане?

— Это тот, которого…

Договорить Катя ему не дала:

— Да, Андрей, пожалуйста, взламывать ничего не нужно, мне необходима информация не о его талантливости и гениальности, мне нужны статьи скандальные, с фотографиями, и всего одна посерьезнее, с биографией. — Она понимала, что в американских СМИ ничего плохого и даже просто с намеком на порочность Штурмана ей не найти, и именно поэтому позвонила Андрею, который, узнав, что у него есть целых два часа, и пошутив, что за такое время он сможет найти компромат даже на прабабушку клиента, отключился, пообещав вскоре все прислать.

Думая о следующем звонке, который ей предстояло сделать, Катя немного нервничала, но подумав, что, в конце концов, именно для этого она сохраняет эти отношения, набрала номер телефона Джейка:

— Джейк, дорогой, извини, первые дни нового дела, сам знаешь… — она ждала, что он заговорит, после приветствия, но тот молчал, и Катя вынуждена была продолжить: — Как ты относишься к идее поужинать сегодня у меня?

Услышав ответом веселый смех, Катя почувствовала неприятные иголки на спине. Последовавший за этим ответ удивил и напугал ее еще сильнее, вновь убедив, что Джейк понимает в ней все:

— Кейти, к ужину, если я правильно понимаю, я должен принести информацию.

— Джейк, зачем ты так?! — Она не нашла более удачного ответа и уже жалела о своей глупости, по которой заговорила об ужине — теперь придется делать вид, что ей в этот вечер ничего от него не нужно, кроме него самого, когда услышала:

— Кейт, говори, что тебя интересует, если в моих силах, сделаю, но давай договоримся, что пришло время открывать карты — кто во что играет в наших отношениях. Я приношу к ужину информацию и раскрываю свои карты — что мне нужно от тебя, а с тебя — сам ужин и перечень твоих целей нашей большой любви. Договорились?

Ошарашенная Катя, сидящая уже в машине с заведенным мотором, медленно повернула ключ зажигания в обратную сторону и молчала, глядя через лобовое стекло на здание, в котором сидел, не надеясь ни на что, карлик, закопавший свою жизнь, боясь умереть с голода. И ощутив безразличие к чувствам Джейка, которые он испытает, после услышанной о них, о ней правды, чувствам, которые — ничто, которые не убьют в нем ни мужчину, ни человека, не сломают ему жизнь, а только принесут несколько минут неприятного ощущения ущемления его достоинств как личности мужского пола, тихо ответила:

— Договорились. Мне нужны сырые записи с телевизионных каналов — интервью со Штурманом и информация, которая есть только у прокурора и следователя — кто был его психотерапевтом. — И услышав в ответ: «Хорошо, к девяти буду», — она медленно нажала кнопку «отбоя» и вновь завела мотор.

Купив по дороге все необходимое для расплаты с Джейком за информацию — и за ужином, и за сексуальными играми, Катя, войдя в квартиру, хотела только одного — оставив все купленное у двери, стянуть туфли на каблуках, не подвластных для управления женщинам с человеческим ростом, и упасть в теплую ванную со стаканом виски в руке. Но снятые туфли и костюм были на сегодня единственной ее привилегией. Наскоро приняв ледяной душ с гелем, обладавшим, согласно рекламе, свойствами аромо-терапевтического восстановления всего, Катя побежала на огромную в принципе, а по сравнению с ней — выглядевшую спортзалом, кухню — ворожить, не переставая думать обо всем, услышанном сегодня от Сергея.

В первую очередь, Катя призналась сама себе: в виновности клиента она не сомневается, как и в том, что найдет на Штурмана скандальную информацию и добьется оправдательного приговора для Сергея. Но на главный вопрос, который она задавала себе, еще сидя напротив него в комнате с решетками и слушая, что вытворял с ним «великий писатель», она ответа так и не находила: как они докажут, что все, что говорит Сергей — правда? Катя нервничала. Свидетелей их жизни, судя по всему, не было, и именно поэтому она попросила Джейка узнать, кто был психиатром Штурмана, надеясь найти ответ на свой вопрос хотя бы в истории терапии Дмитрия. Она взглянула на часы: можно смотреть электронную почту, ответы от секретарши и хакера должны были уже прийти, и у нее оставалось время и на их просмотр, и на сервировку стола и придание себе сексуального, но ангельского вида.

Просмотрев материалы, присланные секретаршей, Катя только убедилась в своей правоте — ничего очерняющего и порочного или подобного этому в американской прессе на Штурмана не было. Она распечатала полученные материалы — они нужны были только для противопоставления с русскими скандальными статьями — чтобы доказать, что образ его был выдуман как удачный пиар-ход, частью которого было и присутствие в его жизни никому не известного карлика. Пока принтер гудел, печатая неправду о Дмитрии Штурмане, Катя открыла полученные от Андрея материалы, и сначала просмотрела фотографии в статьях — от радости бабочки захлопали крыльями, а Катя негромко взвизгнула, как маленькая девочка, увидевшая вожделенную Барби в новом платье, — Нобелевский лауреат на всех фото был просто омерзителен — с перекошенным не то от пьянства, не то от наркотической радости лицом, предвкушавшим сексуальные излишества с особами, окружающими его в больших количествах. Катя начала читать заголовки статей, улыбаясь все шире и шире, радуясь искренне, что много лет назад Штурман избил или покалечил такого-то, разнес интерьер там-то, попал в милицию на пятнадцать суток, почему-то не в силах откупиться, когда, увидев на фотографии, вставленной в биографию Дмитрия, его не искаженное гримасой лицо, вдруг поняла, что имел в виду Сергей, говоря, как много сделал для него Штурман, — теперь она вспомнила: Дмитрий Штурман был тем самым молодым человеком, летевшим с Сергеем в самолете при их первой встрече. И именно о нем Сергей тогда говорил, как о единственном близком ему человеке, который делает все, чтобы он не чувствовал себя больным, ущербным изгоем. Катя почувствовала противную липкость ужаса на спине — рассказанное сегодня Сергеем становилось все более пугающим своей неоправданной жизнью жестокостью. Она опять начала сомневаться в виновности Сергея — этот талантливый, но совершенно инфантильный по отношению к реальной жизни гном не мог поступить так с единственным другом в его жизни. Чтобы тот не сделал!

Катя распечатала материалы, присланные Андреем, и, приняв ледяной душ еще раз — чтобы смыть панику от впечатлений, одела новокупленный ангельски-белый наряд для сексуального удовлетворения, в первую очередь — мужских глаз. Закончив сервировку стола банально-романтичными свечами и видя, что до прихода источника информации осталось пятнадцать минут, налив виски в бокал, она вышла на балкон, благодаря жизнь, подарившую ей эту четверть часа для наслаждения спиртным, вечерней прохладой и счастьем жить свою жизнь так, как хочется: самой решая, вести или нет трудные дела, принимать или нет всяких там джейков, вести игру дальше или остановиться.

14

Катя чувствовала себя уже совершенно живой, когда, услышав звонок в дверь, проходя по гостиной, машинально взглянула на часы — Джейк, как всегда, был точен. Не спрашивая, она нажала кнопку, открывая дверь, и через минуту, с огромным букетом каких-то странных, незнакомых Кате цветов, улыбаясь, Джейк стоял перед ней.

— Без цветов твоя информация не так ценна? — Катя, побоявшись принять такой огромный букет, пропустила Джейка в квартиру, где тот, опустив цветы в напольную китайскую вазу, обернувшись к Кате, протянул ей сверток:

— Твоя информация.

Катя взяла сверток и, аккуратно положив его на кофейный столик, притянула к себе Джейка, заставив того наклониться — для поцелуя:

— Спасибо, ты знаешь, что если бы это не было важно, я бы не обратилась.

Джейк весело засмеялся и добавил, глядя на сервированный стол:

— Вижу, информацию ты намерена отработать добросовестно, — но увидев колючесть в глазах крошечной женщины, отодвигая для нее стул, поцеловал в щеку. — Я просто очень проголодался, не сердись. — И, взяв стул, который стоял напротив Катиного, и тарелку с прочими приборами, неожиданно устроился со всем этим рядом с ней. С такими действиями примириться молча было против правил Кейт Невзоровой и, отложив вилку с ножом в сторону, она смотрела на Джейка:

— Объяснения?

— Мисс Невзорова, нужную вам информацию вы получили. Да, кстати… — он, вытащив из внутреннего кармана пиджака, протянул ей визитку, — психотерапевт Штурмана к вашим услугам тоже! Кейт, мы же договорились: после ужина — вечер откровенности, но — именно после! Хорошо?

— Хорошо, — Кате все больше и больше не нравилось его поведение, непонятная счастливая веселость и тон, каким разговаривают обычно с людьми, которых уже уличили или разоблачили в чем-то непорядочно-противозаконном, но еще не поставили об этом в известность. И ей пришлось собрать все оставшиеся ресурсы терпения, чтобы заставить себя есть, разговаривая на совершенно отвлеченные от процесса их отношений и странного поведения Джейка, темы.

Закончив с ужином, и, видимо, устав болтать, не привыкший к этому Джейк — также странно, без предисловий и мягких переходов — начал:

— Кейт, мы договорились, что первым открою карты я. — И он опять запустил руку во внутренний карман пиджака. Кате, от усталости, показалось, что сейчас он достанет пистолет и начнет, под дулом, требовать от нее правду, но тут же, внутренне усмехнувшись абсурду, до которого могут довести человека напряжение и отсутствие отдыха, она увидела, как Джейк открывает красиво-шелковую коробочку: — Кейт, тебе не обязательно отвечать мне сейчас, но единственным моим темным намерением в отношении тебя всегда было, есть и будет только одно — видеть и чувствовать тебя моей женой! — Он надел кольцо на палец потерявшей голос, способность думать, понимать и ощущать реальность, Кате. Но она, все также молча, широко распахнутыми карими глазами — по-детски удивленными и делавшими ее совершенной незнакомкой для него, смотрела то ему в глаза, то на кольцо. Поэтому Джейк повторил еще раз: — Ответишь, когда решишь!

Катя услышала свой собственный голос, все еще не понимая происходящего:

— Да, конечно, когда решу.

— Ваша очередь, мисс Невзорова, — он взглянул на кольцо на ее руке.

— Извини, Джейк, что ты сказал?

— Твоя очередь открывать карты. Чтобы ты не сказала, с какой бы целью не держала меня при себе — кольцо на твоей руке. Я приму все как есть, но только если ты скажешь правду!

Катя вдруг поняла, что чувствовал Сергей, рассказав кому-то — впервые — правду о себе.

Голос Джейка был неожиданно спокойным:

— Я пойду. Я же знаю, что больше всего сейчас ты хочешь посмотреть материалы, которые я добыл. Работай, я позвоню, — приподняв ее с высокого кресла, он поцеловал ее и, глядя в глаза, необычно мягко для него, сказал:

— Я люблю тебя, Кейт, подумай, может быть, быть моей женой будет для тебя еще удобнее, — и поставив ее аккуратно, как фарфоровую куклу, на пол, пошел к двери, уже от которой бросил: — Кстати, очень красивый наряд!

Джейк вышел, оставив Катю в состоянии, неизвестном ей до этого — в попытке задуматься над чувствами мужчины, с которым она просто спала и проводила хорошо время, оплачивая его полезность.

* * *

Освободившись от груза невысказанной боли, Сергей не чувствовал уже, действительно, ничего — он не чувствовал себя больше человеком, просто какой-то движущейся субстанцией, способной дышать и двигаться. От прошлого он избавился, рассказав его, будущего у него не было — по определению, и, глядя в серый потолок своего нового бесплатного жилища, он задумался о Кате.

После их разговора в самолете, он, вспоминая о ней, всегда думал одно и то же: что ее детская наивная уверенность в том, что, используя людей, она кем-то станет, несмотря на свою болезнь, однажды принесет ей большую боль и разочарование. И что лучше, как он, не врать себе и не строить песочные города, а смириться с судьбой и просто попробовать выжить. Теперь, встретив явно успешную, беспроблемную, красиво-уверенную в себе, пусть и — карликового роста, Катю, он не мог понять: он ли ошибочно представлял себе этот мир, или просто случайность то, что ей удалось все запланированное в жизни.

Поверить в случайность в жизни Кати он не мог — понимая, что и за его процесс она взялась не из-за материальной его стороны, он почти наверняка уже знал, что она, словно играет в эту жизнь, но только всегда по своим правилам. И выигрывает!

Сергей неожиданно для себя понял, что думает уже не о мерзавке-карлице, использующей людей с детства, а о красивой маленькой кукле, скрытость силы которой делает ее неуязвимой даже для людей, более умных и большего достигших в жизни, и что, отпусти его Штурман два года назад, при второй встрече с Катей, возможно, они стали бы идеальной парой — будучи совершенно одинаковыми по судьбе и противоположностями — по натуре. Сергей так глубоко позволил себе развить эту возможность, что, открыв глаза, понял, что теперь он обрел смысл выйти отсюда, писать дальше и жить. Он хотел быть с ней, с этой невыносимо прагматичной, расчетливой маленькой змеей, в которой должны таиться, быть может скрытые от нее самой, не испытанные, любовь, сострадание и привязанность. Посмотрев на часы в коридоре, которые показывали, что время до выключения нормального света в здании у него еще много, он позвал охранника — попросить бумагу и ручку — до окончания процесса он решил опубликовать новую книгу, чтобы никаких причин после его оправдания — а теперь он был уверен и в нем, способных сломать его новую мечту, не было.

* * *

Проработав с материалами и информацией, полученными накануне, всю ночь, не ложась спать, а просто приняв душ, в девять утра Катя набрала полученный от Джейка, номер психотерапевта Штурмана. Представившись и выслушав в ответ, что тот знает, кто она — из газет, писавших о предстоящем процессе, Катя попросила мужчину о встрече. Сославшись на занятость на неделе, он предложил ей время в начале следующей семидневки. Но зная, что столько времени ждать не сможет, Катя — с мольбой в голосе за несчастного, сидящего за решеткой карлика — начала давить на терапевта:

— Мистер Хейс, мы обязательно встретимся на следующей неделе, поскольку я намереваюсь использовать вас в качестве свидетеля на процессе, но мне очень важно знать ответ на единственный вопрос прямо сейчас: Дмитрий Штурман посещал вас просто потому, что не иметь психотерапевта — неприлично, или же он страдал психическим заболеванием, может быть — отклонениями?

Терапевт мягко засмеялся:

— Мисс Невзорова, теперь я понимаю, почему вы всегда выигрываете! — и, помолчав, продолжил: — Мистер Штурман был настоящим психопатом, с манией преследования и маниакально-депрессивным психозом. Если вам нужна информация, на какие действия способны субъекты с подобными, как вы выразились, отклонениями, продиктуйте адрес вашей электронной почты, я вам все вышлю.

Продиктовав Хейсу адрес и попрощавшись с ним до следующей недели, Катя, улыбаясь, нажала кнопку отбоя: она уже видела Сергея свободным. Но если ей удастся найти хотя бы кого-то, кто подтвердит его рассказ, все намного упростится. Спросить же психотерапевта, не рассказывал ли ему Штурман о том, что вытворял с гномом, живущим с ним многие годы, она не решилась — на подобный вопрос по телефону тот отвечать бы не стал. Разрабатывать тактику защиты Сергея она уже почти закончила — оставалось только дослушать его рассказ и потом работать с материалами прокурора — смотреть, каких свидетелей тот будет вызывать, и выяснять у Сергея, кто был кем и что этот свидетель знает об их жизни, хотя Катя и представить не могла людей, знающих об их жизни хоть что-то. Она переоделась и, собрав бумаги, весело выскочила за дверь, чтобы дослушать Сережину историю и закончить план его защиты.

* * *

Сергею стоило больших усилий не выдать своей радости, увидев Катю, — он очень хотел рассказать ей о своей новой, теперь уже связанной с нею, мечте — о том, что он уже начал воплощать задуманное, написав в эту ночь первые несколько глав книги. Но зная, что слепившая себя из того же теста, но совершенно по-другому, она, скорее всего, пропустив мимо своего внимания все, порадуется вслух лишь обретению им цели, которая поможет ему выбраться отсюда, и продолжит разговор о процессе, он, только улыбаясь, поздоровался и, сев напротив, с удивлением почувствовал, что не может поднять на нее глаза — словно скрываемая им мечта была чем-то запретным. Но на самом деле Сергей знал — он просто боится эту маленькую женщину с платиновым сердцем.

Открыв толстую тетрадь, которую ночью она исписала почти целиком, Катя подняла на Сергея глаза:

— Сергей, я почти готова к твоей защите, но, прежде чем ты закончишь рассказ, ответь мне на очень важный вопрос: хотя бы один человек может подтвердить твои слова — о том, что вытворял с тобой Штурман? Был ли хоть один свидетель — хотя бы раз! — всего этого? Я понимаю, может быть, вопрос глупый, но вдруг кто-то хотя бы слышал… — она замолчала, видя, что Сергей улыбается, и уже собиралась спросить, что смешного в ее вопросе, когда заговорил он:

— Кать, я расскажу до конца, и ты сама все поймешь, осталось совсем немного. — Катя молча кивнула, и он продолжил: — Собственно, и рассказывать-то больше нечего — после неудачного самоубийства он меня не только избил, он еще охранника ко мне приставил — громилу-сибиряка, который даже в ванную меня одного не отпускал и целый день сидел со мной, как с маленьким. Я пишу — он сидит у меня за спиной целый день. Так Димка пытался отрезать мне все возможности и к самоубийству, и к его убийству, и вообще к любым попыткам чего-либо, что выходило за разрешенный мне круг — писать книги, есть и спать. Ему это удалось, я пробовал уговорить его хотя бы иногда выезжать в парк, в горы, хоть куда-нибудь, но каждый раз он уже не избивал меня, а просто наносил несколько ударов так, что голова болела неделю и синяки на лице оставались надолго. И, естественно, спрашивать и просить, со временем, я перестал.

Катя с трудом заставила себя дождаться, пока Сергей остановится:

— Сережа, как сторожа твоего звали? Найти его можно где-нибудь? Он видел тебя в таком состоянии?

— Он, Катя, не просто видел — он при этом присутствовал, чтобы потом меня в спальню оттащить и опять сидеть рядом. Зовут его Алексей Митин, давай я тебе адрес напишу и телефон — случайно однажды услышал, когда он себе по телефону что-то заказывал.

— Диктуй, я запишу сама, — голос Кати дрожал от волнения — она поняла, что они уже победили и, записав данные главного свидетеля защиты, уже совершенно радостно, попросила Сергея продолжать.

— Кать, я же сказал — нечего больше рассказывать! Я написал еще одну книгу, Штурман ее издал, получил, как и раньше, гонорар, продолжал прикладывать ко мне тяжелую руку. Но, поскольку я уже ни о чем не просил — бил, скорее, чтобы я просто знал, что если рискну — будет намного хуже. В тот вечер я, как всегда, в спальне был, с охранником своим — фильм смотрели, его комментарии пятилетнего ребенка меня всегда забавляли… Я выходил за весь вечер только к холодильнику с напитками — ему принес и себе, и потом мы услышали грохот этот. Штурмана нашли со сломанной шеей, полицию вызвали, дальше ты знаешь: они установили, что мраморная плитка последней ступеньки была специально сбита, и арестовали меня. Но по подозрению в убийстве Штурмана, а не в порче его имущества в виде мраморной лестницы.

Они сидели молча: Катя — уже спокойно обдумывая выигранный процесс и следующий за ним — о возвращении Сергею всего, что принадлежало ему, а Сергей — мысленно продолжая писать новую книгу, от успеха которой теперь зависела его действительно новая, счастливая жизнь. Опомнившись первой, Катя положила свою руку на его:

— Сережа, теперь, когда, я надеюсь, ты рассказал мне все, я уверена, что ты выйдешь после суда оправданным. Но сейчас мне нужно идти, работать — свидетеля, сторожа твоего, искать, вызывать, с психотерапевтом Штурмана встречаться, и много всего еще делать. Ты же, пожалуйста, напиши мне вашу историю до того, как твои книги приобрели известность — чтобы, если она вдруг выплывет, Штурман не выглядел в ней действительно ангелом-спасителем карликов. Увидимся на следующей неделе, когда я закончу переговоры со всеми необходимыми людьми.

Сергей попрощался с Катей и подумал, что до начала судебного разбирательства он успеет закончить новую книгу и попросит ее разослать по издательствам. Он уже чувствовал, что живет этой необычно счастливой жизнью, доставшейся ему такой дорогой ценой.

15

США, Сан-Диего. 2004 год

Газеты ослепляли фото и оглушали заголовками о начале — через неделю — суда над русским карликом, подозреваемом в убийстве своего благодетеля, и, по совместительству, лауреата Нобелевской премии Дмитрия Штурмана. Катя, сидя на балконе перед стопкой этой — разноцветно-весело сообщающей толпе о неприятностях других — печатной ерунды, думала, что готова к процессу, и мысленно оттачивала, с бокалом виски в приятной прохладе ночи, чисто психологические аспекты его ведения. Еще до выбора присяжных она придумала для этой партии роли — и для себя, и для Сергея — ничто не могло тронуть так сердца публики, частью которой являлись и присяжные, как обвиняемый карлик — истинный талант, лишенный имени, славы, Нобелевской премии и… жизни как таковой, и защищающая его карлица — рожденные в одной стране, встретившиеся когда-то однажды, и теперь — совершенно случайно — и полюбившие друг друга.

Придуманные роли несчастных влюбленных, изначально обиженных судьбой, обделившей их ростом, всей историей жизни Сергея, сведенных вновь при таких страшных обстоятельствах, Катя с Сергеем должны были разыграть на первом же заседании, без слов и комментариев, взглядами друг на друга вкладывая в сознание всех, что единственное счастье для них обоих в этой жизни — освобождение Сергея. При выборе присяжных Катя настаивала на утверждении — в основном — женщин, по возможности счастливых в браке, матерей по крайней мере двоих детей, для которых истинное счастье — счастье семейной жизни, понимающих, насколько и Катя и Сергей обездолены, не имея всего этого. Катя улыбнулась ночи — она знала, что после такого наступления на гортани их душ, все остальное, услышанное в заседаниях от самого Сергея, психотерапевта Штурмана, охранника и прочих, найденных Катей свидетелей, лишь будет усугублять в присяжных и всех шумящих вокруг или просто интересующихся процессом чувство ненависти к Штурману и желание побыстрее увидеть Сергея на свободе в счастливом браке с его защитницей.

Катя вспомнила свой недавний разговор с Джейком, которому она ответила согласием, оговорив, что она не будет носить кольца до окончания процесса, а он не будет пока говорить знакомым об их помолвке. Будущий муж Кейт Невзоровой даже не удивился — согласившись на все условия, он только выразил, смеясь, надежду, что увидит свою будущую жену хотя бы раз до окончания суда.

Мысли Кати вернулись опять к Сергею — из-под кипы газет она вытащила только что отпечатанную книгу — с его именем — это было для нее настоящим подарком: когда он, вручая ей рукопись, попросил разослать по редакциям, Катя поняла, что в эту минуту Сергей вернул себе все, может кроме Нобелевской премии, — изданная книга станет лучшим доказательством, что все предыдущие написал тоже он. Глядя на обложку, она вспомнила, как разозлилась на него, сообщив, что этой книгой он спас все, что создал до этого, и услышав в ответ, что ему теперь прошлое не нужно: он начнет все сначала — с этой книги, со своим именем.

За эти восемь месяцев их работы над его процессом, Катя так и не смогла почувствовать никаких более или менее теплых человеческих чувств к Сергею, несмотря на то, что он не был для нее клиентом, как все — одинаковый недуг, несомненно, связывал их. Она так и не смогла простить ему пренебрежительное отношение к жизни, смиренность и согласие с происходящим, но никогда не говорила ему об этом, не видя в этом совершенно никакого смысла. Во всей их совместности смысл был для обоих: для Сергея — быть оправданным и начать жить, для Кати — победить в таком раздутом процессе. Мысленно еще раз расставив все пешки в зале суда по местам, подвигав остальные фигуры и, решив, что время еще есть — она продолжит завтра, Катя допила виски и, набрав номер Джейка, удивив звонком и себя и его, попросила приехать — просто так, без информации и номеров телефонов.

Сергей, не знавший ни о существовании в жизни Кати Джейка, ни, тем более, о помолвке, принял придуманную ей игру за реальность. И сейчас, после издания книги, написанной в этой тюремной келье, он улыбнулся, вспомнив, как издатели схватились за рукопись и какими тиражами издали ее, понимая, что, когда скандал вокруг него утихнет и станет ясным исход процесса, он перестанет быть — возможно — «писателем, убившим писателя», и глыбы денег, напоминающие обрамление Гранд-каньона, им уже на нем не заработать. Сергей чувствовал себя, как никогда в жизни — мужчиной, способным заботится о своей женщине, с которой совсем скоро сможет быть рядом. Посмотрев на висевший в углу камеры костюм, сшитый для суда на заказ, он с легким сердцем совершенно свободного человека, слыша повизгивание маленьких розовых поросят, стал проваливаться в нормальный сон — без страха за завтрашний день, без страха перед насилием, без страха потерять мечту — он уже обрел свое собственное имя — книгой. И мечта — Катя — тоже была уже в его жизни.

США, Сан-Диего. 2005 год

У здания суда толпились журналисты, фотографы, просто любопытные и только появившиеся поклонники писателя Сергея Матвеева. Все уже знали, что Сергей оправдан и ждали только появления его и победительницы — Кейт Невзоровой, чтобы разодрать их на интервью и фото. Когда дверь распахнулась, толпа не кинулась — по обычаю — сметая жертвы и тыча в лица камерами и микрофонами, — разразившись аплодисментами, люди смотрели на пару лилипутов, выходящую, как гуляющие дети, взявшись за руки.

Сергей, ослепленный уже забытым за годы заточения в доме и камере многоцветием: зеленым — деревьев, голубым — неба, желто-золотым — солнца, и — многоголосым, но уже не пугающим гомоном толпы, держа руку Кати, думал о том, что это минута его настоящего рождения, и что теперь никто не лишит его жизни — как у всех, свободы и счастья. Катя, улыбаясь, думала, что с этой минуты у нее появится множество скандальных клиентов, и уже предвкушала, как будет расставлять новые фигуры на своем шахматном поле. Неудобство ей доставляли только туфли без каблуков, отсутствовавшие до сегодняшнего дня в ее гардеробе и купленные специально для дня заключительной речи в суде.

Уверенная, что Сергей будет оправдан, но привыкшая использовать все страховочные канаты, Катя придумала этот безкаблучный вариант в последнюю минуту, представив, насколько маленькой и беззащитной будет выглядеть, расхаживая во время заключительной речи перед присяжными в замершем тишиной огромном зале, как они будут пытаться, перегибаясь немного вниз, разглядеть ее получше и, жалея и одновременно поражаясь ее силе и стойкости в жизни, будут испытывать те же чувства — только намного сильнее — к ее подзащитному. Как во всех ее играх, она победила и в этой, и ей оставалось только неделю поиграть в счастье со спасенным ею возлюбленным, пока пресса и другие медиа не устанут от них, а после — выйти замуж за Джейка, уже уставшего от этого представления, но терпеливо ожидавшего его окончания, зная, что просто прервать игру означало проиграть, обрезать сверкающую карьеру адвоката Невзоровой. Им предстояло весьма тягостное присутствие Сергея в ее доме в течение этой заключительной недели, но она не могла отвезти его в гостиницу или вынудить купить жилище за один день — папарацци должны были убедиться в их совместности, чтобы — наделав фотографий и статей — наконец отстать и забыть.

Катю не беспокоило, что Сергей — совершенно очевидно — принял ее сценарий за реальность. Как-то она даже задумалась над возможностью такой реальности и для нее самой, но, решив, что ни признанность его как писателя, ни гонорары, делающие его богатым человеком, несравнимы с влиятельностью Джейка, выбросила этот вариант из головы. Тем более, что жить в аду, вынося мягкотелость и постоянное прогибание Сергея под этот мир, не входило в ее планы.

Они подъехали к ее дому, у которого, как Катя и предполагала, их ждали все те же безликие журналисты. Она открыла окно автомобиля — чтобы они получили истинное удовлетворение, успев сделать несколько снимков, и проехала в подземный гараж.

По дороге они говорили только о суде и освобождении Сергея, сейчас же, впервые оказавшись вне взглядов, оба почувствовали себя неуютно. Катя пропустила Сергея в квартиру и, по привычке сбросив не мешающие ей сегодня туфли, прошла вглубь, закрывая жалюзи, и на ходу разговаривая со стоящим у двери Сергеем:

— Сереж, я некоторые вещи купила, чтобы ты мог переодеться. Они на кресле. Прими ванну, сейчас покажу… — Сергей развернул ее к себе и начал целовать так неожиданно, что первые несколько секунд у нее была только одна молния-мысль — он просто выражает благодарность. Но поцелуи становились все настойчивее и, к своему удивлению, Катя почувствовала, как возбуждение плывет по ее телу, уже не позволяя сопротивляться.

Стоя под ледяным душем, она пыталась злиться на себя за совершенную ошибку, но, вспомнив многочисленные моменты экстаза, пережитые за последние всего-то полчаса, злилась на Джейка, всегда утомлявшего ее часами секса с полным отсутствием наслаждения. Катя почувствовала, что хочет вернуться в объятия Сергея и опять кричать и стонать от ощущения не испытанной никогда, заполняющей тело и отключающей разум, сладости внутри. Она села в душевой кабине, пытаясь остановить биение сердца и смыть холодом воды горячее возбуждение, выступившее каплями на коже.

Катя не знала, сколько времени провела в душе. Только начав дрожать от холода, заставив себя думать о произошедшем, как о результате усталости, она вышла из ванной, натянула джинсы и легкий свитер, чтобы видом голого тела не вызывать у Сергея мыслей о повторении момента, и вышла в гостиную.

Сергей, сидевший какой-то неестественно идиотской с улыбкой, кинулся к ней, но, отстранив его, Катя прошла мимо и, сев в огромное — для нее — кресло, начала ставить финальную точку в их истории:

— Сереж, пожалуйста, пойми меня правильно: мы выиграли процесс, ты свободен, богат и известен. Ты сам отказался от процесса по возвращению тебе финансов и дома, права же на книги тебе вернут в ближайшее время, — она замолчала и взглянула на Сергея, севшего в кресло напротив и смотревшего на нее с непонятным, серьезно-сосредоточенным безразличием. — Наше с тобой сотрудничество закончено. За неделю мы должны купить тебе дом и наладить твою жизнь, чтобы ты мог существовать и писать книги без посторонней помощи, по возможности, получая от всего удовольствие и удовлетворение.

Сергей молчал и Кате ничего не оставалось, как добавить:

— Сергей, ты меня слышишь?

Он спокойно ответил:

— Конечно, Кать, спасибо за помощь, она мне понадобится в эти дни.

* * *

Уже три месяца Сергей жил в своем доме, который купил с помощью Кати, возившей его несколько дней — с утра до вечера — по риэлторам и выставленным на продажу домам и квартирам. Все это время он замечал ее однозначные взгляды — Катя либо была не в силах терпеть его возбуждающее присутствие, либо просто желала побыстрее избавиться от него. Сидя с бокалом вина на большой террасе, усаженной экзотической ботаникой, глядя на бессмысленно огромный океан, Сергей вспомнил тот, последний разговор с Катей, звон очередной, разлетевшейся в пыль надежды, ощущение бесполезности говорить что-либо, и желание — от закипевшей всего на секунду, как от удара, нанесенного другом, злости, — вылить на нее бурлящим, горячим маслом правду, о которой не догадывалась даже она — расчетливая и талантливая змея, всю жизнь глотающая людей целиком и переваривающая их связи, влияние, ум, таланты — годами. Тогда он остановил себя в последнюю секунду, а сейчас думал, что, быть может, зря. Оцени она содеянное Сергеем, может быть она осталась бы с ним. Но теперь и Катя, и прошлое — были ему безразличны, только иногда он вспоминал два дня, оставшиеся его тайной и бывшие его правдой.

Первый из этих дней всегда, при воспоминании, вызывал у него тупую, как боль, к которой привыкаешь, ярость: он сидел в тот день, как и во все предыдущие — с момента разрыва близко-человеческих отношений с Димкой — в своей комнате в московской квартире. Новый роман отказывался развиваться событиями, и Сергей просто смотрел в монитор — без мыслей, когда дверь распахнул Штурман со стопкой бумаги в руках:

— Гном, я написал кое-что, прочитай и ошибки исправь, ладно?

Сергей ответил согласием — делать ему было совершенно нечего, и, когда Димка закрыл за собой дверь, подумал, что теперь хотя бы есть над чем посмеяться несколько дней, и взял в руки творение Штурмана. Кинув взгляд на первый лист, удивленно поднял брови: название показалось ему интересным — «Камни вместо песка», и начал читать…

Сейчас, спустя столько времени, Сергей снова почувствовал злость непонимания того, как бесчувственно-пропитой Штурман смог написать нечто, достойное гения. Он знал, что второй день не наступил бы никогда, несмотря на затаенную им ревность, если бы Димка остановился, не продолжил бы писать и не превратился в больного параноика, для которого Сергей стал врагом, способным однажды открыть тайну первых писательских творений Штурмана, не вынудил бы Сергея начать придумывать способы избавления от него.

Однажды заметив, что одна из плиток лестницы не приклеена, сам чуть не сорвавшись вниз, и пытаясь успокоить головную боль после очередных побоев, Сергей, вспомнив, почему-то Понтия Пилата, страдавшего недугом всю жизнь, потом — отрезанную булгаковской Аннушкой голову литературного героя, мысленно «застрял» на пролитом масле, на котором тот поскользнулся. Сергей опять увидел, как, боясь спящего охранника, сначала переливает масло в бутылку из-под холодного чая, потом, проходя мимо лестницы, выливает немного на неприклеенную плитку и ступеньки над и под ней. Штурман всегда ходил по дому босиком, освобождаясь от обуви еще у двери, и расчет Сергея был прост: поскользнувшись на плохой плитке, Димка либо соскочит на нижнюю, либо — ухватившись за перила, попытается устоять на верхней ступеньке, и в обоих случаях масло поможет ему слететь вниз.

Делая глоток терпкого вина, Сергей ухмыльнулся простоте жизни: он не собирался тогда делать из когда-то самого близкого ему человека труп — он хотел, чтобы, став хотя бы на время калекой, тот прочувствовал, что заставил пережить Сергея. Но этого удовлетворения судьба ему не подарила.

Он перевел глаза на красивую открытку-приглашение на Катину свадьбу и, набрав ее номер, поблагодарил и извинился — приехать он не сможет. Допив одним глотком вино, он прошел в гостиную, где, удобно усевшись на шелковом диване, уставился на тупой сериал в телевизоре, где играла его восемнадцатилетняя любовница, приехавшая два года назад покорять Америку, но так и не взошедшая выше мытья полов в голливудских ресторанах, пока он не подобрал ее, взяв под свое покровительство.

США. 2008 год

Услышав о том, что Сергея номинировали на премию «Оскар» за лучший сценарий, Катя позвонила ему — за три года они разговаривали ровно три раза, поздравляя друг друга с наступлением этих самых годов, и спросила, где он, на что Сергей как-то особенно радостно ответил:

— В Лос-Анджелесе, в ожидании награды, — и засмеявшись новым для Кати смехом, добавил: — Прилетай с мужем, пиар отличный получится, на церемонии рядом сидеть будем — прессе новая жвачка на месяц, нам — популярность.

Катя, быстро рассчитав выгодность маневра и по достоинству оценив идею Сергея, быстро согласилась и, договорившись созвониться, когда они будут на месте, нажала кнопку отбоя. Обернувшись, она посмотрела на маленькую дочь, играющую на ковре спальни с растрепанной Барби, которая, заметив, что мама закончила разговаривать, подняла на нее улыбающееся личико с огромными темно-серыми глазами.

Кейт Невзорова вспомнила день, когда, уже зная наверняка, что беременна, позвонила Джейку, сказав, что им срочно нужно поговорить. Она знала, что Джейк бесплоден — по приговору врачей, он сам рассказал как-то об этом, и, подвигав мысленно королей и ферзей, Катя поняла, что ни убивать ребенка Сергея, ни скрывать правду от Джейка и пытаться потом сколотить искусственно-счастливую американскую ячейку общества усыновлением для публики, не нужно. Джейк слишком любит ее, чтобы, будучи бесплодным, давать публике повод пристегнуть недуг Кате, используя ее нанизм, и уж тем более не будет выносить на свет весьма объяснимую Катиным восприятием измену. Как всегда, расчет был точен — посидев несколько минут, обхватив голову руками, Джейк, вскочив, поднял ее на руки и поцеловал:

— Кейт, к подаркам судьбы надо относиться с благодарностью, а не выбрасывать их на помойку. Ребенок — наш, а твой секс единожды с тебе подобным, — он помолчал, — я могу только надеяться, был очень плох.

Усмехнувшись, Катя взяла дочь на руки:

— В выходные мы поедем в Голливуд, где делают для тебя мультики, ты увидишь Дисней-Лэнд и мы накупим подарков.

Девочка обхватила руками крошечную маму за шею и счастливо-тихо, чем напомнила Кате Сергея, прижалась к ней теплой щекой.

США, Сан-Диего. 2008 год

Сидя — каждый в своем — доме, всего в нескольких километрах друг от друга, они вспоминали их встречу в Лос-Анджелесе. О Кате Сергей не думал — она была и останется, видимо, навсегда — расчетливой, теперь уже опытной, змеей. Он видел только серые глаза белокурой девочки, которую гордо носил на руках муж Кати и, понимая тихую тайну ее рождения, Сергей с удивлением ощутил, что не испытывает к ней никаких чувств. Понимание, что у него есть дочь, не вызвало у него даже небольшого изменения пульса, и он — уже грустно — решил, что жизнь ломает и калечит людей, переделывая их и перекраивая их судьбы, бьет наотмашь — не щадя, и, однажды все-таки получает желаемое: у человека просто больше нет сил чувствовать что-либо — ни любовь, ни боль, ни радость, ни наслаждение. Разжав пальцы, он выпустил из руки, позволив лететь вниз со скалы, на которой стоял дом, маленькую букву «К», подаренную когда-то девочкой-карлицей.

Катя, полулежа в объятиях мужа на стоящем на балконе диване, думала, как ошибалась, считая Сергея мягким и беспозвоночным, и радовалась — в тайне — что он либо не понял, что дочь его, либо — поняв, ничего не почувствовал. Она поцеловала Джейка и, впервые, сказала ему:

— Я с тобой очень счастлива!

Катя не лгала: она осознала, что Джейк был прав, заставив ее однажды и навсегда вести открытую игру, в которой уже невозможно ошибиться, приняв злобного карлика за доброго гнома.

Кейт Невзорова вышла в гостиную и, взяв свой телефон, удалила из памяти номер Сергея.

Конец.

Content

Джулия Тот
Гном

1

Москва, 1993 год

Москва, 1968 год

Берн, 1980 год

2

Москва, 1981 год

Берн, 1982 год

3

Берн, 1982 год

Москва, Катюша

4

Москва. Катюша

Берн

5

Москва, 1984 год

Берн

6

Москва. 1986 год

7

Швейцария. 1988 год

Москва. 1993 год

8

Москва. 1993 год

9

10

США, Сан-Диего. 2003 год

11

США, Сан-Диего. 2003 год

12

13

14

15

США, Сан-Диего. 2004 год

США, Сан-Диего. 2005 год

США. 2008 год

США, Сан-Диего. 2008 год