Сказки народов Сибири

Алтайские сказки

Страшный гость

Жил-был барсук. Днём он спал, ночами выходил на охоту. Вот однажды ночью барсук охотился. Не успел он насытиться, а край неба уже посветлел.

До солнца в свою нору спешит попасть барсук. Людям не показываясь, прячась от собак, шёл он там, где тень гуще, где земля чернее.

Подошёл барсук к своему жилью.

— Хрр… Брр… — вдруг услышал он непонятный шум.

«Что такое?»

Сон из барсука выскочил, шерсть дыбом встала, сердце чуть рёбра не сломило стуком.

«Я такого шума никогда не слыхивал…»

— Хррр… Фиррлить-фью… Бррр…

«Скорей обратно в лес пойду, таких же, как я, когтистых зверей позову: я один тут за всех погибать не согласен».

И пошёл барсук всех, на Алтае живущих, когтистых зверей на помощь звать.

— Ой, у меня в норе страшный гость сидит! Помогите! Спасите!

Прибежали звери, ушами к земле приникли — в самом деле, от шума земля дрожит:

— Брррррк, хрр, фьюу…

У всех зверей шерсть дыбом поднялась.

— Ну, барсук, это твой дом, ты первый и полезай.

Оглянулся барсук — кругом свирепые звери стоят, подгоняют, торопят:

— Иди, иди!

А сами от страха хвосты поджали.

В барсучьем доме было восемь входов, восемь выходов. «Что делать? — думает барсук. — Как быть? Которым входом к себе в дом проникнуть?»

— Чего стоишь? — фыркнула росомаха и подняла свою страшную лапу.

Медленно, нехотя побрёл барсук к самому главному входу.

— Хрррр! — вылетело оттуда.

Барсук отскочил, к другому входу-выходу заковылял.

— Бррр!

Изо всех восьми выходов так и гремит.

Принялся барсук девятый ход рыть. Обидно родной дом разрушать, да отказаться никак нельзя — со всего Алтая самые свирепые звери собрались.

— Скорей, скорей! — приказывают.

Обидно родной дом рушить, да ослушаться никак нельзя.

Горько вздыхая, царапал барсук землю когтистыми передними лапами. Наконец, чуть жив от страха, пробрался в свою высокую спальню.

— Хррр, бррр, фррр…

Это, развалясь на мягкой постели, громко храпел белый заяц.

Звери со смеху на ногах не устояли, покатились по земле.

— Заяц! Вот так заяц! Барсук зайца испугался!

— Ха-ха-ха! Хо-хо-хо!

— От стыда куда теперь спрячешься, барсук? Против зайца какое войско собрал!

— Ха-ха-ха! Хо-хо!

А барсук головы не поднимает, сам себя бранит:

«Почему, шум в своём доме услыхав, сам туда не заглянул? Для чего пошёл на весь Алтай кричать?»

А заяц знай себе спит-храпит.

Рассердился барсук, да как пихнет зайца:

— Пошёл вон! Кто тебе позволил здесь спать?

Проснулся заяц — глаза чуть не выскочили! — и волк, и лисица, рысь, росомаха, дикая кошка, даже соболь здесь!

«Ну, — думает заяц, — будь что будет!»

И вдруг — прыг барсуку в лоб. А со лба, как с холма, — опять скок! — и в кусты.

От белого заячьего живота побелел лоб у барсука.

От задних заячьих лап прошли белые следы по щекам.

Звери ещё громче засмеялись:

— Ой, барсу-у-ук, какой ты красивый стал! Хо-ха-ха!

— К воде подойди, на себя посмотри!

Заковылял барсук к лесному озеру, увидал в воде свое отражение и заплакал:

«Пойду медведю пожалуюсь».

Пришёл и говорит:

— Кланяюсь вам до земли, дедушка-медведь. Защиты у вас прошу. Сам я этой ночью дома не был, гостей не звал. Громкий храп услыхав, испугался… Скольких зверей обеспокоил, свой дом порушил. Теперь посмотрите, от заячьего белого живота, от заячьих лап — и щёки мои побелели. А виноватый без оглядки убежал. Это дело рассудите.

Взглянул медведь на барсука. Отошёл подальше — ещё раз посмотрел, да как зарычит:

— Ты ещё жалуешься? Твоя голова раньше чёрная была, как земля, а теперь белизне твоего лба и щёк даже люди позавидуют. Обидно, что не я на том месте стоял, что не моё лицо заяц выбелил. Вот это жаль! Да, жалко, обидно…

И, горько вздохнув, ушёл медведь.

А барсук так и живёт с белой полосой на лбу и на щеках. Говорят, что он привык к этим отметинам и уже похваляется:

— Вот как заяц для меня постарался! Мы теперь с ним друзья на веки вечные.

Ну, а что заяц говорит? Этого никто не слыхал.

Литературная обработка А. Гарф.

Обида марала

Прибежала красная лиса с зелёных холмов в чёрный лес. Она в лесу себе норы ещё не вырыла, а новости лесные ей уже известны: стал медведь стар.

И пошла лиса на весь лес причитать:

— Ай-яй-яй, горе-беда! Наш старейшина, бурый медведь, умирает. Его золотистая шуба поблекла, острые зубы притупились, в лапах силы былой нет. Скорей, скорей! Давайте соберёмся, подумаем, кто в нашем чёрном лесу всех умнее, всех краше, кому хвалу споём, кого на медведево место посадим.

Где девять рек соединились, у подножья девяти гор, над быстрым ключом мохнатый кедр стоит. Под этим кедром собрались звери из чёрного леса. Друг другу шубы свои кажут, умом, силой, красотой похваляются.

Старик медведь тоже сюда пришёл:

— Что шумите? О чём спорите?

Притихли звери, а лиса острую морду подняла и заверещала:

— Ах, почтенный медведь, нестареющим, крепким будьте, сто лет живите! Мы тут спорим-спорим, а дела решить без вас не можем: кто достойнее, кто красивее всех?

— Всяк по-своему хорош, — проворчал старик.

— Ах, мудрейший, все же мы хотим ваше слово услышать. На кого укажете, тому звери хвалу споют, на почётное место посадят.

А сама свой красный хвост распустила, золотую шерсть языком охорашивает, белую грудку приглаживает.

И тут звери вдруг увидели бегущего вдали марала. Ногами он вершину горы попирал, ветвистые рога по дну неба след вели.

Лиса ещё рта закрыть не успела, а марал уже здесь.

Не вспотела от быстрого бега его гладкая шерсть, не заходили чаще его упругие рёбра, не вскипела в тугих жилах тёплая кровь. Сердце спокойно, ровно бьётся, тихо сияют большие глаза. Розовым языком коричневую губу чешет, зубы белеют, смеются.

Медленно встал старый медведь, чихнул, лапу к маралу протянул:

— Вот кто всех краше.

Лиса от зависти за хвост сама себя укусила.

— Хорошо ли живёте, благородный марал? — запела она. — Видно, ослабели ваши стройные ноги, в широкой груди дыхания не хватило. Ничтожные белки опередили вас, кривоногая росомаха давно уже здесь, даже медлительный барсук и тот успел раньше вас прийти.

Низко опустил марал ветвисторогую голову, колыхнулась его мохнатая грудь и зазвучал голос, как тростниковая свирель.

— Уважаемая лиса! Белки на этом кедре живут, росомаха на соседнем дереве спала, у барсука нора здесь, за холмом. А я девять долин миновал, девять рек переплыл, через девять гор перевалил…

Поднял голову марал — уши его подобны лепесткам цветов. Рога, тонким ворсом одетые, прозрачны, словно майским мёдом налиты.

— А ты, лиса, о чём хлопочешь? — рассердился медведь. — Сама, что ли, старейшиной стать задумала?

Отшвырнул он лису подальше, глянул на марала и молвил:

— Прошу вас, благородный марал, займите почётное место.

А лиса уже опять здесь.

— Ох-ха-ха! Бурого марала старейшиной выбрать хотят, петь хвалу ему собираются. Ха-ха, ха-ха! Сейчас-то он красив, а посмотрите на него зимой — голова безрогая, комолая, шея тонкая, шерсть висит клочьями, сам ходит скорчившись, от ветра шатается.

Марал в ответ слов не нашёл. Взглянул на зверей — звери молчат.

Даже старик медведь не вспомнил, что каждую весну отрастают у марала новые рога, каждый год прибавляется на рогах марала по новой веточке, и год от года рога ветвистее, а марал чем старше, тем прекраснее.

От горькой обиды упали из глаз марала жгучие слёзы, прожгли ему щёки до костей, и кости прогнулись.

Погляди, и сейчас темнеют у него под глазами глубокие впадины. Но глаза от этого ещё краше стали, и красоте марала не только звери, но и люди славу поют.

Литературная обработка А. Гарф и П. Кучияка.

Жадный глухарь

Роняет берёза золотистую листву, золотые иглы теряет лиственница. Дуют злые ветры, падают холодные дожди. Лето ушло, осень пришла. Птицам время в тёплые края лететь.

Семь дней на опушке леса в стаи собирались, семь дней друг с другом перекликались:

— Все ли тут? Тут ли все? Все иль нет?

Только глухаря не слышно, глухаря не видно.

Стукнул беркут своим горбатым клювом по сухой ветке, стукнул ещё раз и приказал молодой кукушке позвать глухаря.

Свистя крыльями, полетела кукушка в лесную чащобу.

Глухарь, оказывается, здесь — на кедре сидит, орешки из шишек лущит.

— Уважаемый глухарь, — сказала кукушка, — птицы в тёплые края собрались. Уже семь суток вас дожидаются.

— Ну-ну, всполошились! — проскрипел глухарь. — В тёплые земли лететь не к спеху. Сколько здесь в лесу орехов, ягод… Неужто это всё мышам и белкам оставить?

Вернулась кукушка:

— Глухарь орехи щёлкает, лететь на юг, говорит он, не к спеху.

Послал беркут проворную трясогузку.

Прилетела она к кедру, вокруг ствола десять раз обежала:

— Скорее, глухарь, скорее!

— Уж очень ты скорая. Перед дальней дорогой надо маленько подкрепиться.

Трясогузка хвостиком потрясла, побегала-побегала вокруг кедра, да и улетела.

— Великий беркут, глухарь перед дальней дорогой хочет подкрепиться.

Разгневался беркут и повелел всем птицам немедля в тёплые края лететь.

А глухарь ещё семь дней орехи из шишек выбирал, на восьмой вздохнул, клюв о перья почистил:

— Ох, не хватает у меня сил всё это съесть. Жалко такое добро покидать, а приходится…

И, тяжело хлопая крыльями, полетел на лесную опушку. Но птиц здесь уже не видно, голосов их не слышно.

«Что такое?» — глазам своим глухарь не верит: опустела поляна, даже вечнозелёные кедры оголились. Это птицы, когда глухаря ждали, всю хвою склевали.

Горько заплакал, заскрипел глухарь:

— Без меня, без меня птицы в тёплые края улетели… Как теперь буду я здесь зимова-а-ать?

От слёз покраснели у глухаря его тёмные брови.

С той поры и до наших дней дети, и внуки, и правнуки глухаря, эту историю вспоминая, горько плачут. И у всех глухарей брови, как рябина, красные.

Литературная обработка А. Гарф и П. Кучияка.

Горностай и заяц

Зимней ночью вышел горностай на охоту. Он под снег нырнул, вынырнул, на задние лапы встал, шею вытянул, прислушался, головой повертел, принюхался… И вдруг словно гора свалилась ему на спину. А горностай хоть ростом мал, да отважен — обернулся, зубами вцепился — не мешай охоте!

— А-а-а-а! — раздался крик, плач, стон, и с горностаевой спины свалился заяц.

Задняя нога у зайца до кости прокушена, чёрная кровь на белый снег течёт. Плачет заяц, рыдает:

— О-о-о-о! Я от совы бежал, свою жизнь спасти хотел, я нечаянно тебе на спину свалился, а ты меня укуси-и-и-ил…

— Ой, заяц, простите, я тоже нечаянно…

— Слушать не хочу, а-а-а!! Никогда не прощу, а-а-а-а!! Пойду на тебя медведю пожалуюсь! О-о-о-о!

Ещё солнце не взошло, а горностай уже получил от медведя строгий указ:

«В мой аил на суд сейчас же явитесь!

Старейшина здешнего леса Тёмно-бурый медведь».

Круглое сердце горностаево стукнуло, тонкие косточки со страху гнутся… Ох и рад бы горностай не идти, да медведя ослушаться никак нельзя…

Робко-робко вошёл он в медвежье жилище.

Медведь на почётном месте сидит, трубку курит, а рядом с хозяином, по правую сторону, — заяц. Он на костыль опирается, хромую ногу вперёд выставил.

Медведь пушистые ресницы поднял и красно-жёлтыми глазами на горностая смотрит:

— Ты как смеешь кусаться?

Горностай, будто немой, только губами шевелит, сердце в груди не помещается.

— Я… я… охотился, — чуть слышно шепчет.

— На кого охотился?

— Хотел мышь поймать, ночную птицу подстеречь.

— Да, мыши и птицы — твоя пища. А зачем зайца укусил?

— Заяц первый меня обидел, он мне на спину свалился…

Обернулся медведь к зайцу, да как рявкнет:

— Ты для чего это горностаю на спину прыгнул?

Задрожал заяц, слёзы из глаз водопадом хлещут:

— Кланяюсь вам до земли, великий медведь. У горностая зимой спина белая… Я его со спины не узнал… ошибся…

— Я тоже ошибся, — крикнул горностай, — заяц зимой тоже весь белый!

Долго молчал мудрый медведь. Перед ним жарко трещал большой костёр, над огнём на чугунных цепях висел золотой котёл с семью бронзовыми ушками. Этот свой любимый котёл медведь никогда не чистил, боялся, что вместе с грязью счастье уйдёт, и золотой котёл был всегда ста слоями сажи, как бархатом, покрыт.

Протянул медведь к котлу правую лапу, чуть дотронулся, а лапа уже черным-черна. Этой лапой медведь зайца слегка за уши потрепал, и вычернились у зайца кончики ушей!

— Ну вот, теперь ты, горностай, всегда узнаешь зайца по ушам.

Горностай, радуясь, что дело так счастливо обошлось, кинулся бежать, да медведь его за хвост поймал. Вычернился у горностая хвост!

— Теперь ты, заяц, всегда узнаешь горностая по хвосту.

Говорят, что с той поры и до наших дней горностай и заяц друг на друга не жалуются.

Литературная обработка А. Гарф и П. Кучияка.

Нарядный бурундук

Зимой крепко спал в своей берлоге бурый медведь. Когда синичка запела весеннюю песенку, он проснулся, вышел из тёмной ямы, лапой глаза от солнца заслонил, чихнул, на себя посмотрел:

— Э-э-ээ, ма-аш, как я похуде-ел… Всю долгую зиму ничего не е-е-ел…

Его любимая еда — кедровые орехи. Его любимый кедр — вот он, толстый, в шесть обхватов, у самой берлоги стоит. Ветки частые, хвоя шёлковая, сквозь неё даже капель не каплет.

Поднялся медведь на задние лапы, передними за ветки кедра ухватился, ни одной шишки не увидел, и лапы опустились.

— Э, ма-аш! — пригорюнился медведь. — Что со мной? Поясница болит, лапы не слушаются… Состарился я, ослаб… Как теперь кормиться буду?

Двинулся сквозь частый лес, бурную реку мелким бродом перешёл, каменными россыпями шагал, по талому снегу ступал, сколько звериных следов чуял, но зверя ни одного не настиг: охотиться пока ещё силы нет…

Уже на опушку леса вышел, никакой еды не нашёл, куда дальше идти, сам не знает.

— Брык-брык! Сык-сык! — это, испугавшись медведя, закричал бурундучок.

Медведь хотел было шагнуть, лапу поднял, да так и замер: «Э-э-э, ма-а-а-ш, как же я забыл о бурундуке? Бурундук — хозяин старательный. Он на три года вперёд орехами запасается. Постой-постой-постой! — сказал самому себе медведь. — Надо нору его найти, у него закрома и весной не пустуют».

И пошёл землю нюхать, и нашёл! Вот оно, бурундуково жилище. Но в такой узкий ход как такую большую лапу сунешь?

Трудно старому мерзлую землю когтями царапать, а тут ещё корень, как железо, твёрдый. Лапами тащить? Нет, не вытащишь. Зубами грызть? Нет, не разгрызёшь. Размахнулся медведь — рраз! — пихта упала, корень сам из земли вывернулся.

Услыхав этот шум, бурундучишка ум потерял. Сердце так бьётся, будто изо рта выскочить хочет. Бурундучок лапами рот зажал, а слёзы из глаз ключом бьют: «Такого большого медведя увидав, зачем я крикнул? Для чего сейчас ещё громче кричать хочу? Рот мой, заткнись!»

Быстро-быстро вырыл бурундучок на дне норы ямку, залез и даже дышать не смеет.

А медведь просунул свою огромную лапу в бурундукову кладовую, захватил горсть орехов:

— Э, ма-аш! Говорил я: бурундук хозяин добрый. — Медведь даже прослезился. — Видно, не пришло моё время умирать. Поживу ещё на белом свете…

Опять сунул лапу в кладовую — орехов там полным-полно!

Поел, погладил себя по животу:

«Отощавший мой желудок наполнился, шерсть моя, как золотая, блестит, в лапах сила играет. Ещё немного пожую, совсем окрепну».

И медведь так наелся, что уж и стоять не может.

— Уф, уф… — на землю сел, задумался:

«Надо бы этого запасливого бурундука поблагодарить, да где же он?»

— Эй, хозяин, отзовитесь! — рявкнул медведь.

А бурундук ещё крепче рот свой зажимает.

«Стыдно будет мне в лесу жить, — думает медведь, — если, чужие запасы съев, я даже доброго здоровья хозяину не пожелаю».

Заглянул в норку и увидел бурундуков хвост. Обрадовался старик.

— Хозяин-то, оказывается, дома! Благодарю вас, почтенный, спасибо, уважаемый. Пусть закрома ваши никогда пустыми не стоят, пусть желудок ваш никогда от голода не урчит… Позвольте обнять вас, к сердцу прижать.

Бурундук по-медвежьи разговаривать не учился, медвежьих слов не понимает. Как увидел над собой когтистую большую лапу, закричал по-своему, по-бурундучьи: «Брык-брык, сык-сык!» — и выскочил было из норки.

Но медведь подхватил его, к сердцу прижал и речь свою медвежью дальше ведёт:

— Спасибо, дядя-бурундук: голодного меня вы накормили, усталому мне отдых дали. Неслабеющим, сильным будьте, под урожайным богатым кедром живите, пусть дети ваши и внуки беды-горя не знают…

«О-о, какой страшный голос, — дрожит бурундук, — о-о, какое грозное рычание…»

Освободиться, бежать хочет, медвежью жесткую лапу своими коготками изо всех сил скребёт, а у медведя лапа даже не чешется. Ни на минуту не умолкая, он бурундуку хвалу поёт:

— Я громко, до небес благодарю, тысячу раз спасибо говорю! Взгляните на меня хотя бы одним глазком…

А бурундук ни звука.

— Э, м-маш! Где, в каком лесу росли вы? На каком пне воспитывались? Спасибо говорят, а он ничего не отвечает, глаз своих на благодарящего не поднимает. Улыбнитесь хоть немножко.

Замолчал медведь, голову склонил, ответа ждёт.

А бурундук думает:

«Кончил рычать, теперь он меня съест».

Рванулся из последних силёнок и выскочил!

От пяти чёрных медвежьих когтей осталось на спине бурундука пять чёрных полос. С той поры и носит бурундук нарядную шубку. Это медвежий подарок.

Литературная обработка А. Гарф.

Сто умов

Как стало тепло, прилетел журавль на Алтай, опустился на родное болото и пошёл плясать! Ногами перебирает, крыльями хлопает.

Бежала мимо голодная лиса, позавидовала она журавлиной радости, заверещала:

— Смотрю и глазам своим не верю — журавль пляшет! А ведь у него, у бедняги, всего только две ноги.

Глянул журавль на лису — даже клюв разинул: одна, две, три, четыре лапы!

— Ой, — крикнула лиса, — ох, в таком длинном клюве ни одного-то зуба нет…

Стоит улыбается, а зубов у неё не сосчитать!

Журавль и голову повесил.

Тут лиса ещё громче засмеялась:

— Куда ты свои уши спрятал? Нет у тебя ушей! Вот так голова! Ну, а в голове у тебя что?

— Я сюда из-за моря дорогу нашёл, — чуть не плачет журавль, — есть, значит, у меня в голове хоть какой-то ум.

— Ох и несчастный ты, журавль, — две ноги да один ум. Ты на меня погляди — четыре ноги, два уха, полон рот зубов, сто умов и замечательный хвост.

С горя журавль вытянул свою длинную шею и увидел вдали человека с луком и охотничьей сумой.

— Лиса, почтенная лиса, у вас четыре ноги, два уха и замечательный хвост; у вас полон рот зубов, сто умов, — охотник идёт!!! Как нам спастись?!

— Мои сто умов всегда сто советов дадут.

Сказала и скрылась в барсучьей норе.

Журавль подумал: «У неё сто умов», — и туда же, за ней!

Никогда охотник такого не видывал, чтобы журавль за лисой гнался.

Сунул руку в нору, схватил журавля за длинные ноги и вытащил на свет.

Крылья у журавля распустились, повисли, глаза как стеклянные, даже сердце не бьётся.

«Задохся, верно, в норе», — подумал охотник и швырнул журавля на кочку.

Снова сунул руку в нору, лису вытащил.

Лиса ушами трясла, зубами кусалась, всеми четырьмя лапами царапалась, а всё же попала в охотничью суму.

«Пожалуй, и журавля прихвачу», — решил охотник.

Обернулся, глянул на кочку, а журавля-то и нет! Высоко в небе летит он, и стрелой не достанешь.

Так погибла лиса, у которой было сто умов, полон рот зубов, четыре ноги, два уха и замечательный хвост.

А журавль одним своим умишком пораскинул и то смекнул, как спастись.

Литературная обработка А. Гарф и П. Кучияка.

Дети зверя Мааны

В стародавние времена жила на Алтае чудо-зверь Мааны. Была она, как кедр вековой, большая. По горам ходила, в долины спускалась — нигде похожего на себя зверя не нашла. И уже начала понемногу стареть:

«Я умру, — думала Мааны, — и никто на Алтае меня не вспомянет, забудут все, что жила на земле большая Мааны. Хоть бы родился у меня кто-нибудь…»

Мало ли, много ли времени прошло, и родился у Мааны сын — котёнок.

— Расти, расти, малыш! — запела Мааны. — Расти, расти.

А котёнок в ответ:

— Мрр-мрр, ррасту, ррасту…

И хоть петь-мурлыкать научился, но вырос он мало, так и остался мелким.

Вторым родился барсук. Этот вырос крупнее кота, но далеко ему было до большой Мааны, и характером был он не в мать. Всегда угрюмый, он днём из дома не выходил, ночью по лесу тяжело ступал, головы не поднимал, звёзд, луны не видя.

Третья — росомаха — любила висеть на ветках деревьев. Однажды сорвалась с ветки, упала на лапы, и лапы у неё скривились.

Четвёртая — рысь — была хороша собой, но так пуглива, что даже на мать поднимала чуткие уши. А на кончиках ушей у неё торчали нарядные кисточки.

Пятым родился ирбис-барс. Этот был светлоглаз и отважен. Охотился он высоко в горах, с камня на камень легко, будто птица, перелетал.

Шестой — тигр — плавал не хуже Мааны, бегал быстрее барса и рыси. Подстерегая добычу, был нетороплив — мог от восхода солнца до заката лежать притаясь.

Седьмой — лев — смотрел гордо, ходил, высоко подняв свою большую голову. От его голоса содрогались деревья и рушились скалы.

Был он самый могучий из семерых, но и этого сына Мааны-мать играючи на траву валила, забавляясь, к облакам подкидывала.

— Ни один на меня не похож, — дивилась большая Мааны, — а все же это мои дети. Когда умру, будет кому обо мне поплакать, пока жива — есть кому меня пожалеть.

Ласково на всех семерых поглядев, Мааны сказала:

— Я хочу есть.

Старший сын — кот, мурлыча песенку, головой о ноги матери потёрся и мелкими шагами побежал на добычу. Три дня пропадал. На четвёртый принёс в зубах малую пташку.

— Этого мне и на один глоток не хватит, — улыбнулась Мааны, — ты сам, дитя, подкрепись немного.

Кот ещё три дня птахой забавлялся, лишь на четвёртый о еде вспомнил.

— Слушай, сынок, — сказала Мааны, — с твоими повадками трудно будет тебе жить в диком лесу. Ступай к человеку.

Только замолчала Мааны, а кота уже и не видно. Навсегда убежал он из дикого леса.

— Я голодна, — сказала Мааны барсуку.

Тот много не говорил, далеко не бегал. Вытащил из-под камня змею и принёс матери.

Разгневалась Мааны:

— Ты от меня уйди! За то, что принёс змею, сам кормись червями и змеями.

Похрюкивая, роя землю носом, барсук, утра не дожидаясь, в глубь чёрного леса побежал. Там, на склоне холма, он вырыл просторную нору с восемью входами-выходами, высокую постель из сухих листьев взбил и стал жить в своём большом доме, никого к себе не приглашая, сам ни к кому в гости не наведываясь.

— Я хочу есть, — сказала Мааны росомахе.

Семь дней бродила по лесу кривоногая росомаха, на восьмой принесла матери кости того оленя, чьё мясо сама съела.

— Твоего, росомаха, угощенья ждать — с голоду умрёшь, — сказала Мааны. — За то, что семь дней пропадала, пусть потомки твои по семь дней добычу выслеживают, пусть никогда они не наедаются досыта, пусть едят с голоду всё, что придётся…

Росомаха обвила кривыми лапами ствол кедра, и с тех пор Мааны никогда не видала её.

Четвёртой пошла на охоту рысь. Она принесла матери только что добытую косулю.

— Да будет твоя охота всегда так же удачлива, — обрадовалась Мааны. — Твои глаза зоркие, уши чуткие. Хруст сухой ветки ты слышишь на расстоянии дня пути. Тебе в непроходимой чаще леса хорошо будет жить. Там, в дуплах старых деревьев, ты детей своих будешь растить.

И рысь, неслышно ступая, той же ночью убежала в чащобу старого леса.

Теперь на ирбиса-барса посмотрела Мааны. Ещё слова сказать не успела, а барс одним прыжком уже вскочил на островершинную скалу, одним ударом лапы повалил горного теке-козла.

Перебросив его через плечо себе на спину, барс на обратном пути поймал быстрого зайца. С двумя подарками мягко прыгнул он вниз, к жилищу старой Мааны.

— Ты, ирбис-сынок, всегда живи на высоких скалах, на недоступных камнях. Живи там, где ходят горные теке-козлы и вольные аргали[1].

Взобрался барс на скалы, убежал в горы, поселился между камней.

Куда пошёл тигр, Мааны не знала. Добычу он принёс ей, какую она не просила. Он положил к её ногам убитого охотника.

Заплакала, запричитала большая Мааны:

— Ой, сынок, как жестоко твоё сердце, как нерасчётлив твой ум. Ты первый с человеком вражду начал, твоя шкура полосами его крови на вечные времена окрашена. Уходи жить туда, где полосы эти будут мало приметны, — в частый камыш, в тростники, в высокую траву. Охоться там, где ни людей, ни скота нет. В хороший год питайся дикими кабанами и оленями, в плохой — лягушек ешь, но не трогай человека! Если человек тебя заметит, он не остановится, пока не настигнет.

С громким жалобным плачем полосатый тигр в тростники ушёл.

Теперь отправился на добычу седьмой сын — лев. В лесу охотиться он не захотел, спустился в долину и приволок оттуда убитого всадника и мертвую лошадь.

Мааны-мать чуть ум не потеряла:

— Ох-ох! — стонала она, царапая свою голову. — Ох, жаль мне себя, зачем родила я семерых детей! Ты, седьмой, самый свирепый! На моём Алтае не смей жить! Уходи туда, где не бывает зимней стужи, где не знают лютого осеннего ветра. Может быть, жаркое солнце смягчит твоё твёрдое сердце.

Так услала от себя всех семерых детей жившая когда-то на Алтае большая Мааны.

И хотя под старость осталась она одинокой, и хотя, говорят, умирая, никого из детей своих позвать не захотела, все же память о ней жива — дети зверя Мааны по всей земле расселились.

Давайте же споём песню о Мааны-матери, сказку о ней всем людям расскажем.

Литературная обработка А. Гарф и П. Кучияка.

Семеро братьев

В незапамятные времена, когда людей на Алтае ещё не было, пришли сюда семеро братьев. Были они крепкие, как семь медноствольных лиственниц, сильные, как семь бурых медведей, дружные, как семь серых волков.

Коня на земле не нашлось, который мог бы поднять хоть одного из них. Кочевали братья пешие, опираясь на семь медных посохов, толщиной в обхват. Когда братья по земле идут, быстрокрылой птице их не догнать; если они по горам шагают, легконогой кабарге от них не убежать.

Косы шестерых старших братьев были сединой, как инеем, подёрнуты, коса младшего — черна, как крыло чёрного ворона.

Вот однажды, после удачной охоты, сидя у зимнего костра, братья призадумались:

— Мы, шестеро, состарились одинокими. Но седьмой ещё молод. Однако на семи горах, на берегах семи рек, в семи лесах — нигде человека не видно. Где найдём жену младшему брату?

Младший на небо посмотрел и молвил:

— Там, в стойбище Улькер-каана, живёт светлоликая Алтын-Солоны, стройная, как игла. С ней хотел бы я зажечь один костёр, поставить один аил.

Эти слова ещё не вспорхнули с губ, глаза, обращённые к созвездию Улькер, ещё не мигнули, а братья уже на ноги вскочили, дичь, добытую на охоте, в сумы положили, посохи свои медные подхватили и зашагали вверх по скалам и горам.

Вот поднялись на белую мраморную гору, на синюю гору взошли, на ледяную вершину чёрной горы вскарабкались.

Облака далеко внизу остались, звёзды ходят совсем близко, старые — в золотых доспехах, молодые — в доспехах из бронзы. Не спеша, степенно звёзды движутся, подолами своих шуб медные посохи братьев задевая.

— Однако, — сказал младший брат, — мне, человеку, родителей своих не ведающему, имён дедов-прадедов не знающему, разве отдаст Улькер-каан свою дочь Алтын-Солоны?

— Да, — отозвался старший, — мы родом-племенем не можем похвалиться, имён дедов-прадедов назвать не сумеем. Ни в песнях, ни в сказках памяти по себе они не оставили. Но зато мы сами прямые и крепкие, как лиственницы, сильные, как медведи, дружные, как серые волки.

И, стукнув посохами, братья шагнули с вершины горы на дно неба.

Почуяв людей, захрапели небесные кони, привязанные к золотой коновязи у входа в золотой шатёр Улькер-каана.

Услыхав братьев, свирепые псы, прикованные золотыми цепями к серебряным колодам, сели от страха на свои хвосты и заскулили тонкими голосами, как слепые щенята.

Братья прислонили к семи граням золотой коновязи семь медных посохов, сдёрнули шапки и вошли в золотой шатёр.

Гостей в шатре — не сосчитать. Со всех семи небес, со всей земли собрались сюда на великий пир боги, чудища и герои.

Братья низко-вежливо пирующим поклонились.

Семиголовый Дьелбеген-людоед, увидав семерых братьев, семью глотками захохотал:

— А-а-а, ха-ха! А-а-а… Хорошее угощенье ко мне само, на своих ногах пришло! Ха-ха-ха-ха!

Кобон-Очун, силач, ездящий на сине-сером коне, увидав семерых братьев, железной трубки изо рта не вынул, только сильней запыхтел, на братьев сквозь дым посмотрел, на их поклон не ответил.

Сын небесного царя Тенери-каана, Темир-Мизе, богатырь, ездящий на сером, как железо, коне, даже не обернулся. Кисточка на его лисьей шапке не шелохнулась, коса, перекинутая через левое ухо, не качнулась.

Сам хан Улькер-каан восседал на золотом троне с тремя ступеньками. Глаза его — спокойные озёра, нос — ровная гора; усы закинуты за плечи, борода до колен.

Низко-низко братья ему поклонились.

Улькер-каан правую бровь поднял, левый глаз прищурил:

— Вы, семеро, безлошадные, вы, семеро, бездомные! Мой шатёр земным духом не поганьте, овчинными тулупами моих гостей не смешите!

Семь дней, семь ночей стояли братья, дары свои предлагая.

Улькер-каан не хотел их слов слушать, на подарки не смотрел.

— Земные жители, обратно на землю идите!

Но братья стоят, прямые и крепкие, как лиственницы, сильные, как бурые медведи, дружные, как серые волки:

— Работу осилим, какую пожелаете, службу сослужим, какую прикажете. Даров наших не отвергайте, просьбу нашу выслушайте: мы сватать пришли дочь вашу Алтын-Солоны.

Улькер-каан в ответ усмехнулся:

— Костёр, из двух смолистых ветвей сложенный, будет жарко гореть, детям двух небесных ханов хорошо будет в одном шатре жить. Молодой Темир-Мизе-богатырь и юная Алтын-Солоны друг для друга созданы, друг другу отцами их обещаны.

Сунули братья шапки под мышки, ещё ниже поклонились:

— Скажете полдневное высокое солнце достать — достанем, повелите десятидневную луну к порогу прикатить — прикатим.

— Ну, ладно, — вздохнул Улькер-каан, — одолейте чёрного марала, у которого на рогах семьдесят отростков. Своими рогами этот марал звёзды с неба снимает, себе под ноги швыряет и топчет передними копытами. Живёт тот марал у берега семи морей, у подножья семидесяти гор с семьюдесятью отрогами. Кто маральи рога принесёт и поставит их перед моим шатром, вместо коновязи, кто из шкуры марала аркыт-мешок для кислого молока сошьёт, тот получит Алтын-Солоны.

Семиголовый Дьелбеген-людоед прежде всех с белой кошмы поднялся. Он выбежал на зелёный луг, поймал своего синего быка, ухватился за кривые рога и вскочил на широкое седло, чеканенное серебром и бронзой. Яростно крича, свирепо свистя, быка кулаками подбадривая, быстрей волшебной Каан-Кередэ-птицы мчался Дьелбеген-людоед к берегу семи морей, к подножью семидесяти гор с семьюдесятью отрогами.

Сын небесного царя Темир-Мизе-богатырь, размахивая восьмихвостной плетью, скакал быстрее ветра на сером, как железо, коне.

Кобон-Очун силач, сине-серого коня не щадя, летел, как стрела, пущенная с тугой тетивы.

Семь братьев, на семь медных посохов опираясь, позади всех пешком, не спеша идут. Семь пеших братьев за семь шагов семь верст позади себя оставляют. За семь дней семеро братьев на семь переходов обогнали Дьелбегена.

Людоед Дьелбеген от злости совсем коричневый стал:

— У-у-у! Этих братьев я догоню-у-у! Этих братьев я проглочу-у-у!

И вот братья уже слышат тяжёлый бег быка, уже видят впереди себя на дороге тень бычьих рогов.

Старший брат вытянул шею, заглотил горное озеро и выплюнул его на дорогу.

Но уже слышен топот серого, как железо, коня, уже видна на дороге тень восьмихвостой плети Темир-Мизе богатыря.

Второй брат протянул руку к горному кряжу, выдернул лесистую гору и выставил её на дорогу.

Но уже слышен звон сбруи сине-серого коня, видна на дороге тень железной трубки Кобон-Очуна силача.

Третий брат поднял тысячепудовый гранитный валун, сжал в кулаке и швырнул на дорогу острые осколки.

Семеро братьев первыми пришли к берегу семи морей, четвёртый брат взбежал на семьдесят гор с семьюдесятью отрогами.

Спасаясь от крика, каким четвёртый брат кричал, убегая от топота, каким четвёртый топал, чёрный марал выскочил на самый высокий утёс семидесятого отрога. Голова его — выше туч, рога за звёзды цепляются.

Пятый брат сквозь тучи, сквозь облака увидал зелёные рога с семьюдесятью отростками, снял с плеча железный лук. Он тетиву резко натянул, даже лопатки за спиной стукнулись, и от большого пальца правой руки дым пошёл. Быстрая стрела маралу сердце пронзила.

Много-долго не прошло, вернулись семеро братьев в стойбище Улькер-каана. Они поставили ветвистые маральи рога против серебряной двери золотого шатра, как две коновязи. Аркыт-мешок для кислого молока, сшитый из маральей шкуры, они положили к ногам хана. Плотной тучей расстелился аркыт, половину неба закрыв.

Улькер-каан, восседавший на золотом троне с тремя ступеньками, на подарки даже не взглянул, в лицо братьям он не смотрит. Один глаз к луне скосил, другой к солнцу:

— Сам я охоты вашей не видал, песни о подвигах ваших не слышал. Подождем остальных охотников.

Прежде всех уехавший семиголовый Дьелбеген-людоед вернулся через семь лет. Через десять лет спешился у шатра Темир-Мизе-богатырь. Вместе с ним прискакал Кобон-Очун-силач. Лица их были, как земля, чёрные, песок скрипел на зубах.

Улькер-каан вздохнул, голову опустил, глаза его туманом заволокло:

— Свою дочь, Алтын-Солоны, я отдам тому, кто самую красивую сказку споёт.

— Я, я спою-у-у! — заревел на семь голосов семиголовый Дьелбеген.

От его пения птицы слетели с насиженных гнёзд; звери, детёнышей своих покинув, ринулись в разные стороны, скот умчался с голубых небесных пастбищ.

— Однако, вы очень плохо поёте, — сказал Улькер-каан, — замолчите, пожалуйста. Белого скота нашего не гоните, жителей наших не пугайте, стойбище наше не разоряйте.

Дьелбеген от стыда синим стал, как его синий бык. Быстро вскочил в своё высокое седло и умчался.

Теперь запел свою сказку молодой Темир-Мизе-богатырь. Вместе с ним пел и Кобон-Очун силач.

От унылой этой песни, от тоскливых голосов птицы на лету, звери на ходу уснули.

— Ваша сказка совсем никудышная, — рассердился Улькер-каан, — сейчас же замолчите.

Кобон-Очун и Темир-Мизе друг на друга не смотрят, собираются, снаряжаются, по домам спешат.

Шестой брат взял в руки звучный топшур, пальцами тронул струны, грустную песню протяжно запел.

Пугливые птицы к стойбищу прилетели, слушают. Дикие звери прибежали, слушают. Деревья, хвоей не шелестя, слушают. На сухостое почки свежим соком налились, кожура треснула, молодые листья к певцу, как к солнцу, потянулись. Тёплый-тёплый дождь на стойбище пал, тёплый-тёплый ветер повеял, солнце выше поднялось, и семицветная радуга на плечи певца встала.

Слов нет — рассказать, до чего красивая была эта песня.

На далёкие созвездия смотрел Улькер-каан, эту сказку слушая, этой песне внимая.

Колени его ослабли, нижняя губа вытянулась, слёзы на бороду падают. Четыре дня слушал, головы к подушке не приклоняя:

— Нет, этих семерых братьев я не могу победить…

И тут, в одежде, сотканной из лунного света, вышла сама Алтын-Солоны. Седьмой брат на правое колено пал, за правую руку Алтын-Солоны взял:

— Мы двое один костёр на земле разожжём.

— Один шатёр поставим, — отозвалась Алтын-Солоны и вместе с братьями стойбище отца своего покинула.

Улькер-каан нижнюю губу до крови прикусил, ногой топнув, лодыжку свихнул.

Горькие слёзы Улькер-каана падают на землю густым дождём. Из глаз рвутся молнии, голос громом грохочет:

— Этих семерых братьев жестоко я покараю.

А братья в просторном аиле пируют, песни поют. Они справляют свадьбу младшего и Алтын-Солоны.

Вдруг с неба посыпался огненный град, упало жаркое звёздное пламя.

— Ой, братья мои, — вскричал младший, — на нас идёт небесное войско!

Старший брат поднял ледяную вершину горы Белухи, и братья укрылись за ледяной стеной.

Огненный град обрушился на ледник и стучал не переставая, белое звёздное пламя бушевало не умолкая, и бурные реки талой воды побежали со стен аила.

— Алтын-Солоны! — гремел Улькер-каан. — Сейчас же домой вернись!

— Отданная человеку, я с людьми не расстанусь, — ответила Алтын-Солоны.

Тут с неба звёзды, как мошкара, посыпались, земные угодья поджигая.

Братья сурово наверх посмотрели:

— Не даёте нам на земле жить? Хорошо! Мы пойдём к вам на небо.

Алтын-Солоны, светлая звёздочка, ни на шаг от своего мужа не отступила.

Поднялись на небо и встали развернутым строем Семеро братьев[2], и рядом с седьмым братом — верная Алтын-Солоны.

Открыто отнять дочь Улькер-каан не смеет, всё хочет он со своим воинством зайти с тыла. Но братья всегда настороже, всегда поворачиваются лицом к Улькеру[3].

Так вечными противниками стоят они на небе друг против друга.

Литературная обработка А. Гарф и П. Кучияка.

Три маралухи

Жил на Алтае старик Кудай-берген. Зубы у него пожелтели, кожа от старости высохла, бородёнка белая стала, как у белого козла. Но сам старик лёгкий, быстрый был. Он не видел скота, не пахал земли, а жил охотой. Не было у него ни коня, ни седла, всё его именье — тугой лук да три собаки.

Вот почуяли однажды собаки зверя, морды повернули, пошли по следу — трёх маралух подняли. Спасаясь от собак, маралухи частым лесом бежали, через ручьи перескакивали, сквозь кустарник продирались. Собаки ни на шаг не отстают, сам охотник Кудай-берген-старик без отдыха бежит.

Много месяцев длилась погоня.

Сколько раз хотел старик лук с плеча снять, стрелу спустить, да в частом лиственном лесу прицелиться на бегу несподручно.

А маралухи всё бегут и бегут, устали не зная, собаки гонят их день и ночь.

На седьмой месяц погони прибежали маралухи к краю земли, с края земли на край неба ступили и дальше по небу бегут. Собаки туда же, за собаками сам Кудай-берген вверх подался, на небо взбежал.

Много-долго не прошло, собаки догоняют, вот-вот догонят трёх маралух.

Кудай-старик лук с плеча снял:

— Теперь, — говорит, — в чистом небесном поле вас, маралухи, я не потеряю!

Прицелился, однако поспешил маленько, вот и промахнулся. Стрела, не задев маралух, чистая, белая, на запад полетела.

— Эх, стар, а тороплив, — рассердился на самого себя Кудай-берген.

В другой раз он усердно, не спеша целился, и вторая стрела всех трёх маралух насквозь проколола.

Но подраненные маралухи не оступились, не упали. Шага своего не сбавляя, всё так же дружно-ровно бегут!

— Земные ли вы звери, небесные ли, мне всё равно! — крикнул старик. — Если погнался, буду гнать вас, пока не настигну!

* * *

Летней ночью, на восточном краю неба, эта погоня хорошо видна: три маралухи, три собаки, две стрелы — одна белая, другая в крови, — красная, а позади старик охотник Кудай-берген.

Так и движутся они по небу, отдыха не зная, одним бессмертным, неразлучным созвездием Трёх маралух[4].

Литературная обработка А. Гарф и П. Кучияка.

Как богатырь Сартакпай шмеля победил

Весеннее солнце землю согрело, белым цветом черёмуха закипела. Выглянули из своих восковых аилов семеро братьев, семь мохнатых шмелей. Шестеро к черёмухе полетели, а седьмой — к золотым тюльпанам.

Вдруг чёрная тень легла на поляну. Это Дьелбеген-людоед с горы спустился верхом на синем быке.

— Братья, братья, я дрож-ж-ж-ж-ж-ж-жу… — заплакал шмель.

Но братья были далеко, а Дьелбеген подходил всё ближе, ближе. У него семь голов, четырнадцать глаз, куда от него скроешься?

— Жжу-жу… — метался шмель.

Кружился, кружился, да вдруг и переменил свою песенку:

— Жж-ж-ж-ж-ж-ж-жу, богатырю Дьелбегену я служж-ж-ж-жу!

— Ххх-х-х-ха-ха-ха! — расхохотался Дьелбеген. — Полети, мой слуга, узнай, кто на земле всех слаще. Я голоден, ужасно голоден!!!

Полетел шмель, укусил собаку, корову, медведя, лошадь, курицу, мышонка, оленя, девочку.

— Жж-ж-ж-жж! Девочка всех слаще-слаще-слащ-щ-щ-щ-ще!

— Милый шмель, не говори людоеду, он меня съест.

— Скажу, скаж-ж-ж-ж-ж-ж-жу, людоеду я служу, служ-ж-ж-жу!

— Замолчи, шмель, — просит отец, — мы коня тебе дадим.

— Нарядную шубу сошьём, — плачет мать.

— Соболью шапку подарим, — уговаривают шмеля бабушка с дедушкой.

А он всё не унимается:

— Девочка всех слаще-слаще-сла-щ-щ-щ-щ-щ-щ-ще!

Всё стойбище вышло шмелю на поклон:

— Не говори, шмель, про нашу девочку! Мы аил тебе высокий поставим, над твоим очагом котёл медный повесим, под ноги положим белую кошму.

— А не лучше ли будет, — сказал богатырь Сартакпай, — укоротить шмелю его длинный язык?

Поймал шмеля и выдернул язык.

Вот явился шмель к Дьелбегену. Тот как зарычит:

— Где пропадал? Кто всех слаще? Говори!!!

А шмель в ответ:

— М-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м…

Ничего другого он и по сей день сказать не может.

Литературная обработка А. Гарф и П. Кучияка.

Ак-Чечек — Белый Цветок

Там, где девять рек в один поток слились у подножья девяти гор, шумел могучими ветвями чёрный кедр. Под его шёлковой хвоёй, опершись на крепкий ствол, давным-давно стоял маленький шалаш.

В этом шалаше жил пожелтевший от старости, словно дымом окуренный, дед. И были у старика три внучки, одна другой краше.

Вот пошёл дед за дровами. Поднялся на лесистую гору, увидел лиственницу с чёрными ветвями.

— Это дерево на корню высохло. Один раз ударь — оно и упадёт.

Вытащил старик из-за пояса острый, как молодой месяц, топор, ударил лезвием по стволу, и вдруг, откуда ни возьмись, выскочил страшный зверь, да как вцепится зубами в руку!

— Ой, ой! — заплакал старик. — Отпусти, отпусти меня. Я тебе что хочешь дам.

— Ладно, — отвечает зверь человечьим голосом. — Отдай мне любимую внучку.

Пришёл старик домой и говорит старшей внучке:

— Не пойдёшь ли ты к этому зверю? Я слово дал.

Оглянулась девушка, увидела зверя.

— Лучше, — говорит, — в воду брошусь!

Старик спросил вторую.

— Лучше удавлюсь!

— А ты, Ак-Чечек, мой Белый Цветок, не согласишься ли?

Младшая внучка подняла голову. Её круглые глаза полны слёз:

— Что обещано, то должно быть исполнено. Чему быть, то и будет.

И повёл зверь девочку по долинам, по холмам, через реки, сквозь леса.

Пришли они на золотую поляну, где лиственницы всегда зеленеют, где светлый ключ без умолку стрекочет, где кукушка кукует весь год. На краю этой поляны, под боком у синей горы, увидела Ак-Чечек семь сопок, прозрачных, словно вечноголубой лёд.

Зверь подошёл к средней сопке, ударил лапой — распахнулась в ледяной сопке дверь, и открылся белый высокий дворец. Вошла Ак-Чечек. На столах — расписные чаши с едой. На стенах двухструнные топшуры и серебряные свирели-шооры. Они сами собой звенят, а невидимые певцы песни поют. На привет они не отвечают, на зов не откликаются.

Стала жить Ак-Чечек в сопке голубой, в белом, как лёд, дворце. Внутри нет никого, снаружи страшный зверь лежит, сторожит девочку день и ночь.

Когда Ак-Чечек в своём худом шалаше жила, она утреннюю зарю песней встречала, зарю вечернюю сказкой провожала. Не с кем ей было теперь посмеяться, слово молвить некому.

А старшие сёстры вышли замуж за метких охотников. Вот надумали они проведать маленькую Ак-Чечек.

— Если умерла она, мы о ней поплачем, песню споём, если жива — домой увезём.

Собираясь в дорогу, жирного мяса нажарили, в дорожные мешки-арчимаки сложили. Араки[5] наварили, в большие меха налили. Оседлали сытых иноходцев и отправились в путь.

Услыхал страшный зверь топот копыт, увидал двух сестёр на резвых конях. Ударил зверь лапой, и сверкающий ледяной дворец обернулся жалким шалашом. На голой земле — облезлые звериные шкуры, у костра — почерневшая деревянная чашка.

Вышла Ак-Чечек из шалаша, низко сестрам своим поклонилась.

— Милая ты наша Ак-Чечек, — заплакали сестры, — не нужно было тебе деда слушать. Садись на коня, взмахни плетью — и даже птица быстрокрылая тебя не догонит.

— Слова своего я не нарушу, — молвила Ак-Чечек.

— Ох, несчастливая ты родилась, Белый Цветок! — вздыхали сёстры. — Видно, гордость твоя заставит тебя умереть здесь, в этом грязном шалаше.

Так, причитая и горюя, съели сёстры привезённое мясо, выпили араку, крепко-крепко Ак-Чечек поцеловали, сели на коней и поскакали домой.

А страшный зверь ударил лапой — исчез шалаш, и на его месте стал дворец, краше прежнего.

И вот хан той земли задумал женить своего старшего сына. Всем людям велел он прийти на свадебный пир. Даже Ак-Чечек услыхала об этом празднике, даже Ак-Чечек позвали на этот великий той[6].

Заплакала она, в первый раз застонала:

— Ах, не петь мне теперь, не плясать больше на праздниках.

Страшный зверь подошёл к ней, человечьим голосом заговорил:

— Долго думал я, моя тихая Ак-Чечек, чем тебя одарить, как тебя наградить, — и положил к её ногам золотой ключ. — Открой большой сундук.

Золотым ключом Ак-Чечек отомкнула алмазный замок. Откинулась кованая крышка. Словно кедровые орехи, насыпаны в сундуке серебряные и золотые украшения. Опустила руки в сундук — будто в белой пене утонули руки в мягких одеждах.

Ак-Чечек долго одевалась, выбирая. Но и без выбора, если бы она оделась, всё равно прекраснее её нет никого на земле.

Переступила Ак-Чечек через порог — у порога бархатно-чёрный конь стоит. Жемчугом украшена узда, молочным блеском сияет серебряное седло, шёлковые и жемчужные кисти висят до земли.

В одежде белой, как раннее утро, Ак-Чечек быстро-быстро поскакала на чёрно-бархатном коне. Вот перевалила она через высокие горы, перешла бродом быстрые реки, и слышит Ак-Чечек позади себя топот копыт, и слышит — голос густой и низкий ласковую песнь поёт:

Если стременем воду черпну,

Глотнёшь ли?

Если на расстоянии дня пути ждать буду,

Придёшь ли?

Обернулась Ак-Чечек, увидала юношу. Он сидит верхом на жемчужно-белом иноходце, на нём шуба, крытая чёрным шёлком, на голове высокая соболья шапка. Лицо у него, как вечерняя луна, — круглое и розовое, чёрные брови его красоты такой, что и рассказать нельзя.

— Дьякши-ба? Как живёте? — поздоровался всадник.

— Дьякши, хорошо живу, — отвечает Ак-Чечек. — Слерде дьякши-ба? Как вы поживаете? — и сама слов своих не слышит.

Сердце будто иголкой прокололо, по коже мороз пробежал. Глаз поднять она не смеет, вниз посмотрела, увидела — ноги юноши вдеты в стремена, медные, большие. Будто опрокинутые чаши, глубоки эти стремена, будто два маленьких солнца, они сияют.

Ак-Чечек и всадник в одно время приехали на великий пир.

Женщины, не мигая, на юношу глядят, из тепши-таза мясо вынуть позабыли, чаши с аракой стынут в руках. Мужчины на Ак-Чечек не дыша смотрят, оборвались их песни, погасли их трубки.

И дед и обе сестры тоже были на этом пиру. Увидели они юношу и вздохнули:

— Если бы наша милая Ак-Чечек с нами жила, этот молодец был бы ей женихом, — сказала старшая сестра.

— Если бы Ак-Чечек на этот пир пришла, она и сама к зверю не воротилась бы, — ответила вторая.

Не узнали они свою Ак-Чечек в её светлой одежде. Сама Ак-Чечек подойти к ним не посмела.

Солнце прячется за гору. Ак-Чечек садится на бархатно-вороного коня. Повод к себе подтянула, тихонько оглянулась, на юношу посмотрела, опустила глаза и хлестнула коня.

Вот уже проехала Ак-Чечек половину пути и опять слышит топот копыт, и опять тот же голос, мягкий, густой, ту же песнь поёт:

Если стременем воду черпну,

Если в ладонях воды принесу,

Отопьёшь ли?

Если на расстоянии месяца пути умирать буду,

Вспомнишь ли?

— Хорошо ли время провели? — слышит Ак-Чечек.

Нежное лицо её стало белым, как сухое дерево. Слова вымолвить она не может, даже повод уронила. А юноша нагоняет её, вот-вот поравняется… Ак-Чечек своего коня поторопила, не оглянувшись ускакала.

У голубой сопки, у золотой двери она спешилась.

— Здравствуй! — говорит ей человечьим голосом страшный зверь. — Весело было тебе на пиру? Каких людей там повидала?

— Хорош ли был праздник, не знаю. Сколько там народу — не считала. У большого хана на великом пиру я только одного человека видела, только о нём думала. Он ездит на жемчужно-белом иноходце, носит шубу чёрного шёлка, соболья высокая шапка на голове у него.

Страшный зверь встряхнулся. Со звоном упала чёрная шкура. Тот, о ком Ак-Чечек весь день думала, перед ней стоит.

— Добрая моя Ак-Чечек — Белый Цветок! Это я семь лет страшным зверем был, это ты меня человеком сделала, своей верностью злые чары сняла, злое колдовство разрушила.

А топшуры и шооры звенели, гремели; певцы, невидимые, смеялись и плакали, слагая великую песнь. Наши кайчи-песенники её подхватили и нам с любовью принесли.

Литературная обработка А. Гарф и П. Кучияка.

Шелковая кисточка

Жила-была девочка, звали её Шёлковая Кисточка — Торко-Чачак. Глаза у неё были как ягоды черемухи. Брови — две радуги.

Однажды заболел старик отец. Вот мать и говорит:

— Пойди, Шёлковая Кисточка, позови мудрого кама[7]! Поспеши, дитя моё, Торко-Чачак!

Девочка прыгнула в седло и поехала. Кам жил в белом берестяном аиле[8]. Аил стоял над бурной рекой.

Кам сидел у своего порога и большим ножом резал берёзовые чочойки[9]. Брови у него были как седой мох. Борода росла от глаз и до земли. Ещё издали увидел он Шёлковую Кисточку.

Уздечка её лошади прыгала, как хвост трясогузки. Кольца сбруи весело звенели. Кисточка на шапке сияла, как лунный луч.

Нож выпал из правой руки кама и до крови царапнул ногу. Из левой покатилась в костёр чочойка. Торко-Чачак три раза сказала:

— Дядя, мой отец заболел. Помогите нам!

И только когда Шёлковая Кисточка повторила свою просьбу восьмой раз, кам медленно зевнул, как бы пробуждаясь от сна.

— Завтра, на утренней заре, приеду.

Ещё не успели в стойбище расстелить на полу белую кошму, ещё не заквасили чегеня для араки[10], как уже стал слышен звон бесчисленных бубенчиков с шубы кама и грозный гул его кожаного бубна.

Кам приехал затемно, задолго до зари. Молча, не открывая глаз, слез он с коня и вошёл в аил. Люди внесли за ним его тяжёлую шубу. Большой бубен повесили на гвоздь и зажгли под бубном костёр из душистых ветвей можжевельника. Весь день, от утренней зари до вечерней, кам сидел молча, не поднимая век, отказываясь от пищи. Поздней ночью он глубоко, до бровей, надвинул свою красную шапку. Перья, выдернутые из хвоста филина, торчали на шапке, словно уши. Две тряпки свисали сзади, как два крыла. На лицо упали крупные, как град, бусы. Кряхтя, поднял кам с земли свою двухпудовую шубу. Просунул руки в тяжёлые рукава. По бокам шубы висели колокольчики и ленточки. На спине болтались шкурки дятлов.

Длинные тряпки вздрогнули. Бубенцы зазвенели. Кам упал наземь, и люди видели только тёмный бубен да слышали страшный стук деревянной колотушки.

Кам встал, отблески пламени зажглись на его бубенцах. Кам вдел ноги в железные подковы и стал медленно кружиться. Он кружился всё быстрей и быстрей.

Вдруг бубенцы разом стихли. В тишине, как удар грома, ухнул кожаный бубен. Кам выпрямился. Руки его раскинуты. Бусы упали с лица на темя. Он сел, протянул руку к берестяному подносу, съел сердце козла и сказал:

— Надо уничтожить Шёлковую Кисточку — Торко-Чачак. Нечистый дух Дер-Ээзи, хозяин земли, наслал на нас её красоту. Пока девочка ходит здесь, коровы не дадут приплода, дети вымрут, болезнь старика не пройдёт.

Женщины упали лицом вниз. Старики прижали руки к глазам, и сквозь стиснутые пальцы просочились слёзы. Молодые люди два раза покраснели, два раза побледнели.

— Посадите Шёлковую Кисточку в деревянную бочку, — гудел кам, — окуйте бочку девятью железными обручами, заколотите дно медными гвоздями и бросьте в бурную реку.

Кам скинул свою тяжёлую шубу. Снял шапку, сел в седло и уехал.

— Эй, — сказал он дома своим слугам, — идите на берег бурной реки — вода принесёт мне большую бочку. Поймайте, выловите её и поставьте в мой аил. Сами бегите в лес. Плач услышите — не возвращайтесь. Стон, крик по лесу разольётся — не приходите. Раньше чем через три дня в мой аил не показывайтесь.

Семь дней люди не решались выполнить приказ кама. Семь дней плакала Шёлковая Кисточка. На восьмой её посадили в большую бочку, оковали бочку девятью железными обручами, забили дно медными гвоздями и бросили в бурную реку.

А у реки в этот день удил рыбу сирота-рыбак — Балыкчи. Он первый увидел большую бочку, выловил её, принёс в свой зелёный шалаш, взял топор, выбил дно и увидел девочку. Как стоял Балыкчи с топором в руке, так и остался стоять. Словно кузнечик, прыгнуло его сердце.

Шёлковая Кисточка рассказала Балыкчи про злого кама. Рыбак вынул девочку из бочки, посадил туда злую собаку и бросил обратно в реку.

Слуги кама поймали бочку, отнесли в аил, а сами убежали в лес: так приказал кам. Они ещё не далеко ушли, когда из аила послышался крик, стон, вой.

— Помогите! — кричал кам. — Помогите!

Но слуги бежали ещё быстрей, ещё дальше: так приказал кам.

Только через три дня они посмели вернуться. Кам лежал мёртвый поперёк костра. Кто перегрыз ему горло, слуги не могли понять.

А Торко-Чачак стала жить у рыбака в зелёном шалаше. Но есть им было совсем нечего, потому что рыбак больше не мог удить. Он день и ночь смотрел на Шёлковую Кисточку. Сколько раз брал Балыкчи свою удочку, пробовал идти к реке! Шагнёт и — обернётся. А чуть только скроется за стволом сосны лицо девочки, Балыкчи бежит обратно, чтобы ещё раз взглянуть на Шёлковую Кисточку, потому что глаза у неё были как ягоды черёмухи, брови — словно радуги, а в косах звенели белые раковины.

Взяла Торко-Чачак кусок бересты, вырезала ножом на коре своё лицо, прибила бересту к палке, а палку воткнула в землю у берега. И Балыкчи стал часто ходить к реке, чтобы увидеть поближе разрисованную бересту.

Как-то раз засмотрелся на бересту Балыкчи и не заметил, что клюнула большая рыба. Рыба потянула леску, удочка выскользнула из рук Балыкчи, удилище зацепило палку, береста упала в воду и поплыла вниз по реке.

Громко заплакала Шёлковая Кисточка, ладонями стала тереть свои брови, пальцами растрепала косы.

— Кто увидит бересту, придёт сюда! Кто найдёт бересту, кто придёт? Уходи, Балыкчи, чтобы тебя не убили! Сшей себе козью шубу, выверни её мехом вверх, сядь на синего быка и поезжай искать меня вдоль реки.

У самого устья бурной реки раскинулось стойбище Кара-хана.

Его рабы выловили разрисованную бересту, увидели лицо Шёлковой Кисточки и сели на берегу, забыв о работе. Их шапки вода унесла. Скот разбежался по холмам.

— Кто сказал, что сегодня праздник? Чей справляете той[11]? — загремел Кара-хан, подскакав к рабам.

Тут увидел он кусок бересты. Отнял бересту у рабов, тронул повод и повернул коня к истоку реки. За Кара-ханом поскакали его силачи и герои.

Шёлковая Кисточка была одна в зелёном шалаше. Она не заплакала, не засмеялась, увидав это грозное войско. Молча села на белого, точно облитого молоком, коня, в шитое жемчугом седло.

В стойбище Кара-хана три года никто её не слыхал. Три года зубов её в улыбке никто не видал. Она три года не плакала, три года не смеялась.

Вдруг в одно раннее утро Торко-Чачак захлопала в ладоши и весело улыбнулась. По дороге шёл синий бык, на быке сидел парень в козьей шубе мехом вверх.

— Не над ним ли смеёшься, Шёлковая Кисточка? — спросил Кара-хан.

— Да, да!

— Милая Торко-Чачак, надеть шубу мехом вверх я сумею. Сесть на синего быка я тоже могу. Я сам тебя сейчас развеселю.

Кара-хан приказал Балыкчи слезть с быка, сорвал с его плеч козью шубу. Потом, сопя, подошёл к синему быку, поставил левую ногу в железное стремя.

— Моо, моо! — замычал бык и, не дав Кара-хану перекинуть через седло правую ногу, потащил его по долинам, по холмам.

Все народы, подвластные Кара-хану, стояли вокруг и смеялись.

От стыда лопнуло сердце Кара-хана.

А Шёлковая Кисточка взяла сироту Балыкчи за правую руку, и они, счастливые, вернулись вдвоём в свой зелёный шалаш.

Литературная обработка А. Гарф.

Малыш Ырысту

Далеко-далеко, там, где небо с землёй сливается, на подоле синей горы, на берегу молочного озера жил мальчик. Ростом он был с козлёнка. Из двух беличьих шкурок мальчик сшил себе шапку, из козьего меха — мягкие сапожки. Лицо у него было, как луна, круглое. Он никогда не плакал.

Язык птиц и зверей мальчик хорошо понимал, пчёл и кузнечиков внимательно слушал. Он и сам то зажужжит, то застрекочет, то как птица защебечет, то зажурчит, как родник. Дунет мальчик в сухой стебель — стебелёк поёт, тронет мальчик пальцем паутинку — она звенит.

Вот однажды ехал мимо молочного озера хан Ак-каан верхом на белом коне. Услыхал Ак-каан нежный звон.

«Это не птица поёт, не ручей бежит», — подумал хан.

Перегнулся он через седло, раздвинул кусты и увидал круглолицего мальчика. Малыш сидел на корточках, дул в сухой стебель, и стебель пел, словно золотая свирель.

— Как тебя зовут, дитя?

— Моё имя Ырысту-Счастливый.

— Кто твой отец, где мать? Кто тебя кормит, кто поит?

— Отец мой — синяя гора, мать моя — молочное озеро.

— Хочешь быть моим любимым дитятей, Ырысту? Я сошью тебе соболью шубу, дам тебе проворного иноходца, подарю серебряную свирель. Садись, малыш, на круп моего коня, обними меня покрепче, и мы помчимся быстрее ветра к моему белому шатру.

Ырысту прыгнул на круп коня, обнял хана Ак-каана, и конь помчался быстрее ветра.

Было у хана двое детей: сын Кёз-кичинек и дочь Кара-чач.

Услыхали они ржанье коня, выбежали навстречу отцу, стремя поддержали, расседлать коня помогли.

— Что ты привёз нам, отец?

Хан Ак-каан схватил Ырысту за шиворот, поставил его перед своими детьми:

— Вот какой привёз вам подарок! Дайте ему мою серебряную свирель, и он будет играть вам свои песенки и днём и ночью.

Но Ырысту играть на серебряной свирели не захотел. Он от обиды слова вымолвить не мог.

— Не хочешь моих деток потешить? — рассердился хан. — Будешь, непокорный мальчишка, мой белый скот пасти!

И вот днём без отдыха, ночью без сна перегонял Ырысту с пастбища на пастбище ханские стада, искал, где трава слаще, где вода чище. Летом солнце нещадно малыша жгло, зимой мороз пробирал до костей. Мягкие сапожки его скоробились, лёгкая шубёнка присохла к плечам, глаза научились плакать.

Но никто ему слёз не отёр, никто с ним не заплакал.

Однажды зацепился малыш сапожком за сухой корень, споткнулся и упал лицом в траву. А встать не может, ослаб…

Лежит он и слушает, о чём шмели жужжат, о чём муравьи беседуют.

— Когда этот мальчик на синей горе жил, он плакать не умел.

— О чём же теперь плачет он так горько!

— Ноги его стёртые болят, руки его натруженные устали.

— Да, тяжело ему за стадом ходить.

— А сказал бы он, как перепёл детям своим говорит: «Пып!» — и коровы, как перепелята, не сдвинулись бы с места.

— А крикнул бы он, как коростель кричит: «Тап-тажлан!» — и коровы поиграли бы с ним на лугу.

— Пып! — молвил Ырысту по-перепелиному.

Коровы тут же легли.

— Тап-тажлан!

Коровы поднялись с травы, плясать начали.

Теперь малыш опять повеселел. Он сидел на берегу реки и щебетал, играя с береговыми ласточками. А коровы песни пели и плясали на лугу.

Узнал об этих забавах хан Ак-каан, как туча, посинел, как гром, загремел:

— Коров пасти не хочешь? Будешь масло сбивать.

Поставили малыша к большому чану со сливками, дали в руки длинную палку-мутовку и заставили крутить её день и ночь. Руки мальчика отдыха не знали.

Семья хана, его гости, даже слуги ели лепёшки с маслом, а малыш Ырысту и сухой лепёшки никогда не видал.

— Хочешь — угощу? — засмеялась Кара-чач. — Сыграй на серебряной свирели! Вот лепёшка, вот свирель.

— Это я принёс свирель! — закричал Кёз-кичинек.

— Нет, я! — крикнула девочка и вцепилась брату в волосы.

Тот размахнулся, хотел было ударить ею, но Ырысту сказал:

— Пып!

И рука девочки прилипла к волосам брата, рука мальчика к плечу сестры.

— Что с вами, дети мои? — заплакала ханша, обнимая сына и дочку. — Почему такая беда с вами случилась? Лучше бы этот мальчишка к палке-мутовке прилип!

— Пып! — тихонько прошептал Ырысту, и ханша прилипла к своим детям.

Пришёл домой хан:

— Что случилось? Почему все плачут, а ты один смеёшься, непокорный Ырысту? Отвечай! Не ответишь — нож возьму, голову твою отрублю, пику возьму — сердце твоё проколю!

— Пып!

И хан остался стоять рядом с ханшей, в одной руке пика, в другой нож.

А малыш Ырысту бросил палку-мутовку, толкнул ногой большой чан, поднял сухой стебелёк, дунул в него и запел, как порхающая в небе птица.

Слушая эту песенку, хан дрожал, как мышь. Ханша стонала, как большая лягушка, дети тихо плакали.

Пожалел их малыш, правую руку вверх поднял.

— Тап-тажлан! — крикнул он.

Хан, ханша, Кёз-кичинек, Кара-чач — все четверо в ладоши захлопали, ногами затопали, приплясывая из аила[12] выскочили.

А счастливый Ырысту на золотой ханский помост взошёл. Один раз поскользнулся, в другой кувыркнулся, рассердился на самого себя, самому себе «Пып!» сказал и тут же к золотому помосту прилип.

Посидел-посидел, кругом поглядел — белый чистый войлок ханского шатра туго натянут на прочные жерди. Небо только через дымоходное отверстие увидеть можно — маленький синий клочок, величиной с ладонь.

Душно стало малышу в ханском шатре на золотом помосте.

— Тап-тажлан! — сказал он.

Помост подпрыгнул — малыш подскочил! Да так высоко, будто на крыльях взлетел, через дымоходное отверстие наружу вылетел. Перекувыркнулся, упал, на ноги встал и побежал к молочному озеру, к синей горе. Прибежал, молока из озера ладонью зачерпнул, разок-другой глотнул, улыбнулся, на синей горе шалаш себе поставил. Там и поныне живёт.

Поёт свои счастливые песни, играет на стеблях цветов, будто на свирели, паутинные нити пальцами перебирает, и паутинки в ответ тихим звоном звенят.

Эти песни, посвист, звон каждый может услышать, кто к тому месту, к той черте, где небо с землёй сливается, подойдёт.

Литературная обработка А. Гарф и П. Кучияка.

Ер-Боко-каан и сирота Чичкан

Давным-давно на холмистом Алтае жил хан Ер-Боко-каан. Скота у него, как муравьев в муравейнике, хоть три дня считай — не сосчитать. Добро его ни в какой шатёр не спрячешь: сундуки вокруг стойбища, словно горы, — половину неба закрыли.

Сам Ер-Боко-каан толстый был, как старый кедр, — в четыре обхвата. Глаза его запухли, будто веки пчёлами ужалены, губы лоснились от жирной пищи. Бока его ночью на мягком мехе нежились, днём хан надевал шубу, крытую чёрным шёлком, на поясе — нож в золотых ножнах, кисет, шитый чёрным бисером. Ноги обуты в красные кожаные сапоги, на голове высокая соболья шапка с серебряной кистью.

Когда Ер-Боко-каан стоял, он одной рукой усы гладил, другой- в бок упирался:

— Есть ли на земле хан могучее меня?

— Видать не видали, слыхать не слыхали, — отвечали все кругом.

Но вот, однажды, ехал мимо стойбища на маленьком кауром коне сухой, как осенний лист, старичок Танзаган.

— Эй, древний старик, — крикнул ему Ер-Боко-каан, — есть ли на свете кто могучей меня?

— Видать не видал, а слыхать слыхал. У истока семи рек, говорят, на подоле семи гор есть глубокая, в семьдесят сажен, пещера. В той пещере живёт спереди жёлтый, сзади чёрный медведь. Вот кто силён, говорят, вот кто могуч!

Сказал так, прутиком каурого конька стегнул, и нет старика, будто его и не было. Там, где стоял каурый конь, — трава примята, куда ускакал — следа не видно.

— Э-э-э-эй! — закричал Ер-Боко-каан. — Эй! Силачи мои, богатыри и герои. Изловите медведя, сюда приведите. Здесь, в моём белом шатре, на цепь его посажу. Захочу — вокруг костра бегать заставлю, захочу — на костре изжарю. Без медведя домой не возвращайтесь: всех казню и детей ваших не помилую.

Вздрогнули могучие воины, их бронзовые доспехи зазвенели. Не смея спиной к хану повернуться, пятясь, вышли они из белого шатра.

Ходили по долинам, по горам, нигде истока семи рек не нашли, семи гор, из одного подола поднявшихся, не видели, пещеры глубокой, в семьдесят сажен, не отыскали. Воду рек и озёр взбаламутили, лес подожгли, но медведя, спереди жёлтого, сзади чёрного, не встретили.

Повернули коней, едут обратно. Ещё издали стойбище увидав, спешились, коней в поводу повели, сами пешком пошли. Ханский шатёр увидали — на колени опустились, ползком поползли. Впереди них малые ребята без шапок, милости у хана просить они не смеют, позади старики в длинных шубах, умолять хана они не отваживаются.

У белого шатра все как один лицом к земле припали.

В гневе Ер-Боко-каан, как гром, загремел, как железо, засверкал. Распахнул золотую дверь. Через серебряный порог перешагнул и вдруг споткнулся. Это ему под ноги кинулся пастушок-сирота по прозванию Чичкан-Мышонок.

— Великий хан, богатырей своих пожалейте, детей малых простите, стариков уважьте.

Две любимые жены подхватили хана под обе руки. Два свирепых палача схватили Чичкана за обе ноги.

— В кипящий котёл его бросьте, — кричит хан, — кровь выцедите, мясо искрошите, кости истолчите! Если ты, Чичкан-Мышонок, жить хочешь, медведя сюда приведи!

И пошёл Чичкан, сам не знает куда. Обратно вернуться не смеет, в сторону с прямой тропы ступить не решается. Позади бурлят взбаламученные реки, впереди подожжённый лес горит.

Рыбы из воды на берег прыгают, лягушки с берега в воду скачут, птицы из горящего леса вылетают, звери убегают, змеи уползают, только один маленький медвежонок на дереве сидит, плачет. Наверху ему страшно, а спрыгнуть ещё страшней.

Чичкан влез на дерево, снял медвежонка, вынес его из огня и отпустил, а сам дальше пошёл.

Идёт дня не видя, ночи не замечая. Так шёл, пока от голода и жажды не свалился. Упал и видит — нависла над ним скала, на скале, как две слезы, две росинки висят. Открыл рот Чичкан, росинки упали ему на язык. Едва проглотил, как сразу понял, о чём между собой два ворона говорят.

— Карр-карр, что ты тут делаешь, брат мой?

— Кар-кар, человека сторожу, смерти его жду, будет мне пожива.

— Кра-а… А я на болото полечу, там жеребёнок увяз, каррр!

Один ворон на болото полетел, другой на скале остался.

«Нет, не дам жеребёнку пропасть», — решил Чичкан, встал и пошёл к болоту.

А впереди коростель бежит, дорогу указывает.

Тут и ворон со скалы поднялся, крыльями захлопал, закричал:

— Карр, брат мой! Человек умирать не хочет.

— Кррра-а! Брат мой, ко мне поспеши, жеребёнку из трясины не выбраться, он по самые глаза увяз.

Но коростель уже вокруг жеребёнка бегает, хлопочет, охрип даже:

— Чичкан, башинан тарт! Чалынан тарт! Тарт-тарт-тарт! Чичкан, за голову дёргай! За хвост дёргай! Дёрг-дёрг-дёрг!

Ухватил Чичкан жеребёнка за гриву и вытянул!

— Кар-кар! — закричали оба ворона. — Этот конь теперь долго будет жить, Чичкану служить. Карр! — и улетели.

Чичкан погладил мокрую шею жеребёнка своей тёплой рукой и молвил:

— Куда хочешь беги, гнедой!

— Твой путь, Чичкан, отныне моим будет.

— Я иду к истоку семи рек, к подолу семи гор, к пещере, глубиной в семьдесят сажен. Конца пути не вижу.

— Если пошёл — надо идти, если идёшь — надо дойти, а упадёшь на пути, так головой вперёд.

Долго ли, коротко ли шли — никому неведомо. Но вот, однажды, увидели: семь снежных вершин, как семь великанов в белых заячьих шапках, на одном лесистом подоле стоят. Из-под снега вода бежит, на семь тонких, как шёлковые нити, ручьёв разделяется.

Гнедой заржал. И вот из пещеры глубиной в семьдесят сажен вышли мохнатые, как семьдесят туч, семьдесят медведей. У каждого в лапах берестяной поднос с едой, на голове кожаный мешок-ташаур с питьём.

Впереди медленно выступал огромный зверь. Лапы его как толстые колоды, голова как обгорелый пень. На могучую спину десять медведей могли бы лечь. Шерсть у великана спереди светлая, как день, сзади чёрная, как ночь. Все медведи на задних лапах ступали, этот шагал на четырёх. Близко-близко он к Чичкану подошёл, низко-низко свою голову склонил:

— Ты для меня, Чичкан, утреннее солнце, вечерняя луна. Ты моего сына из огня спас. Ешь и пей, что хочешь, проси и требуй, чего пожелаешь, подарок выбирай, какой по сердцу.

— Угощенья вашего отведать не смею, подарка принять не могу. Ер-Боко-каан в белый дворец вас зовёт, там он вас на цепь посадит, вокруг костра бегать заставит, на огне изжарит, — молвил мальчик.

У медведей на густых ресницах слёзы повисли. Побросали они подносы с едой, ташауры с питьём и заревели:

— Разорвём Ер-Боко-каана!

Большой медведь поднял правую переднюю лапу, все медведи разом смолкли.

— Я пойду во дворец, — сказал великан.

Спорить с большим медведем не посмели. Осушили они с горя все ташауры, съели всё угощенье и, утирая лапами слёзы, пошли в свою глубокую пещеру.

— Садись ко мне на спину! — приказал большой медведь Чичкану.

Мальчик вскарабкался по лапе медведя, как по толстому стволу дерева, на спину его лёг, как на широкую кошму.

Быстрее воды побежал медведь, легче ветра помчался жеребёнок.

Так вихрем ворвались в стойбище Ер-Боко-каана.

— Ма-маш! — рявкнул медведь.

Скот в горы убежал, пастухи попрятались в аилы, ременными арканами прикрутили двери к железным скобам, притаились, дышать не смеют. Свирепые псы, дрожа и скуля, в кусты уползли.

А медведь к ханскому шатру бежит.

— Ма! Маш!

Волосы поднялись на голове хана, шапка на пол упала, сердце чуть не треснуло, печень чуть не лопнула.

— Ммааш! Ммааш!

Ер-Боко-каан кинулся под топчан, его верные жёны влезли в сундуки, крышками прикрылись.

А медведь с Чичканом на спине уже здесь!

Посреди ханского шатра, на хорошо утоптанном земляном полу, жарко трещал большой костёр. Над костром на железной цепи висел медный котёл. Когда медведь к постели кинулся, хан выскочил из-под топчана, к костру побежал. Медведь за ним. Семь раз вокруг костра хан обежал, медведь всё ближе, ближе! Тут хан подпрыгнул, за железную цепь ухватился, сам себя на цепь верхом посадил, над костром повис и заплакал:

— О-о, Чичкан, смерть ли моя пришла, добро ли меня ждёт? Спаси меня, сынок, уведи ты этого спереди жёлтого, сзади чёрного зверя…

Спрыгнул Чичкан с медвежьей спины, медведю поклонился.

— Будь счастлив, мальчик, — сказал медведь и ушёл.

Отпустил Ер-Боко-каан цепь, на землю упал, вскочил, шапку надел, усы рукой погладил, другой рукой в бок упёрся и на Чичкана смотрит. Смотрел, смотрел хан, глаза у него выпучились, усы поднялись, как у тигра: «Под худым седлом ходит добрый конь, в худой шубе растёт богатырь непобедимый», — подумал хан. Рука к золотым ножнам потянулась, глаза кровью налились:

— Мне, великому Ер-Боко-каану, и тебе — ничтожному Чичкану, из одной чаши вина не пить, в одном стойбище не жить. Уходи туда, куда на могучем соловом коне не скакал я никогда!

Земли под собой не чуя, выскочил из белого дворца Чичкан, не оглядываясь, побежал к своему маленькому, круглому, как сердце, шалашу.

Гнедой, часто-часто перебирая ногами, постукивая копытцами, ни на шаг не отстал, ни на шаг вперёд не забежал.

В шалаше, у потухшего костра, лежала мёртвая овца.

Громко заплакал Чичкан:

— Ярко горевший костёр угас, одна только овца была у меня, и той уже нет…

Но тут вдруг услышал тонкий жалобный голос, поднял голову и увидел ягнёнка. Крепко поцеловал его Чичкан, осторожно накинул ему на шею мягкий волосяной аркан. Жеребёнку Чичкан надел ременную узду, в последний раз посмотрел на свой круглый, как сердце, шалаш и пошёл искать место для стойбища.

Идут все трое — мальчик, ягнёнок и жеребёнок. Вдруг навстречу им сухой, как осенний лист, старичок Танзаган на маленьком кауром коне:

— Куда путь держишь, Чичкан-богатырь?

— Иду туда, где Ер-Боко-каан не бывал никогда.

— Видать не видал, а слыхать о той земле слыхал. Говорят, там овцы пасутся без хозяина, коровы ходят без пастуха, кони резвятся, не зная узды. Там белый шатёр поставлен тому, кто, других спасая, себя не жалел, кто ни зверю, ни человеку никогда не солгал, кто много работал, да мало спал. Иди, Чичкан, куда ягнёнок пойдёт, остановись там, где ягнёнок встанет.

Сказал — и нет его. Где стоял каурый конь, трава примята, куда ускакал, следа не видно.

И опять все трое шли, ни днём, ни ночью не отдыхая. На восьмую ночь ягнёнок встал — не сдвинешь его, будто в землю врос. У ног Чичкана — ласково ручей с травой разговор ведёт, над головой звёздные костры жарко горят. Мальчик воды из ручья зачерпнул, сам напился, жеребёнка и ягнёнка напоил, под открытым небом спать лёг.

Утром проснулся — сам себя не узнал. Вместо тулупа с девяноста девятью заплатами на нём шуба, крытая красным шёлком, ноги обуты в красные кожаные сапоги, под головой чёрный бобровый мех, на постели постланы серые волчьи шкуры, одеяло из красных лисьих шкур. Белая, как сахар, кошма висит на твёрдых, будто из меди отлитых, лиственных жердях. Тронешь их — они звенят, толкнёшь — будто в землю вросли, не шелохнувшись стоят.

Вышел Чичкан из белого шатра, увидал против двери золотую коновязь. У коновязи — Гнедой. Сбруя на нём шита жемчугом, седло бронзовыми бляшками украшено.

Чичкан кругом посмотрел — долина будто снегом заметена — белых овец не сосчитать, а впереди барашек с волосяным арканом. На холмах красные стада, на горах несметные табуны.

Выпрямился Чичкан, голову выше поднял, по-богатырски закричал, по-орлиному заклекотал! Приложил к губам маленький железный комус, густая песня через все долины протянулась. Двухструнный топшур взял — лёгкая песня по холмам разлилась.

Эту светлую песнь услыхали пастухи Ер-Боко-каана, на чистый голос прискакали. Увидели они неисчислимые стада, белый шатёр и Гнедого в затканной жемчугом сбруе. Повернули пастухи коней, помчались обратно к своему стойбищу.

Ер-Боко-каан, о Чичкане услыхав, как река, забурлил, как лёд, затрещал. На золотом ложе ему не лежится — постель будто раскалённый камень. Ни пить, ни есть не может, будто кость застряла в горле. Вскочил на своего солового коня, как буря, помчался, как вихрь, на вершину горы взлетел, стойбище Чичкана увидел и горько-ядовито закричал:

— У коровы длинный хвост, только шерсть на нём короткая. Мышонок-Чичкан раскинул шатёр, да не жить ему здесь! Завтра на восходе солнца мой отцовский лук покажет свою мощь, мои могучие руки силу свою испытают. Выходи, Чичкан, на смертный бой. Твой шатёр сожгу, твой скот заколю, в котлах сварю, своих воинов потешу. Мне, великому хану, и тебе, жалкому Мышонку-Чичкану, на одной земле не жить!

Сказал, дёрнул повод коня и, не дожидаясь ответа, ускакал.

Заблеяли овцы, замычали коровы, лошади заржали:

— Нет у нас ни когтей, ни клыков, помоги нам Чичкан-богатырь!

Чичкан лука и стрел в руках никогда не держал, воевать нигде не учился. Жалобно-горько он заплакал:

— Оглянусь назад — кроме тени, нет ничего; руки подниму — только за уши ухватиться можно. Нет у меня отца, он помог бы, нету матери, она пожалела бы… Птенцу, выпавшему из гнезда, не спастись от ястреба, сироте беззащитному войско ханское не одолеть… Бегите отсюда, белые отары, красные стада, быстрые табуны. Я один Ер-Боко-каана встречу, я один буду с Ер-Боко-кааном биться, пока хватит сил.

Ещё не умолк этот громкий плач, как послышался голос медведя-великана:

— Возьми, Чичкан, свой синий топор, свой стальной нож. Нарежь крепкие гибкие ветки, согни тугие луки, стяни их звенящей тугой тетивой. Заостри стволы пихт — они будут нам копьями, наломай веток орешника — они будут нам стрелами.

Весь день до ночи работал Чичкан, всю ночь при свете костра трудился. Но вот будто богатырь распахнул на груди тёмную шубу — открылись взгляду плечи гор на западе. Посветлело небо и на востоке. Выпрямился Чичкан и увидал медведя-великана. Вместе с алой зарёй он на стойбище шёл.

За большим медведем шли сурки в жёлтых дохах, за сурками медленно, вразвалку, двигались серые барсуки, за барсуками, подталкивая их, спешили росомахи с круглыми щитами на черной спине, за росомахами шагали медведи в бурых тулупах.

Малые пики и луки пришлись впору суркам, оружие потяжелее взяли барсуки и росомахи. Тяжёлые копья легко, играючи, медведи подняли.

Как огненный бубен, выкатилось на небо утреннее солнце. Вместе с солнцем двинулся к стойбищу Чичкана Ер-Боко-каан со своим непобедимым войском. Звеня бронзовыми доспехами, вызывали воины Чичкана сироту на бой.

— Ложись! — приказал зверям большой медведь.

Впереди залегли сурки и барсуки, за сурками притаились в густой траве росомахи, позади росомах, в тени деревьев, заняли места медведи.

С одного края этого войска чёрно-жёлтый большой медведь встал, с другого — Чичкан на Гнедом.

В небе солнце поднялось; в долину воины Ер-Боко-каана спустились.

Большой медведь дал ханскому войску близко-близко подойти, да вдруг как рявкнет:

— Ма-маш!

Все звери, как один, вскочили. Ер-Боко-каан едва успел коня осадить. Стрелы, как молнии, воинов разят, пики без промаха колют. Глаза зверей синим пламенем полыхают, дыхание их расстилается, как густой туман.

— Э, маш-кондутеер! Вперёд! Вперёд! — приказал медведь.

Сурки свистнули, барсуки хрюкнули, росомахи зарычали, медведи заревели и ринулись на ханское войско.

— Ойто-кайрааа! Назад! Назад! — взвизгнул Ер-Боко-каан.

Но звери его приказа не послушались, только ещё свирепее зубами лязгнули. Ер-Боко-каан дёрнул повод коня, зверям спину показал, за ним побежали непобедимые воины.

Реки выходили из берегов, когда это войско бродом шло, камни дымились и рассыпались золой, когда по суше бежало.

Своими пятками свой белый шатёр, сундуки с добром Ер-Боко-каан в пыль истолок.

Ни моря, ни скалы остановить этих воинов не могли.

К какому краю земли отступил Ер-Боко-каан, где он свою смерть нашёл, только два чёрных ворона могли бы сказать, да мы языка их не понимаем, двух светлых росинок нам испить не довелось. И теперь даже имя Ер-Боко-каана позабыто.

Однако хорошо помнят на Алтае: в беде помог сироте Чичкану спереди жёлтый, как день, сзади чёрный, как ночь, медведь-великан. С той поры и до наших светлых дней, память о нём уважая, старики сказители зовут медведя дядей. Добрым словом поминают сухого, как осенний лист, старика Танзагана, отцом алтайцев его называют.

Литературная обработка А. Гарф и П. Кучияка.

Ару-Мёндюр

Жил на Алтае храбрый богатырь Ару-Мёндюр. Сердце его страха не знало, тело его усталости не испытывало.

Полюбил богатырь красивую девушку Чечек.

— Давай жить в одном аиле, — сказал ей. — Давай разведём свой костёр…

Девушка ответила светлой улыбкой: согласна. Но что скажет отец? Отдаст ли он её в жены Ару-Мёндюру?

Поехал парень к отцу Чечек. Аракой старика угощает, хорошие речи заводит. Старик араку не пьёт, единственную дочь из своего аила отпускать не желает.

Но Ару-Мёндюр не уходит, согласия на свадьбу с Чечек добивается.

Три дня он в аиле сидел, старика уговаривал. На четвёртый день старик сказал:

— Ладно. Если привезёшь мне два клыка чудовища Кара-Кула, Чечек будет твоя. Мне надо подпереть теми клыками свой старый аил. Семьдесят богатырей к Чечек сватались — ни один моего желания не исполнил. Может, ты привезёшь клыки…

Богатырь Ару-Мёндюр слова «нет» не знал, цели своей всегда достигал.

— Хорошо! — сказал он. — Клыки привезу.

Надел стальной панцирь, взял боевой лук, сделанный из рогов горного козла туу-теке, наполнил берестяной колчан стрелами и поехал.

По широкой долине, над которой сорока не могла пролететь, богатырь промчался. Через высокий хребет, через который орёл не мог перелететь, он переехал. Деревья ему ветками махали, птицы весёлые песни пели: все успеха желали.

Белка бросила богатырю кедровую шишку.

— Пощёлкай, — сказала она. — Орехи прибавляют сил.

Медведь показал ему лучшую звериную тропу:

— Тут хорошо проедешь, Кара-Кулу сонного застанешь.

Всё дальше и дальше ехал богатырь, по сторонам зорко посматривал.

Вдруг остановился конь, чуть слышно прошептал:

— Вперёд смотри!

Глянул Ару-Мёндюр: впереди Кара-Кула спит. Голова у чудовища как большая сопка, туловище — всю долину заполнило, из кольца в кольцо свилось, ресницы — на таёжный лес походят.

Храпит Кара-Кула страшнее грома небесного, ужаснее каменного обвала. От его храпа земля вздрагивает, из берегов рек вода выплескивается. Конь богатырю шепнул:

— Стрела бессильна поразить чудовище. Бери камень, бей между глаз.

Спешился Ару-Мёндюр, от горного хребта отломил большую скалу и поднял над головой.

— Эй, эй! — громко крикнул.

Кара-Кула, просыпаясь, сладко зевнул.

Богатырь Ару-Мёндюр увидел: из одной челюсти чудовища торчат кости семидесяти богатырей, из другой челюсти — кости семидесяти богатырских коней.

— Кто осмелился разбудить меня? — проворчал Кара-Кула, один глаз приоткрыл.

Глаз у него огромный, на бездонное озеро похожий, чёрный, как дёготь.

— Эй, эй! — крикнул богатырь громче прежнего.

Кара-Кула открыл второй глаз.

Не успел он разглядеть противника — скала обрушилась и глубоко вонзилась в переносье.

У чудовища глаза лопнули, чёрными реками вытекли. Сердце на куски развалилось. Кара-Куле пришёл конец.

Богатырь выломил у него два клыка, навьючил на коня и поехал в свою родную долину.

Птицы над ним летели, весело посвистывая, звери следом шли — победителя славили. Трава ему под ноги стлалась, высокие деревья низко кланялись. Все радовались.

Старик, увидев победителя, замахал руками:

— Бери Чечек в жёны. Бери.

Ару-Мёндюр лиственничной коры надрал и сделал новый аил. Вместе с Чечек развели костёр. Много мяса нажарили, много араки приготовили. Всех соседей позвали. Первую чашку Чечек поставила на землю перед своим отцом.

Старик выпил араку и стал у зятя просить прощения за то, что посылал его на верную смерть.

Сказители ударили по струнам топшуров и запели победителю хвалебные песни. Богатырь Ару-Мёндюр сказал:

— Не я победил чудовище — победила смелость. А смелости меня научил народ.

Молодые парни игры затеяли. Взрослые мужчины состязались в меткости стрельбы из лука.

Женщины шесть лет свадебные песни пели. Девять лет продолжалось веселье.

Ару-Мёндюр и Чечек жили счастливо, детей своих воспитали смелыми и храбрыми, честными и трудолюбивыми.

Литературная обработка А. Коптелова.

Ячменное зерно

Хорошие дни не забываются, добрые дела — вечно в памяти. В давние времена порхала по нашим лесам весёлая синица, насвистывала свои песенки.

Однажды в зимнюю пору навалилась беда: из чёрной тучи хлынул дождь. И не утихал девять дней. А на десятый день за-пощёлкивал мороз, и вся земля покрылась толстой коркой льда. Животные копытами пробить его не могли, зубами не могли прогрызть. Ни одной травинки нельзя было достать. Весь скот погиб голодной смертью.

Люди позабыли вкус мяса. В котлах кипятили пустую воду. Старики умирали от голода. Крепкие молодцы обессилели. Девушки разучились улыбаться. Беда придавила всех, как тёмная ночь. Вместо песен — всюду глухие стоны. Даже птицы приумолкли. Только синица насвистывала свои простые песенки. А когда увидела умирающих людей — задумалась:

«Как им помочь? Как спасти народ от голодной смерти?»

Много раз ей случалось летать далеко в степь. Там она видела русских людей. Те люди жили в домах. Землю пахали, хлеб сеяли. Женщины пекли калачи в жарких печах. Перелётных синиц хлебными крошками подкармливали. Вкуснее тех крошек ничего на свете нет!

Синица всё припомнила и, бойко подпрыгнув на ветке, людям гор сказала:

— Я вам помогу.

Она взвилась в воздух и полетела в сторону степей.

Умирающие люди проводили её глазами и вздохнули:

— Разве такая маленькая птичка может спасти народ? Не под силу ей…

А всё-таки посматривали туда, куда она улетела, и ждали.

Солнце поднялось высоко, весеннее тепло растопило ледяную корку. Загремели ручьи, зазеленела молодая трава. Голодные люди, едва передвигаясь, выкапывали из земли и ели корни травы кандык. А сами всё посматривали вверх:

— Не видно синицы…

— Наверно, злой коршун настиг, острыми когтями разорвал, кривым клювом расклевал…

А бойкая синица всё летела и летела высоко над землёй. В степях шумел ковыль, берёзки начинали одеваться зеленью.

Русские мужики пахали землю. На межах — мешки с семенным зерном: пшеница, рожь, ячмень.

Синица покружилась над мешками, а взять зёрнышко без спроса не посмела. Ударилась она об землю и стала молодой девушкой. Щёки лесными пионами горят, глаза на чёрную смородину походят. Брови — словно крылья птицы в полёте.

Подошла девушка к пахарю, поклонилась в пояс и рассказала, что в горах голодают люди.

— Дай мне пшеницы, — попросила она.

— В горах лето короткое, пшеницу осенний мороз убьёт, — сказал пахарь. — Я дам тебе ячменного зерна.

Он насыпал ячменя в мешок и отдал девушке. А чтобы она не запоздала, подвёл ей заседланного коня.

Девушка поблагодарила пахаря и помчалась в горы. А там, за высокой синей скалой, её поджидал белый волк с хвостом в шестьдесят аршин. Пасть раскрыл, зубы навострил. Ноги у него напряжены, как тетива лука. Вот-вот на коня прыгнет, девушке перервёт горло. Она уронила мешок, и ячменное зерно рассыпалось по камням. Конь повернулся и быстрей стрелы полетел домой.

Девушка опять обернулась синицей, спрыгнула на землю и стала набивать клюв драгоценным зерном.

Белый волк бросился на неё, хотел смять, зубами разорвать, но бойкая птичка ускользнула от него. В зубах у волка осталось одно пёрышко.

Волк ударился о землю и стал зайсаном[13]. Остатки рассыпанных ячменных зёрен собрал в приподнятую полу широкой шубы и стал горстями кидать в ненасытный рот.

Синица вернулась к нашим людям и отдала им ячменное зерно.

Снова обернувшись девушкой, она рассказала, как русские землю пашут, хлеб сеют, как в жарких печах пекут калачи.

В долине взрыхлили землю, посеяли зёрнышки. Осенью собрали урожай. Из ячменных зёрен женщины приготовили муку — талкан. Стали чай пить с талканом. Хорошо!

Про голод скоро все забыли. На лицах парней появились улыбки, девушки запели песни.

В ту осень в горах играли свадьбы. К девушке, которая принесла ячменное зерно, сватались многие женихи. Все нахваливали её. Ей надоело слушать льстивые слова, и она опять стала синицей.

Всю зиму по стойбищам летала и распевала свои простые песенки. Подлетит к юрте, сядет на ветку дерева и начнёт посвистывать. И всем казалось, что пташка рассказывает про русских. Как они в домах живут, какие вкусные калачи пекут…

И наши люди решили перекочевать поближе к русским. Там они научатся дома строить, для скота сено косить, из муки для себя хлеб стряпать.

Так и сделали.

Жизнь хорошая пошла!..

По народным мотивам написана А. Коптеловым.

Бурятские сказки

Курица и кошка

— Ты мне нравишься, курица, — сказала однажды кошка. — Ты серая и я серая, надо нам с тобой подружиться.

Курица ей не поверила и сказала:

— Я помню, как твоя мать в прошлом году украла моего цыплёнка. Разве можно на тебя надеяться? Ты знаешь, что я никогда никого не обижаю. А вы, кошки, известные задиры. Если можешь, то докажи свою преданность, кошка!

Кошка не нашла, что ответить, и сильно огорчилась.

Но через несколько дней кошка пришла охотиться за мышами на старое гумно, где стоял стог сена.

Здесь же была и курица.

Вдруг курица испуганно закудахтала и бросилась под стог.

«Что такое? — подумала кошка. — Наверно, ей надо помочь»…

Побежала кошка следом и увидела, что с неба на неё падает ястреб. С высоты он не заметил разницы, ведь кошка и курица были обе серые.

Кошка быстро повернулась на спину, вцепилась в ястреба своими острыми когтями. Тут ему и смерть пришла, злодею.

Тогда курица вышла из убежища и сказала:

— Теперь я тебе верю, кошка. Только настоящий товарищ может так поступить.

А кто-то всё ещё думает, что кошка и курица никогда не смогут подружиться!

Перевод А. Преловского.

Две мыши

Две мыши оказались запертыми в одной маленькой кладовке, где, кроме котла с молоком, ничего не было съестного. А им очень хотелось есть.

Думали они, думали, наконец придумали, как быть.

— Встань-ка ты к стенке котла, — сказала одна мышь другой. — Я встану тебе на плечи, дотянусь до края котла. Ты подержишь меня за хвост, пока я напьюсь. А потом я тебе помогу. Идёт?

— Идёт! — согласилась вторая мышь.

Так и сделали.

Долго пила первая мышь. Так долго, что второй показалось, будто хочет она всё как есть молоко выпить.

От жадности вторая мышь так разволновалась, что выпустила хвост своей подруги.

Первая мышь упала в молоко и утонула.

— Поделом тебе! — обрадовалась вторая мышь. — Не будешь моё молоко пить!

Но радовалась она зря и недолго. Как ни старалась, залезть на высокую стенку котла она так и не смогла.

Бегала она, бегала вокруг да около молока. Так и померла от голода глупая жадная мышь.

Перевод А. Преловского.

Ласточка и комар

Села ласточка отдохнуть на ветку. Видит, сидит недалеко какое-то чучело: ростом больше вороны, на шести высоких тонких ногах, крылья прозрачные, нос длинный, как вязальная спица. В те времена таким был комар.

Спрашивает он ласточку:

— Откуда летишь?

— Из южных стран, тороплюсь на север.

— Зачем ты каждый год кочуешь с юга на север?

— Прилетаю птенцов выводить: на юге сильная жара, не могу яички откладывать.

— Нет, я не такой дурак, мне и здесь хорошо! Не буду я тратить силы на глупые перелёты!

— А чем ты, комар, занят?

— Узнаю, чья кровь слаще…

— Узнал?

— Ничего на свете нет слаще человеческой крови! Переселюсь поближе к юртам.

— Ты, комар, однако, врёшь! Покажи-ка нос, я узнаю правду!

Комар вытянул свой длинный нос. Ласточка его откусила и улетела. От горя комар сжался, стал малюткой, от стыда спрятался в болотистые места, а ласточка поселилась возле человека.

Перевод Г. Кунгурова.

Снег и заяц

Снег говорит зайцу:

— Что-то у меня голова заболела.

— Наверное, ты таешь, оттого у тебя и голова заболела, — ответил заяц. Сел на пенёк и горько заплакал:

— Жалко, жалко мне тебя, снег. От лисицы, от волка, от охотника я в тебя зарывался, прятался. Как теперь жить буду? Любая ворона, любая сова меня увидит, заклюёт. Пойду я к хозяину леса, попрошу его, пусть он тебя, снег, сохранит для меня.

А солнце уже высоко ходит, жарко припекает, снег тает, ручьями бежит с гор.

Затосковал заяц, ещё громче заплакал. Услышал зайца хозяин леса. Просьбу его выслушал и сказал:

— С солнцем спорить не берусь, снег сохранить не могу. Шубу твою белую сменю на серенькую, будешь ты летом легко прятаться среди сухих листьев, кустарника и травы, никто тебя не заметит.

Обрадовался заяц.

С тех пор он всегда меняет зимнюю белую шубу на летнюю — серую.

Перевод А. Преловского.

Как перевелись в Сибири львы

В давние времена львы жили в Сибири. Были они косматые, обросшие длинной шерстью и не боялись морозов.

Однажды встретил лев волка.

— Куда бежишь как сумасшедший?

— От смерти спасаюсь! — вымолвил волк.

— Кто же тебя напугал?

— Громкочихающий. Он раз чихнул — убил моего брата, во второй — сестру, в третий раз — ногу мне перебил. Видишь, хромаю.

Лев зарычал — горы задрожали, небо заплакало.

— Где этот громкочихающий? Я его в куски разорву! Голову брошу за дальнюю гору, ноги — на все четыре стороны!

— Что ты! Он и тебя не пощадит, убегай!

Схватил лев волка за горло:

— Покажи мне громкочихающего, иначе задушу!

Пошли они. Встречают мальчика-пастушонка.

— Этот? — злобно спрашивает лев.

— Нет, этот ещё не дорос.

Пришли они в степь. Пасёт стадо дряхлый старик.

— Этот? — оскалил зубы лев.

— Нет, этот перерос.

Идут дальше. Навстречу им скачет на быстром коне охотник. Лев и спросить волка не успел — охотник вскинул ружьё и выстрелил. Загорелась на льве его длинная шерсть. Бросился он бежать, за ним — волк. Остановились в тёмном овраге. Волк его спрашивает:

— Сильно чихает?

— Замолчи! Видишь, теперь — я голый, только грива осталась да кисточка на кончике хвоста. Дрожь меня бьёт.

— Куда же нам бежать от громкочихающего?

— Беги в лес!

Волк скрылся в дальнем перелеске, а лев убежал в жаркую страну, в безлюдную пустыню.

Так и перевелись в Сибири львы.

Перевод Г. Кунгурова.

Хартагай

В самые древние времена охотник Хартагай увидел на поляне стаю диких кур. Недолго думая, Хартагай поставил петли и сети, и куры попались в них. Хартагай принёс их домой и посадил в сарай. Догадались куры, что Хартагай собирается приготовить из них обед, и взмолились:

— Добрый Хартагай, не убивай нас! За это мы обещаем тебе нести яйца. Ты всегда будешь сыт, богат и доволен нами.

Не стал Хартагай кур убивать.

Но однажды услыхал Хартагай, что куры сговариваются улететь, когда он снова уйдёт на охоту.

Хартагай взял нож и подрезал курам крылья, а пёрышки сложил в свою походную сумку. И ушёл в тайгу.

Загрустили куры. Машут подрезанными крыльями, а подняться в небо не могут. Тогда петух вспрыгнул на плетень и говорит:

— Не горюйте, куры, ещё не всё потеряно. Утром я попрошу у Хартагая наши крылья. Если он утром не отдаст — в полдень попрошу. В полдень не отдаст — вечером ещё раз попрошу. А если и вечером не отдаст — буду просить в полночь.

Петух задрал голову к небу и громко закукарекал. Но Хартагай его не услышал: он был далеко в тайге.

День, другой кукарекает петух, а Хартагай всё не возвращается. Наверно, с ним беда приключилась. То ли зверь напал, то ли ещё что. Так и не вернулся охотник.

А куры всё ещё надеются улететь домой, в родные дикие-предикие леса. Вот почему петух всё ещё кукарекает — зовёт Хартагая, просит у него свои крылья. Утром зовёт, днём, вечером и в полночь.

Перевод А. Преловского.

Конец Хартагай-хана и его сына Харжа-Мина

Было это в стародавние времена. Жил на свете батрак — сирота Уншэхэн, такой бедный, что и рассказать трудно, ничего-то у него не было: ни одежды, чтобы прикрыть голую спину, ни куска хлеба, чтобы положить в голодный рот. Только одно богатство имел Уншэхэн — работящие руки. Целый год он батрачил у жестокого богача Хартагай-хана, делал самую трудную работу, а когда попросил плату, хан вытолкал его из своей юрты.

— Иди, подыхай с голоду, — сказал жестокий хан.

Уншэхэн ушёл в степь, стал думать, как ему быть, стал горевать о своей несчастной судьбе. Думал, думал — и ничего не придумал. Встал и поплёлся к проклятому хану: доброго хозяина не найдёшь, а есть и жить надо.

Ещё год пробатрачил Уншэхэн у Хартагай-хана. Заплатил хан за весь год одну-единственную копейку. Повертел Уншэхэн монету в руках, усмехнулся: «То ли радоваться, что слишком много, то ли обижаться, что слишком мало… Что бы сделать с этаким богатством?» Пришёл он на берег Байкала, размахнулся, бросил копейку в морские волны и загадал:

— Если выплывет копейка из пучины — значит, будет мне счастье в жизни. Ну, а если потонет — и дальше мыкать горе…

Утонула копейка в волнах Байкала.

Нечего делать, пришёл Уншэхэн домой, лёг на старую коровью шкуру, которая служила ему постелью, и снова загоревал: «Лучше уж смерть, чем такая собачья жизнь». И решил умереть.

Долго лежал, дожидался смерти, но смерть не приходила. Вздохнул Уншэхэн, поднялся и зашагал, сгорбившись, к своему старому хозяину.

Минул год. Хан дал батраку две копейки. Уншэхэн пригорюнился и пошёл на берег Байкала, посидел на сыпучем песке, смахнул ладонью набежавшую слезу. Встал и бросил в морские волны обе копейки.

— Если быть мне счастливым, пусть выплывут мои копейки с морского дна…

Но и эти копейки утонули.

Батрак повесил голову: не видать ему светлых дней… Пришло, видно, время смерти…

Много дней лежал он в своей жалкой юрте. Исхудал — живот ввалился и прилип к позвоночнику, рёбра вот-вот прорвут кожу. А смерть не приходила. И решил он опять испытать судьбу.

Ещё год проработал у Хартагай-хана. Хозяин пожаловал за это три копейки. Батрак отнёс их на берег и бросил в Байкал.

— О, море, море, — сказал он. — Если не на что мне надеяться в жизни, пусть монеты потонут. А если суждено счастье, пусть выплывут.

Море не отвечало. Только волны с шумом накатывались на берег, дробясь о прибрежные скалы. Уншэхэн присел на камень, потом опустился на песок, горячий от ласкового солнышка, и задремал.

Открыл батрак глаза и обмер: седые волны перекатывались на Байкале, поднимаясь до могучих скал. А на пенистом гребне самой высокой волны сверкали в жемчужных брызгах три яркие большие звёзды. «Что за чудо?» — подумал Уншэхэн. Он присмотрелся и увидел, что это не звёзды сияют в морской пене, а его монеты горят, переливаются драгоценными камнями на гребне седой волны.

Не успел батрак опомниться от удивления, как Байкал забурлил, закипел до самого дна, к синему небу поднялся водяной столб, ударился о летучее облако и рассыпался мелкими брызгами. Из пены и брызг вышел хозяин Байкала, зашагал по притихшей воде.

— Ты, кажется, хороший человек, — заговорил хозяин Байкала. — Три года отдаёшь мне свои труды. Пожалуй, я возьму тебя в зятья. Дочка у меня на выданье…

И опять закипело море, заметались волны. Водяной вихрь подхватил Уншэхэна. От страха он закрыл глаза, а когда пришёл в себя, то оказался в прекрасном дворце, на мягкой постели, под шёлковым синим одеялом. Приподнявшись на локте, увидел дочь Байкала, свою наречённую красавицу жену. Она сидела у окна и шила золотой иголкой шубку из шкуры молодой серебристой нерпы.

Солнце сменялось ночной тьмой, дни сменялись ночами… По всей земле прокатился слух, что сирота-батрак нашёл себе красавицу жену. Услыхал об этом и Харжа-Мин, сын злобного Хартагай-хана.

Сказал Харжа-Мин, посмеиваясь:

— Посмотрю, что за диво. Если и впрямь хороша — отберу…

Харжа-Мин добрался до дворца хозяина Байкала, отворил тяжёлую дверь и замер на пороге, поражённый красотой молодой женщины. Он простоял день, простоял вечер, а когда пошёл домой, всю дорогу думал, как обмануть Уншэхэна и отобрать у него жену.

— Не могу без неё жить, — сказал он отцу. — Что хочешь делай, а чтобы она была моей.

— Что ты, сын… Уншэхэн подобру не отдаст. Я найду тебе другую, ещё краше.

— Не хочу другую! — закричал Харжа-Мин. — Подавайте мне жену Уншэхэна! Иначе повешусь, не жить мне без неё!

Он схватил верёвку и выбежал из юрты. Старый хан подоткнул полы своего халата и бросился догонять сына. Он настиг его уже на холме, недалеко от берёзы с сухими сучьями.

— Ладно, — проговорил хан испуганно, — я достану тебе эту красавицу. Брось верёвку, идём домой.

На следующий день хан приказал привести к себе Уншэхэна и сурово сказал ему:

— Ты, голодранец, незаконно завладел дочерью хозяина моря. Она предназначена в жёны моему Харжа-Мину… Я могу запороть тебя плетьми, могу посадить на кол, могу отрубить тебе голову. Но я добрый и милостивый. Так и быть, живи… И с красавицей поступлю по справедливости: она достанется в жёны тому из вас, кто окажется умнее и хитрее. Три дня ты будешь прятаться от моего сына, он станет тебя искать, потом он будет прятаться три дня, а ты будешь его искать. Кто выйдет победителем, тот и заберёт себе в жёны дочь хозяина Байкала. Понял? Иди. Да помалкивай, а то хуже будет.

Уншэхэн понурил голову и поплёлся домой. Плохое задумал хан. Отнимет любимую жену. Кому пожаловаться? Нет на свете человека сильнее Хартагай-хана. Его, говорят, даже шудхэры[14] побаиваются, делают всё, что он скажет.

Уншэхэн всё рассказал своей жене.

— Отнимет, разобьёт наше счастье жестокий хан… Не сказать ли твоему отцу?

— Отец велел нам жить своим умом, — ответила жена. — Но ты не печалься. Не разлучить нас хану, только слушайся меня во всём.

Уншэхэн повеселел, глаза заблестели, он вздохнул полной грудью. Но скоро опять приуныл:

— Дорогая жена, но ты не знаешь, сколько злобы у хана. Законы его несправедливы и жестоки. Хан дружит с шудхэрами, со всякой поганью. Он не остановится перед чёрным делом…

Жена снова ободрила его:

— У нас тоже найдутся друзья! Успокойся.

Рано утром, когда только-только поднялось солнце — ясное, умытое прозрачной байкальской водой, жена батрака вышла на берег, протянула к Байкалу свои белые руки и запела песню. Она пела о любви, о молодости, о счастье. Она просила в песне, чтобы добрые обитатели родного моря научили её уму и дали ей силы для борьбы с ханом.

Потом она поклонилась высоким величавым скалам, и горное эхо повторило каждое слово её песни, трижды простонала в ущельях её мольба: «Добрые жители гор, помогите нам с Уншэхэном одолеть жестокого хана!»

Потом она повернулась лицом к густой дремучей тайге, и могучие кедры протянули ветви навстречу её песне…

Из седых пучин Байкала поднялся мудрый осётр, такой старый, что на спине у него выросли зелёные водоросли. Он приплыл к берегу, к молодой женщине. Белокрылая байкальская чайка опустилась на её плечо. Тонконогая кабарга прибежала с крутых каменистых скал; горный орёл спустился со снеговых вершин; золотая лиса и пугливый соболь пришли из глухой тайги.

Жена Уншэхэна рассказала им о своём горе, попросила:

— Научите меня, помогите мне…

Осётр дал ей волшебный морской цветок, чайка — перо из своего крыла, кабарга — солнечный камушек с высокой скалы, лисица и соболь сказали заповедное таёжное слово. Уншэхэн ещё спал, когда жена вернулась домой. Она разбудила его с радостью:

— Наши друзья научили меня, как провести хана!

Скоро пришёл Харжа-Мин. Оглядел комнату, перерыл и перетряс все вещи — не нашёл Уншэхэна. Вышел во двор, облазил все углы, снова вернулся в дом.

— От меня не скроешься! — кричал ханский сын и в бессильной ярости топал ногами. — Я тебя под землёй найду!

А Уншэхэн был здесь же, смотрел, слушал да про себя посмеивался. Жена превратила его в метлу, и он стоял в уголке у порога.

На второй день Харжа-Мин пришёл ещё раньше. Жена Уншэхэна увидела его в окно — идёт, шарит по двору глазами. Она быстренько превратила мужа в напёрсток и села пришивать к унтам новые подошвы.

Харжа-Мин искал, искал… Халат на нём стал мокрый от пота, глаза красные от злобы. Когда солнце скрылось за дальним хребтом, Харжа-Мин выругался и ушёл, хлопнув дверью.

На третий день Харжа-Мин снова всё в доме перевернул вверх дном. В колодец заглядывал, неподалёку речка текла — на дне искал. Нигде не нашёл. А Уншэхэн был здесь — жена превратила его в огниво и положила на полку с посудой.

Наступил вечер. Харжа-Мин скрипел зубами.

— Пусть твой голодранец завтра приходит искать меня, — сказал он жене Уншэхэна. — Ещё поглядим, кто победит, кому ты достанешься.

Харжа-Мин пришёл домой, схватился за голову, закричал:

— Не нашёл его, не сумел! Прячьте меня завтра получше, а то всё пропало! Удавлюсь!

Когда солнце совсем ушло за Байкал, отец Харжа-Мина, старый Хартагай-хан, добрался до вонючего болота, вскарабкался на кочку и завыл, застонал хриплым голосом.

Из болота вылезла толстая пучеглазая жаба, из тайги вышел ободранный, тощий волк, со скалы приползла ядовитая змея, откуда-то сверху спустилась зловещая птица ули. Хартагай-хан рассказал им о своей беде. Пучеглазая жаба дала ему ржавой болотной воды, зловещая птица ули — грязное перо из своего хвоста, змея — зелёной ядовитой слюны, волк сказал хану колдовское слово…

Хартагай-хан шёл домой, посмеивался: «Пусть теперь сунется Уншэхэн, попробует найти моего сына».

Харжа-Мин всё ещё плакал, рвал на себе волосы. Старый Хартагай-хан сказал ему:

— Не ори, дурная голова. Не отыщет тебя голодранец. У нас есть верные помощники. Тебе красавица достанется.

Настало утро нового дня. На заре, когда просыпается мир, запевают птицы и ласково шепчет ветерок, жена Уншэхэна вышла на берег Байкала, поднесла к губам чудесный морской цветок, провела по своим глазам пером байкальской белокрылой чайки, повернула на ладони солнечный камушек с высокой скалы, прошептала заповедное таёжное слово. Камушек засверкал, заблестел, как маленькое волшебное зеркальце. Она склонилась над ним и увидела юрту ненавистного Хартагай-хана, злобное лицо Харжа-Мина.

Всё рассказал и показал ей солнечный камушек.

Жена Уншэхэна вернулась домой и разбудила мужа.

— Иди к Хартагай-хану, — сказала она. — Во дворе на тебя кинется целая свора собак. Ты поймай за хвост и ударь о землю ту собаку, которая будет позади всех.

Уншэхэн так и сделал. Когда свора кинулась на него с лаем, он схватил за хвост собаку, находившуюся сзади всех. Только собрался ударить о землю — она закричала голосом Харжа-Мина:

— Ой, отпусти! Ой, убьёшь!

Уншэхэн отпустил и сказал со смехом:

— Завтра прячься получше. Найду — не помилую.

Уншэхэн пришёл во второй раз. Он не стал заходить в юрту, остановился у трёх молодых осин, которые росли рядом.

— Какие славные осины, — проговорил он вслух. — Отрежу веточку, посажу у своего дома.

Уншэхэн вытащил нож и отрезал…

— Ой, ой, ой! — закричала осина голосом Харжа-Мина. — Проклятый, ты отрезал мне палец!

В последний раз пришёл Уншэхэн к Хартагай-хану. Опять не зашёл в юрту, а отправился к ханскому табуну, заарканил чёрного жеребца, вскочил на него. До тех пор гнал по степи, пока жеребец не покрылся белой пеной, до тех пор хлестал, пока жеребец не взмолился человеческим голосом:

— Смилуйся, Уншэхэн, жестокий ты человек! Засёк чуть не до смерти. Ведь я же Харжа-Мин…

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Уншэхэн. — А я и не знал, что на своём друге скачу!

Скоро все вокруг узнали о позоре ханского сына, он стал общим посмешищем. Хартагай-хан рассвирепел и решил отомстить Уншэхэну.

— Приведите ко мне этого голодранца! — приказал хан своим слугам.

Уншэхэна привели. Хартагай-хан взглянул на него своими дикими, налитыми кровью глазами и закричал:

— Убью! Моего сына осрамил… Если не выполнишь мою волю — отберу жену, а тебя посажу на кол. Слышишь?

— Слышу, — ответил Уншэхэн. — Какая будет ваша воля?

Хан стукнул кулаком по колену и прохрипел:

— Завтра же принеси мне что-нибудь достойное удивления, иначе прощайся с жизнью.

Встревоженный Уншэхэн пришёл домой, рассказал жене о новой затее хана.

— Успокойся, — сказала ему жена. — Всё будет хорошо. Когда пойдёшь к хану, на пороге найдёшь ворону с перебитым крылом. Её и отнеси.

Уншэхэн нашёл ворону, принёс к хану, положил перед ним на стол.

— Светлейший хан, ничего более достойного удивления я не нашёл…

Хартагай-хан даже подскочил на месте.

— Что? — закричал он. — Ты насмехаешься надо мной? Хотел удивить меня дохлятиной? Не потерплю! Эй, слуги, зовите сюда всех нойонов[15]!

В ханскую юрту собрались самые важные нойоны. Они кланялись и в страхе повторяли:

— О, высокородный хан… Смиренно ждём ваших мудрых повелений.

Хартагай-хан ткнул пальцем в сторону Уншэхэна и проговорил, заикаясь от бешенства:

— Посадить негодяя на кол!

Потом показал на ворону:

— Утопить в реке!

Он передохнул и зловещим шёпотом закончил:

— А дочку хозяина Байкала привести моему сыну…

Сын хана захохотал, завизжал от радости:

— На кол его, на кол! А жену мне! Ай, какой справедливый хан-отец!

Нойоны и слуги бросились выполнять повеление хана. Только протянули руки к вороне, она подпрыгнула на столе, крикнула страшным голосом: «Каррр!» — и вдруг, вспыхнув жарким пламенем, кинулась на Хартагай-хана. Хан, его сын и все нойоны тут же превратились в пепел. Только батрак Уншэхэн остался живой и невредимый.

Все подданные Хартагай-хана собрались на место, где была сгоревшая ханская юрта, и три дня от радости танцевали и пели весёлые песни.

А Уншэхэн со своей красавицей женой потом много-много лет жили дружно и счастливо.

Перевод М. Степанова.

Алтан-Хайша — Золотые Ножницы

Давным-давно жил мудрый хан. У этого хана был один-единственный наследник-сын. Глядя, как подрастает сын, часто задумывался хан: «У моего единственного сына сердце доброе, но умом он не вышел. Что будет с ним, когда я состарюсь и умру? Надо найти ему умную, толковую жену, такую, чтобы сумела его на правильный путь наставить, вовремя совет хороший дать. Но где найти такую жену?»

Отправил хан на поиски умной девушки своих послов — сайдов и тушемилов.

Сайды и тушемилы объехали все улусы ханства, пробыли много дней в пути, но нигде не нашли подходящей девушки. Красивых много повстречали, умных немало, а такую, какую хан приказывал найти, нигде не нашли.

В конце пути зашли они в один отдалённый улус. Видят — на самом краю села стоит бедная, дырявая юрта. Вокруг юрты ничего нет — ни коня, ни коновязи.

Слезли ханские послы с коней, а коней негде привязать, стоят и держат их в поводу. В это время выглянула из юрты девушка. Увидела гостей, спрашивает:

— Что вы не зайдёте в юрту? Чего здесь ищете?

Ханские послы говорят:

— Хотели к вам зайти, да вот коней негде привязать.

Засмеялась девушка:

— Неужели не найдёте, где привязать? Вот перед вами — зима, а вот — лето, привяжите к ним своих коней!

Оглядываются послы, смотрят друг на друга — ничего не могут понять: как коней привязать к зиме и лету?

Чванливые ханские послы рассердились на дерзкую девушку, посмевшую насмехаться над ними. Сели на своих коней и поехали во дворец.

Предстали сайды и тушемилы пред светлые очи хана. Стал хан расспрашивать их: где побывали, с кем встречались, нашли ли где умную девушку?

— О, великий хан! — отвечают они. — Всё ханство объехали, почти в каждую юрту заглядывали и с каждой встречной девушкой разговаривали, а нигде для тебя подходящей невестки не нашли.

— А в бедные юрты заглядывали?

— Конечно, — отвечают сайды и тушемилы. — Напоследок в такую бедную, дырявую заглянули, что возле неё ничего нет — ни коня, ни даже коновязи. В ней живёт полоумная девушка. Говорит какие-то неразумные слова, понять их невозможно.

— Что же она вам сказала?

— Выглянула из юрты и спрашивает, что мы ищем. Говорим — негде коней привязать. Она нам отвечает: «Вот перед вами — зима, а вот — лето, привяжите к ним своих коней!» Бестолковая какая-то девушка.

Усмехнулся хан и говорит своим послам:

— Не лежали ли возле юрты сани и телега?

Удивились тушемилы и сайды, посмотрели друг на друга и говорят:

— О, великий хан! Какой же ты проницательный! На самом деле, возле юрты лежали сломанные сани и телега.

— Вот вам и зима, и лето! — сказал хан. — Вы хоть и ханские сайды и тушемилы, а не поняли этой загадки. Теперь вы мне скажите, где живёт эта девушка, я сам поеду к ней!

Долго ли ехал хан, только приехал он к этой драной юрте. Сошёл с коня, привязал его к телеге и вошёл в юрту. Сидят в юрте старик со старухой, сидит и что-то вяжет красивая девушка. Думает хан: «О, в ней и ум, и красота!» — и спрашивает девушку:

— Как тебя зовут?

Девушка бойко отвечает:

— Меня зовут Алтан-Хайша — Золотые Ножницы.

— А почему тебя так зовут?

— Я все хитрости-премудрости разгадываю, как нити ножницами разрезаю!

— Принеси-ка мне верёвку из пепла, — говорит хан, — перевязать надо кое-что.

Забеспокоились старик со старухой: как дочка ханский приказ выполнит? А Алтан-Хайша весело отвечает:

— Подождите немножко, сейчас принесу!

Вышла она из юрты, быстро свила верёвку из соломы, принесла её, положила у ног хана и подожгла. Сгорела солома — осталась верёвка из пепла.

— Вот вам, великий хан, верёвка из пепла! — говорит она.

Усмехается хан и говорит, довольный:

— Не долго же ты думала, да хорошо сделала!

Хан приказал сварить тринадцать яиц, дал их Алтан-Хайше и говорит:

— Выведи-ка мне тринадцать цыплят из этих яиц!

— Хорошо, великий хан! — отвечает Алтан-Хайша. — Только цыплятам нужен корм. Возьмите эту кашу и посейте её. Пока цыплята вылупятся из яиц, из каши вырастите просо, обмолотите его, вот вам и будет корм для них.

Родители Алтан-Хайши испуганно озираются: вдруг хан разгневается за такие вольные слова и прикажет их заточить в темницу. А хан не гневается, только усмехается и думает про себя: «Долго я прожил на свете, но такой умной девушки ещё не встречал! Лучшей невестки мне не сыскать!»

Обернулся хан к отцу Алтан-Хайши и говорит:

— Хочу, чтобы ваша дочь Алтан-Хайша стала моей невесткой!

Старик растерялся и говорит:

— О, великий хан! Пожалей нас. У нас единственная дочь. Кто нас будет кормить, скоро мы совсем состаримся, за нами некому будет ухаживать да присматривать. Не можем тебе свою дочку отдать!

Хан говорит:

— Я прикажу вам новую юрту поставить, до конца ваших дней будут вас кормить, вы ни в чём не будете нуждаться.

Старик говорит:

— Надо ещё саму Алтан-Хайшу спросить — как она скажет…

Согласилась Алтан-Хайша.

Приехали за ней ханские посланцы, отвезли во дворец.

Устроили такую пышную свадьбу, каких ещё никогда не знала страна бурятская: мяса наварили целую гору, вина наготовили целое озеро, гостей пригласили со всех концов земли. Девять дней и ночей пировали, а на десятый день едва-едва разошлись по домам.

Довольны все: хан доволен молодой невесткой, ханский сын доволен красавицей женой, а Алтан-Хайша довольна молодым мужем: хотя он не удался умом, но зато пригож собой и сердцем добр.

После свадьбы хан говорит сыну:

— Собирайся, поедем на охоту!

Оседлав лучших коней, поехал хан с сыном на охоту. Приехали в одну падь, стали охотиться. Хан скоро убил косулю и говорит сыну:

— Я пойду в другую падь, ещё немного поохочусь, а ты оставайся здесь и приготовь нам обед.

Сын спрашивает:

— Как же я приготовлю обед? Ведь мы не взяли с собой ни котла, ни тагана!

— В лесу много деревьев. Обойдись деревянной посудой!

Хлестнул хан коня и ускакал.

Ханский сын достал топор, срубил дерево и стал делать котёл. Долго возился он, сделал неглубокую дыру в обрубке.

Тут хан, весёлый и довольный, вернулся с охоты, вторую косулю привёз. Видит он, что сын сидит на прежнем месте, обливается потом, мается, сосновый обрубок долбит — деревянный котёл делает.

Схватил хан плётку и стал хлестать неразумного сына. Потом вскочил на коня, приказал сыну домой возвращаться.

Сын едва-едва на своего коня взобрался и поехал за отцом.

Долго так ехали — хан впереди, а сын далеко позади плетётся. Оглянулся хан, видит — сын сильно отстал, и кричит ему:

— Эй, сын, тяни своего коня за хвост!

Сын соскочил с коня и стал тянуть его за хвост. Увидел хан, опять стал гневаться. Подъехал к сыну и принялся стегать плетью. Стегал до тех пор, пока сам не устал.

Приехали они домой, оба невесёлые, злобные, оба молчат. Сели молча за еду. Встали из-за стола, ханский сын сейчас же к себе отправился, лёг в постель и охает, стонет.

Алтан-Хайша спрашивает его:

— Что с тобой? Почему ты стонешь, охаешь?

— Ох, ох, кругом болит, всё тело ноет.

— Что у тебя болит? Не захворал ли?

— Нет, не захворал. Отец меня во время охоты долго плетью хлестал.

— За что же он тебя? — спрашивает Алтан-Хайша.

— Я сам не знаю. Видно, он помешался в уме на старости лет.

Приехали в одну падь, он убил косулю и говорит: «Готовь нам еду!» Я спрашиваю: «Как же буду готовить еду? У нас ни котла, ни тагана нет». Он говорит: «Обойдись деревянной посудой». Ну, я срубил дерево и принялся деревянный котёл выдалбливать. Подъехал он, увидел это, ничего не сказал и давай меня хлестать…

— А за что же он бил тебя во второй раз? — спрашивает Алтан-Хайша.

Ханский сын говорит:

— Когда мы возвращались с охоты, я отстал. Отец кричит: «Тяни своего коня за хвост!» Я и стал тянуть коня за хвост. Тут отец подъехал ко мне и опять долго плетью бил. Нет, видно, он совсем рехнулся…

Выслушала это Алтан-Хайша и говорит своему супругу:

— У твоего отца ум светлый, а у тебя не хватило ума понять его слова!

— А как можно понять их? — спрашивает ханский сын.

Алтан-Хайша говорит:

— Когда отец сказал тебе: «Обойдись деревянной посудой», тебе надо было нанизать мясо на сучок и изжарить на костре. Вот тебе и «деревянная посуда»!

— А зачем он велел мне тянуть коня за хвост?

— Да разве это велел тебе сделать хан? Он только требовал, чтобы ты не отставал, погонял хорошенько своего коня. Вот тебе и «тяни коня за хвост».

Старый хан подслушал их разговор и думает: «Не обманулся я в Алтан-Хайше! Нет никого острее умом, чем она. Все мои сайды и тушемилы по сравнению с ней глупые и неразумные. Могу я теперь спокойно оставить своё ханство и отправиться к соседу — Шажин-номон-хану. Он славится своим умом, надо испытать, так ли он умён, как люди говорят?»

Собрался хан и поехал с двумя баторами в соседнее ханство, к Шажин-номон-хану.

Попал в самый разгар большого праздника. У Шажин-номон-хана множество гостей. Сам Шажин-номон-хан, важный, гордый, спрашивает гостя:

— Зачем пожаловал ко мне?

— Хочу состязаться с тобой, узнать, кто из нас острее умом.

— Согласен, — говорит Шажин-номон-хан, — я буду тебе загадки загадывать, а ты отгадывай.

Шажин-номон-хан загадывает самые мудрые загадки, а хан не задумываясь их отгадывает. Досадно стало Шажин-номон-хану, он и говорит гостю:

— Моя очередь отгадывать.

Хан загадал такую загадку, что Шажин-номон-хан и отгадать не может. Загадал другую — и эту отгадать не может. Загадал третью — сколько ни бился Шажин-номон-хан, не мог и третью разгадать. Потерял он разум от злобы и гнева, приказал стражникам заковать хана в цепи и привязать к столбу.

— Через три дня отрубите ему голову! — приказал Шажин-номон-хан. — А баторов его казните сейчас же!

Видит хан — грозит ему неминуемая смерть. Стал он просить Шажин-номон-хана:

— Какая тебе польза, если отрубишь мне голову? Не разумнее ли будет взять за меня большой выкуп?

Жаден был Шажин-номон-хан. Спрашивает хана:

— А чем ты откупишься?

Хан говорит:

— Возьмёшь много овец и коров, да в придачу много золота и серебра. Только позволь мне письмо написать — будет тебе всё: и скот, и добро.

Созвал Шажин-номон-хан своих нойонов — князей и знатных лиц, стал с ними большой совет держать.

Нойоны говорят:

— Голову ему отрубить не трудно, лучше выкуп взять.

Шажин-номон-хан говорит:

— Пускай напишет домой письмо — велит выкуп за себя доставить.

Стал хан письмо домой писать: «Приехал я с моими баторами в славное ханство Шажин-номон-хана и попал как раз на богатый праздник. Остался я погостить у славного Шажин-номон-хана. Целые дни пирую и веселюсь. Сплю на мягкой зелёной кровати, укрываюсь синим одеялом, расшитым золотом. Славный Шажин-номон-хан подарил мне дорогие драгоценности на руки и ноги, пожаловал на шею серебряную витую цепь. Для услуг приставил своих людей, они от меня ни днем, ни ночью не отходят.

Как получите письмо, приготовьте славному Шажин-номон-хану богатые дары: гоните весь мой рогатый скот, вслед за ним гоните весь мой безрогий скот. Из трёх осин золотых, что выросли у нас во дворе, две срубите и на месте сожгите, а одну везите с собою до границ владений славного Шажин-номон-хана. Сивого моего коня с собой не берите — он скакун плохой, никому здесь не нужен, пусть в своей конюшне стоит. Письмо это пусть разрежет своими золотыми ножницами моя молодая невестка».

Прочёл это письмо Шажин-номон-хан, прочли его тушемилы и нойоны и сказали:

— Богатый выкуп требует хан прислать нам! А умом, видно, он не очень богат: сколько глупых слов в письме!

Три посла Шажин-номон-хана поскакали в земли хана.

Вручили они это письмо ханскому сыну. Он прочитал — ничего не понял. Ханские нойоны, сайды и тушемилы прочли, тоже ничего не поняли. Одно поняли: надо ханский приказ выполнять.

Забегал ханский сын, забегали нойоны, сайды и тушемилы, приказывают сгонять всех коров, быков и овец. Бегают по двору, смотрят, где золотые осины выросли. Во дворце стоит шум, крик, суета. Один из сайдов и говорит:

— Требует наш хан, чтобы его письмо разрезала золотыми ножницами его молодая невестка. Надо отнести письмо к ней!

Принесли письмо к Алтан-Хайше. Прочла она и говорит:

— Схватите двух посланцев Шажин-номон-хана, заточите в темницу, а третьего закуйте в крепкие цепи!

Не ослушались сайды и тушемилы, сделали так, как велела Алтан-Хайша. После этого она созвала всех и сказала:

— Не так вы поняли письмо хана! Попал он в большую беду, вот и пишет нам так, чтобы никто кроме нас не понял. «Остался я погостить у славного Шажин-номон-хана» — означает, что наш хан попал в плен… «Целые дни пирую и веселюсь» — целые дни горюю и тоскую; «сплю на мягкой зелёной кровати» — лежу на зелёной траве; «покрываюсь синим одеялом, расшитым золотом» — сплю под открытым звёздным небом; «на руки и ноги подарил мне Шажин-номон-хан дорогие драгоценности» — приказал надеть оковы на руки и ноги; «пожаловал на шею серебряную цепь» — привязал меня за шею верёвкой; «для услуг приставил мне своих людей, они от меня ни днём, ни ночью не отходят» — приставил ко мне грозную стражу.

Слушают сайды и тушемилы, слушают нойоны, ханский сын, дивятся мудрости Алтан-Хайши, она им дальше читает:

— Просит наш хан пригнать к Шажин-номон-хану весь свой рогатый скот, а вслед за ним й весь безрогий скот — это означает, что хан велит собрать своих воинов с луками, с копьями, а за ними воинов с мечами. Из трёх золотых осин, что выросли у нас во дворе, приказывает две срубить, а одну вести до границ владений Шажин-номон-хана. Это значит — двух послов Шажин-номон-хана убейте, а третьего возьмите в провожатые.

— О каком сивом коне пишет наш хан? — спрашивают все.

— Пишет он о своём сыне, — говорит Алтан-Хайша, — велит ему здесь остаться. Готовьте войска, надо в поход идти!

Собрались быстро ханские войска. Впереди пошли лучники, сзади пошли воины с мечами, сама Алтан-Хайша их повела. Пленный посланец Шажин-номон-хана дорогу указывает.

Тучей налетели войска хана, нагрянули они на владения Шажин-номон-хана. Он даже войско своё собрать не успел. Схватили Шажин-номон-хана, привели его к Алтан-Хайше.

Алтан-Хайша спрашивает его:

— Доволен ли ты, славный Шажин-номон-хан, нашими подарками?

От страха Шажин-номон-хан трясётся, слова вымолвить не может.

Приказала Алтан-Хайша связать его, как барана, и везти в своё ханство.

А старый хан вернулся домой, собрал всех своих подданных и сказал:

— На всей земле нет такой мудрой женщины, как Алтан-Хайша! Как умру, пусть она правит моей страной!

Так по наказу хана и стало. После смерти хана стала правительницей ханства мудрая Алтан-Хайша — Золотые Ножницы, девушка из бедной семьи.

Говорят, она до сих пор правит.

Перевод В. Петонова.

Табунщик и ханша

Давным-давно работал у одного хана табунщик. Славился он не только тем, что умел выращивать выносливых, красивых и быстроногих лошадей, но и своей честностью и прямотой. Табунщик был смелым человеком и любил говорить людям только правду. Говорил он правду и самой ханше — женщине злой, сварливой и своевольной, которая особенно жестоко поступала с бедными и незнатными людьми. Невзлюбили табунщика за правду нойоны. Возненавидела его ханша. Недолюбливал его и сам хан, но прощал ему всё за великое мастерство табунщика.

Злые нойоны решили избавиться от ненавистного табунщика. Подговорили они ханшу убить табунщика. Ханша пришла к мужу и сказала:

— Не могу я больше видеть этого табунщика! Прикажи его убить!

Хан воскликнул:

— Что ты, жена! Благодаря ему мои табуны умножились, как степные травы, мои скакуны стали быстрыми, как стрелы, моя слава пошла по всем странам…

— Кто тебе дороже: я или простой табунщик? — закричала ханша и отвернулась. — Выбирай же!

И хан после долгого раздумья выбрал. Не решаясь открыто расправиться с табунщиком, которого народ любил, хан отправил своих слуг-палачей в глухой лес и приказал им:

— Первого же приехавшего к вам человека, знаете вы его или не знаете, убейте тут же!

После этого хан вызвал табунщика и сказал:

— Дровосеки мои ушли в лес за дровами. Езжай туда и посмотри их работу.

Табунщик, ничего не подозревая, оседлал своего лучшего коня и поскакал в лес. Однако он плохо знал дорогу и на распутье задумался — по какой дороге ему ехать. Тогда он дал волю скакуну, и верный конь, словно предчувствуя беду, направился по другой дороге.

Тем временем ханша, не доверяя мужу, решила своими глазами увидеть смерть табунщика. Приказала она оседлать коня и, не говоря никому не слова, ускакала в лес. Слуги-палачи увидели ханшу и страшно удивились.

— Делать нечего, — решили они, — видно, хан хочет тайно казнить свою жену…

И они отрубили голову жестокой ханше.

В это время прискакал заблудившийся табунщик.

— Что вы наделали? — в ужасе спросил он палачей.

— Хан приказал казнить первого, кто прискачет сюда. Мы выполнили приказ хана, — сказал старший палач.

Второй палач глянул на табунщика и сказал:

— Вот кого надо было казнить!

— Не можем, — ответил старший. — Не было приказа казнить второго прискакавшего.

Когда хан узнал о гибели своей жены, он захлебнулся от горя и злости.

— А ты что делал, где ты был? — набросился он в ярости на табунщика.

Табунщик рассказал, что он заблудился в дремучем лесу, а когда разыскал ханских слуг, было уже поздно.

Палачи сказали:

— Он говорит правду, всё так и было.

Хан схватился за голову и тихо произнёс:

— Видно, правду говорят люди: недоваренную пищу на стол не подают — необдуманный приказ не выпускают.

А люди другое говорят:

— Кто замышляет гибель другому, бывает, и сам погибает!

Перевод И. Луговского

Семьдесят небылиц

Рассказывают старики, будто в давно минувшие, давно забытые времена жил один хан. Не было кругом такого злого хана, как он. Злость его была так велика, что ничего его не занимало: ни пиры весёлые, ни танцы, ни охота, ни государственные дела — всё ему надоело, всё ему наскучило. Никого он не хотел видеть, и слуги давно уж забыли, когда хан последний раз смеялся.

Так и сидел хан угрюмый и одинокий, сидел и чах от злости. И вдруг пришла хану в голову мысль позабавиться. Разослал он по улусам такой указ:

«Кто без запинки расскажет хану семьдесят небылиц, без крупицы правды, тот получит вьюк золота, который сможет поднять лишь верблюд. А если кто, на свою беду, запнётся или расскажет хотя бы один правдивый случай, он будет закопан живым в землю».

Стали приходить к хану самые знаменитые выдумщики и мастера по вранью. Но никто из них не мог угодить злому хану: нет-нет, да и сорвётся с языка правда даже у тех, кто всю жизнь свою только и делал, что врал. И много тут погибло людей; вскоре уж и не стало охотников рассказывать небылицы.

Жил в одном улусе паренёк, и никому он ни разу не соврал, но был ловок, как семь чертей, умён, как сто ханских мудрецов. Был паренёк и беден и бос, рубашка на нём рваная, штаны дырявые да заплатанные. Надумал паренёк попробовать: сумеет ли он сочинить семьдесят небылиц? Отправился к хану. Пришёл, стучится. Залаяли псы во дворе, заскрипели ворота.

— Что тебе надо? — спрашивают его.

Объявил паренёк, зачем он явился, а сам стоит себе преспокойненько.

— Убирайся отсюда, пока голова на плечах! — крикнул стражник.

— Я пришёл за своим вьюком золота, который сможет поднять лишь верблюд, — спокойно отвечает паренёк.

Удивился стражник и пропустил смелого оборванца к хану.

На больших подушках восьмицветных лежал сердитый хан. По обе стороны от дверей стояли и тряслись от страха нойоны. Слуги бегали на цыпочках, на золотом подносе ставили перед ханом всякие кушанья, в серебряной посуде носили разные напитки. Ни к чему не притрагивался хан, всё ему надоело. Стоят нойоны еле живые: «Быть в этот день беде, — думают они, — хан от злости даже есть перестал».

Увидел хан паренька-оборванца.

— Что тебе нужно? — крикнул он и затрясся от ярости.

Паренёк поклонился и спокойно ответил:

— Всемогущий хан, я пришёл по твоему приказу — рассказать тебе семьдесят небылиц.

— Что-о?! — заревел хан. Налились у него кровью, округлились глаза. Берёт он свой десятигранный жезл с алмазным набалдашником: — Земной поганый червь, ты хочешь, чтоб и тебя сейчас же закопали в землю?

— Всемогущий хан, — ещё спокойнее отвечает паренёк, — мудрые говорят: не убивают животное, не выпустив из него кровь, не казнят человека, не выслушав его. Послушай сначала мои семьдесят небылиц.

Прикусил хан язык, помолчал с минуту, кое-как совладал со своей злостью и говорит:

— Я слушаю, собака, начинай!

Даже не посадил хан паренька, а тот скрестил руки на груди и начал:

— Всемогущий хан! То, что услышишь, произошло давным-давно — вчера. Небо в то время было не больше потничка, что кладут под седло, а земля — не больше верблюжьего копыта. Мать не родила меня, а я уже пас табун своего внука, и было мне тогда всего десять лет. Однажды в страшную жару, обливаясь потом и трясясь от холода, я гнал лошадей на водопой. Когда подошёл к реке, увидел, что река замёрзла и лёд блестит на ней. Хотел вырубить топором прорубь, но топор не берёт. Тогда я поставил топор на лёд, оторвал свою голову с плеч, крепко взялся за шею обеими руками и что есть сил стал бить по топору головой.

Всемогущий хан! Что произошло, ты думаешь? Один только раз ударил — сделалась такая прорубь, что можно сто лошадей разом напоить. Напились мои кони и стали пастись на льду, но тут оказалось, что нет в табуне пегой кобылицы, которой я дорожил больше жизни. Сбросил я с себя козью шубу, выстрогал палку из пота своего, воткнул палку в шубу, встал на неё, смотрю — нет кобылы. Запечалился я тогда и вынул из сердца иглу-печаль, воткнул в нож, смотрю через ушко иголки. Ай, ай! Вижу кобылу, вижу мою пегую на чёрной скале у Чёрного моря. Водяной жеребец вокруг скачет, водяную пыль поднимает. Сделал я из моей палки лодку, сделал из ножа весло и поплыл я к тому острову. Доплыл хорошо, но по пути ударилась об мою лодку морская пена, закачалась лодка, захлебнулась, и начал я тонуть. Тогда сажусь на вёсла, гребу своей лодкой — и не успел моргнуть, как доплыл до острова. А пегая моя кобыла одичала, и не поймать бы мне её, если бы не свил из её хвоста верёвку да не заарканил её. Поймал я кобылу и поскакал по морю так, что море загудело, а позади гоню жеребца водяного. Вдруг моя кобыла споткнулась, начала тонуть. Что делать? В мгновение ока я пересел на жеребца, а кобылу погнал за ним. Так я выбрался на берег, доехал до табуна. Чувствую — сильно проголодался. На счастье выбежал десятиногий заяц и бросился бежать. Привязал я кобылу, натянул тетиву, стреляю — заяц бежит. Оказывается, стрела полетела не вперёд, а назад. Ещё раз натянул тетиву и пустил стрелу, но как? Наконечником назад. Стрела пронзила зайца насквозь, но шкура осталась цела. Начал я собирать сухой навоз, чтобы развести костёр. А в это время гляжу — кобыла моя фыркает. Вдруг кто-то потащил её в гору. Оказывается, впопыхах привязал я кобылу не за куст боярышника, а за рога козы, что имела тридцать рогов-ветвей. Кое-как догнал кобылицу, а когда вернулся, то увидел — господи помилуй, — что навоз, который сложил я для костра, взвился до туч, там рассыпался и разлетелся. А дело простое: вместо навоза собрал я сонных перепёлок. Снова собрал я навоз, зажёг костёр и начал варить в котле без дна зайца. Сварился заяц — но что получилось? Беру кусок побольше и получше, хочу отправить в рот, а рта нет! Оказывается, я его забыл у проруби вместе с головой. Ай, ай! О чём горевать, поем и так!

Накушался я до того, что не могу подняться на ноги. Обтёр руки об голенище унта и лёг спать. Только заснул, слышу кто-то возится у моих ног, кричит, шумит. Гляжу — унты мои дерутся! Дело-то оказалось в том, что я обтёр жирные руки об один унт — он наелся, а другой остался голодным и давай лупить сытого. Разнял я их, положил по обе стороны от себя и снова заснул.

Проснулся — лежит один унт, который сыт, а другой удрал. Что делать? Запихиваю ноги в оставшийся унт и бегу вдогонку за беглецом. Целый день бегу без отдыха — нет унта. Месяц бегу — нет унта. Год уж бегу — всё нет унта. Добежал я кое-как до одного дома, а в нём — пир горой. Сидят гости, снуют с кушаньями слуги.

О, всемогущий хан! Что, думаешь, увидели мои глаза? В одном из слуг они узнали мой унт! От удивления я онемел, а потом окликнул его. Он чуть не выронил поднос с мясом, потому что испугался меня, подумал, что я бить начну. И пустился он тут меня угощать, таскает поднос за подносом, а сам приговаривает:

— Ты пожалел жир на руках и не обтёр их об меня. Ешь же, скупой хозяин, ешь, жадный, ешь!

Накидал он целую кучу мяса вокруг меня. Тогда я посылаю его за своей головой. Поставил я на место голову и — ай, ай! — зубы-то мои, отдохнув, стали острыми: вмиг перемолол я ими всё мясо.

Обул я оба унта и вернулся к табуну. От жирного мяса потянуло меня пить. Наклоняюсь к воде и пью. Так я напился, что мой лоб раздулся, словно бочка. Хочу подняться, но не тут-то было! Огромная рыба запуталась у меня в бороде. Я еле-еле вытащил рыбину, потому что была она семь шагов в длину. Обменял я рыбу на цаплю.

О, всемогущий хан! Тебе надлежит знать, какова была та цапля. Она из колодца пила не нагибаясь…

Видит хан, что паренёк рассказал-таки семьдесят небылиц и ни разу не сбился: все случаи, как на подбор, выдуманы, — и решил хан сбить рассказчика.

Стукнул он жезлом своим, крикнул парню:

— Эку невидаль сказал, колодец-то был неглубокий, раз цапля пила не нагибаясь.

— Ты прав, всемогущий хан, колодец был неглубок: бросишь в него камень утром — долетит до дна уже к вечеру.

— И это не удивительно, — говорит хан, — день-то тогда был короток.

— Опять ты прав, всемогущий хан, день и на самом деле мог быть коротким, потому что твоего отца тогда поймали с ворованной овцой утром и еле успели выдергать волосы по одному, пока он стал лысым, как наступил уж вечер.

— Врёшь, собака! — заорал хан, весь искривившись от злости.

— О, всемогущий хан, — ещё спокойней закончил свои небылицы паренёк, — я рассказал лишь то, что видел сам, а если бы взялся рассказывать то, что от людей приходилось слышать, моей жизни не хватило бы передать всё. Но если есть время, послушай…

— Вон отсюда, негодяй! Отдать ему вьюк золота, и чтоб духу его здесь не было! — закричал хан, а на следующий день умер от ярости.

Перевод И. Луговского.

Наказанная жадность

Однажды весною батрак рубил в лесу дрова. Вдруг со стороны восхода солнца прилетела кукушка, уселась на дереве и прокуковала:

— На восточной стороне есть высокая гора, на её вершине лежит кусок золота с голову большого быка.

С юга прилетела вторая кукушка, примостилась на том же дереве и прокуковала:

— На южной стороне болеет жена одного бедняка. Под её домом свил гнездо чёрный жук, ростом с двухгодовалого бычка, и сосёт кровь женщины. Если убить и сжечь этого жука, жена бедняка выздоровеет.

С запада прилетела третья кукушка и пропела, что далеко на западе случилась страшная беда: высох источник воды — деревья высохли, выгорели травы, люди и животные изнывают от жажды. Источник, питавший влагой поля и степи, завален чёрным тяжёлым камнем. Если сдвинуть камень, из-под него вырвется на волю вода и люди будут спасены.

Кукушки вспорхнули и улетели. Батрак подумал, заткнул топор за кушак и пошёл в ту сторону, откуда всходит солнце.

Много ли, мало ли он прошёл, добрался, наконец, до высокой горы, поднялся на вершину и нашёл там кусок золота с голову большого быка. Взял батрак золото, отнёс на перекрёсток трёх дорог и закопал в землю. А сам пошёл на запад, туда, где люди томились от жажды. Зашёл в одну юрту и попросил напиться.

— Мы сами чуть живы от жажды, — ответили ему старик со старухой. — Сейчас нет ничего дороже глотка воды.

— Соберите мне сотню людей, приведите сотню быков, дайте сотню лопат — и у вас будет вода, — сказал батрак.

Жители улуса сделали всё, как он велел. Батрак привёл их к источнику, и они вместе принялись выкапывать чёрный камень — кто лопатой, кто топором, а кто и руками. Впрягли быков и сдвинули с места камень. И сейчас же забурлил родник, зажурчала прохладная чистая вода. Люди обрадовались, бросились к воде, стали черпать её вёдрами, бочками, руками. Затем пригнали скот и напоили его досыта. Все радовались, благодарили батрака. А когда узнали, что он направляется в сторону юга, то всем улусом пошли провожать.

Шёл, шёл батрак, и, наконец, показалась южная сторона. Батрак разузнал, где живёт больная женщина, о которой поведала кукушка, и назвался знаменитым лекарем. Муж больной женщины, узнав о нём, пришёл со слезами на глазах:

— Спаси мою жену, — попросил он батрака, — вылечи её…

Утром батрак собрал соседей, выгнал из-под дома чёрного жука, ростом с двухгодовалого бычка, убил его и сжёг. И свершилось чудо: к женщине тут же возвратилось здоровье.

Попрощавшись с жителями улуса, батрак выкопал золото, которое он раньше зарыл на перекрёстке трёх дорог, и отправился домой. Дома он расплатился с богачом, у которого всегда был в долгу, и зажил безбедно. Скоро он построил себе большой дом рядом с домом богача. Жадный богач не вытерпел и захотел узнать: как батрак разбогател.

А батрак надумал наказать своего бывшего хозяина за жадность и сказал, что однажды, когда он спал на берегу, из воды вышли трое людей и рассказали ему, где зарыт клад.

Вечером богач забрался под опрокинутую лодку у реки, притаился и стал ждать, чтобы ему принесли золото. В полночь к лодке пришли три разбойника и стали говорить, что кто-то унёс их золото, припрятанное на вершине высокой горы.

— Узнать бы, кто взял наше золото, — сказал один разбойник, — я бы его…

В это время жадный богач под лодкой неожиданно чихнул.

Услышали разбойники, что рядом кто-то есть, заглянули под лодку, а там богач сидит. Вытащили его и стали бить: подумали, что это он украл их золото. Били, били, а потом бросили в реку.

Так был наказан богач за свою жадность.

Перевод М. Степанова.

Сын бедняка и жестокий хан

Было это во владениях злого, жестокого, бессердечного хана.

Жил в тех местах не старый ещё бедняк с сыном. Хан его притеснял, заставлял работать даром, кормил впроголодь. Бедняк не мог придумать, как избавиться от кабалы. Однажды он собрался в лес и взял с собой сына. Шли они и разговаривали.

— Соседи завидуют моему уму и ловкости, — говорил отец. — Я могу из сорочьего гнезда яйцо утащить — и сорока не заметит. А вот хана мне не провести…

Сын показал отцу на дерево — на самой макушке было сорочье гнездо.

— Попробуйте достаньте яйцо, чтобы сорока не увидела. — Отец подошёл к дереву, обхватил его ногами в унтах и полез. Сын усмехнулся, вытащил нож, быстро срезал с отцовских унтов подошвы. Отец достал из гнезда сорочье яйцо, спустился вниз и ахнул: унты-то оказались без подошв!

— Ну и сын! — рассмеялся бедняк. — Ты, пожалуй, можешь хана обхитрить. — Рассказал он соседям про ловкость сына, и пошла молва о том, что сын бедняка очень умный и хитрый.

Скоро хан призвал ловкого паренька к себе во дворец.

— Слышал я, — грозным голосом сказал хан, — что ты умён да хитёр. Так ли это?

— Так, светлейший хан, — смело ответил сын бедняка.

— Ха-ха-ха! — раскатисто засмеялся хан. — Ха-ха-ха! Ты просто хвастун!

От хохота жирное брюхо у хана колыхалось, щёки тряслись, а глаза были красные, злые.

— Вот я тебя испытаю. Слушай: в домике, во дворе у меня, стоит ручная мельница. Сумеешь унести её сегодня ночью, чтобы никто не видел, — твоя будет. Не сумеешь — голову с плеч сниму. Понял?

— Понял, — спокойно ответил сын бедняка. — Попробую.

Вечером хан спустил с цепей девяносто четыре злые собаки, приказал двум баторам всю ночь беспрерывно вертеть ручную мельницу. Потом призвал придворного палача и велел ему наточить топор.

— Ха-ха-ха! — смеялся хан, укладываясь спать. — Посмотрим, кто кого перехитрит!

Ночью паренёк пробрался во дворец, увидел собак, баторов и вернулся домой. Голыми руками мельницу не добудешь!

Дома он набрал полный мешок костей, взял большую чашку саламата[16] и снова пошёл на ханский двор. Дал по косточке всем девяносто четырём собакам и, пока они дрались из-за костей, стал пробираться дальше. Чашку с саламатом поставил у дверей дома, где стояла ручная мельница, а сам спрятался.

Вот один батор захотел выйти на улицу — отдохнуть. Он наказал второму, чтобы тот не отлучался от мельницы.

— Вернусь, ты отдохнёшь, — сказал он.

Батор вышел во двор и увидел у дверей большую чашку саламата.

— О, добрый, заботливый хан-отец! — проговорил обрадованный батор. — Позаботился о нас, приготовил угощение!

Он съел весь саламат, облизал чашку, вернулся к товарищу и всё рассказал ему.

— А мне ты оставил саламата? — спросил тот.

— Нет, весь съел…

Второй батор рассердился, стал ругаться, полез драться. Баторы сцепились, выкатились на улицу. Хитрому пареньку того и надо было. Пробрался он в дом, схватил мельницу и убежал.

Когда рано утром хан пришёл посмотреть — на месте ли мельница, баторы ещё дрались.

— Стойте! — властно крикнул хан. — В чём дело?

— Да вот, — стал объяснять один батор, показывая на другого, — он съел весь саламат, который вы принесли…

— Какой саламат? — заревел хан диким голосом. — Где мельница?

А мельницы не было. Нечего делать, вернулся хан домой.

Утром паренёк пришёл во дворец, принёс ручную мельницу.

— Хан-отец, вот ваша мельница, — насмешливо сказал он.

— Ну, погоди же! — свирепо проговорил хан. — Я тебя проучу. Слушай: если сегодня ночью ты сумеешь увести с моего двора трёх лучших иноходцев, они станут твоими. Если не уведёшь — отрублю тебе голову. Понял?

— Попробую, — поклонился хану сын бедняка.

Вечером хан запер трёх лучших иноходцев в амбар, поставил двух караульных. Позвал палача и велел ему наточить топор, а сам лёг спать.

Хитрый паренёк оделся в ханский халат и ночью отправился к караульным.

— Ну, что? — спросил он караульных хриплым ханским голосом. — Не приходил ещё этот парень?

— Нет, хан-отец, не приходил, — ответили те. — Будьте спокойны, он нас не проведёт.

— Глядите, он хитрый, — предупредил паренёк. — Не прозевайте коней…

Через некоторое время он пришёл ещё раз и принёс караульным большую бутыль молочной водки.

— Замерзли, наверно, давно стоите. Выпейте по чашечке, согреетесь.

— Спасибо, хан-отец, за вашу заботу, — закланялись караульные, — очень холодно на улице.

Паренёк налил им по чашке, поставил бутыль у стены амбара и строго сказал:

— Водка будет стоять вот здесь. Больше не пейте, захмелеете.

Только он отошёл, караульные налили себе ещё по чашечке.

Скоро паренёк в ханском халате снова вернулся к амбару.

— Не появлялся этот хитрец? — спросил он хриплым голосом. — Теперь уж, наверное, не придёт. Побоялся. Разрешаю вам ещё по одной чашке водки выпить.

— Да будет по-вашему, хан-отец! — весело отозвались караульные и быстро выпили по чашке водки.

— Холодно станет, ещё по одной можете, но не больше, — сказал паренёк и ушёл.

Едва он скрылся в темноте, караульные бросились к бутыли. Напились вдребезги и завалились спать. Хитрый паренёк подкрался к ним, вытащил ключ, отпер замок, вскочил на иноходца верхом, двух других взял за поводья и ускакал домой.

Утром хан пришёл к амбару и остолбенел: амбар открыт, коней нет, пьяные караульные валяются на земле, возле стены. Рассвирепевший хан растолкал их и грозно спросил:

— Где кони?

Но караульные начали оправдываться, будто хан сам всю ночь поил их водкой. Махнул на них хан рукой и отправился во дворец. Придя во дворец, приказал он, чтобы к нему немедленно привели того хитрого парня.

— Я такого бесчестия не потерплю! — гневно закричал на него хан. — Ты меня опозорить задумал? Ну нет… Вот тебе ещё одна задача: стащи сегодня ночью соболью шубу моей жены. Сумеешь — шуба твоя будет. Попадёшься — голову отрублю, юрту спалю, последнего барана у твоего отца отберу.

Паренёк молча кивнул: ладно, мол, постараюсь.

Вечером хан приказал жене надеть соболью шубу и ложиться спать в комнате на самом верхнем этаже дворца.

— Да смотри, чтобы этот парень шубу с тебя не снял, — сердито предупредил хан жену. А сам сел у окна спальни с луком и стрелами наготове.

Ночью парень подошёл ко дворцу, всё высмотрел, обдумал и отправился на кладбище. Выкопал из могилы покойника, которого в этот день похоронили, и притащил его к ханскому дворцу. Взвалил его себе на плечи, долез по стене до спальни, где спала ханша, и прислонил к окну так, будто живой человек в спальню заглядывает. Хан увидел, закричал от радости, натянул тетиву лука и выстрелил. Человек за окном взмахнул руками и полетел вниз. «Наконец-то я от него избавился! — засмеялся довольный хан. — Нужно поскорее его закопать, пока опять что-нибудь не случилось.» Разбудил хан слуг, вместе с ними поднял убитого и остался посмотреть, чтобы его получше закопали.

А хитрый паренёк, пока хан возился с покойником, пробрался во дворец, нарядился в ханский халат и в темноте разбудил ханшу.

— Убил я вора, — сказал он хриплым голосом. — Теперь можно спокойно уснуть. Ты-то как спала, жена?

Ханша заворочалась, завздыхала.

— Ты что охаешь? — спросил паренёк ханшу, ну, точь-в-точь, как сам хан бы спросил.

— Жарко мне, ведь я в шубе лежу, чтобы тот хитрый её не стащил.

— Можешь раздеться. Больше опасаться нечего.

Сняла ханша шубу и сразу уснула. Паренёк схватил шубу и — в дверь.

Только он ушёл, явился хан. Разбудил жену, спросил:

— Хорошо ли спала, жена?

Ханша рассердилась:

— Да ты что, в самом деле? Только что разбудил меня и спрашивал, а теперь снова спать не даёшь.

— Когда спрашивал? — удивился хан. — Я только что пришёл.

— Не обманывай! — закричала ханша. — Ты был и шубу велел снять.

— Где шуба? — завопил хан, накидываясь на жену с кулаками. Но шуба исчезла.

Рано утром во дворец явился хитрый паренёк. На нём была нарядная соболья шуба. Он остановился на пороге.

— Примите утренний привет, хан-отец, и вы, ханша-мать, — насмешливо проговорил он. — Как спалось, спокойная ли была ночь?

Хан сжал кулаки и бросился к парню.

— Уйди, — хрипло зарычал хан. — Голову с плеч снесу!

А хитрого парня уже и след простыл.

Перевод М. Степанова.

Долганские сказки

Чертова речка

Чёртовой речки сначала не было, и сказки о ней не было.

Появилась речка, увидели её люди и сказку придумали про неё.

На лайде было огромное озеро, которое в самые сильные морозы замерзало только у берегов, средина же всегда оставалась талой. Ходить на озеро люди боялись.

Однажды нашёлся смелый человек, который захотел узнать: почему озеро не застывает и почему его все боятся? Он подошёл к озеру. Ему стало жарко, захотелось пить.

«Напьюсь, будь что будет!» — подумал он и встал на колени, чтобы напиться. Он наклонился низко, припал губами к воде.

Вдруг озеро как зашумит, как заплещет!.. Вода полезла кверху, будто кто дно озера подтолкнул снизу.

Человек испугался, вскочил и побежал к чумам. Прибежал на стойбище, упал без памяти. Лежал долго. Потом отлежался и рассказал людям всё, что с ним случилось.

С тех пор большого озера в тундре не стало. Оно разорвалось на несколько мелких озёр, из которых и течёт Чёртова речка. Сам чёрт с этого места куда-то ушёл. Люди говорят, что в речке от рук его остались пальцы, которые он обломал, когда разрывал мёрзлую землю.

Так вот и началась Чёртова речка, такая о ней и сказка в народе пошла.

Запись и литературная обработка М. Ошарова.

Заря

Было три брата. Братья жили в хороших тёплых чумах. У них было много оленей. Когда пастухи собирали всех оленей в одно стадо, оно было таким огромным, что не вмещалось на большой моховой лайде.

Вблизи чумов богатых братьев стоял худой чум их дяди. Дядя был человек старый. Работать много не мог. Оленей у него не было, одежды хорошей сшить было не из чего. Старик жил бедно, только не умирал с голоду. С ним жила его жена-старуха. У них был сын, которого они кормили и растили.

Однажды зимой старикам нечего стало есть. Они послали своего сына к богатым племянникам, чтобы он попросил у них мяса.

Мальчик сходил. Богатые братья вместо мяса дали ему оленью брюшину.

— Съедите брюшину, — сказали они мальчику, — дадим вам оленьих кишок. Кишки съедите — дадим лёгкие. Иди.

Старуха сварила оленью брюшину и накормила старика с сыном, остатки доела сама.

Пришла ночь. Утром старик вышел из своего чума и испугался. На стойбище не было ни хороших чумов, ни оленей. Богатые племянники ночью куда-то откочевали, а пастухи тихонько угнали за ними всех оленей. Старик вернулся печальный.

— Ну, старуха, — сказал он, — будем умирать. Богатые племянники бросили нас одних. Нам их не догнать. Куда мы в такой мороз пойдём пешком? Будем ждать смерти.

Старухе стало жалко сына. Она заплакала. Заплакал старик.

Погоревали-погоревали, потом все трое залезли в спальный мешок, завернулись и, голодные, уснули. Старик проснулся первым. Он вылез из спального мешка и себе не верит. Откуда зимой в худом чуме такое тепло? Старик хотел выйти из чума, приподнял с двери нюк и от страха уронил его. Он разбудил старуху и тихонько сказал ей:

— Наш чум обогнула большая, многоногая гусеница. Она пришла к нам за данью. Что мы ей дадим? У нас ничего нет.

Теперь она нас не выпустит из чума и всех съест.

Гусеница лежала, как мёртвая, но слышала всё, о чём шептались в жилище. Старик взял рогатину, отдал сыну и откинул с двери нюк. Гусеница открыла глаза. Старик стал ей говорить:

— Знаю я, что ты пришла за данью, да нечего тебе дать. Есть у нас со старухой один маленький сын да рогатина. Хочешь, бери их.

Гусеница схватила ртом мальчика и улетела с ним на небо. Старики остались одни. Они сидели в чуме и горевали о сыне.

Гусеница летела долго. Наконец прилетела на край неба, села и выпустила изо рта мальчика, который крепко держал в руках отцовскую рогатину. Мальчик увидел перед собой такие же леса, горы, болота, как на земле.

Мальчик стал жить с гусеницей-великаном. Гусеница поила его, кормила, а сама о чём-то всё думала, печалилась. Мальчик ничего не понимал, он только заметил: когда гусеница лежала на животе, то кругом была ночь, когда переворачивалась на бок, начинался рассвет; когда же показывала живот, то становилось светло, как днём. Живот у гусеницы был красный и блестел, как огонь.

Однажды к светлой гусенице прилетела другая, такая же огромная, но только вся чёрная. Она села, и всюду стало темно. Чёрная гусеница вцепилась в светлую и начала её душить. Стали они драться. Схватятся за дерево — дерево вырвут с корнями, уцепятся за сопочку — с землёй её сровняют, поймаются за камень — камень в песок раздавят.

Гусеницы дрались, а мальчик с рогатиной стоял и смотрел на них. Перед ним мелькали то свет, то мрак. Наконец, чёрная начала одолевать огнебрюхую гусеницу. Мальчик спохватился.

— Что же я стою с рогатиной и не помогаю в бою своей светлой гусенице? Попробую. Всё равно погибать!..

Мальчик подбежал к чёрной гусенице и рогатиной проколол ей сердце. Сразу же сделалось светло, как днём.

Огнебрюхая гусеница схватила мальчика и полетела с ним обратно на землю. Прилетела к чуму, выпустила мальчика и говорит старикам:

— Берите своего сына. Он помог мне убить чёрную гусеницу, которая хотела съесть меня за то, что я свечу вам каждое утро. Она хотела сделать так, чтобы на земле была вечная ночь. Теперь этого не будет. Я вернусь на небо, лягу на край и стану медленно переворачиваться. Когда я повернусь к вам спиной, у вас будет ночь; когда повернусь боком, вы увидите светлую зарю; когда открою живот — на земле будет день.

Огнебрюхая гусеница наделила мальчика оленями и улетела на небо.

Запись и литературная обработка М. Ошарова.

Мансийские сказки

Зайчик

Жил-был зайчик. На озёрном берегу в осоке постоянно прыгал. Однажды, поедая осоку, губу себе порезал. Пошёл к огню пожаловаться:

— Огонь, сожги осоку на озёрном берегу!

— Какое зло сделала тебе осока? — спросил огонь.

— Губу мне обрезала, — ответил заяц.

— Уж такое ненасытное брюхо у тебя, — сказал огонь. Пошёл заяц к воде и говорит:

— Вода, прибудь, затуши огонь!

— Какое зло тебе сделал огонь?

— Огонь осоку на озёрном берегу не зажигает!

— Какое зло сделала тебе осока?

— Губу мне разрезала.

— Уж такое ненасытное брюхо у тебя!

Пошёл зайчик к двум мальчикам со стрелами и луками, говорит им:

— Дети, в воду стреляйте!

— Какое зло тебе вода сделала?

— Вода не прибывает, огонь не тушит!

— Какое зло тебе сделал огонь?

— Огонь осоку на озёрном берегу не зажигает!

— Какое тебе зло сделала осока?

— Губу мне разрезала.

— Уж такое ненасытное брюхо у тебя!

Пошёл зайчик к мышке и говорит:

— Мышка, мышка, тетиву на луках мальчиков перегрызи, чтобы стрелять не могли.

Пожалела мышка зайчика и пошла тетиву у луков перегрызать. Но не успела. Схватили мальчики луки, натянули тетиву и пустили стрелы в воду. Стреляют в воду — вода прибывает, идёт огонь тушить. Испугался огонь, к осоке перебросился. Загорелась осока, а в осоке зайчик прыгает. Растерялся, из огня побежал, ноги и уши себе подпалил.

Запись и перевод В. Чернецова.

Как ворон землю мерил

На болотной кочке старуха со стариком жили. У старика белый ворон был. Земли всего лишь островок маленький; только юрточку поставить, а кругом вода. На месте земля не стояла: северный ветер подует — к южному морю её погонит, с юга ветер поднимется — землю на север несёт.

Старик из юрты своей не выходит, какая такая земля есть, не знает. Белого ворона однажды посылает:

— Землю кругом облети, хочу знать, намного ли она выросла.

Ворон полетел и вскоре вернулся. За это время, что летал он, котёл рыбы сварить можно было.

Такой земля стала.

Жили, жили, опять посылает старик ворона посмотреть, как земля выросла. Ворон землю всю облетел, через три дня лишь вернулся.

Такой земля стала!

Ещё сколько-то времени прошло. Старик ворону говорит:

— Землю кругом облети, хочу знать, намного ли ещё выросла.

Улетел ворон. Зиму прожили; и вторая зима прошла, ворон всё не возвращается.

Старик и ждать перестал:

— Погиб где-нибудь ворон.

На третий год видит старик, летит какая-то чёрная птица. Это белый ворон почерневшим прилетел.

— Ну, где же ты летал?

— Я три зимы, три лета летал, насилу землю окружил. Ни одной речки, ни одного озера не пропустил.

— Пока летал, что-то сделал: почему почернел?

— Что сделал? Человек какой-то умер, а я его съел. Оттого и почернел.

— Человека если съел — уходи прочь. Отныне ты сам зверей убивать, рыбу добывать не сможешь. Когда человек зверя убьёт, тогда кровь подбирать станешь, а ничего не найдёшь — голодным будешь.

Ворон улетел. Так и поныне живёт.

Запись и перевод В. Чернецова.

Ненецкие сказки

Лисица, птичка и ворон

На дереве в гнезде сидела птичка. В гнезде четыре птенчика было. Бежала мимо лиса, увидела птичку и говорит:

— Дай мне, птичка, одного птенчика, — мне есть хочется.

Птичка отвечает:

— Как я могу дать тебе своего птенчика? Ищи в другом месте, я не дам.

Лиса говорит:

— Если не дашь, я срублю твоё дерево. У меня сабля в меховом мешке.

Подняла лиса свой пушистый хвост и стала им размахивать, точно дерево рубит.

Испугалась птичка, заплакала.

— Не руби, лиса, дерево, дам я тебе птенчика.

И с этими словами выбросила из гнезда птенчика. А лисе этого и надо было. Схватила птенчика и унесла в лес.

Сидит птичка и плачет. Жаль ей своего птенчика. Летит мимо ворон и спрашивает:

— О чём, птичка, плачешь? Или горе у тебя большое?

Птичка отвечает:

— Как мне не плакать! Лиса съела одного моего птенца.

Ворон удивился, говорит:

— Как лиса могла твоего птенца съесть? Ведь гнездо твоё высоко на дереве.

— Я сама ей бросила его: лиса хотела дерево срубить, у неё острая сабля в меховом мешке.

Ворон говорит:

— Глупая, глупая ты! Это не сабля, а хвост. В другой раз придёт, пусть рубит, сама отступится.

После этого ворон улетел.

На другой день лиса снова пришла, говорит:

— Дай-ка мне ещё одного птенца, проголодалась я.

Птичка говорит:

— Нет, не дам я своего птенчика.

Лиса говорит:

— Тогда я дерево рубить буду.

И стала тут лиса хвостом по дереву бить. Била, била, все волосы с хвоста повыдрала, а дерево не шевельнулось. Присела лиса около дерева и спрашивает:

— Кто это тебя научил меня не слушаться? Не ворон ли тебе про меня насказал?

Птичка отвечает:

— Сама я догадалась, хотя и поздновато. Ведь есть же у меня свой ум!

Лиса говорит:

— Нет, самой тебе умом до этого не дойти, в этом тебе ворон помог.

Побежала лиса по лесам и долинам ворона искать. Много дней так бежала. И вот к большой реке подошла. На берегу реки оказалось несколько чумов. Тут, около людей, и решила лиса чем-нибудь поживиться. Вырыла лиса яму и легла в ней вверх брюхом. В яме зарылась, только один язык наружу высунула. Язык красный далеко видно.

Лежит так лиса, лежит, вдруг видит — ворон летит. А ворон увидел красный язык лисы и думает: «Эге, вот мне и ужин!»

Подлетел ворон к лисе и вцепился клювом в язык, а лиса тут схватила его за голову, смеётся:

— Ага, ты птичку уму-разуму учил, а теперь я тебя проучу.

Ворон просит лису:

— Ой-ой, не убивай меня так позорно. Если так убьёшь, никто тебя не похвалит. Подними лучше меня на скалу, поставь над обрывом, разбегись и столкни.

Лиса думает: «В самом деле, так его надо проучить, пусть упадёт да косточки свои переломает!»

Так лиса и сделала: поставила ворона на скалу, разбежалась и хотела его толкнуть. А ворон расправил свои крылья и полетел. Лиса с разбегу не удержалась и упала с обрыва, да так себе ноги и поломала. С тех пор перестала с вороном в хитрости состязаться.

Запись и перевод В. Тонкова.

Лисица

Лисица нашла два чума. В одном из них жили медведь, волк и росомаха, в другом — корова и чайка.

— Тут мирный народ живёт, — подумала лисица и поселилась с коровой и чайкой.

Корова и чайка рассказали лисице, что вдалеке от них стоит третий чум, а кто живёт в нём — они не знают. Лисица пошла узнавать, кто живёт в этом чуме. Она тихонько подошла к нему и стала подсматривать, прислушиваться. В чуме было тихо, и возле него никого не было. Лисица увидела развешанные на крыше чума росомашьи шкуры:

— Возьму, это может мне пригодиться.

Лисица стащила одну шкуру и вернулась в свой чум. Вечером она послала чайку к соседям разузнать, что они будут делать завтра.

Чайка вспорхнула и улетела. Лисица и корова недолго ждали её. Чайка прилетела обратно.

— Ну, что ты узнала? — спросила лисица. — Говори нам.

— Я тихонько села у дымохода и услышала, как медведь сказал росомахе: — Завтра утром мы с волком пойдём на охоту, а ты останешься домовничать. Пока мы ходим, ты убей корову из соседнего чума и приготовь нам поесть.

— Хорошо, — сказала лисица, — давайте ложиться спать.

Утром медведь и волк ушли на охоту, росомаха осталась домовничать. Лисица подала корове росомашью шкуру и сказала:

— Мы с чайкой пойдём на охоту, а ты сиди в чуме и никого не бойся. Если росомаха придёт к тебе, ты возьми шкуру и скобли её. Росомаха скажет: «Корова, я пришла убить тебя», а ты ей ответь: «Как ты меня убьёшь? Я сама вчера одну росомаху убила, вот теперь сижу и выделываю её кожу».

Только лисица с чайкой ушли на охоту, к корове прибежала росомаха и говорит:

— Корова, я тебя убью.

— Подожди немножко, — сказала корова. — Дай мне доскоблить шкуру. Вчера я убила одну росомаху, теперь сижу и мучаюсь с ней.

Росомаха испугалась и убежала. Сидит в чуме и ждёт смерти.

К вечеру лисица и чайка вернулись с охоты. Они убили одну куропатку. Поели. Корова рассказала, как она напугала росомаху.

— Это хорошо, — сказала лисица и послала чайку разузнать, что добыли медведь с волком и что они будут делать завтра.

Чайка вспорхнула и улетела к соседнему чуму. Села тихонько у дымохода и слушает, как медведь говорит росомахе:

— Эх, ты-ы! Коровы испугалась. Завтра останется домовничать волк. Пока мы с тобой на охоту ходим, он убьёт корову и приготовит нам много мяса. Волк не побоится коровы.

Чайка вернулась назад и всё, что слышала, рассказала лисице.

— Волка бояться нам нечего. Ложитесь спать.

Ночью лисица сбегала к третьему чуму, притащила домой волчью шкуру и улеглась спать.

Утром медведь и росомаха ушли на охоту, волк остался домовничать. Лисица дала корове волчью шкуру и сказала:

— Мы с чайкой пойдём на охоту, а ты сиди в чуме и никого не бойся. Если придёт к тебе волк, ты возьми волчью шкуру и скажи ему то же, что говорила росомахе.

Лисица с чайкой ушли на охоту. К корове прибежал волк и говорит:

— Корова, я тебя убью.

— Не торопись, дай мне доскоблить шкуру, — ответила корова. — Видишь, я вчера убила одного волка, вот теперь сижу и мучаюсь с ним.

Волк увидел шкуру, испугался и убежал от коровы.

К вечеру лисица и чайка вернулись с охоты. Они убили опять куропатку. Корова рассказала, как она напугала волка. Посмеялись.

— Это хорошо, — сказала лисица и снова послала чайку разузнать, что добыли медведь с росомахой и что они думают делать завтра.

Чайка улетела, всё разузнала и вернулась назад:

— Они ничего не добыли. Медведь сидел и говорил волку с росомахой:

— Эх, ребята! Какие же вы оба трусы. Коровы испугались. Теперь вот и приходится нам всем ложиться спать голодными. Утром вы идите вдвоём на охоту, а я останусь домовничать. Я-то не испугаюсь коровы. Я задавлю её.

Корова заплакала.

— Не плачь, — сказала лисица корове. — Ночью, когда наши соседи покрепче уснут, мы тихонько встанем и убежим отсюда подальше.

Лисица, корова и чайка покинули свой чум. Они бежали всю ночь. Корова устала до того, что еле-еле шагает.

Лисица увидела, что корову оставляют силы, подвела её к дереву и говорит:

— На этом дереве будем ночевать. Нам нужно скрыть свои следы. Лезьте.

Стало светать. Смотрит лисица: за ними погоня. Медведь, волк и росомаха добежали до дерева и потеряли след. Крутились, крутились. Медведь и говорит:

— Давайте подождём здесь дня. Тогда мы найдём, куда они убежали.

Все трое улеглись под деревом и уснули.

Тут корова оборвалась с дерева и упала на землю, да так напугала медведя, волка и росомаху, что те вскочили и — кто куда…

Лисица спрыгнула с дерева и сказала:

— Нам вместе не жить, а без меня вы пропадёте. Пока вас не съели, я дам вам такой совет: ты, корова, иди на Енисей, там найдёшь избу, в которой живёт человек. Ты приди к нему и живи с ним. Он будет твоим хозяином. Без хозяина тебе в тундре не жить, у тебя голова плохая. А ты, чайка, отправляйся на полдень. Там ты найдёшь тёплое место и перезимуешь. Тут ты одна пропадёшь. Отправляйтесь, а я пойду разыскивать напуганных зверей и дам им тоже совет, как дальше жить. А то они осмелеют и будут мне за вас мстить.

Лисица нашла медведя. Он был напуган коровой так, что не мог встать.

— Как думаешь ты жить дальше? — спросила лисица.

— Как жил, так и буду жить, — ответил медведь.

— Ну, нет! Так жить ты не будешь, — сказала лисица. — Пока ты жив, копай землю и на всю зиму ложись спать.

— А что я буду есть?

— Лижи свою лапу, и этого хватит. До ползимы лежи на одном боку, а потом перевернись на другой бок и так лежи до весны.

Медведь принялся рыть себе нору. Лисица ушла искать волка. Нашла и говорит ему:

— Пока я не позвала корову, ты лучше иди в тундру и живи там один. На еду можешь давить оленей. Ходи, где хочешь: места я тебе не указываю. Беги.

Волк вскочил и убежал. Лисица пошла искать росомаху.

Разыскала и говорит ей:

— Ты что лежишь?

— Я испугалась коровы, — ответила росомаха.

— Хорошо, что корова тебя не убила и не содрала с тебя шкуру. Как же ты думаешь жить?

— Как? Как жила, так и жить буду.

— О, нет! Так жить ты больше не будешь, — сказала лисица. — Если хочешь остаться живой, послушай меня.

Росомаха до того была напугана коровой, что согласилась сделать так, как ей укажет лисица.

— Ты ходи там, где захочешь, — сказала лисица, — ищи людские ловушки и ешь в них добычу. Больше я тебе ничего не скажу. Иди.

Росомаха вскочила и убежала.

— Ну, теперь мне не страшно, — сказала лисица и отправилась искать себе лучшую жизнь.

Запись и литературная обработка М. Ошарова.

Собака

Жила собака одна в лесу. Стало ей скучно одной жить. Начала она искать себе товарища. Вот идёт собака по лесу, а навстречу ей бежит заяц.

Собака сказала:

— Давай жить вместе, зайчик!

— Что ж плохого, давай!

Вечером легли они спать. Ночью собака залаяла. Заяц испугался и говорит:

— Зачем лаешь? Придёт волк и съест нас.

Как услышала это собака, оставила зайчика. Подумала про себя: «Плохого нашла я себе товарища. Трусливое у зайца сердце. Вот волк, наверное, никого не боится».

И пошла собака по лесу волка искать. Долго ли, коротко ли шла, навстречу ей бежит волк. Собака сказала волку:

— Волк, давай вместе жить!

— Что ж плохого, давай.

Вечером легли спать. Через некоторое время собака залаяла. Волк проснулся, испугался. Говорит:

— Зачем лаешь? Придёт медведь и съест нас.

Услышав это, собака оставила товарища.

Долго ли, коротко ли шла, навстречу ей бежит медведь.

Собака сказала медведю:

— Медведь, давай вместе жить!

— Что ж плохого, давай.

Вечером легли спать. Через некоторое время собака залаяла. От её лая медведь проснулся. Говорит:

— Зачем лаешь? Придёт человек и убьёт нас. У человека есть ружьё.

Собака подумала: «Эти-то товарищи мои плохие. Не годятся они в товарищи. Человек, наверное, никого не боится!»

Опять собака куда-то побежала. Долго ли, коротко ли шла — встретила человека.

Собака сказала человеку:

— Человек, давай жить вместе!

Человек говорит:

— Давай!

Он увёл собаку домой. Вечером лёг человек спать. В самую полночь собака залаяла. Вместо того чтобы испугаться, человек закричал:

— Собачка, бери, бери!

Тогда собака стала жить у человека. И до сих пор живёт.

Тут и конец.

Перевод Н. Терещенко.

Мыс Ылико

У одного богатыря была красавица жена. Об этом узнал другой богатырь — злой Ылико и решил похитить её. Ылико выждал, когда богатырь ушёл на охоту, пришёл в его чум, схватил красавицу и унёс.

Чум Ылико стоял далеко на мысе. А где был этот мыс? Богатырь не знал, поэтому он и не мог найти свою жену.

Тяжело было красавице в плену у страшного Ылико. Она никак не могла забыть своего любимого мужа и тосковала о нём. Каждый день, как только злой богатырь уходил на охоту, она выходила из чума, вставала лицом к родной стороне и начинала плакать. Плакала так долго и так сильно, что на том месте, где падали слёзы, образовались два огромных озера.

Богатыря того нет, красавицы — тоже, и Ылико нет нигде. Только на память людям остался на реке Оби мыс Ылико, да на вершине его, где грустила красавица, — два озера слёз.

Запись и литературная обработка М. Ошарова.

Два брата

На правом берегу Оби жили два брата. Оба они были богатырями. Летом братья ловили рыбу, а зимой охотились.

Однажды осенью у богатырей не оказалось дров. В чуме стало холодно, и не на чём было сварить пищу.

Пришлось за дровами ехать за реку, где рос большой лес и стояла остроконечная сопка.

Один из братьев сел в лодку и переехал Обь. Выйдя на берег, он заметил, что забыл в чуме топор. А без топора дров не нарубишь. Хотел было возвращаться, но вдруг ударил сильный ветер и так раскачал реку, что плыть было нельзя.

Как быть?

Поднялся богатырь на вершину голой сопки и закричал:

— Брат! Я забыл взять топор! Дай его мне.

Тот услышал его крик, вышел из чума, взял топор, размахнулся и так швырнул, что он перелетел через Обь, ударился лезвием в вершину сопки и разрубил её пополам.

С той поры и стоят на том месте две остроконечные сопки вместо одной.

Вот какие были богатыри!

Запись и литературная обработка М. Ошарова.

Селькупские сказки

Ича и черт

Ича жил со своей бабушкой.

Однажды собрался Ича на озеро идти. Бабушка осталась одна в чуме. Вышел Ича из чума, к реке спустился, сел в челнок и поплыл вверх по реке.

Недолго плыл. Видит, на воде чирки сидят. Взял Ича лук, стрелу с железною развилкой-наконечником, надел стрелу на тетиву, нацелился, выстрелил по чиркам и… промахнулся. Улетели чирки. Жаль Иче стрелу свою. Подплыл к берегу и пошёл искать стрелу. Нашёл. Воткнулась стрела в кочку. Потянул Ича стрелу, что такое? Не выдернуть стрелы, будто кто держит её.

В досаде Ича громко сказал:

— Что это держит мою стрелу?

И вдруг слышит, как эхо отвечает:

«Что это держит мою стрелу?»

Крикнул Ича:

— Чёрт, негодная куча, стрелу мою отпусти!

И опять слышит:

«Чёрт, негодная куча, стрелу мою отпусти!»

Рассердился Ича — стукнул кулаком по кочке… кулак что-то схватило.

— Эй, чёрт, негодная куча, кулак мой отпусти!

А эхо вторит:

«Эй, чёрт, негодная куча, кулак мой отпусти!»

Ударил другим кулаком… и тот попался.

Совсем рассердился Ича, ударил ногой — ногу кто-то схватил. Ударил другой ногой — и ту поймало. Что делать? Ударил Ича лбом кочку и… лоб прилип. Совсем попался Ича. Кричит:

— Чёрт, мусорная куча, лоб мой отпусти!

И будто эхо повторяет:

«Чёрт, мусорная куча, лоб мой отпусти!»

Лежит Ича. Двинуться не может. Что делать?

Вдруг чёрт-старик показался. Идёт, смеётся:

— У-у-у! Счастливый капкан мой! Какую пташечку я поймал. Верно, это кукши птенца я поймал! У-у!

Подошёл, схватил Ичу, взвалил на плечо и потащил домой к себе. Принёс. Дочкам своим показывает:

— Дочки, ну-ка, котёл берите, воды налейте! На огонь повесьте! Смотрите, какую пташку я поймал!

Чует Ича — его варить чёрт собирается. Говорит Ича чёрту:

— Дедушка, что это ты говоришь? Разве в такой маленький котёл я хорошо помещусь? Если в нём меня будешь варить, половина жира на землю через край выльется!

— У-у! Внучек, справедливо говоришь!

Говорит чёрт дочкам:

— Ладно, подождём до завтра! Я завтра за большим котлом схожу, пожалуй!

На следующее утро пошёл чёрт за своим большим котлом.

Ича с дочками чёрта дома остался. Дочки чёрта в пологе сидят. Не велел им чёрт-старик с Ичей играть. Среди дня Ича им говорит:

— А не сделать ли мне для вас красивые, узорные ложечки? Хотите, сделаю?

Дочки закричали:

— Верно, Ича, верно! Ну-ка, сделай!

Ича взял топор, вышел на улицу. К одному дереву подошёл, топором постучал, к другому дереву подошёл, топором постучал — будто ложки делает. Потом чёртовых дочек зовёт:

— Ай-да, хорошую ложку делаю! Ай-да! Выгляните на двор, посмотрите сами!

Чёртовы дочки были любопытны. Не усидела старшая и вышла к Иче на улицу. Какую ложку ей Ича сделал? Ича её топором зашиб. Пошёл в полог и младшую дочку прикончил. Схватил котёл, налил воды, на огонь повесил, чёртовых дочек варить стал. Варево на дорогу выставил, чтобы чёрт увидел.

Сам поймал в лесу двух птичек-сорок и в полог впустил. Щебечут в пологе сороки, будто дочки чёрта говорят, спорят. Взял Ича пимы чёрта-старика, начерпал в пимы золы, привязал к поясу, заткнул за пояс топор и залез на одну из высоких лиственниц, что против двери чёртова дома росли. Залез и притаился. Сидит, ждёт, что дальше будет.

Вот возвратился чёрт-старик. Подошёл к котлу с варевом, схватил котёл, проговорил:

— У-у! Чем-то вкусным пахнет! Возьму с собой!

Дошёл до дома. Котёл большой притащил. Слышит: в пологе дочки спорят. Крикнул им:

— Что это вы с Ичей играете? Теперь уж Ичин жир на землю не прольётся! Бо-ольшой котёл я притащил!

А дочки не идут. Слышно, в пологе весело болтают. Ввалился в полог рассерженный чёрт, поднял полог — понял чёрт, что Ича его дочек убил. Заплакал чёрт, упал на землю. Плачет, песчинки в земле считает, смотрит — не ушёл ли Ича в землю. Нет, ничего не видно. Повернулся чёрт на спину, лежит, звёзды считает — не ушёл ли Ича в небо. Нет, ничего не видно. Деревья считает чёрт, смотрит — где Ича? Нигде ничего нет. Куда Ича делся? Куда он ушёл?

Вдруг увидел чёрт — Ича на лиственнице сидит. Около самого дома на лиственнице сидит. Чёрт рассердился, схватил топор, стал эту лиственницу рубить. Рубит, рубит. Бежит по лесу медведь. Увидел чёрта и говорит:

— Дедушка, ты устал, отдохни, я за тебя порублю!

— Дельно говоришь, внучек!

Чёрт отдал топор медведю, а сам лёг.

Медведь раз-другой рубнул и убежал с топором. Чёрт вскочил, погнался за медведем. Да разве догонишь! Убежал медведь. Взял чёрт другой топор. Опять рубит, рубит. Прибежала из лесу росомаха:

— Дедушка, отдохни, ты устал, дай я помогу тебе!

— Верно, внучка, помоги!

Отдал росомахе топор, а сам лёг.

Росомаха разок-другой рубнула — и бежать! Чёрт вскочил, погнался за ней. Да где уж! Разве догонишь! Убежала. Что делать? Нет топора у чёрта. Сел и думает. Вспомнил: «У-у! В прошлом году я целый город проглотил. Верно, есть там топоры!»

Стал чёрт отрыгивать, отрыгнул топор без топорища. Сделал топорище, надел топор и принялся рубить лиственницу, где Ича сидит. Рубил, рубил.

Бежит из лесу лисица:

— Дедушка, ты устал, давай я тебе помогу!

— Ладно, внучечка, помоги, я прилягу!

Отдал чёрт топор лисице, сам лёг, глаза закрыл. Лисичка рубнула разок-другой — и убежала с топором. Вскочил чёрт, погнался за лисичкой, уговаривает её:

— Внучечка, отдай топор, внучечка, отдай топор!

Где уж догнать! Совсем убежала.

Вдруг слышит чёрт, как Ича говорит ему:

— Дедушка, ты так совсем надорвёшься! Лучше сделаем так: ты ложись под эту лиственницу, рот и глаза распяль пошире, а я прямо в рот тебе спрыгну!

— Верно, внучек, так-то будет лучше!

Лёг чёрт под лиственницу, глаза и рот палочками распялил, чтобы шире были, и лежит.

Ича стал спускаться.

— Что это, внучек, мне в глаза сор летит?

— Потерпи, дедушка, я спускаюсь пониже, это кора с дерева летит!

Спустился Ича ещё пониже, взял пимы с золой, которые у него за поясом приготовлены были, и высыпал золу чёрту в глаза. Только ногами задрыгал чёрт. Ича спустился, торопится.

Чёрта топором зарубил. Костёр бо-ольшой развёл и чёрта сжег.

— Не будешь ты, старик-чёрт, людей таскать и губить да дочек своих откармливать!

Когда горел чёрт, от костра большие искры вверх летели, летели, жужжали. Наверху потухали и в комаров превращались. Вот так родились комары из искр от костра, на котором давно-давно Ича старика-чёрта злого сжёг.

Запись Е. Прокофьевой.

Ича

Ича жил вдвоём с бабушкой. На другой стороне реки жил Корсэ-старик, князь. Корсэ-старик был любопытный, жадный. Он часто посылал своих работников посмотреть, что люди его добыли, много ли ценных шкурок, много ли диких оленей добыли, не утаили ли что от князя своего.

Ича однажды позвал свою собаку, привязал ей на шею связку собольих шкурок и отпустил собаку на улицу.

Пришли князевы работники к Иче. В чум вошли, сели, всё оглядывают. Вдруг кто-то царапаться в дверь стал. Ича и говорит бабушке:

— Это, верно, собака моя вернулась, впусти её!

Обратился он к княжеским работникам и говорит:

— Собачку мою семь дней тому назад послал я на промысел в лес. Посмотрим, что она добыла!

Бабушка впустила собаку. Видят люди — что такое? На шее у собаки собольи шкурки. А Ича говорит:

— Вот, хорошая собака моя, хорошие шкурки принесла!

Работники тут же вскочили с места и к князю Корсэ побежали рассказать про Ичину собаку. Прибежали и рассказывают старому князю:

— Князь Корсэ, какую собаку мы у Ичи видели! Семь дней тому назад он послал её на промысел, и она ему связку собольих шкур принесла.

Корсэ-князь говорит им:

— Идите сейчас же к Иче и скажите, что я куплю у него эту собаку!

Побежали работники к Иче. Передали, что князь сказал. Ича ответил:

— Правда, умная моя собака, за коня уж продам её князю. Только смотрите, не испортите её!

Работники забрали Ичину собаку, отвели к князю, а Иче привели коня.

Ича, как только князевы работники ушли, коня убил, кишки вынул, кровью убитого коня кишки наполнил и бабушку свою ими обмотал. А поверх опять сарафан надела бабушка. Так сидит.

Приходят работники князя Корсэ и говорят Иче:

— Ича, князь Корсэ сердится, собака твоя ничего промышлять не идёт, и в лес-то не идёт, только по двору княжескому бегает.

Ича вскочил и закричал:

— Вы испортили мою собаку. Я ведь говорил вам — смотрите, не испортите.

Повернулся к бабушке и кричит:

— Я не хотел мою собаку продавать. Это ты её князю отдала! Теперь я тебя убью!

И ударил Ича бабушку ножом. Кровь потекла, и бабушка будто умерла. Сел Ича и сидит. Сидел, сидел, думал. Вдруг и говорит, плача:

— Что я сделал! Ведь я сам отдал свою собаку за коня! Зачем я бабушку свою убил!

Взял свой нож, поставил его на землю около правого своего колена и говорит ножу:

— Ты мою бабушку убил, теперь ты её и оживи.

Смотрят люди: бабушка пальцами зашевелила, потом руками зашевелила, потом глаза открыла — ожила.

Работники побежали к Корсэ-князю и рассказывают:

— У Ичи такой мудрёный нож есть — он же убьёт, он же и оживит убитого! Сами видели!

Князь приказал им:

— Идите и скажите Иче, что я хочу такой нож испробовать — может быть, куплю!

Побежали работники к лодке, переплыли реку, к Иче идут. Пришли, говорят:

— Ича, дай твой нож, князь Корсэ испробовать его хочет!

Ича отвечает:

— Нет, не дам! Вы его испортите, как и собаку мою испортили. Этим ножом бедных, работников резать нельзя, он испортится. Можно только богатых, настоящих оленщиков резать да начальников, у них тело жирное. Разве что, испробовать дам. Но помните, что я сказал, не испортите мой нож.

Взяли работники нож, побежали к князю.

Князь Корсэ собрал в город всех своих самых богатых оленщиков да начальников и стал их этим ножом резать. Ударит — убьёт. Всех поубивал.

Потом поставил нож на землю, около своего правого колена и говорит ножу:

— Ты всех поубивал, теперь ты же их и оживи!

Лежат мёртвые и не шевелятся. Совсем убил. Никто не оживает. Закричал Корсэ-князь:

— Ича обманул меня! Тащите Ичу сюда, я его убью! Из-за него я своих лучших людей лишился!

Побежали работники к Иче:

— Иди скорей! Князь Корсэ сильно на тебя сердится! Он всех своих богатых оленщиков твоим ножом поубивал!

Ича тоже рассердился:

— Значит, вы испортили мой нож! Вы, верно, работников и бедных людей им резали! Пойдёмте к князю, зачем он мой нож испортил, разберёмся!

А князь кричит:

— Ты ещё разговариваешь со мной?! Я из-за тебя своих лучших людей лишился. Схватите его, убейте!

Время уже к вечеру подходило. Ича посмотрел на небо и говорит:

— Зачем же сегодня меня сразу убивать! Если моя вина есть, то уж лучше сперва помучайте меня, а завтра убьёте. Завяжите меня в мешок из сырой коровьей кожи, снесите к проруби, пусть я до утра помучаюсь, а утром убьёте.

— Верно, — сказал князь Корсэ, — так и сделайте.

Работники схватили Ичу, завязали в мешок из сырой коровьей кожи, стащили под гору к проруби и там положили. Сами ушли в город.

Совсем стемнело. Наступила ночь. Все люди в городе заснули.

Ича лежит у проруби. Слышит — едут собачьи нарты. Это купцы товары везут. Слышит — купцы говорят:

— Будто что-то лежит у проруби.

Ича отвечает им:

— Это я лежу!

— Зачем же ты лежишь?

— А из проруби много товару скоро выходить начнёт. Там на дне много разного добра имеется — и ткани красивые и многое другое. Вот я скоро вытаскивать наверх этот товар буду.

Купцы говорят:

— Дай нам немножко полежать, мы тоже товару немного возьмём!

— Нет, не пущу вас! Вы самое лучшее вытащите, а мне последки, худое останется.

— Пусти, мы только до выхода луны полежим, а ты после нас хоть всю ночь и день лежи да вытаскивай товар!

Ича помолчал, потом говорит:

— Ну, ладно! Ложитесь, только и мне хороший товар оставьте!

Развязали его купцы. Сами в мешок залезли. Ича их завязал. Говорит им:

— Сейчас глаза ваши привыкнут к темноте, и вы увидите товар. Я ваши нарты немного в сторону отведу, больше места будет вам товар складывать.

Взял Ича собак за повод и отвёл к себе весь аргиш с купеческим добром. Дома собак разогнал, нарты сломал, а товары купеческие в чум к себе перетащил. Утром князевы слуги к реке спустились, мешок в прорубь бросили.

Прошёл день. На следующее утро вышел Корсэ-князь из дома, смотрит — что такое? У Ичиной бабушки вершина чума сильно дымится. Видно, большой костёр в чуме горит. Много еды варит бабушка. Позвал князь слуг и приказал:

— Переплывите к чуму Ичиной бабушки, посмотрите, почему у неё так сильно костёр дымит? Что у неё там случилось?

Переплыли работники. Пришли к Ичиному чуму. В чум вошли. Видят: верно, большой костёр весело горит. Дым столбом выходит вверх. В чуме всякого товару понавешано, как у купца в лавке. Ича сам на сундуке сидит — перед ним на столике разная еда понаставлена. Какая только мыслима под нашим небом еда, всякая имеется.

Ича сидит, чай пьёт, а лицо у Ичи всё исцарапано. Говорит им Ича:

— Садитесь, гостями будете! Вы вчера меня в прорубь бросили, а вот теперь смотрите, что я там нашёл. Видите — сколько много всякого товару я нашёл. Да ещё там много всего осталось.

Работники так удивились, чай пить не сели. Постояли, послушали Ичу, только глаза и рот открыли от удивления. И побежали скорей к князю. Всё ему рассказали, а по пути всем людям в городе рассказали.

Князь велел тут же корову убить, его, князя, в мешок из коровьей шкуры зашить и в прорубь сбросить. И все купцы и начальники стали коров убивать, в мешки зашиваться, а затем приказали слугам своим в прорубь себя столкнуть. Там все и утонули.

Не стало жадного князя и жадных начальников. Всех Ича хитростью истребил. Выбрали селькупы над собой Ичу старшим. И жить хорошо стали. На этом и конец.

Запись Е. Прокофьевой.

Тофаларские сказки

Вечные люди и живая вода

В прежнее время по краю нашей земли ходил один человек.

Увидел большое болото, через которое зверь не проходил, птица не пролетала.

Человеку всё интересно знать: какая земля за болотом, какие звери и птицы водятся. Разбежался он и перескочил через болото.

За большим болотом наш человек увидел: стоят осёдланные зайцы. Тут же из-под земли показались маленькие вечные люди, которые ездили на этих зайцах. Вечные люди нашему человеку рассказали:

— Появился в нашей земле хищный зверь — соболь, поймал одного из вечных людей и перегрыз ему горло. Ты охотник? Убей нам того соболя.

Наш человек пошёл на охоту, убил хищного соболя и принёс вечным людям. Вечные люди обрадовались:

— Ты сделал для нас доброе дело. Мы тебя отблагодарим — привезём тебе живой воды. Иди в свою землю и жди нас.

Наш охотник вернулся в свою долину и рассказал всем родственникам, что скоро к ним приедут в гости вечные люди и привезут всем для питья живой воды. Все люди будут вечными.

Стали ждать гостей. Наши женщины пошли рубить дрова для костров. Видят: едут маленькие вечные люди на осёдланных зайцах. Нашим женщинам стало смешно, и они захохотали:

— Глядите, глядите, какой у них скот! Какие они сами малюсенькие!..

Вечные люди обиделись и решили не давать нам живой воды. Они выплеснули её на деревья — на кедр, ель и сосну. А сами уехали за большое болото, в свою землю.

С тех пор кедр, ель и сосна всё время стоят зелёные. Это от вечной живой воды.

Литературная обработка А. Коптелова.

Хозяин воды

В реке жил страшный и сильный Хозяин воды, часто наверх выплывал, хватал всех с берега и уносил к себе в глубокий омут. Люди боялись Хозяина воды, подарки ему бросали.

Один смелый рыбак стал спускать в реку большую сеть. Хозяин воды услышал и голову на поверхность высунул:

— Ты что делаешь, мужик?

— Да вот хочу всю рыбу сетью вычерпать…

Хозяину воды жаль потерять свою рыбу, и он крикнул:

— Я не отдам тебе рыбу…

Рыбак усмехнулся:

— А я и тебя самого сетью на берег выволоку.

— Посмотрим, кто победит. Давай бороться.

Стали бороться. Рыбак подставил ножку и повалил Хозяина воды на лопатки. А тот не сдаётся:

— Полагается до трёх раз. Завтра опять будем бороться.

Рыбак смеётся:

— Ладно, ладно, пришлю своего младшего брата…

А младшим братом рыбака был дедушка медведь. Вечером братья обо всём поговорили, а утром дедушка медведь пришёл на берег реки и стал там сладкую травку жевать. Хозяин воды увидел, хотел напугать младшего брата рыбака, выскочил на берег и крикнул:

— Хуг, хаг…

Дедушка медведь не испугался, встал на задние лапы и схватился бороться. Долго они друг у друга силу выматывали, ногами притопывали — и на месте камня болото сделалось.

К вечеру дедушка медведь поборол своего противника.

Ночью хозяин воды в глубоком омуте отдохнул, а утром снова к рыбаку выплыл:

— Давай, кто дальше забросит, что в руках есть.

— Давай, — согласился рыбак.

Хозяин воды схватил свой водяной кнут, размахнулся и забросил на облака. А сам похваляется:

— Видал! Сейчас дёрну — дождь польётся.

И правда: гром загремел, молния засияла, кнут Хозяина воды вместе с дождём назад в реку упал.

А рыбак смотрит и усмехается:

— Я подальше твоего заброшу…

Схватил он талиновый куст, вырвал и с размаху бросил себе за плечи.

А Хозяин воды глядел на небо и ничего не видел.

Рыбак говорит:

— Подожди — увидишь.

Вечер наступил, из-за гор луна показалась. Рыбак обрадовался:

— Вон-вон, моя талина упала на луну!

Хозяин воды смотрит: правда — на луне тёмное пятно.

Делать нечего: рыбак три раза победил, как по уговору было.

Хозяин воды сказал:

— Вы, люди, сильнее всех на свете. С вами бороться нельзя. Ловите мою рыбу, только меня не трогайте.

Тут он сразу нырнул в самый глубокий омут. Там заполз под тяжёлый камень и больше на свет не вылезает. Людям он не показывается и худое делать боится.

А человек стал и на земле и на воде хозяином!

Запись и литературная обработка М. Ошарова.

Про злого хана Улузуна

В одной юрте жили сестра с братом. Девушка была красавицей. Узнал про неё злой старый хан Улузун и решил взять к себе пятой женой. Брат сказал хану, что он не позволит увезти свою сестру из юрты. Хан рассвирепел и решил дать смельчаку три задачи. Если юноша ошибётся — голову долой.

Первая задача — узнать, сколько лет живёт заяц. А как спросить у зайца — юноша не знал. В юрту пришёл опечаленный. Сестра обо всём расспросила его, а сама рукой махнула:

— Это дело лёгкое. Вон в долине растёт земляника. Беги туда, ложись и слушай.

Юноша лёг среди ягод. Вскоре пришёл заяц, посмотрел и от радости передними лапками захлопал:

— Шестьдесят три года прожил, а такой ягоды не видел!..

Юноша пришёл с ответом. Хан посмотрел в большую книгу: зайцу, в самом деле, шестьдесят три года! Удивился хан, дал вторую задачу — узнать возраст дедушки медведя.

Юноша почернел от горя — никогда с дедушкой медведем не разговаривал, боялся его. Пришёл юноша с свою юрту, а сестра ему говорит:

— Это мы тоже узнаем.

Дала ему три шапки и сказала:

— Иди в долину, садись у горы, одну шапку надень себе на голову, другую — на правое колено, третью — на левое…

Юноша сделал, как сестра советовала. Сидит и покачивается.

Вот идёт дедушка медведь. Смотрит — перед ним трёхголовый человек! Дедушка встаёт на задние лапы, от удивления головой покачивает:

— Семьдесят восемь лет прожил, а трёхголового человека не видел! Это, наверно, непобедимый силач!..

Юноша пришёл к хану и дал ответ. Хан в книгу посмотрел: ответ правильный. Видать, этот парень умный. На таких задачах его погубить невозможно.

И хан сказал:

— Завтра придёшь обучать верховой езде моего вороного жеребца с девятью ушами.

Юноша загоревал: никто не ездил на жеребце с девятью ушами. Убьёт его дикий конь.

Сестра опять успокоила брата:

— Я сделала три железных кнута, — сказала она. — Этими кнутами ты научишь покорности вороного жеребца с девятью ушами.

Утром юноша пришёл на ханское стойбище, поймал вороного жеребца с девятью ушами и давай хлестать железным кнутом. Когда кнут исхлестался, юноша увидел, что конь присмирел, седло на него накинул и сам в седло вскочил. Конь взвился на дыбы, хотел наездника сбросить, но юноша стал хлестать вторым железным кнутом.

Конь взлягивает, через камни прыгает, а от седока никак не может освободиться. Силы конь теряет.

Когда второй кнут исхлестался, юноша взмахнул третьим. Вороной жеребец заметил новый железный кнут и вскрикнул человеческим голосом:

— Ой, больно мне!..

И тут юноша увидел под собой вместо вороного жеребца самого злого хана Улузуна. Узнав своего противника, юноша захохотал и сильнее прежнего взмахнул железным кнутом.

Запись и литературная обработка М. Ошарова.

Тувинские сказки

Мудрый филин

Жил-был птичий хан, и была у него сердитая, властная жена. Что захочет, то и делает, а хан пикнуть против не может.

Вздумала раз ханша испробовать птичье мясо. Приказал хан исполнить волю жены. Всякого птичьего мяса отведала ханша, а всё ей мало.

— Хочу теперь мяса филина, — сказала она мужу.

Послал хан за филином быстрого ястреба. Разыскал его ястреб и передал приказание хана:

— Тебя хан срочно вызывает. Задумала ханша твоё мясо отведать.

Встревожился филин и говорит ястребу:

— Не могу днём летать, глаза ничего не видят. Ты возвращайся, а ночью и я явлюсь к хану.

Улетел ястреб, передал хану слова филина. Прошла ночь, прошёл день, а филина всё нет. Ханша злится и хана поклёвывает:

— Какой же ты птичий хан, раз к тебе филин не является. Скоро ли я попробую его мяса?

— Скоро, скоро, — отвечает ей хан. — Вот наступит ночь, он и прилетит.

Пришла ночь и прошла ночь, а филина всё нет как нет, переполох стоит в стойбище хана. Птицы-прислужники пищат, боятся на глаза ханше попадаться, неровен час — заклюёт злая ханша.

Наконец на исходе третьей ночи явился к хану филин. Спрашивает его разгневанный хан:

— Почему ты, лупоглазый, медлил, когда я тебя звал?

— В первую ночь я попал на большую сходку. Вот потому и задержался, хан мой, — отвечает спокойно филин.

— А что там было? — заинтересовался хан.

— Спорили — каких деревьев после бури больше бывает: сваленных или устоявших.

— И каких же деревьев больше? — продолжает любопытствовать хан.

— Сваленных больше, хан мой.

— А почему больше?

— Потому что ветер согнул много деревьев, и они тоже считаются сваленными, хан мой.

— Ну хорошо, а где ты был во вторую ночь? — спрашивает филина хан.

— Задержался я на большой сходке, хан мой.

— О чём же там спорили? — опять заинтересовался хан.

— Спорили о том, чего в году больше бывает: дней или ночей. Решили, что ночей в году больше, чем дней.

— А почему?

— Потому что в пасмурный день солнца не видно, и он тоже считается ночью, хан мой.

— Ну хорошо, а где ты был этой ночью?

— Уже вблизи вашего аала задержался я на другой большой сходке, хан мой.

— О чём же там спорили? — полюбопытствовал хан.

— Спорили — кого на земле больше: мужчин или женщин. Решили, что женщин больше, чем мужчин.

— А почему женщин больше? — удивился хан.

— Потому что мужчины, которые подчиняются женщинам, тоже считаются женщинами, хан мой.

— А к ханам это тоже относится?

— Относится, хан мой, — смиренно ответил филин и закрыл в знак покорности свои круглые, как плошки, глаза.

Засопел хан и стал думать: «Зря я подчинился своей жене и истребил много птиц».

И запретил хан своей ханше с тех пор уничтожать их. А птицы радовались и благодарили мудрого филина.

Перевод М. Хадаханэ.

Березовая девушка

Жили-были четыре брата. Младший на охоту ходил, два средних за скотом и добром приглядывали, а старший брат из тайги дрова приносил.

Однажды зашёл старший брат далеко в тайгу, смотрит — большая берёза стоит. Срубил её парень, хотел расколоть на дрова да залюбовался белизной дерева. Вытесал он из берёзы куклу.

Связал вязанку дров, нагрузил на свои могучие плечи и отправился домой, прихватив с собой берёзовую куклу.

Увидел куклу второй брат и нарядил её в свой праздничный халат.

Третий брат поставил рядом с куклой еду и смочил ей губы парным молоком.

Сидит около юрты кукла-красавица, совсем как живая девушка.

Пришёл вечером с охоты младший брат Биче-оол и залюбовался берёзовой девушкой. Смотрел, смотрел на неё — не вытерпел и поцеловал её в губы. И вдруг видит: ожила кукла, открыла глаза, засмеялась серебряным смехом и нежно обняла Биче-оола.

Увидели это братья и стали спорить.

Старший говорит:

— Это я её вытесал из берёзы. Она моя.

Второй брат говорит:

— Нет, моя. Я её одел.

Третий брат говорит:

— А я её накормил.

Один только Биче-оол молчит, сидит рядом с девушкой и глаз с неё не сводит.

Долго спорили братья. Наконец старший брат предложил:

— Пусть девушка сама решит, кто для неё больше сделал. Кого она выберет, тот и будет её мужем.

Подумала берёзовая девушка и говорит:

— Старший брат вытесал меня из берёзы. Он отец мне. Второй брат одел меня. Он мать мне. Третий брат накормил меня. Он брат мне. А Биче-оол оживил — приласкал меня, как жених невесту. Он должен быть мне мужем.

Подивились братья мудрому ответу девушки и согласились.

Счастливо зажил Биче-оол со своей женой. Говорят, они до сих пор живут и не старятся.

Перевод М. Хадаханэ.

Боралдай

Давным-давно, когда озеро Сут-Холь было еще маленькой лужей, а хребет Сюмбер-Ула — маленькой сопкой, жил-был старик Боралдай. Не было у него ни скота, ни юрты. Бродил он от аала к аалу. Где голоден был — там и дня не задерживался, а где сыт бывал — там девять ночей ночевал.

Однажды сбился старик с пути и долго блуждал в поисках аала. Идёт Боралдай усталый и голодный, еле ноги волочит. Вдруг видит: бежит с гор шумливая речка, а на берегу её много овечьих следов:

«Большой аал близко», — обрадовался старик.

Вскоре он заметил черный, словно кочка, чум. Зашел в него Боралдай и увидел у огня старуху. Налила старуха ему чаю без молока[17] и спросила:

— Откуда идёшь, куда путь держишь?

— Иду оттуда, где был. Иду туда, где еще не был. Скажи, старая, кто здесь стоял стойбищем?

— Здесь было стойбище Караты-хана. За глоток молока и за горсть хевека[18] служила я хану. Однажды невесть откуда налетел одноглазый Шулбус[19] и стал пожирать скот. Хан испугался и откочевал, а меня, старую, бросил.

— Как это тебя до сих пор Шулбус не съел? — удивился Боралдай.

— Шулбуса я обманом беру. Как заявится он в мой чум — один глаз закрываю. Увидит Шулбус, что я тоже одноглазая, и уйдёт прочь, — сказала старуха.

Попросил Боралдай:

— Расскажи мне, как найти дорогу к ханскому аалу.

— Сначала иди в гору. На перевале будет развилка. Так ты иди по правой дороге. А по левой дороге, смотри, не ходи, — объяснила старуха.

Взобрался Боралдай на перевал и видит — вправо идёт узкая тропка, а влево — широкая дорога.

«Ошиблась старуха», — подумал Боралдай и пошёл по левой дороге.

Долго ли, коротко ли шёл Боралдай, наконец попались ему большие отары овец. Он стал искать пастуха и вдруг увидел огромного Шулбуса. Остолбенел от страха Боралдай, а Шулбус свирепо посмотрел на него своим глазом и приказал:

— Гони-ка, старик, моих овец к большому камню у подножья горы.

Дрожа от страха, согнал старик овец к большому камню, величиной с целую корову, и ждёт: что же дальше будет?

Откатил Шулбус камень и столкнул Боралдая в яму. Летит старик вниз, только в ушах свистит, а за ним следом овца за овцой падают. Упал Боралдай на дно ямы, смотрит: в одном конце — большой очаг, а в другом — хёне[20].

Последним в яму спустился Шулбус и велел Боралдаю привязать овец к хёне. Потом Шулбус подал старику большую жаровню.

Обрадовался старик, думает — прикажет Шулбус барана зажарить. А Шулбус говорит:

— Накали жаровню. Когда она станет красной, как кровь, скажи мне. Я изжарю тебя и съем.

Сказал и лёг к очагу греть спину.

«Вот тебе и поел баранину!» — думает старик. Стал жаровню греть, а сам горюет. «Не видеть тебе, Боралдай, больше света белого, не ходить тебе по горам и степям».

— Ну, как, раскалил докрасна? — закричал Шулбус.

— Нет, еще рановато, — отвечает старик.

Через некоторое время опять Шулбус кричит, да громче прежнего:

— Готова жаровня, старик?

— Нет, рановато, — твердит своё Боралдай, трясясь от страха.

Поднялся тогда Шулбус и увидел, что жаровня, как кровь, красная.

Хотел Шулбус схватить старика, но тот метнул в него жаровню и выжег ему единственный глаз.

Закричал Шулбус диким голосом и стал старика ловить, но никак поймать не может.

Догадался тогда Шулбус, что Боралдай среди овец спрятался, и стал он их из ямы одну за одной выкидывать. Всё меньше остается овец. Не знает Боралдай, как ему спастись. Видит — последний баран остался. Бросился старик к нему под ноги и крепко уцепился за шерсть. Шулбус и этого барана выбросил наверх.

Так очутился Боралдай на свободе. Собрал он всех овец Шулбуса и погнал их к хозяйке бедного чума.

Остался Боралдай в чуме бедной старухи, и стали они жить без нужды и горя. А слепой Шулбус до сих пор бродит по свету, ищет Боралдая, да найти не может.

Перевод М. Хадаханэ.

Оскюс-оол и Золотая царевна

Давным-давно был на свете молодец по имени Оскюс-оол. Жил он со своим старым-престарым отцом в ветхом чуме, и было у них всего-навсего семь коз. Оскюс-оол пас коз и ухаживал за своим старым отцом — готовил еду, кипятил ему чай с шенне[21].

Однажды старику стало совсем плохо. Загоревал Оскюс-оол:

— Не было меня — ты породил меня. Родился я — ты взрастил меня. Что случилось с тобой, чем помочь тебе?

Погладил старик сына по голове и сказал тихим голосом:

— Ничем нельзя помочь мне, сын мой. Я пришёл на край жизни. Хорошо бы напоследок отведать наваристый суп, полежать на мягкой шкуре. Да жаль, скота у нас мало — козы тебе самому нужны будут.

— Зачем мне скот, отец, если тебя не будет? — сказал Оскюс-оол и заколол козу. Шкуру отцу постелил, а из мяса суп сварил.

Каждый день он готовил наваристый суп, кипятил чай с шенне, а отец плёл из козьей шерсти пестрый мешок.

Когда была съедена последняя коза, старик кончил плести мешок и позвал сына.

— Настал, сынок, мой последний день. Нечего мне тебе оставить, кроме вот этого пёстрого мешка. Сердце у тебя доброе — не пропадёшь. Похорони меня у склона Арзайты-горы, где лежит белый камень, а сам иди к Золотому озеру и живи там. Только смотри, нигде не останавливайся.

К утру старик умер.

Заплакал-загоревал Оскюс-оол и пошёл выполнять наказ отца Нашёл у склона Арзайты-горы белый камень, похоронил там отца и отправился прямо на север.

Много дней и ночей шёл Оскюс-оол по глухой тайге, а Золотого озера всё не было видно. На одном из перевалов встретил белобородого старика на белом коне с белым вьюком.

— Как твоё имя-прозвище? Откуда идёшь, куда путь держишь? — спросил старик.

— Зовут меня Оскюс-оол. Иду с южной стороны к Золотому озеру. Далеко ли мне идти ещё, дедушка?

— Никогда не добраться тебе, парень, до Золотого озера! — сказал насмешливо белый всадник и ускакал прочь.

«Борода белая, конь и вьюк белые, а душа у старика, видать, черная», — подумал Оскюс-оол и пошёл дальше.

На перевале другой горы встретил он чернобородого старика на чёрном коне с чёрным вьюком.

— Как твоё имя-прозвище? Откуда идёшь, куда путь держишь, парень? — спросил старик.

— Зовут меня Оскюс-оол. Иду с южной стороны к Золотому озеру. Далеко ли мне идти ещё, дедушка?

— Спустишься с горы и увидишь на реке Чинге-Кара-Хем аал Бай-хана. От него до Золотого озера три дневных перехода. Доброго пути тебе, сынок! — ласково сказал старик и отправился дальше.

«Борода чёрная, конь и вьюк чёрные, а душа у старика, видно, светлая», — подумал Оскюс-оол и пошёл дальше.

У реки Чинге-Кара-Хем увидел он большой аал и вокруг такое множество скота, словно караганника[22] в степи.

«Видно, очень богат этот Бай-хан», — подумал парень и зашёл в чёрную юрту.

— Откуда идёшь, куда путь держишь, парень? — спросил его старик — хозяин юрты.

— Иду с юга к Золотому озеру.

— Оставайся у нас, отдохни, — сказал старик. — Завтра будет большое состязание. У хана есть дочь, и к ней съехалось много богатых женихов. Кто быстрее всех принесёт воды из-за Кара-Даг горы, тому хан свою дочь отдаст.

Решил Оскюс-оол испробовать свои силы, попросил утром у старика ведро и пошёл к ханской юрте. Здесь уже собрались тридцать женихов с вёдрами, все здоровые, сильные, друг на друга зло поглядывают, начала ждут.

Увидели они, что оборванный парнишка хочет состязаться с ними, и стали насмехаться над Оскюс-оолом.

Взмахнул хан шёлковым платком, и все побежали к черной горе. Не успели женихи за гору перевалить, а Оскюс-оол, с малых лет привыкший бегать по горам за козами, уже обратно спешит.

Отдал Оскюс-оол хану ведро с водой и говорит:

— Мне пора в путь. Не нужна мне ваша дочь, не могу я здесь оставаться — отец велел идти к Золотому озеру.

И Оскюс-оол отправился дальше.

Два раза всходило и заходило солнце, а Оскюс-оол всё шёл на север. А когда взошло солнце в третий раз, увидел он Золотое озеро. По всему берегу кучками лежала сушёная рыба.

«Прав был отец, здесь я всегда буду сытым», — подумал парень и остался тут жить.

Как-то раз, бродя по берегу, Оскюс-оол увидел, как два рыбака поймали золотую рыбку и хотели ее в котёл бросить. Жалко стало Оскюс-оолу рыбку, и он попросил:

— Отдайте её мне.

— А ты что нам дашь взамен? — спросили рыбаки.

— У меня ничего нет, кроме пёстрого мешка — подарка отца. Хотите — берите, только рыбку не губите.

Видят рыбаки — хороший мешок у Оскюс-оола, и согласились.

Вырыл он около берега ямку, наполнил озёрной водой и пустил туда золотую рыбку. Ярче солнечных лучей засияла, заискрилась в воде золотая рыбка. Целый день любовался ею Оскюс-оол, даже во сне она, лучезарная, снилась.

Наутро он увидел, что в ямке около золотой рыбки появилось множество всякой рыбы. Обрадовался Оскюс-оол, часть рыбы он съел, часть засушил. Каждое утро ямка с золотой рыбкой вновь наполнялась рыбой.

Как-то утром пришёл Оскюс-оол за рыбой, глядь, а там пусто.

Загоревал Оскюс-оол. Идёт вдоль берега с поникшей головой и всё думает о золотой рыбке. Вдруг видит — взбурлилось озеро, и на берег выскочил краснолицый старик в собольей шапке на огненно-красном коне. Подскакал он к Оскюс-оолу и говорит приветливо:

— Хозяин Золотого озера Далай-хан зовёт тебя к себе, Оскюс-оол.

«Зачем я ему понадобился?» — удивился Оскюс-оол, но ослушаться не посмел. Сел позади всадника. Зазвенело-засвистело у него в ушах, и в один миг оказался он на дне озера.

— Не хочу я тебе плохого, Оскюс-оол, — сказал ему краснолицый старик, — смело иди во дворец Далай-хана. Ты спас жизнь его дочери, когда она играла в Золотом озере. Не бери у хана ни скота, ни добра. У ног хана увидишь маленькую рыжую собачку. Вот её и проси.

Пошёл Оскюс-оол по дороге, усыпанной золотым песком, и вскоре увидел юрту из белой парчи, да такую большую, что на девяти конях вокруг не обскачешь. Около юрты паслось такое множество скота, словно караганника в степи.

Навстречу Оскюс-оолу выбежали ханские слуги и с почестями повели его в юрту. Там его уже ждал Далай-хан — старик с длинной зелёной бородой, в халате из зелёного тонкого шёлка.

Усадил он Оскюс-оола на белый девятирядный олбук и стал угощать крепким чаем, сладостями и лепёшками. А потом приказал слугам:

— Выделите Оскюс-оолу добро из моего добра, скот из моего скота!

— Не надо мне добра из вашего добра — негде мне хранить его. Не надо мне скота из вашего скота — негде мне пасти его. Подарите мне лучше ту собачку, что у ног ваших лежит, — сказал Оскюс-оол.

Взглянул Далай-хан на собачку — заплакал, посмотрел на Оскюс-оола — засмеялся. Потом привязал к собачке волосяную веревку, обнял Оскюс-оола, дал ему поводок в руки и велел краснолицему старику отвезти гостя на берег Золотого озера.

«Зачем я взял собачку? Какая от неё польза? Зря послушался краснолицего старика», — подумал Оскюс-оол и отпустил собачку.

А собачка тотчас побежала в лес и скоро вернулась обратно с зайцем в зубах.

«Умная собачка», — подумал Оскюс-оол, наевшись вдоволь жареной зайчатины. Так каждый день собачка приносила ему то зайцев, то водяную дичь, и он был сыт и доволен.

Однажды утром проснулся Оскюс-оол, смотрит — нет собачки.

Встревоженный Оскюс-оол пошёл её разыскивать. Следы вели к Золотому озеру.

«Ушла, наверное, домой, к хану», — подумал он и запечалился. Идёт он вдоль берега и вдруг опять видит собачьи следы, но теперь они идут уже от озера.

Следы привели его к большой юрте. Робко вошёл Оскюс-оол в юрту и замер от удивления.

Видит: сидит на дорогом ковре Золотая царевна, излучая сияние луны и солнца. Чёрные косы у ней так толсты, что руками не обхватишь, так длинны, что размахом рук не измеришь. Спускались они с плеч до самой земли, где лежала шкура рыжей собачки. Нежно и звонко рассмеялась Золотая царевна при виде растерянного Оскюс-оола:

— Не удивляйся, Оскюс-оол. Я — единственная дочь Далай-хана. Ты спас мою жизнь — ты и будь хозяином моей юрты. Ешь, а я пойду за водой.

Взяла царевна серебряные вёдра и пошла к озеру.

Налил Оскюс-оол себе чаю из серебряного чайника, положил лепёшки на золотую тарелку. Ест-пьёт, а сам всё думает: как бы так сделать, чтобы не обращалась больше Золотая царевна в рыжую собачку, чтобы он всегда мог её красотой любоваться. Решил Оскюс-оол сжечь шкуру и бросил её в огонь.

Вернулась Золотая царевна с водой, догадалась обо всём и запечалилась:

— Напрасно ты сжёг шкуру собачки, Оскюс-оол. В ней я скрывалась от недобрых глаз. А теперь нас могут разлучить злые люди.

— Не боюсь я, Золотая царевна, злых людей, когда ты со мной, — ответил ей на это Оскюс-оол. И стали они счастливо жить-поживать. Но пришло время и вспомнил Оскюс-оол про укор Золотой царевны.

Однажды охотился Караты-хан со своими слугами в чёрной тайге. Охота была неудачной.

— День прошёл, ни одному зверю душу не выпустил, — сердился Караты-хан. — Убил только одну кедровку. Наверно, Оскюс-оол спугнул всех зверей.

Позвал Караты-хан двух слуг и приказал:

— Эй, парни! Идите к Оскюс-оолу и зажарьте на его очаге кедровку, да посмотрите, как он живёт. Потом расскажете.

Оскюс-оол в это время ловил рыбу в Золотом озере. Пришли слуги Караты-хана к нему в юрту, увидели Золотую царевну и пали перед ней на землю — слова вымолвить не могут. Рассердилась на них Золотая царевна:

— Что вы за люди? Зачем пришли? Почему молчите?

— Мы люди Караты-хана. Послал он нас в вашу юрту зажарить кедровку, — отвечают слуги.

— Ну, что ж, делайте тогда своё дело, — сказала царевна и помешала угли в очаге.

Положили слуги кедровку в огонь, да и забыли про неё — глаз с Золотой царевны не сводят. Сгорела кедровка, а слуги до захода солнца всё любовались царевной. Смотрят — наглядеться не могут.

— Пасмурное небо проясняется, пришедший гость домой не возвращается, — сказала царевна.

— Глядя на вас, мы забыли о приказании хана, — отвечали слуги. — Убьёт нас за это хан.

И стали слуги просить Золотую царевну помочь им в беде. Сжалилась над ними царевна, сделала из муки и мяса новую кедровку.

— Отнесите вашему хану, но обо мне ничего не говорите. Если проговоритесь, то станете могильными камнями.

Вернулись слуги и с поклоном подали хану кедровку.

Посмотрел хан и заругался:

— Худое это мясо и зажарили вы плохо. Ешьте сами.

Стали слуги есть и расхваливать кедровку. Потекли у хана слюни.

— Говорят, охотник не должен отказываться от любой добычи, — сказал хан и отобрал кедровку. Попробовал и чуть палец свой не откусил — таким вкусным показалось ему мясо. Ест хан кедровку и спрашивает слуг:

— Что видели в юрте Оскюс-оола, как он живёт?

Желая угодить хану, стали было слуги наперебой рассказывать о красоте Золотой царевны, но тотчас превратились в могильные камни.

Удивился хан и стал думать, как бы обменяться с Оскюс-оолом жёнами — надоела ему старая некрасивая жена.

«Зачем бедняку красивая жена? — думал хан. — Найдётся ей место в моей юрте», — и решил наутро поехать к Оскюс-оолу, самому посмотреть Золотую царевну.

А Оскюс-оол в это время вернулся домой довольный, с богатым уловом.

Всё рассказала ему царевна. Пожалел тогда Оскюс-оол, что сжёг рыжую шкуру, и печальный лёг спать.

Утром он опять ушёл к Золотому озеру, а вскоре к его юрте подскакал Караты-хан. Вошёл он в юрту, увидел Золотую царевну, излучающую свет луны и солнца, и забыл, что нужно поздороваться и сесть на почётное место. Так простоял он столько времени, за которое можно выпить семь новых заварок чаю. Ноги у него отекли. Наконец он открыл рот и поздоровался.

— Какой странный хан! — сказала насмешливо Золотая царевна. — Приходит утром, здоровается вечером.

Стыдно стало хану, выбежал он из юрты и помчался в свой аал. Потерял хан покой, есть-пить не может. Однажды утром, едва занялась заря и верхушки камней стали золотисто-пёстрыми от солнца, послал хан гонцов за Оскюс-оолом.

Привезли гонцы Оскюс-оола. Говорит ему хан:

— Хочу оказать тебе милость. Три дня и три ночи будешь жить в моей юрте, а я в твоей.

Что делать? Ханскому слову не поперечишь. Остался Оскюс-оол в юрте Караты-хана, стали ему прислуживать ханские слуги — еду подносить, араку наливать. От всего отказался Оскюс-оол, думал он только о своей солнцеликой красавице.

А Караты-хан в это время сидел в юрте Оскюс-оола и глаз не сводил с Золотой царевны. Не заметил, как день прошёл. Говорит Золотая царевна:

— Оскюс-оол никогда не забывал закрывать дымоход на ночь.

Выскочил хан из юрты, закрыл дымоход, а сойти с места не может. Это его царевна заворожила. Так и простоял он всю ночь возле юрты.

Только утром хан очнулся и вошёл в юрту, а Золотая царевна уже чай разливает, насмешливо спрашивает:

— Где вы ночевали, хан?

— Юрту караулил, вас от злых людей оберегал, — соврал хан.

Опять весь день просидел в юрте, любуясь Золотой царевной. Вечером попросила его царевна прикрыть дверь юрты.

Схватился хан за дверь, а царевна тут его и заворожила. Всю ночь простоял он у двери.

Только утром очнулся хан. А Золотая царевна уже чай разливает и спрашивает:

— Почему вы спать не ложились?

— Всю ночь злые люди в юрту стучались, а я двери держал, — соврал опять хан.

Взглянул хан на Золотую царевну и весь день не мог глаз отвести.

Вечером говорит хану Золотая царевна:

— Покурите, хан, и ложитесь спать. Вы две ночи не спали.

Достал хан трубку и стал прикуривать от головешки, а царевна тут его и заворожила. Всю ночь просидел хан у очага. Только утром он раскурил свою трубку.

— Я за огнём смотрел, чтобы в юрте тепло было, — соврал хан и опять весь день глаз не сводил с Золотой царевны.

— Три дня прошло. Сейчас Оскюс-оол придёт. Расскажу ему о вашей заботе, хан, — говорит царевна, а сама смеётся.

Посрамлённый хан вскочил на коня и пустился во весь дух в свой аал. Вошёл в юрту и закричал на Оскюс-оола:

— Пошёл вон, несчастный. Завтра пойду на тебя войной.

Вернулся опечаленный Оскюс-оол домой. Рассказала Золотая царевна, как она хана проучила. Рассмеялся Оскюс-оол, а потом вспомнил угрозу хана и загрустил.

— Что случилось, Оскюс-оол? — спрашивает его царевна.

— Завтра Караты-хан на меня войной пойдёт.

— Ах, какой хан вредный! — воскликнула Золотая царевна и научила мужа: — Спеши к Золотому озеру и попроси Далай-хана помочь нашей беде.

Послушался Оскюс-оол и поскакал к Золотому озеру.

Услышал его просьбу Далай-хан. Выскочил из озера ханский прислужник на чёрном коне и подал Оскюс-оолу железный ларчик.

Удивился Оскюс-оол: «Какая польза от этого маленького ларчика, когда хан на меня войной идёт?»

Отдал Оскюс-оол ларчик Золотой царевне.

Рано утром, когда занялась заря и верхушки камней стали золотисто-пёстрыми от солнца, услышал он шум и вышел из юрты. Видит — войско Караты-хана кольцом окружило его аал. Рассказал он об этом Золотой царевне, а та его успокаивает:

— Не бойся, садись чай пить.

Вскоре слышит Оскюс-оол — шум стал еще сильнее. Выбежал он из юрты и увидел: войско Караты-хана в два кольца окружило его аал. Закричал он Золотой царевне, а та его успокаивает:

— Не бойся. Пей чай.

Не успел Оскюс-оол одну чашку выпить, как раздался шум сильнее прежнего. Как стрела выскочил Оскюс-оол из юрты и видит — войско Караты-хана в три кольца окружило его аал. Завопил тогда Оскюс-оол.

— Вот теперь — время, — сказала Золотая царевна и открыла железный ларчик. Выскочили оттуда железные люди с красными мечами и чёрными палицами.

— Разгоните войско Караты-хана и вернитесь опять в ларчик! — приказала Золотая царевна.

Успокоился Оскюс-оол при виде железного войска и пошёл в юрту чай допивать.

А железные люди быстро разогнали, развеяли войско Караты-хана, а его самого взяли в плен.

Забрал Оскюс-оол ханское добро и скот, которого было так много, словно караганника в степи. Хана и ханшу заставил скот пасти.

Долго и счастливо жил Оскюс-оол с Золотой царевной.

Перевод М. Хадаханэ.

Оскюс-оол и Дилгижек

Было это давным-давно, когда озеро Сут-Холь[23] было еще маленькой лужей, а хребет Сюмбер-Ула[24] — маленькой сопкой.

Жил-был бедный пастух Оскюс-оол. Не было у него ни отца, ни матери. Пас он в жару и в холод овец Караты-хана, у которого добра было выше плеча, а скота — выше головы. Летом Оскюс-оол пил сыворотку, а зимой ел ханские объедки. На глазах у него слезы не высыхали, с сердца печаль не сходила.

Однажды случилась беда — маленький ягненок запнулся о камень и сломал ногу.

— Убьёт меня Караты-хан. Отрубит он мои руки вместе с рукавами, снимет мою голову вместе с шапкой, — заплакал Оскюс-оол.

Стоит он, понурив голову, и думает: «Не уйти мне от лезвия ханской сабли, не спастись от конца ханского бича».

В это время пробегал мимо красный лис — Дилгижек. Увидел Оскюс-оола и спрашивает:

— Что ты плачешь, Оскюс-оол?

— Как же мне не плакать? Ягненок ногу сломал. Некому за меня заступиться — не быть мне теперь в живых.

— Как некому за тебя заступиться? А я на что? Положись на меня во всём, и я тебе помогу. Человек должен быть счастлив. Тебя надо женить на премудрой царевне, дочери Курбусту-хана[25].

— Опомнись, Дилгижек! Что ты говоришь? Мне такое и во сне не приснится. Это всё равно, что рукой небо достать.

— Ничего, это уж моё дело. Я побегу к Курбусту-хану, а ты меня жди здесь.

Схватился Дилгижек за семицветную радугу и побежал по ней в верхний мир в аал Курбусту-хана.

Забежал он в юрту Курбусту-хана, низко поклонился:

— Здравствуйте, Курбусту-хан. Пришёл я от Караты-хана. Хочет он женить своего сына на вашей дочери.

— Ну, что ж, — ответил хан, — я не прочь породниться с богатым человеком. Веди ко мне жениха.

Обрадованный Дилгижек побежал к Оскюс-оолу и принялся мыть его в тёплой воде Кара-Хема. Потом оглядел его со всех сторон и видит: стоит перед ним стройный, как пихта, молодец с черными, как черемуха, глазами.

Довольный Дилгижек взял его с собой, и по семицветной радуге они поднялись к Курбусту-хану.

Перед аалом хана Дилгижек говорит Оскюс-оолу:

— Подожди меня здесь, братишка. Побегу добывать тебе одежду.

Вбежал Дилгижек к хану и заревел во весь голос:

— Ой, беда пришла! Осталась моя шея без головы.

— Что случилось? — испугался хан.

— Не смею доложить, — плачет хитрый Дилгижек. — Не знаю, как и сказать. Вы знаете, что ноги у меня лёгкие, на слова я красноречив и сам не промах. Я уже передал ваш ответ Караты-хану. Отправились мы с женихом в путь, и застал нас в дороге ливень. Остался жених без одежды. Просто беда. Что теперь делать, хан?

— Эй, слуги! — закричал хан. — Принесите одежду для сына Караты-хана. А ты отнеси ему.

Побежал Дилгижек проворно к Оскюс-оолу, нарядил его в чёрную соболью шапку, синий шёлковый халат, в чёрные идыки[26]. Подпоясал его алым шёлком и наказал ему:

— Смотри не забудь: твой отец Караты-хан, и имя твоё — Чечен-Тажы. Держись гордо, до земли не кланяйся.

Вошли они в юрту Курбусту-хана. С великим почётом хан встретил гостей, стал угощать дорогими кушаньями. Понравился ему Оскюс-оол:

— Двум ханам надо породниться. Пусть Чечен-Тажы остаётся у меня пировать, а ты, Дилгижек, беги к Караты-хану. Скажи, чтобы ждал нас через три дня.

— Хорошо, хан, исполню. Только разрешите дать Чечен-Тажы маленький наказ с глазу на глаз. Он ведь еще молодой да глупый.

Разрешил хан. Вышли они из юрты, Дилгижек и говорит:

— Ну, Оскюс-оол, всё идёт хорошо, но дел впереди ещё много. Я всё устрою, ты только не бойся. Я твой названый брат — шестерых обхитрил, пятерых обвёл.

И Дилгижек побежал прямохонько в аал Караты-хана. Вбежал он в белую ханскую юрту, хвост опустил, уши пугливо прижал, сам весь дрожит и визгом визжит.

— Что случилось, Дилгижек? — перепугался хан.

— Был я в верхнем мире у Курбусту-хана, — говорит Дилгижек, а сам заливается слезами. — В великом гневе хан: «Не оставлю ничего живого! Молнией всё сожгу!» А ведь солнце желанно, а жизнь дороже золота. Вот я и мечусь, не могу места найти, где нам с тобой спрятаться. А я не придумаю — никто не придумает.

Задрожал хан от страха, зубами стучит, слезами обливается — помощи просит.

А Дилгижеку только того и надо:

— Выйди, хан, из юрты, посмотри на небо.

Вышли они. Видит хан, огромная туча надвигается.

— Это Курбусту-хан спешит, — говорит Дилгижек.

Кинулся Караты-хан перед ним на колени. Пуще прежнего помощи просит.

— Надумал! — радостно завопил Дилгижек. — Выкопай за аалом яму в семьдесят сажен и отправляйся туда со своей свитой. Прикажи подвезти к яме валун на ста верблюдах и завалить им вход. А потом я тебя вызволю оттуда.

Ударил хан в большие литавры — собрал народ и заставил яму копать. Спрятался хан со свитой в этой яме и приказал вход большим валуном завалить.

Обратился тогда Дилгижек к людям:

— Караты-хан держал вас только на сыворотке, хоть добра у него выше плеча, скота выше головы. Когда он зол бывает — голову с плеч снимает. Когда злость пройдёт — только кровь понемногу сосёт. Пусть пастух верблюдов старый Сал-Буурул будет ханом, а Оскюс-оол — его сыном.

Согласился народ.

Через три дня по семицветной радуге Курбусту-хан вместе с женихом и невестой спустился в аал Караты-хана.

Три дня, три ночи все веселились и праздновали свадьбу Оскюс-оола с Премудрой царевной.

После пира отозвал Дилгижек Курбусту-хана в сторону.

— Помогите нам, хан. Около аала под валуном слышится какой-то гул. Должно быть, черти завелись, скот пугается.

На другой день чёрная туча обволокла валун и разбила его молнией в прах. Не осталось от хана и его свиты даже мокрого пятна, чтобы суслику слизнуть.

Долго и счастливо жил Оскюс-оол со своей Премудрой царевной. Дилгижек всегда был их самым желанным гостем и первым советчиком.

Перевод М. Хадаханэ.

Артаа-Седи и Авыгаа-Седи

Было это давным-давно, когда рога козлов в небо упирались, а хвосты верблюдов по земле волочились. Жил-был Ай-хан со своей любимой женой и сыном Артаа-Седи. Хорошо и счастливо текла их жизнь, но вот вдруг умерла ханша. Загоревал хан.

Решила ханская свита найти хану новую жену, но он и слушать об этом не хотел. Тогда приближённые хана созвали в аал самых красивых женщин и велели им петь песни. Поднесли хану большую чашу вина. От весёлых песен и от вина полегчало на душе у хана.

Обрадовались приближённые и говорят:

— Хан, нельзя вам без жены жить. Посмотрите кругом, может быть, понравится кто-нибудь.

И они до тех пор уговаривали хана, пока он не сказал:

— Пусть будет так!

Огляделся хан и заметил, как из-за тальника на красавиц зло и завистливо смотрит лысоголовая Тазаран.

— Вот кого я возьму себе в жены, — сказал хан своей свите и указал на Тазаран.

Не понравилась свите невеста, но делать нечего, устроили большой пир. Долго пировали приближённые хана.

Прошло три года, и лысая Тазаран подарила хану сына. Назвали его Авыгаа-Седи. Крепко подружились Артаа-Седи и Авыгаа-Седи. Вместе за еду садились, вместе играли, в одной юрте жили. Не разлучались ни днём, ни ночью. Сыновья росли, а хан стал ещё чаще болеть и болеть.

Однажды шла Тазаран по аалу. Смотрит, люди шерсть теребят и о чем-то беседуют. Подошла она поближе, спряталась за тальник и слушает.

— Интересно, люди, знать, кто будет наследником хана? Артаа-Седи или Авыгаа-Седи? — спросила всех самая худая женщина.

— Как же может быть Авыгаа-Седи наследником хана, когда Артаа-Седи жив? — ответил самый толстый мужчина, и все согласились с ним.

Услышала это Тазаран и опечалилась. Вернулась в ханскую юрту и почти всю ночь не спала, всё об одном думала: «Не быть Авыгаа-Седи наследником хана, пока Артаа-Седи жив».

На другой день опять Тазаран пошла по аалу. Смотрит, на краю аала собрались юноши и девушки шерсть укладывать. Подошла она поближе, спряталась за тальник и слушает, о чём они говорят.

— Интересно, друзья, знать, кто будет наследником хана? Артаа-Седи или Авыгаа-Седи? — спрашивает самая маленькая девушка.

— Как же может быть Авыгаа-Седи наследником хана, когда Артаа-Седи жив? — ответил самый высокий юноша, и все с ним согласились.

Ещё сильнее прежнего опечалилась Тазаран. Вернулась в ханскую юрту и не могла ни есть, ни спать — всё об одном думала: «Не быть Авыгаа-Седи наследником хана, пока Артаа-Седи жив».

На следующее утро Тазаран снова пошла бродить по аалу. Возле одной из юрт увидела она играющих детей, которые из песка и глины сделали большой трон и украсили его цветами. Самая любопытная девочка спросила:

— Интересно, ребята, знать, кто на этом троне будет восседать — Артаа-Седи или Авыгаа-Седи?

— Зачем это Авыгаа-Седи будет восседать на троне, когда Артаа-Седи жив? — ответил самый рассудительный мальчик, и все дети согласились с ним.

Услышала эти слова Тазаран и вернулась в свою юрту. Горло у неё сдавило от горя, пятки у ней пожелтели от злости.

Забеспокоился хан и спрашивает:

— Что за болезнь на тебя напала — ты не пьёшь, не ешь трое суток? Позову к тебе ламу и шамана.

— Не зови. Только один ты можешь мне помочь, если захочешь, — ответила Тазаран и застонала, заохала сильнее прежнего. Хан поклялся выполнить любую её просьбу. Только тогда Тазаран сказала:

— Моя болезнь пройдёт, если я съем живое сердце Артаа-Седи — единственного сына твоей первой жены.

Побледнел хан от таких слов и упал замертво. А когда пришёл в себя, то позвал чиновника Чечен-Кара и сказал ему:

— Хан должен сдержать свою клятву. Через семь суток отдай ханше живое сердце моего старшего сына.

Чечен-Кара рассказал о приказе хана другим чиновникам, и скоро молва об этом дошла до Артаа-Седи. Решил он бежать из аала и стал потихоньку собирать еду в мешок.

Заметил Авыгаа-Седи, что с братом неладное творится, и стал следить за ним. А однажды не вытерпел и спрашивает:

— Акый, скажи, почему ты с мешком не расстаешься?

— Ээ, братишка! Станешь большим — узнаешь.

Пуще прежнего стал следить за ним Авыгаа-Седи. Никак не удаётся Артаа-Седи незаметно от брата покинуть аал. Всюду он за ним, как тень, ходит.

Так прошло шесть дней. Наступила седьмая ночь. Утром с восходом солнца за Артаа-Седи должны прийти чиновники. Нельзя ему больше медлить — нужно бежать.

Ночью поднялась снежная буря. Небо как будто гремело. Земля как будто гудела.

Говорит Артаа-Седи брату:

— Спи, а я пойду снег расчищать, юрту верёвками привязывать.

Схватил он свой мешок и выбежал из юрты. Следом за ним выскочил из юрты Авыгаа-Седи и с громким криком побежал догонять брата. Услышал Артаа-Седи зов брата, вернулся, но не нашёл Авыгаа-Седи. Через семь перевалов перевалил, через семь рек переплыл — нет нигде брата. Заплакал Артаа-Седи. Высыпал на землю из мешка свои припасы, разделил их пополам. Одну половину себе взял, а другую на земле оставил.

— Это моему младшему брату, — сказал он и пошёл куда глаза глядят. Найдёт в пути одну сарану[27] — и ту пополам разделит. Выловит одну рыбёшку — и её пополам разделит, брату оставит.

Долго бродил Артаа-Седи в поисках брата, пока не попал в аал Байбын-хана. Здесь собралось множество народу посмотреть на состязание.

Захотелось Артаа-Седи испытать свои силы. Вошёл он в круг. Стал бороться — всех переборол. Побежал — всех перегнал. Понравился Артаа-Седи своей силой и удалью Байбын-хану, и он выдал за него замуж свою единственную дочь. Поставил хан молодым такую большую белую юрту, что девяносто лошадей не могли её окружить. Но ничего не радовало Артаа-Седи. Думал он всё время о своем брате.

Однажды позвал его к себе Байбын-хан и говорит:

— Мой храбрый зять, у хана морских вод есть драгоценная жемчужина. Никому не удавалось добыть её. Попытай ты счастья.

Пошёл Артаа-Седи к морю. Было оно спокойным и тихим, а как бросился Артаа-Седи в воду, заходили по нему волны одна другой выше. Но не испугался добрый молодец, не повернул к берегу. Вдруг подхватило его быстрое течение, закружило и опустило на морское дно в зелёную юрту Далай-хана.

На зелёном девятирядном олбуке в зелёном шёлковом халате восседал Далай-хан.

Поклонился Артаа-Седи хозяину юрты и говорит:

— Пришёл я от Байбын-хана за драгоценной жемчужиной.

Схватился Далай-хан за свою зелёную бороду и захохотал:

— Много людей пытались добыть мою жемчужину, но все остались на дне морском рыб кормить. Но ты — храбрый, не испугался волн морских. Отдам тебе жемчужину, если добудешь мне золото черепах, которые живут в водах Кара-Суга.

Отправился Артаа-Седи туда, где течёт Кара-Суг, и спрятался там за камни. Утром приползли сюда две черепахи.

— Как хорошо, что никто не знает нашей тайны! — воскликнула старая черепаха.

— Да, очень хорошо, — согласилась молодая черепаха. — А то бы нас давно съели, чтобы заполучить золото.

Выскочил тут Артаа-Седи из укрытия, схватил черепах и съел их. И тут же его свалил сон. Спал он три дня и три ночи, а когда проснулся, то изо рта у него выпал золотой самородок.

Обрадовался Артаа-Седи и отправился к Далай-хану:

— Вот вам золото, хан. А теперь отдайте мне жемчужину.

Засмеялся хан от радости и отдал Артаа-Седи жемчужину, а тот поспешил к Байбын-хану.

Принял обрадованный Байбын-хан от Артаа-Седи сокровище и говорит:

— Стар я стал. Передаю тебе свою ханскую власть.

Так Артаа-Седи стал ханом. Всего у него много — и добра, и скота, а счастья всё нет. Ночью во сне видит он брата, а днём только о нём и думает.

— Почему ты всегда грустный? — говорит раз ему дочь Байбын-хана. — Днём всё молчишь, а ночью во сне с кем-то разговариваешь.

— Сердце у меня болит, тоска гложет. Брата младшего потерял — зрачок глаза моего, желчь печени моей. — И рассказал ей Артаа-Седи, как всё случилось.

— Почему же ты мне раньше не сказал? — упрекнула его жена. — Для чего же у тебя столько подданных? Собирай войско и отправляйся на поиски.

Объявили они поход, и в новолунье Артаа-Седи во главе войска двинулся в горную тайгу.

Здесь в лесу Артаа-Седи заметил старые следы. Пошёл он по этим следам. И стали ему попадаться остатки всякой еды. «Это брат мне еду оставлял», — думал Артаа-Седи и ускорял свой шаг.

Долго длились поиски. Совсем из сил выбиваются Артаа-Седи и его воины, а следы становятся день ото дня яснее. Однажды вышел Артаа-Седи на лесную поляну и вдруг увидел необыкновенного человека, густо поросшего волосами. Стоит этот человек и что-то пополам делит, а сам приговаривает:

— Это моему старшему брату.

Понял тогда Артаа-Седи, что перед ним его брат — Авыгаа-Седи. Подкрался к нему Артаа-Седи, обхватил за пояс и крепко держал до тех пор, пока тот не признал в нём своего брата. Обнялись они тут и заплакали от радости. Дали слово друг другу никогда больше не разлучаться.

Собрал Артаа-Седи войско и вернулся с братом в свой аал. Авыгаа-Седи нарядили в дорогую одежду. Разгорелся тут большой пир. Долго веселился и радовался народ.

Много ли, мало ли времени прошло после этого пира — неизвестно, только дошёл до аала Артаа-Седи слух, что в далёкой земле за Кызыл-тайгой у одной ханши мужья умирают. Сто ханов было — все умерли. Удивились слуху братья и решили побывать в этой земле, решили сами разузнать, в чем тут дело.

Едут братья по необозримой жёлтой степи. Вдруг видят — дерутся два парня. Разняли они их и спрашивают:

— Что случилось, чего не поделили?

А те отвечают:

— Нашли мы бесшумные идыки, а поделить не можем. Вот и дерёмся.

— Оставьте здесь идыки, — говорит им Артаа-Седи. — А сами бегите на край степи. Кто первым прибежит обратно, тот и возьмёт идыки.

Не успел он это сказать, как парни пустились во весь дух наперегонки, а братья, взяв волшебные идыки, поехали дальше.

Прибежали парни на старое место — нет идыков, и ну опять драться.

Едут братья и видят: опять какие-то парни дерутся. Развели их братья в стороны и спрашивают:

— Что случилось, чего не поделили?

Отвечают им парни:

— Нашли мы шапку-невидимку, а поделить не можем. Вот и деремся.

— Оставьте здесь шапку, — говорит им Артаа-Седи. — А сами бегите на край степи. Кто первым прибежит обратно, тот и возьмёт шапку.

Не успел он это сказать, как парни пустились наперегонки, а братья, взяв волшебную шапку, поехали дальше.

Прибежали парни на старое место — нет шапки, и ну дальше драться.

Долго ехали братья, но на пути им никто больше не встречался. Кончилась степь. Началась Кызыл-тайга. На одном из перевалов увидели братья высокий кедр. Взобрались на него орехи погрызть. Вдруг, откуда ни возьмись, ламы появились и стали молитвы читать, чтобы ханше сто первый хан нашёлся. И вот братья наверху орехи щелкают, а ламы внизу молитвы бубнят.

Надоело братьям орехи щелкать и молитвы слушать — спрыгнули они вниз.

Поднялось среди лам большое волнение.

— Услышана наша молитва — новыми ханами нас наградили.

Объявили они Артаа-Седи ханом, а Авыгаа-Седи — его помощником.

Все радовались-веселились, одна ханша хмурилась. Наказал Артаа-Седи брату следить за ханшей. Однажды рано утром, когда еще коров не доили, ханша крадучись вышла из юрты. Надел Авыгаа-Седи шапку-невидимку, бесшумные идыки и пошёл за ней следом.

Долго шла ханша. Наконец среди тальника показалась белая юрта. Вошла в неё ханша, а за ней и Авыгаа-Седи проскользнул В богато убранной юрте сидел одетый во всё черное злой волшебник.

— Знаю, привели к тебе в юрту ханов. Только не жить им долго, — зло усмехнулся черный волшебник.

— Знаю. Затем и пришла к тебе, — ответила ханша.

— Устрой завтра пир в честь нового хана. Только не бросай в огонь можжевельник — от него у меня глаза слепнут.

— Хорошо. Всё исполню, — охотно согласилась ханша и радостная пошла домой.

Приказала ханша подданным готовить мясо, варить хмельную водку.

Братья решили проучить волшебника и стали тайком собирать можжевельник.

На другой день вокруг большого костра начался пир. Больше всех веселилась ханша и всё на небо поглядывала. Вдруг небо потемнело. Над костром закружилась большая чёрная птица. Авыгаа-Седи тотчас бросил в костёр охапку можжевельника. К небу поднялось облако пахучего дыма.

Хочет хищник клюнуть Артаа-Седи в темя, да дым глаза застилает. Чуть не до земли опустилась птица — всё равно ничего не видит. Тут её братья и схватили за крылья. Кричит птица диким голосом, бьётся в руках, а братья её знай щиплют. Только тогда отпустили, когда на ней ни одного пера не осталось.

Почернела ханша от злости, заболела с горя. Только рано утром поднялась она и крадучись побежала в лес. А Авыгаа-Седи в шапке-невидимке и бесшумных идыках пошёл следом — глаз с неё не спускает.

Лежит в своей юрте злой волшебник и стонет:

— Чуть совсем не убили меня твои ханы, окаянные.

— Всё видела, — отвечает ему ханша, — да помочь не могла. Что теперь делать будем?

— Поставь завтра восьмистенную юрту из одного железа. Устрой в честь хана состязания в шахматы. Только огня в очаге не разводи, насыпь туда пороху, а сверху поставь свечу, чтобы от неё прикуривали трубки. Как закричу я в дымовой дыре — дверь колом подопри и беги прочь. Пусть потом твои подданные сто второго хана ищут.

Засмеялась, обрадовалась ханша и поспешила домой. Рассказал Авыгаа-Седи брату всё, что слышал, и решили они погубить чёрного волшебника.

На другой день по приказу ханши поставили восьмистенную юрту из одного железа. Ханша потихоньку насыпала в очаг пороху и поставила на него свечу. Восемь человек засели за шахматы. Шесть игроков быстро кончили игру и пошли пить зелёный чай. Только Артаа-Седи с Авыгаа-Седи сидят себе — не торопятся. От свечи уже только огарок остался, совсем догорает. Заволновалась ханша, всё наверх поглядывает.

Взглянул Артаа-Седи краешком глаза и видит: сидит в дымовом отверстии черная птица и на свечу поглядывает. А та уже совсем почти догорела, вот-вот пламя коснется пороха. Не выдержала ханша и выбежала из юрты. Только хотела дверь колом припереть, как следом за ней выскочили братья. Авыгаа-Седи захлопнул крышку дымового отверстия, а Артаа-Седи крепко дверь юрты колом подпёр. Закричала чёрная птица дурным голосом, раздался сильный взрыв, и от железной юрты ничего не осталось.

Долго горевала и злилась ханша, но ничего не поделаешь — от волшебника только чёрный пепел по небу летает.

Решили братья вернуться в аал Байбын-хана. Старший брат стал ханское добро собирать, а младший пошёл напоследок по аалу погулять в шапке-невидимке и в бесшумных идыках. За аалом заметил парня с зеркалом. Повернёт он одной стороной — в зеркале всю землю видно. Повернёт другой стороной — в осла обращается.

Подошёл к нему Авыгаа-Седи и громко сказал:

— Дай-ка мне посмотреть в твоё волшебное зеркало.

Оглянулся парень — никого нет. Испугался, уронил зеркало наземь и побежал прочь. Поднял Авыгаа-Седи зеркало и поспешил к брату. Решили они злую ханшу наказать.

Пошёл Авыгаа-Седи к ханше и говорит:

— Посмотрите, ханша, какое зеркало я нашел на дороге.

Повернула ханша зеркало одной стороной — всю землю видно, повернула другой — стала черной ослицей, навьючили братья на неё своё добро и поехали в аал Байбын-хана.

Артаа-Седи остался ханом в аале Байбын-хана, а Авыгаа-Седи стал ханом в аале своего старого отца.

Стали они мирно жить да добра наживать, а по миру пошла гулять сказка о силе братства.

Перевод М. Хадаханэ.

Ак-сагыш и Кара-сагыш

Давным-давно жили два брата: Ак-сагыш и Кара-сагыш. Не было у них ничего, кроме двух коней: белого у Ак-сагыша и чёрного у Кара-сагыша.

Ездили братья на своих конях по аалам и кормились тем, что давали им добрые люди.

Однажды застал их в степи большой туман. Долго блуждали братья, сильно проголодались.

— Давай съедим твоего коня, — сказал брату Кара-сагыш, — а на моём вместе будем ездить.

— Хорошо, — согласился Ак-сагыш.

Голодные братья быстро расседлали белого коня, зарезали его и наелись досыта. Потом они стреножили коня Кара-сагыша и пустили пастись. Сами легли спать, положив под голову сёдла.

Дождался Кара-сагыш, когда Ак-сагыш уснул и ускакал от него на своём коне.

Проснулся утром Ак-сагыш — нет брата. «Наверно, Кара-сагыш ушёл искать коня», — подумал он и стал ждать. Ждал, ждал — не дождался и сам отправился искать. Но ни коня, ни брата не нашёл.

Запечалился Ак-сагыш, да делать нечего — пошел один куда глаза глядят.

Шёл, шёл и поднялся к верховьям реки Кара-Суг.

Смотрит, стоит чум из конских голов и коры. Заглянул Ак-сагыш в чум — никого нет. Залез он под топчан и стал ожидать — кто же придет?

Вечером в чум ввалились медведь, волк, лисица и кабан.

— Хороший день выдался сегодня у меня, — заревел медведь. — Вдоволь я полакомился кедровыми орехами. А чем вы поживились, друзья?

— А я накопал своей серебряной палкой столько сараны, что и съесть не смог, — похвалился кабан.

— Ты смотри береги свою палку, а то не ровен час украдёт кто-нибудь, — предупредил кабана медведь.

— Не украдут, я спрятал её в надёжное место — под бревно около чума, — ответил кабан.

Потом лисица похвасталась:

— У меня тоже удачный был день. Много наловила я сусликов.

— Я тоже не отстал от вас, — сыто проурчал волк. — У Караты-хана попировал. Там люди и скот гибнут от жажды. Вода куда-то исчезла.

— А как же найти воду? — спрашивает лисица.

— Я знаю, — ответил кабан. — Чёрный валун, величиной с корову, завалил родник Караты-хана. Только моей серебряной палкой можно столкнуть его под гору.

— Не болтай лишнего, хоть и дверь закрыта, — остановил его медведь.

Поговорили звери и заснули. Выбрался потихоньку Ак-сагыш из чума, нашёл серебряную палку и отправился в аал Караты-хана.

Зашёл Ак-сагыш прямо в ханскую юрту. Дали служанки Ак-сагышу сыворотки и стали гнать его из юрты.

— Не гоните меня, я хочу помочь вашей беде, — говорит Ак-сагыш.

Услышал хан и сказал:

— Ну что ж, попробуй, простой смертный. Пустишь воду, спасешь скот — награжу тебя. Отдам за тебя свою дочь, выделю скот из своего скота, добро из своего добра. А не сможешь — прощайся с жизнью.

— Ладно, — согласился Ак-сагыш и пошёл к роднику.

Положил он под огромный валун серебряную палку и легонько скатил его под гору.

Звонко зажурчала вода родника и разлилась широко вокруг.

Скот жадно двинулся к воде, топча и толкая друг друга.

Сдержал своё слово Караты-хан: выдал за него свою дочь, выделил скот из своего скота, добро из своего добра.

Однажды после долгих скитаний пришёл в аал Ак-сагыша голодный и усталый Кара-сагыш. Очень удивился и испугался он, когда увидел своего брата. А тот обрадовался, стал его угощать.

— Как это ты сделался таким богатым? — завистливо спросил Кара-сагыш.

Рассказал ему всё Ак-сагыш. Разгорелись от жадности глаза у Кара-сагыша: «Чем я хуже Ак-сагыша? Тоже хочу быть богатым», — и побежал искать чум зверей. Разыскал его и спрятался под топчан.

Вечером в чум ввалились медведь, волк, лисица и кабан.

— Расскажите, друзья, кто чем поживился сегодня? — спрашивает медведь.

Кабан говорит:

— Мою серебряную палку кто-то украл. Попадись он мне — разорвал бы его. За весь день с трудом выкопал одну сарану. Пусто в брюхе у меня.

Потом лисица пожаловалась:

— Я тоже сегодня голодная. За весь день только одного маленького мышонка и съела.

— Я тоже ничего не нашёл сегодня, кроме одной обглоданной кости, — зло прорычал волк. — У Караты-хана теперь много воды и весь скот здоров. Кто-то подслушал нас и помог воду пустить. Попадись он мне — загрыз бы его.

Слушает всех медведь, сам помалкивает. Стали звери его расспрашивать.

— У меня сегодня тоже был плохой день, — нехотя начал медведь. — Попался мне всего один кедр с шишкой на макушке. Только я до вершины добрался, как налетел сильный ветер и сшиб меня с кедра. И шишку не достал, и бока помял. Всё болит! — заревел медведь и грохнулся на топчан, да так, что доски затрещали.

Испугался Кара-сагыш и выскочил из-под топчана. Голодные звери схватили его и хотели загрызть. В это время раздался выстрел. Это был Ак-сагыш, прибежавший искать пропавшего брата.

Все звери в страхе разбежались.

Кара-сагыш сидел на земле с разинутым ртом, чуть живой от смертельного ужаса.

— Никогда не завидуй и не жадничай, — сказал ему Ак-сагыш.

Перевод М. Хадаханэ.

Старик Ак-Сал

Жил-был жестокий Калчаа-Куш-хан. Был он толстый, как туго набитый мешок, и кровожадный, как голодный волк.

Любил хан своим подданным загадки загадывать. Кто не отгадает, того хан пытке подвергает.

Больше всех от его мук натерпелся старый Ак-Сал — всю жизнь его мучил свирепый Калчаа-Куш.

На склоне лет решил Ак-Сал отомстить хану за себя и за всех замученных.

Пришёл он в белую юрту, низко поклонился хану и старикам и говорит:

— Берусь, хан, отгадать твои загадки.

Обрадовался хан.

Показал сразу же на ближнюю сопку, покрытую снегом, и говорит старику:

— Там находится снежный всадник. Сходи к нему и узнай: когда и откуда он прискакал, когда и куда ускачет. Не узнаешь — прощайся со своей седой головой.

— Пусть будет по-вашему — попытаюсь. Но если узнаю — вам прощаться со своей головой, — насмешливо ответил Ак-Сал. — Пусть эти старики будут свидетелями.

Захохотал Калчаа-Куш:

— Пусть будет так. Не сомневайся, ханское слово нерушимо. Иди да поторапливайся.

Не торопясь пошёл Ак-Сал к снежной сопке, раскурил там свою длинную трубку и долго пускал дым к небу. Потом выбил пепел из трубки, набрал в полу халата снега и вернулся в ханскую юрту.

Хан его поджидал с нетерпением:

— Ты что так долго пропадал?

— Снежного всадника расспрашивал, — отвечает Ак-Сал.

— Вон как! — злорадно расхохотался хан. — И что же он тебе говорил?

— Он мне всё рассказал. Прискакал он сюда осенью с верхнего мира, а отсюда поскачет весной в подземный мир.

Испугался Калчаа-Куш. Заколыхалась в страхе его толстая туша, покраснела от злости заплывшая жиром шея, уставился он на старика и завопил так, что чашка с чаем расплескалась.

— Ты, видно, из ума выжил, глупая черепаха. Нет там никакого снежного всадника. Убирайся отсюда!

Бросил тогда ему Ак-Сал в лицо весь снег с полы халата:

— Вот тебе подарок от снежного всадника. Видно, ханское слово, как снег, быстро тает. Старики свидетели нас рассудят.

По велению седых стариков схватили простые люди Калчаа-Куша.

Как ни кричал хан — отрубили ему голову.

Перевод М. Хадаханэ.

Лисица и охотник

Жил в нашей стране жадный и злой хан. Люди знали, что все ханы злые и все жадные. Никто этому не удивлялся: чем у человека больше богатства, тем у него жадности больше и злости. Но такого хана ещё свет не видел.

Каждое утро хан отправлял своих прислужников по стойбищам — с бедных людей дань собирать.

Ханские прислужники у наших людей последнего коня забирали, последнюю корову угоняли, последнего барана себе на обед резали.

Когда настанет конец ханским поборам, никто не знал.

Табунам своим хан счёта не знал. Стада коров по долинам, как тучи по небу, тихо передвигались. Отары овец на белые облака походили — конца им не было.

От голода все люди к хану в пастухи ушли. Остался один охотник Калзан, да и тот был старым и дряхлым — на охоту редко ходил.

В лесу развелись хищные звери. Волки каждую ночь лошадей, коров и баранов резали. Медведи им помогали. Они съедали много скота.

Хан испугался. Если дальше всё так пойдёт, то у него не останется ни одного копыта.

И вот хан объявил всему народу:

— Кто принесёт мне пять шкур медведей, десять шкур волков и три шкуры лисицы, тому отдам лучший табун лошадей и большую отару баранов.

Услышал об этом охотник Калзан, взял ружьё и отправился в лес.

На маленькой поляне он увидел лисицу и вскинул ружьё.

Лисица испугалась и крикнула человеческим голосом:

— Ой, ой!.. Не стреляй меня, храбрый охотник! Я с тобой дружить буду, все, что хочешь, для тебя сделаю…

Калзан опустил ружьё.

— Что ты можешь сделать?

— Всех зверей для тебя обману…

— Зачем же всех? Мне надо десять волков и пять медведей. И ещё надо… — Калзан не мог выговорить, что ему надо еще три лисьих шкуры.

Лисица сказала:

— Это совсем не трудно… Завтра приходи сюда… — И убежала в лес.

Бежала она, бежала — столкнулась с волком.

Волк спросил её:

— Ты куда так торопишься? Запыхалась, язык у тебя болтается…

— Ой, беда пришла!.. — вскрикнула от горя лисица. — Разве ты не слышал, что по приказу хана все охотники отправились в лес? Бьют всех, кто мясо ест. Медведей бьют, вас, волков… И даже нас, лисиц, не щадят… Вот и я бегу от них на неприступную гору Спасения…

— А далеко гора Спасения? — спросил волк.

— Близко, но надо знать туда дорогу, — ответила лисица.

— Возьми меня с собой…

— Что же я тебя одного поведу? Ты собери десяток волков да полдесятка медведей, тогда я смогу на вас денёк потратить…

Волк побежал собирать зверей, а лисица легла под старую сосну и уснула.

Утром медведи и волки собрались на полянку, и лисица сказала, что сейчас поведёт их на гору Спасения, но дорогу туда никто не должен знать и потому всем нужно зажмурить глаза. Звери встали в ряд — шерсть к шерсти. Лисица скомандовала:

— Вперёд!

Все с закрытыми глазами двинулись вперёд. Лисица подала новую команду:

— Налево! Опять — вперёд!

Волки и медведи идут, ничего впереди себя не видят. А лисица успокаивает их:

— Подходим к горе Спасения…

Звери обрадовались и пошли быстрее. Лисица ещё раз повернула их налево и остановила:

— Сейчас по моей команде все прыгните на гору Спасения. Только старайтесь прыгать дальше, а то не допрыгнете до горы.

Она стала считать: «Ра-а-аз, два-а». По третьему счёту все звери прыгнули так далеко, как только могли. Прыгнули и… повалились в пропасть.

Высоко над обрывом стояла лисица и хохотала. Охотник обошёл гору и в пропасти увидел зверей мёртвыми. Он снял с них шкуры и отправился к хану. Лисица шла следом.

Хан взял шкуры, а охотника выгнал, даже пригрозил голову снять.

Лисица у ханской юрты стояла и всё слышала.

— Мы за всё отплатим ему, — сказала она охотнику. — Садись по правую сторону двери, а я притаюсь на левой стороне.

Они так и сделали.

Хан был пьяный. Ночью он вышел из юрты покачиваясь. Лисица прыгнула ему на грудь и вцепилась в горло. Охотник стукнул его по затылку.

Хан упал без движения.

Награбленный скот бедные люди из ханских табунов и отар обратно к себе угнали.

Охотник Калзан с лисицей стали в дружбе жить. Мясо они поровну делили, на охоту вместе ходили.

Перевод М. Хадаханэ.

Каша в кувшине

Поздним вечером бродячий лама шёл по степи. За плечами у него был старый мешок с молитвенными книгами. Лама посматривал на юрты, над которыми вились дымки от очага, и принюхивался, откуда пахнет вкуснее.

Вдруг запахло пшённой кашей, и лама свернул к ближайшей юрте.

Собака с громким лаем бросилась на ламу и сбила его с ног.

Лама грохнулся в снег и закричал:

— Люди добрые, помогите! Спаси-и-ите-е…

Отбиваясь от собаки, он всё глубже и глубже зарывался в рыхлый снег. Собака хватала его за ноги и лаяла еще громче.

Из юрты выбежала хозяйка, помогла подняться толстому, неуклюжему ламе, отряхнула от снега его жёлтый халат. Зашёл лама в юрту и жадными глазами уставился на котёл, в котором варилась густая пшённая каша.

Лама сел поближе и стал чётки свои перебирать. Хозяйка хлопотала у огня. Помешала она кашу поварёшкой, посолила круто и вышла.

Прибежала в юрту девочка с чашкой соли, всыпала соль в котёл, лукаво усмехнулась и выбежала.

Немного погодя вошёл хозяин, всыпал чашку соли в кашу и тоже за дверь.

Злится голодный лама: «Как же есть человеку такую солёную кашу? Пусть дадут своей корове, это ей полезно есть солёное».

Когда все собрались, хозяйка взяла чашки и наполнила их кашей. Лама нахмурился и говорит:

— Мне чуть-чуть положите, я сыт.

Хозяйка подала ему маленькую чашку с кашей. Попробовал лама и чуть свой палец не откусил — каша-то была с сахаром! Голодный лама не заметил, как проглотил её! Все наелись, один он не наелся. Хозяйка собрала остатки горячей вкусной каши, переложила из котла в кувшин и поставила на полку.

Скоро в юрте все заснули. Не спит только жадный лама, вспотел даже от волнения. Тихо поднялся, схватил кувшин с кашей. Кувшин был еще горячий, и лама обрадовался. Он сунул руку в кувшин, набрал пригоршню каши, потянул обратно, а ручища застряла — ни назад, ни вперёд. Зажал он кувшин между коленями, и так и сяк — вытащить руку не может. А горячая каша жжёт больно, до костей доходит.

Выскочил лама из юрты и обеими руками хлоп кувшином по какому-то чёрному камню. Камень как подскочит, как залает, завизжит! А кувшин цел остался.

Побежал лама дальше, видит — лежит на пути большая тёмная горка. Хлоп кувшином по горке, — а то оказался верблюд. Как заревёт он, как плюнет на обидчика! А кувшин опять цел остался.

Лама испугался и бросился бежать прочь от верблюда. Добежал до овечьего загона и решил здесь разбить кувшин с кашей. Ударил им по столбу, проснулись пастухи: «Вор! Держи его!» — и бегом к нему.

Пустился лама от них без оглядки, задохнулся от быстрого бега и упал замертво.

Перевод М. Хадаханэ.

Хакасские сказки

Серебряная книга

Жили два брата. Один был бедный, другой богатый.

У бедного брата было много детей. Сколько он ни работал — накормить их не мог. Сам всегда был голодным.

Богатому брату жить было легко — у него пастухи стада пасли, а сам он на мягких подушках лежал да в гости ездил. С самим ханом богатый брат дружбу водил.

Однажды бедный брат пошёл к богатому мяса для ребят попросить.

Брата не было дома. А жена брата, злая и жадная, схватила палку и выгнала гостя на улицу.

Идёт бедный брат домой и думает:

«Почему я так бедно живу? Бог меня не любит и не жалеет. Бог помогает только богатым…»

Дома он взял топор, вытесал из берёзы большую колотушку, взвалил ее на плечо и пошел на восток через степи, горы и леса. По сторонам он зорко смотрит — бога ищет.

На одном перевале он увидел — едет старик на белом коне.

Подъехал старик, поздоровался, спросил:

— Ты куда колотушку несёшь?

— Бога-батюшку ищу, — ответил бедный человек. — Убить его собираюсь за то, что он помогает богатым…

— Я тебе помогу, — сказал старик. — Садись на моего коня.

Они долго ездили, но бога найти не могли. Старик домой засобирался. На прощанье подарил бедному человеку большую книгу в серебряном переплете.

Приехал бедный человек домой, зашёл в свою юрту, открыл книгу и стал читать:

— Мясо, молоко, сметана…

Смотрит — всё это на столе появилось. Жена его и дети у стола сидят, жирное мясо едят, молоком запивают.

Бедный человек обрадовался — дальше читает:

— Хлеб, масло, мёд…

И опять всё это появилось на столе.

В книге много листов, много слов. И какое бы название пищи в книге ни прочитал — всё на столе появляется.

Пообедали они, бедный человек книгу захлопнул, и на столе стало пусто.

Узнала про книгу жена богатого брата, приехала в гости. Первый раз к бедным родственникам приехала.

Усадили её за стол, хозяин стал книгу читать — угощеньям счёт потеряли.

Вернулась гостья домой и начала мужа грызть. Возьми да возьми у бедного брата книгу в серебряном переплете. Не отдаст — купи, не продаст — отбери. Зачем она им? К ним богатые люди в гости не приходят, хан к ним не приезжает — они и без книги проживут.

Поехал богатый брат к бедному, стал просить:

— Продай книгу. Как родному брату, продай. Именем матери прошу, продай…

Бедный брат не устоял:

— Ну что ж, — говорит, — купи…

— Сколько запрашиваешь?

Бедный брат не мог сразу придумать, сколько просить — сказал:

— Триста…

— Триста рублей? — переспросил богатый брат. — По рукам!..

Ударили они рука об руку. Богатый брат заплатил деньги, схватил книгу и уехал.

Жена богатого брата всех баев к себе в гости позвала, за ханом работника отправила… Круглые сутки у них гости. Хозяин едва успевает книгу читать — гости всё съедают, к самой дорогой пище припрашиваются.

А бедный брат деньги прожил, и опять у него дети сидят голодом. День и ночь работает — накормить их не может.

Рассердился бедный человек, сделал две колотушки, взвалил их на плечи и опять отправился бога искать. На том же месте встретил старика на белом коне. Несколько дней они вместе искали бога, хотели его побить — найти не могли. На прощанье старик подарил бедному человеку большую книгу в золотом переплете.

Бедный человек обрадовался, дома всю семью за стол усадил, а сам книгу открыл. А книга оказалась пустой — читать в ней нечего…

Из пустой книги выскочили две колотушки и стали всех колотить. Направо и налево, вверх и вниз. Все кричат и стонут от боли. Готовы с жизнью распроститься.

Едва смогли захлопнуть книгу. А когда захлопнули — видят, что в юрте никаких колотушек нет — спрятались на свое место.

Узнала про новую книгу жадная жена богатого брата и потребовала:

— Привези золотую книгу. Хочу золотую книгу… Золотую, золотую…

Ни днём, ни ночью покою не стала давать.

Поехал богатый брат к бедному.

— Продай золотую книгу. У вас богатых гостей не бывает, хан к вам не приезжает — зачем вам золотая книга?

А бедный брат отговаривается:

— Пригодится… Ребятишки у меня сладкие конфеты любят…

— Не продашь — силой отберу, — пригрозил богатый брат. — Сам не смогу отобрать — хану скажу: он солдат пошлёт…

— Ну что ж, придётся продать… — сдался бедный брат.

— Сколько возьмёшь?

— А все твои табуны, стада…

Жена богатого за дверью подслушивала. Она испугалась, что хозяин золотой книги будет ещё что-нибудь просить, и крикнула мужу:

— Соглашайся скорее… Золотая книга нам всё даст. Завтра будем богаче самого хана…

Назавтра к богатому брату собрались в гости баи, князья и шаманы. Хан с ханшей приехали. Все сидят, ждут дорогих угощений из золотой книги.

Хозяин открыл книгу, и тут послышалось:

— Хох-тух! Хах-хах!..

Это деревянные колотушки били гостей. По лбу и по затылку, в темя и в подбородок.

Гром разносился по всей земле, пыль поднималась до неба.

От криков и стона юрта разрывалась.

Хозяин растерялся и забыл книгу закрыть. Когда колотушки всех переколотили, он пришёл в себя и захлопнул книгу. Кругом посмотрел — ужаснулся: хан под столом лежит, ханша под кровать заползла.

Хану мокрой тряпкой голову обвязали, в чувство его привели.

Хан на ноги поднялся — зло на всех зарычал, хозяина казнить приказал.

Домой хан поехал и увидел — скот бедного брата пасётся, того, кто подсунул ту золотую книгу с деревянными колотушками.

Хан рассвирепел и солдатам своим приказал:

— Отобрать скот. Самому выдумщику голову снести. Ребятишки его пусть нищими по земле бродят.

Услышали соседи и все поднялись на защиту.

Хан приказал стрелять, но солдаты стрелять не стали, а перешли на сторону народа. Они схватили злого хана, положили на чёрное бревно и его же саблей отсекли ему голову. За все страдания и горе народное, за пролитые слёзы казнили его.

Народ радовался. Всё, что баи награбили, бедным людям роздали. Все стали дружно жить и работать. Новую серебряную книгу стали вместе делать. Большую книгу. Такую большую, чтобы для всего народа хватило дорогой пищи.

Литературная обработка А. Коптелова.

Хантыйские сказки

Медвежья трава

Осенью один охотник ушёл на охоту. Ушёл, да так и не вернулся в чум. Его жена подумала, что он погиб где-нибудь в лесу. Ходила искать, но не нашла. Поплакала и вернулась к своим детям.

Прошла зима. На земле появилось много проталин. Стало тепло. В одно солнечное утро дети играли возле чума. Играли-играли, да как закричат:

— Мама! К нам отец из лесу идёт.

— Какой там отец? — сказала она из чума. — Ваш отец осенью потерялся. Откуда он может прийти?

— Нет, мама, это наш отец идёт!

Дети говорили правду.

Мать вышла из чума и встретила мужа.

— Где же ты был целую зиму? — спросила она.

Муж сел и начал рассказывать всё, что с ним было.

— Осенью, когда я ушёл на охоту, в лесу я встретил медведя. Стал его гонять. Пищи со мной было мало, я обессилел и не мог догнать зверя. Но я видел, что медведь ел какую-то траву. Я нашёл эту траву и думаю: медведь ест и сытый бывает, почему бы мне не поесть её? Я поел и стал сытым. Погнался опять за медведем. Наткнулся на берлогу. Посмотрел: берлога пустая, зверь приготовил её, но не стал в ней зимовать. Я хотел идти дальше, но не смог. От медвежьей травы меня бросило в сон. Голова падает. Куда пойдёшь? Я снял лыжи, поставил к дереву, повесил на сук ружьё, залез в берлогу, заткнул мхом вход, лёг на медвежью постель и уснул. Уснул осенью, а проснулся только весной. Вот какая сытная да сонная эта медвежья трава…

Какую траву ел охотник, он никому не показал. Но старики говорят, что в тайге такая сонная трава растёт и медведи знают её.

Запись и литературная обработка М. Ошарова.

Итте

Итте маленьким был, когда сиротой остался.

Мать умерла в тот год, когда Итте родился. Отец — охотник, в урман зверя промышлять ушел — совсем не вернулся.

Бабушка Итте — Имъял-Пая её звали — его к себе взяла. Итте большой мальчик стал, а всего боится. Бабушка думает:

«Как отучить Итте всего бояться, чтобы Итте на рыбалку ходил, на зверя ходил, смелым охотником стал?..»

Кедровым орехам урожайный год пришёл. Совсем спелые орехи стали — можно собирать.

Бабушка Имъял-Пая говорит Итте:

— Пойдём, Итте, орешки собирать.

— Что ж, пойдём, бабушка.

Бабушка в обласок, лодку-долбленку, села. Итте посадила, обласок толкнула — и поехали.

Ясный день был. Солнышко светит. Урман тихонько шумит. Тым-река от песка к песку бежит.

Три песка бабушка с Итте проехали, на берег вышли, на гору поднялись, в тайгу пошли.

В тайге птицы поют. Далеко слышно — кедровка стучит. Орехи из шишек выбирает.

Стали бабушка с Итте орехи собирать. Кедры высоко головы подняли, в ветвях шишки спрятали. Старая Имъял-Пая колотушкой сучок ударит — спелые шишки сами падают.

Полный обласок орехов насыпали, домой собрались.

Бабушка одну берестяную кошёлку с орехами на горе оставила.

— Ох, Итте, кошёлку забыли. Сбегай, принеси.

Итте на гору побежал, а Имъял-Пая обласок от берега оттолкнула.

Итте с горы глядит — бабушка уехала. Итте кричать стал, плакать стал:

— Зачем ты оставила меня, бабушка?..

Имъял-Пая не оглянулась ни разу. Сильно гребла веслом, и скоро обласок из виду ушёл.

Итте один в тайге остался. По берегу бегать начал, искать, где бы спрятаться. Искал, искал — дупло нашёл. Залез в дупло, клубочком свернулся, лежит тихонько.

Солнце спускаться стало, ветер подул, дождь пошёл. Тайга шумит. Кедровые шишки падают, по дуплу стучат. Итте страшно стало. Думает — звери пришли, съедят его.

Со страху Итте кричать стал:

— Всего съешьте, только голову не троньте…

А его никто и не трогает. Только стук кругом идёт — шишки падают.

Сколько ни боялся Итте — заснул понемножечку.

Сколько ни спал — пробудился. Смотрит — светло стало. Солнце высоко. Птицы поют. Тайга тихонько шумит. Итте себя щупать стал. Цел ли?

Левую руку протянул — здесь рука. Правую руку протянул — здесь рука. Итте из дупла выскочил, на ноги встал.

Смотрит — кругом шишки нападали. Ой, сколько шишек!

Итте стал шишки собирать и страх позабыл. Некого бояться!

Большую кучу шишек собрал Итте. На берег посмотрел, видит — бабушка Имъял-Пая приехала. Итте бабушке руками замахал:

— Зачем меня одного оставила?

Бабушка ему говорит:

— Не сердись, Итте. Ты — человек. Тебе никто ничего сделать не может. Человек — везде хозяин. Теперь ты ничего бояться не будешь.

Подумал Итте: «Правду говорит бабушка — не надо бояться». Помирился Итте с бабушкой. Опять стали орехи собирать. Опять обласок полный набрали. Домой поехали.

Тым-река от песка к песку бежит. Высоко солнышко светит. Тайга тихонько шумит. Хорошо!

С тех пор Итте храбрым стал. Куда захочет — один идёт.

С тех пор бабушка Имъял-Пая своего внучка Итте бояться отучила.

Год за годом время прошло. Вырос Итте. Стал охотником — самым смелым охотником стал.

Запись и литературная обработка В. Пухначева.

Толстый Колькет

Жил в тайге, с отцом и матерью, Толстый Колькет. Лет парню совсем немного, а толстым стал.

Ничего Колькет не делал — ничего и не умел. Отец с матерью за него всё делали.

Вот наступает раннее утро. Чуть розовеет заря над урманом. Еще не видно за лесом и краешка солнца. Но в таёжке навстречу заре запела первая птичка, где-то в ветвях зашевелилась кедровка, вспомнила про кедровые шишки — скоро надо лететь за орехами. Пробежал хлопотун бурундучок, выглянула из дупла пушистая белка. Всё потянулось навстречу утру.

Проснулся отец Колькета — рыбак и охотник. Надо в обласок садиться, ехать сети смотреть. Рыбу на завтрак домой принести.

Взял отец весло, подошёл к Колькету:

— Вставай, сынок. За рыбой пойдём. Поможешь сеть вытаскивать…

Отмахнулся Колькет. На другой бок повернулся, опять заснул.

Покачал головой отец, ничего не сказал. Пошёл один к лодке. Поехал сети выбирать.

Проснулась мать Колькета. Надо дров собрать, огонь развести, пищу готовить. Надо красной брусники набрать. С чаем сладкой ягоды поесть. Зовет мать с собой Колькета, будит его.

Махнул только рукой Колькет. Вниз лицом лёг — не мешай спать!

Вздохнула мать, ничего не сказала. Взяла топор, за дровами пошла. Нарубила сухих дров, принесла к очагу. Потом корзинку из тальника плетеную взяла, пошла бруснику собирать.

Поляна ягодами усыпана. На кочках и рядом — полно брусники, собирай только. Полную корзину набрала, домой принесла.

Развела огонь в очаге, воду в котле греть поставила. Смотрит — отец Колькета идёт. Полную сетку рыбы несёт. Налимов больших, язей жирных.

Солнце взошло. Заиграла, запела тайга. А Колькет всё спит, похрапывает. С боку на бок поворачивается.

Отец с матерью рыбы начистили, уху стали варить.

Ветерок подул — дымком потянуло.

Хоть и спит Колькет, а нос рыбу чует. Щекочет нос Колькету рыбный запах. Открыл Колькет один глаз, потянулся, потом другой глаз открыл. Протер глаза кулаками. Сел.

— Уха готова? — спросил.

Мать ложкой зачерпнула ухи, попробовала — хороша уха, наваристая! Колькет, с боку на бок переваливаясь, к реке пошёл. Кое-как поскорее умылся, рукавом утерся, к котлу заторопился.

Вокруг котелка все сели. Мать хлеба нарезала. Колькет раньше всех самую большую ложку выбрал, потолще кусок хлеба взял, первым уху с куском рыбы зачерпнул.

Сидит, за обе щеки уплетает, живот поглаживает — чтобы больше вошло.

Наелся до отвала, устал даже ложкой махать. Решил Колькет: отдохнуть надо! Лег под сосной, руки раскинул. А глаза сами закрылись.

Так и шёл день за днём. Поест Кольнет, отдохнуть ляжет. Жиру еще прибавится. Стал Колькет словно гусь осенью.

Шёл как-то мимо их дома старик, увидел Толстого Колькета, подивился. Отца с матерью спрашивает:

— Почему он у вас такой?

Мать с отцом признались:

— Не знаем, что с ним делать…

Старик им сказал:

— Я вас научу.

Отвел отца с матерью в сторону, сказал им какие-то слова. Какие — никто не слыхал. Потом ушёл тот старик.

Тут отец стал невод собирать, с сушильных кольев снимать, говорит:

— Пойдём, мать, рыбу неводить. Пойдём, Колькет, и ты с нами. Будешь помогать невод тянуть.

Взяли на плечо невод. А Колькет глаза прищурил, будто не слышит, лежит. Охота ему в воду лезть?!

Отец с матерью дожидаться не стали, к берегу, на песчаные отмели пошли. А Колькет опять к котелку, к корзинке с ягодой потянулся.

Мать с отцом только до первого борка дошли — навстречу им медведица с медвежонком. Медвежонок лапу к груди прижимает, идёт скулит.

Медведица к отцу с матерью его подвела, на лапу медвежонка показывает.

Малыш лапу щепкой занозил! Болит лапа.

Тут отец невод отложил на траву, взял лапу медвежонка, выдернул занозу.

Медвежонок от радости заплясал даже. Пляшет, лапами машет. А медведица кланяется. Спасибо говорит.

Пошли рыбаки дальше, спустились на пески. Раскинули невод, в реку отец по грудь зашёл, мать помельче, ближе к берегу. Идут, тянут невод. Тяжело им. Десять, двадцать шагов идут. Стала рыба попадаться. Верхняя бечева вздрагивает, рыба в невод ударяет.

Видит медведица — тяжело людям, помочь надо, — тоже на отмель пришла. В воду полезла, взялась за палку, невод сразу быстрей пошёл. Людям легче стало. А медвежонок на берегу бегает, веселится.

Стали все вместе невод на пески выбирать, а в нем рыбы набралось — вдвоём зараз и не донести бы! Сложили рыбу в мешки. Один медведица в охапку взяла, к дому понесла.

Медвежонок впереди бежит, переваливается. Подошёл к дому, видит — Колькет у котелка сидит, уху уплетает, живот разглаживает. Медвежонок носом потянул, вкусно!

К Колькету подошёл, лапу протягивает:

— Дай рыбы немножко. Или брусники дай.

А Колькет размахнулся и ложкой ударил медвежонка по носу. Заплакал медвежонок, в сторону отбежал. А Колькет взялся за бруснику. Всё лицо измазал, торопится ест.

Тут рыбаки подошли. Отец с матерью медведице с медвежонком рыбы полную корзину наложили, в лес проводили.

А Колькет им вслед кулак показал.

— Зачем у меня рыбу отняли? Сам бы съел!

Тут скоро ночь наступила. Мать костёр разожгла. Рыбы на вертелах нажарила. Еще поел Колькет, сколько мог, спать лег. Всю ночь на одном боку пролежал, ни одного сна не видел.

Солнце высоко поднялось, проснулся Колькет. Живот погладил — в животе пусто. Надо поесть!

Посмотрел кругом — ни отца, ни матери нет. Позвал — никто не отзывается. Он кричать стал, на ноги встал, вокруг дома побегал — никого нет. Сел Колькет — думать стал.

— Отец, поди, за рыбой уплыл, мать дрова собирать пошла. Подожду — придут. Поем пока. — Он за котелок взялся — котелок пустой. Плохо, думает Колькет. Пригорюнился.

Лежит под кустом черемухи скучный. Над ним ветви, ягодами усыпанные. Хоть и лень Колькету, а решил руку протянуть, ягоду сорвать.

Но черёмуха ветви от него в сторону отвела, не даёт сорвать ягоды.

А время идёт. Есть Колькету хочется. Посмотрел он на берег — одного обласка нет, другой здесь.

Тут он надумал: отец с матерью шишки кедровые бить пошли. Набьют, сладкие орехи сами съедят. Мерещится ему — сидят мать с отцом среди кедров, орехи щёлкают.

Тут решил он: поплыву к ним, где кедровый бор, найду их, буду орехи есть. Схватил Колькет весло, обласок на воду столкнул, сел кое-как, чуть лодку не перевернул, чуть в воду не упал. Сидит, думает: зачем мне, как отцу, широкой стороной весла грести, силу тратить? Буду рукоятью грести, так легче будет.

Взялся Колькет за весло с другого конца. Рукоятью, как ножом, воду режет. Лодка его не слушается, вертится, к кедровому бору не плывёт. Подхватила Колькета река, понесла по течению в другую сторону. Скоро за поворотом скрылся дом из виду.

Испугался Колькет, кричать стал. А кто услышит? Тайга кругом. Наконец, сообразил Колькет: надо к берегу прибиваться. Повернул он весло как надо, стал сильней грести.

Направил лодку поперёк течения. Лодка послушней стала.

* * *

К берегу пристал Колькет, поднялся. Обласок на берег вытащил.

Сел на берегу, оглядывается — кругом тайга. Кедры широко ветви раскинули, в них кедровые шишки спрятали.

Сосны вершинами к небу поднялись, шумят, говорят о чём-то друг с другом. А под ними — заросли цветов таёжных — саранок.

Колькет хотел дальше пройти, запутался в траве, упал. Рассердился парень, схватил весло, начал цветы сбивать. А они все тесней сближаются.

Тут погода стала хмуриться. Ветер подул. Сильней зашумели сосны и кедры. Солнце на закат пошло. Из глуби тайги ночь стала подступать. Всё вокруг потемнело.

Озирается Колькет. Что делать? Как ночевать буду?

Смотрит Колькет — в одной большой сосне дупло. Туда хотел спрятаться — побоялся. Вдруг там есть кто-нибудь?

Тут совсем темно стало. Тайга шумит. Прижался к сосне Колькет. Страшно ему. Мерещится — злой дух к нему подкрадывается, лапами машет, схватить Колькета хочет.

Колькет покрепче весло сжал рукой. Размахнулся, ударил с разбегу. Весло по ветвям ближней ёлки прошло. Никакого лешего!

Чуть успокоился Колькет, смотрит — огни засветились, зелёными кошачьими глазами играют. «Рысь! — подумал Колькет. — Сейчас съест меня. Выручай меня, весло!» Опять разбежался, ударил веслом по огонькам. Огоньки потухли, а гнилушка-пень рассыпался.

Вздохнул Колькет, холодный пот со лба вытер. Только оглянулся, а вокруг него повсюду огоньки голубым светом горят, двигаются. Стал Колькет веслом размахивать, за огнями гоняться.

Думает, звери его окружают. А это светлячки оказались!

Устал Колькет, и боязно ему. Как быть? Хоть и страшно — полез в дупло.

Утром пробудился. Смотрит — светло, солнце высоко поднялось. Вылез Колькет из дупла.

Тут увидел он — кругом кедровые шишки нападали. Стал он их собирать. Есть охота, начал орехи щелкать. Наелся немножко, страх наполовину прошел.

Только сел Колькет — налетели на него комары. Один больнее другого кусает. Сколько руками ни махал, не мог отбиться: заплакал с горя. «Съедят меня комары», — подумал.

Вдруг слышит Колькет голос. Поднял голову. Видит — тот старик к нему идет.

— Что горюешь, парень? — спрашивает.

— Комары заели, — отвечает Колькет.

— Ну, это небольшая беда, — говорит старик. — Ты костёр разведи, дым комаров отгонит.

— Где огонь возьму? — Колькет спрашивает.

— А ты его сам добудь, научу как, — отвечает старик.

Повёл старик Колькета к сухой берёзе, заставил две палки вырезать. Заставил Колькета одну об другую тереть.

Колькету неохота было работать, да как комаров вспомнил, принялся за дело. Сначала не получалось ничего, а старик всё велит шибче да быстрее работать.

Колькета пот прошиб, хотел со лба рукавом его стереть — старик отдыха не даёт. Ещё быстрей работать велит.

Много ли, мало ли времени прошло, — дымок показался, потом искорка сверкнула, огонёк вспыхнул. Тут старик подул на него, тонкую берестинку поднес, вспыхнула она.

Из бересты да сухих веток они костёр развели, подбросили дров — густой дым пошел — комаров как не бывало. Старик велел:

— Ты, парень, огонь береги. Костёр пусть всю ночь горит. С ним тебя и зверь не тронет.

Колькет жаловаться стал:

— Я есть хочу, что есть буду?

Старик отвечает:

— Это беда небольшая. Я тебя научу, как пищу добыть. Вот тебе клубок ниток, вяжи сесть. — Тут он ему показал, как ячею вязать.

Голод не ждёт, торопит. Принялся Колькет за дело. Сначала путались нитки, потом всё как надо пошло.

К вечеру сетка была готова. Старик две тычки вырубил. Сели они в обласок, выехали на рыбные места, старик научил, как сеть поставить, как утром снять её. Приплыли они к берегу, высадились. Старик велел Колькету дров побольше набрать, в костёр ночью подбрасывать. Пошёл Колькет дрова собирать.

Принёс большую охапку, а старика нет, ушел. Делать нечего. Стал Колькет ночь коротать. Из еловых веток постель себе сделал. Поспит немного, проснётся, дров в костёр подбросит, чтобы не потух, ляжет, глядит в небо, звёздами усыпанное, а потом заснёт опять.

Утром, только заря над тайгой занялась, только первые птицы запели — разбудили Колькета, — сел он в обласок, поехал сеть вынимать.

Подъехал в обласке к сети, потянул за поводок, сеть, словно живая, бьётся. Поднял её в обласок парень, в ней пять рыб больших чешуёй сверкают!

Обрадовался Колькет, скорей к берегу, где костёр горел, поплыл. Смотрит — старик его встречает. Колькет кричит:

— Удача мне выпала, рыбу поймал!

Тут старик ответил:

— Умелые руки приносят удачу, парень. Давай будем рыбу чистить, на вертелах жарить.

Научил он Колькета, как это сделать. Нажарили рыбы, вместе поели.

Колькет спрашивает:

— Всех рыб съедим, что дальше делать будем?

Старик засмеялся, ответил:

— Новых наловим. Вон, видишь, белка прыгает?

Посмотрел Колькет вверх — верно, по веткам кедра белка прыгает, из кедровых шишек орехи лущит, за щёку прячет.

— Собирает белка орехи, таскает в дупло к себе — на всю зиму. Всю зиму живёт, орехи грызёт. Так и мы, наловим много рыбы, навялим её, насушим, орехов наберём. Хочешь, пойдём собирать?

Колькет говорит:

— Как я на кедр полезу? Мне не подняться, сучья поломаются.

Старик сказал:

— Это беда небольшая. Мы колотушку сделаем. Будем ею шишки сбивать.

Стали они колотушку мастерить. Нашли тонкую сухую жёрдочку, нашли толстый сухой сук, обрезали, черёмуховой лычки надрали. Старик лычкой к концу жёрдочки сучок привязал, колотушка получилась.

Пошли они в кедровый бор орехи бить. Высоко колотушку поднимут, ударят по кедровому суку, шишки к ногам падают. Целую гору шишек набрали. Так и пошел день за днем. Ловит Колькет рыбу, кедровые шишки бьёт, дрова собирает, огню в костре погаснуть не даёт.

А старик его всё новому учит.

Как стоя обласком править. Как лук со стрелами сделать. Как жилье построить.

Всему научился Колькет.

А старик вечерами всегда уходил куда-то, утром опять появлялся. Не раз он говорил Колькету:

— Кто другом к тебе придёт — хорошо встречай. На дружбе — мир держится.

Сидел как-то вечером у костра Колькет рядом с недостроенным еще жильём. Услыхал парень лёгкие шаги. Оглянулся, видит — рядом лесной олень стоит. В рогах у него разлапистый сук застрял. Не мог олень сбросить его, измучился.

Встал, подошёл к нему Колькет, олень не шелохнулся. Парень сук из рогов вытащил, отбросил.

Вздохнул олень радостно, головой встряхнул, словно поклонился Колькету, и исчез в тайге.

Переночевал парень. Утром пошёл за сухими жердями, жилище достраивать. Смотрит — стоит олень, ждет его.

Колькет жердей набрал, связал, к становищу потащил, — олень рядом пошёл, плечо подставляет, будто говорит: дай помогу! Колькету радостно стало. Перекинул через спину оленя конец веревки. Потянули воз вместе. Дело веселей пошло.

И полетел по тайге слух:

— Добрый человек в лесу живёт.

Как-то на утренней заре приковылял к Колькету журавль. Он ногу на кочке вывихнул. Колькет ему помог.

Улетел журавль весёлый.

Немного времени прошло, смотрит Колькет — к нему вся журавлиная стая вышагивает! Спасибо пришли сказать.

Стали журавли пляски разыгрывать, веселить Колькета.

Молодой журавль на журавушке женился. Пляски начались свадебные журавлиные. Так занятно плясали журавли, колена выкидывали — весело стало Колькету. И журавли довольны. Наигрались, наплясались, к себе домой отправились.

…А дни шли да шли.

Построил жильё Колькет. Рыбы навялил, насушил. Кедровых шишек много набрал. За работой незаметно похудел Колькет. Стал лёгким на ноги, сильным на руки.

Тем временем осень подошла к тайге.

Взмахнула она одним крылом — берёзы в золотой цвет одела.

Взмахнула другим — осины багряным цветом покрылись. Цветом зари загорелись на рябинах гроздья ягод.

Потянулись с севера гусиные караваны на юг.

Тут старик будто вспомнил:

— Ох, Колькет, отец с матерью тебя, поди, потеряли. Грузи орехи в обласок. Клади туда рыбу. Вернись к родителям. Я покажу, в какой стороне они живут.

Обрадовался Колькет, начал собираться. Стал в обласок рыбу сушёную, вяленую грузить, орехи складывать. Полный обласок нагрузил, а всего ещё много остаётся. Что делать?

Откуда ни возьмись — помощь пришла. Первым олень прибежал — грузи на спину два мешка. Потом медведица с медвежонком явились, по мешку орехов в охапки взяли. А тут и журавлиная стая пришагала. Каждый по большой рыбине в клюв взял.

— А кому жильё останется? — спросил старика Колькет.

— Охотнику, прохожему пригодится. Положи туда запас рыбы, орехов. Дров сухих припаси, — посоветовал старик. — Может, человек голодный, мокрый придёт. Спасибо скажет.

Так и сделал Колькет. А старик сказал ему на прощанье:

— Помни, сынок: чужим трудом не проживёшь, человеком не станешь.

Колькет поклонился старику, спасибо сказал.

Стоя в обласке, против течения, навстречу солнцу поплыл Колькет.

А по берегу весь караван за ним отправился. Долго вслед им смотрел старик.

Дивилась тайга: плывёт против течения, стоя в обласке, человек, а по берегу, один за другим, бегут за ним круторогий олень, медведица и медвежонок, выступают один за другим журавли с поклажей.

* * *

Ох, как обрадовались отец и мать Колькета!

Как вырос, изменился Колькет!

Отец говорит:

— Совсем большой сын стал. Может, ты сильней меня.

Тут взял Колькет отцовский лук, стрелу с железным наконечником, натянул тетиву до плеча, пустил стрелу. Полетела она к дальней сосне, поломанной бурей, ударила в ствол — насквозь прошла.

— Хорошо, сынок, — сказали отец с матерью.

Угощать они сына стали.

На праздник пришли к ним медведица с медвежонком, прибежал круторогий олень, прилетели друзья-журавли, примчались шустрые белки. Старик пожаловал. Его на самое почётное место усадили. Он что-то по пути черёмухе сказал. И вдруг та девушкой обернулась, и ее к столу позвали.

Всем угощенья хватило, много разной еды было.

А медвежонок сел к туеску с мёдом, обнял его, начал лапами мёд черпать, причмокивал, живот поглаживал. Объелся, лёг на спину, лапы раскинул. Тут медведица спохватилась, за шиворот медвежонка взяла, к речке повела.

А медвежонок идти не может, падает.

Медведица за загривок подняла его, в реку окунула, заставила воду пить, купаться.

Смеялись все в тайге, на медвежонка глядя.

А потом долго еще праздник шёл.

Журавли свои танцы показывали. Медведица со стариком в пляс пошли. Затанцевали таёжные цветы сараны, хоровод девичий закружили. Девушка Черёмушка с Колькетом с ними вместе плясали. А белки в больших колёсах кружились.

Долго в тайге все помнили, как пир шел. И нам о том рассказали.

Запись и литературная обработка В. Пухначева.

Маченкат

Давно это было. Жили брат с сестрой. Отца, матери не помнили, одни в тайге выросли.

Сестра дома пищу готовила, а брат зверя промышлял. Подошла охотничья пора — брат в тайгу собрался.

Брат сестре наказывал:

— Маченкат, если гости будут, ты хорошо встречай. Бурундучок придёт — накорми, сорока прилетит — тоже накорми.

Брат ушёл. Сестра из меха шубу шить начала. Работала, работала — ни сорока не прилетела, ни бурундучок не пришёл — медведица пожаловала! В дом вошла — поклонилась.

Маченкат испугалась, к печке подскочила, золы схватила — зверю в глаза бросила.

Медведица лапой прикрылась, заревела, по дорожке, по какой брат ушёл, побежала.

Время пришло — снег таять начал. Сестра брата ждёт. Сегодня ждёт и завтра ждёт. На край высохшего болота вышла. Видит: вихорь-снег вдали поднимается, будто брат идёт навстречу. Думает: «Сердится, видно, на меня брат!» Смотрит, а вихорь пропал, брата не видно. Пождала, пождала, повернула лыжи назад, пришла домой. Вечер прошёл, ночь прошла, а брата и утром нет.

Живёт Маченкат дальше. Снег совсем сходить начал. Снова она лыжи надевает, отправляется брата встречать. На болото вышла, опять то же видит: брат навстречу идёт, снег-вихорь вверх поднимается. Маченкат подумала: «Пусть сердится брат — пойду встречать!» Доходит до того места, где вихорь поднимался, а брата здесь нет, как не бывало. Лыжня, где он шёл, заровнялась, а по ней медведь прошёл. Сестра по медвежьему следу пошла. Дошла до края тайги — стоит нарта брата, а его нет нигде. Брат, видно, домой шёл, медведь его встретил. Сестра подумала: где искать брата?

…Вечером себе котомку сделала. Всю ночь не спала. Утром, только светло стало, на улицу вышла. Лыжу взяла, бросила к верховью реки. Лыжа катиться не стала, перевернулась.

«Туда дороги мне нет», — подумала сестра. Лыжу на низ бросила к устью. Туда лыжа покатилась. Вот куда идти надо.

Маченкат на лыжи, выдренным мехом подбитые, встала, по тому пути, куда лыжа покатилась, пошла.

Долго ли, коротко ли шла — вечерняя пора подходит, дрова заготовлять время настало. Переночевать надо. Маченкат пней гнилых натаскала. Для растопки пень берёзовый сломить надо. Сломила пень — из-под него лягушка выскочила.

— Какая беда! — лягушка закричала. — Ты мою избу сломала. Хочешь меня заморозить?

Девушка ей говорит:

— Сломала — поправлю, я ведь не знала, что тут твой дом…

— Давай вместе ночевать, — говорит лягушка, — сестрами будем. Я сейчас костер разведу, котелок вскипячу, ужин сделаю.

Занялась лягушка делом: гнилушки сыплет в котел. Девушка говорит ей:

— Не будем гнилушки есть. Мясо сварим. У меня запас есть.

Согласилась лягушка:

— Давай мясо есть.

Сварили ужин, поели. Легли спать. Утром лягушка говорит:

— Давай поменяемся на время одеждой и лыжами.

Девушка лягушкины лыжи-голицы надела, шубу дырявую надела, а лягушка её лыжи, мехом подбитые, и шубу взяла.

Пошла девушка в гору, а лыжи назад катятся. Никогда она не ходила на лыжах-голицах — падает. Насилу догнала лягушку.

Лягушка радуется:

— Ой-ёй-ёй! Какие лыжи у тебя! Под гору сами катятся, в гору сами идут!

Маченкат говорит:

— Ох, какие худые у тебя лыжи! На гору не могла вылезти на них. За снег хваталась — все руки поцарапала.

Тут они снова поменялись всем. Лягушка свою дырявую шубу надела, а девушка — соболиную шубку.

Лягушка говорит:

— Ты, девушка, для подружки ничего не жалеешь. За это я, срок придёт, отплачу тебе.

Сварили они обед. Поели. Пошли в свой путь.

Долго ли, коротко ли шли, слышат, где-то лес рубят. Они ближе подходят. Видят, люди город большой строят. Лягушка сказала девушке:

— Сейчас нас женихи встретят. С золотыми подвязками мой жених будет, с ременными подвязками — твой жених.

Девушка лягушке отвечает:

— Что ты, сестричка, говоришь? В незнакомый город пришли, какие здесь женихи нам с тобой?

К берегу подходят, а два парня — навстречу к ним: одного звать Кана, другого — Колькет.

Кана — человек умелый был, знает всё и всё может сделать. Девушка смотрит на Кана. На нём золотые подвязки. Кана к лягушке подошёл, поклонился ей, на плечо руку положил, и тут она в девицу-красавицу превратилась.

Колькет подошёл к Маченкат, поклонился ей. Глаза голубые улыбаются, кудри вьются кольцами.

Колькет девушку Маченкат за руки стал брать:

— Я давно тебя ждал.

Она руку отдернула:

— Что ты! Никто меня сроду за руки не водил. Сама я сюда пришла, и на гору сама тоже пойду.

Колькет всё-таки помог на гору взойти. Им люди навстречу вышли, много народу. Утром стали свадьбу готовить, столы поставили. Весь народ на праздник собрали. Пир был большой.

Долго ли, коротко ли жили — снег растаял. С реки лёд унесло.

Маченкат говорит Колькету:

— Надо съездить на родную сторону, брата родного поискать.

Собрались Колькет с женой и Кана со своей женой. Сделали лодку крытую. На родину Маченкат поехали по реке. Кана говорит:

— Всё равно найдём его. Пока своего не добьёмся — искать будем.

Много ли, мало ли ехали, вдруг увидели они — несёт по реке щепки свежие. Подумали: «Кто щепки нарубил?». Еще немного проехали, увидали — на вершине кедра сидят маленькие медвежата, делят кедровые шишки.

Слышат — спорят медвежата. Большой говорит: «Я свои шишки тёте отдам», а маленький говорит: «А я дяде отдам». Потом с кедра скатились на землю, к берегу подбежали, об землю ударились — ребятишками стали. Закричали:

— Дядя! Тетя! Нас в лодку посадите!

Кана говорит:

— Однако, нашли мы твоего брата, Маченкат.

Посадили ребят в лодку, поехали дальше. Вот старший говорит:

— Тётя, мама сильно рассердилась, когда услыхала, что ты едешь. Отец не сердится. Он дома вас будет встречать, а мама медведицей обернулась. Ты только не бойся, подходи. Что у тебя есть, с тем и кланяйся ей.

Увидели они дом на берегу — брат Маченкат у входа их встретил. Обрадовался, всех в гости позвал. Вскоре в избу вошла медведица.

Маченкат вынула шёлку большой кусок, медведице поклонилась: «Прости меня», — сказала и шёлком накрыла её. Медведица на улицу вышла. Стряхнула с себя шкуру — женщиной стала. В избу вошла, словами не рассказать — какая красавица. От волос и бровей будто серебро сыплется. Тут они помирились, поцеловались. Смотрит Маченкат: у жены брата одна щека обожжена. Догадалась Маченкат, говорит ей:

— Разве я бросила бы золу в тебя, если бы знала? Брат наказывал: бурундучок придёт — накорми, сорока прилетит — накорми. А ты не бурундучком, не сорокой — медведицей пришла.

Брат сказал ей тут:

— Есть в тайге закон: кто другом в гости придёт, всегда хорошо встречай! На дружбе — мир держится.

Тут начался у них пир. Сухари из мяса были, оленина была, сало лосиное было.

Долго пировали.

Запись и литературная обработка В. Пухначева.

Шорские сказки

Догадливая выдра

Поглядишь, так зверям и птицам вроде совсем вольно и беззаботно живётся: нет среди них ни родовитых князьков, владеющих самыми обильными и добычливыми угодьями, ни богачей, жадных и хитрых, закабаляющих вечно своих бедных родичей долгами и обманом. А всё-таки и им приходится ежегодно и выкуп за себя выплачивать, и дань в срок приносить: птицам — своими перьями, а зверям — шерстью. Ведь каждую весну все звери-птицы линяют — скидывают с себя тёплые пушистые шубы и своё зимнее оперение. Вот этой одёжкой или украшениями своими они платят албан-дань и повинность духам — хозяевам земли и воды. Живущие на суше звери и птицы хозяевам гор и тайги албан выплачивают, обитающие в воде — хозяевам рек и озёр дань несут…

Из зверей только одна выдра ни горному, ни водяному хозяину албан платить не желает, хитро от него увёртывается. Она ведь попеременно то на берегу, то в воде живет. И когда хозяин горы её спросит:

— Где ты, зверюга, проживаешь? — выдра лукаво отвечает: — В воде живу!

А когда хозяин реки допрашивает:

— Где ты, красавица, обитаешь? — она в ответ:

— В тайге, на горе жилище моё!..Когда хозяин горы сердито её к ответу требует:

— Кому ты, непокорная, албан платишь?

Выдра, посмеиваясь в усы, говорит:

— Хозяину реки должна платить! — А спрашивающему о том же хозяину воды дерзко отвечает: — Хозяину горы я должна дань приносить!..

Так ни тому, ни другому албана и не платит. Поэтому выдра весной и не линяет — красивой и пышной своей шёрстки не меняет…

Запись Н. Дыренковой, литературная обработка А. Смердова.

Как птицы огонь добывали

Было это, когда добрый Ульгень горы и реки, деревья и травы сотворил, людьми, зверями, птицами, рыбами землю и воду населил. Птицам в их гнёздах тепло и уютно жилось, перьями и пухом они были одеты. Зверям в берлогах и норах тоже вольготно было, их шерсть густая от холода укрывала. О рыбах и говорить нечего. У всех еды было вдоволь, добывать её было легко, словом, всем хорошо жилось.

Одному человеку было плохо: он голым был, в жилище его огня не было, чтобы согреться возле него в зимние холода, мясо или коренья на нем сварить или зажарить. Холодно и голодно людям было. И стали они птиц просить-умолять:

— Вы, птицы, вокруг всей земли летаете, в небо — к солнцу и звездам поднимаетесь, горы огнедышащие переваливаете, — только вы и можете добыть и принести нам огонь…

Птицы во все концы земли разлетелись, в небо взвились.

Журавль, в небесное жилище Ульгеня поднявшись, сказал:

— Тобою созданные люди на земле от мороза коченеют, от голода погибают, дай огонь им!

Ульгень разгневался и на людей, и на журавля, даже искорку огня из своего очага отказался дать, как журавль ни упрашивал, выгнал его из жилища, а сам спать улёгся.

Подождал журавль, пока Ульгень хорошенько заснёт, потихоньку к очагу подобрался, длинной своей ногой из очага пылающий уголёк выхватил, в длинном клюве своём уголёк зажав, стремглав на землю опустился, огонь людям принёс…

Другая птица — орлица, над высокими горами пролетая, на скалу подоблачную отдохнуть присела. Лишь коснулась своими когтями скалы, камень от неё отломился, вниз покатился и, ударившись о другой камень, искры высек, от которых сухие деревья загорелись. Орлица, осколок скалы в своих когтях зажав, в долину к людям вернулась, сказала:

— Если два камня друг о дружку ударить — искры посыплются, огонь можно разжечь…

С тех пор и научились люди из камня огонь высекать.

Запись Н. Дыренковой, литературная обработка А. Смердова.

Эвенкийские сказки

Лисица и налим

Лисица увидела в речке налима. Он лежал у камня и не шевелился. Лисица сказала:

— Налим, ты, говорят, не умеешь бегать? Ты ленивый.

— Нет, лисица, бегать я умею не хуже тебя, — ответил налим.

— Ты, однако, хвастаешь? Давай побежим к вершине речки, тогда ты увидишь, что я опережу тебя.

Налим согласился. Лисица сказала:

— Когда мы побежим, то на каждом мысу я буду останавливаться и окликать тебя, а ты мне отвечай, чтобы я знала, где ты остался.

— Хорошо, — сказал налим. — Бежим!

И побежали. Лисица побежала берегом, а налим — речкой.

Лисица хотела налима перехитрить. Она знала, что эта речка очень извилистая. Чтобы переспорить, лисица оставила извилистый берег и побежала прямо через мысы. Но она не знала того, что в речке от устья до вершины живут сплошь одни налимы. Налим недалеко ходил вверх по реке. Он прибежал к соседу и попросил того скорее передать другим налимам о споре с лисицей. Он велел, чтобы они, когда лисица будет спрашивать: «Налим, ты где?», — отвечали: «Я здесь».

Лисица еще где-то бежала, а налимы уже сговорились между собой, лежат на своих местах и поджидают её.

Лисица выбежала на мыс и крикнула:

— Налим, ты где?

— Тут! — ответил налим, лежащий выше по речке.

Лисица побежала опять по тайге напрямик. Выбежала на мыс.

— Налим, ты где?

— Я здесь!

Налим оказался опять впереди. Лисица побежала еще быстрее. Но где бы она ни вышла на речку, с какого бы мыса ни спросила: «Налим, ты где?», — везде слышит голос налима впереди себя.

Лисица не хотела проспорить. Она ещё короче выбрала путь и изо всех сил побежала к вершине речки. Стала подбегать и думает: «Теперь-то я буду впереди».

— Налим, ты где? — крикнула лисица.

А налим отвечает ей из самой вершины речки:

— Я здесь, лисица! Как долго ты бежала.

С тех пор лисицу стали называть хвастуньей, а речку — Налимьей.

Запись и литературная обработка М. Ошарова.

О лесе и об утесах

Амака сделал камень, дерево и велел им расти. Высоким стал камень и говорит дереву:

— Мо, ты видишь, какой я большой? Потом я стану не меньше самого Амаки.

Выслушало дерево камень-утёс и сказало:

— Я вырасту не ниже тебя, Хишаль. За мою вершину будут задевать тучи.

Амака услышал хвастовство, подошёл к камню и сказал ему:

— Хишаль, ты хочешь стать больше меня. Это не плохо. Только ты будешь тяжёлым и раздавишь сам себя. Это худо. Падая, ты поломаешь лес. Чтобы так не случилось, я лучше покажу тебе твой рост, — и всё лишнее с камня Амака смахнул рукой. — Вот таким ты, Хишаль, будешь века. Как только вершина твоя станет отрастать выше, она будет рассыпаться сама.

Амака подошёл к дереву.

— Мо, ты хвастало, что вырастешь выше туч. Это плохо. Тебя будет сильно бить ветер. Корни тебя не удержат. Ты упадешь, передавишь людей и оленей. Вот тебе твой рост. — Амака захватил в руку ветви и, постепенно сжимая пальцы, провел рукою от комля к вершине и всё лишнее оборвал.

— Таким ты будешь века, — сказал Амака дереву. — Если же будешь перерастать себя, ты будешь сохнуть с вершины.

С той поры большие утёсы разваливаются сами собой в мелкие россыпи, а переросшие деревья сохнут.

Запись и литературная обработка М. Ошарова.

Медведь и кедровка

По тайге бродил медведь. Он был старый и голодный. Медведь искал пищу. Увидела его кедровка и стала над ним насмехаться.

— Дедушка медведь, иди сюда! Здесь орехи! — крикнула кедровка издалека.

Услышал он, что птица зовёт его кушать. Пошёл к ней. Шёл, шёл… Вдруг слышит — снова в стороне тот же голос:

— Дедушка, иди сюда! Здесь орехи!

Показалось медведю, что шёл он неладно. Изменил путь. Идёт на голос. Стал подходить ближе, а кедровка перелетела подальше на новое место и опять закричала:

— Дедушка медведь! Иди сюда! Здесь оре-ехи!

Побежал голодный медведь на призыв, а там ни кедровки, ни орехов.

Понял он, что кедровка обманывала его. Рассердился и сказал:

— Кедровка, ты обманывала меня, так помни: когда будет большой урожай орехов, ты всё равно не станешь наедаться. Сколько бы ты ни ела, ты всё время будешь испытывать голод. Когда в тайге совсем не родится орехов, ты будешь мучиться от сильного голода и подыхать.

И стали кедровки с тех пор прожорливыми.

Запись и литературная обработка М. Ошарова.

Карась и медведь

Однажды карась, греясь на солнышке, задремал в заводи, возле самого берега. В это время спустился к реке из тайги медведь: захотелось ему напиться. Увидел медведь карася, ударил по воде лапой да и выплеснул карася на берег.

— Ага, — говорит он карасю, — попался, сейчас я тебя съем.

И уж совсем пасть разинул, чтобы проглотить карася.

Видит карась — дело плохо: приходится пропадать. Пустился он на хитрости и говорит:

— Подожди, медведь. Съесть ты меня успеешь, — все равно мне с берега не уйти. Давай лучше сначала состязаться: кто из нас выносливее, ты или я? Я останусь вместо тебя на берегу, а ты полезай на мое место в воду. Кто из нас дольше выдержит и не умрет, то и останется победителем.

Медведь согласился: есть ему не сильно хотелось, да почему и не выкупаться — день жаркий, солнце так и палит. К тому же он был уверен, что выдержит в воде дольше, чем на берегу карась, который живо от воздуха задохнется.

Бросился он в воду и спустился на самое дно. Лежит там, не дышит, — как бы водой не захлебнуться. Долго крепился, наконец задыхаться начал. Вынырнул на поверхность — и на берег. Отдышался немного, отряхнулся — и к карасю: жив ли он. А карась настолько хорошо себя на берегу чувствовал, что преспокойно заснул на солнышке.

Рассердился медведь, что не мог карася победить. Ударил его со всего размаха лапой, так что карась сплющился в лепешку, и отшвырнул его в воду. А сам убежал в тайгу.

Карась же с той самой поры стал широким и плоским, как оладья. А до того он был круглый, как шар, про это каждый старый эвенк знает.

Литературная обработка К. Дубровского.

Как старый Тока эвенков помирил

Жили три бедных эвенка пастуха. Жили дружно: в гости ездили друг к другу, в беде выручали друг друга.

Каждый эвенк имел по десять оленей. На каждом олене ставил свою тамгу (знак). Пасли они оленей в разных долинах. Сойдутся, и каждый своих оленей хвалит.

Однажды ночью кто-то оленей эвенков согнал в одну долину и тамгу на всех поставил одинаковую.

Встали утром пастухи, и никто своих оленей узнать не может. Заспорили эвенки:

— Это мои олени!

— Нет, то мои олени!

Спорили долго, а оленей поделить так и не могли.

Пришли в чум своих отцов. Отцы сошлись, спорили, спорили и тоже оленей поделить не могли. Пришли эвенки в чум к своим братьям. Сошлись братья, спорили, спорили и тоже оленей разделить не могли.

Так ходили эвенки из чума в чум, никто не мог разделить их оленей.

Тогда решили они отыскать самого умного в тайге и его спросить. Долго шли и дорогой все спорили.

— Мои олени!

— Нет, мои олени!

Пришли в далекое стойбище и спросили:

— Где самого умного сыскать?

Им ответили:

— Умнее Орумо-богача нет: стадо оленей у него самое большое…

Потоптались на месте эвенки, друг на друга посмотрели.

— Богатый поймёт богатого, бедный — бедного. Орумо-богач нам не поможет.

Ушли эвенки. В другом стойбище спросили:

— Где самого умного сыскать? Им ответили:

— Шаман Алка — самый умный, силу имеет немалую…

— Не поможет нам шаман Алка, — ответили эвенки, — злой он, не любит бедняков…

Пошли дальше. Видят: огромное стадо оленей пастухи пасут. Спросили эвенки:

— Кто хозяин этого стада?

— Мы — хозяева, — ответили пастухи дружно. Удивились эвенки:

— А тамгу чью ставите на оленях?

— Тамга на всех одинаковая, — ответил старый пастух Тока.

— Как одинаковая? — ещё больше удивились эвенки. Пастухи ушли к стаду.

Старый пастух Тока сказал:

— Говорите, эвенки, о своей беде. Помогать будем. Рассказали эвенки. Выслушал их пастух Тока, трубку из зубов вынул, и видят они через синее облачко дыма — смеётся Тока:

— Я думал, у вас беда большая случилась, оттого так далеко шли…

Эвенки удивленно переглянулись:

— Как разделим оленей: тамга у всех одинаковая! А пастух Тока спрашивает:

— Дружно ли вы, эвенки, жили? А? Отвечают:

— Дружно!

— Тогда зачем же оленей пасти врозь, пусть у них будет одна тамга, один хозяин.

Эвенки зашумели, обступили пастуха Току:

— Кто, кто хозяином оленей будет? Кого назовёшь из нас? Тебя, старого, слушать будем!

Опять Тока трубку из зубов вынул, облако дыма пустил и говорит:

— Ваше стадо — вы и хозяин!

Обрадовались эвенки, каждый думает: «Как я разбогател: было у меня десять оленей, стало тридцать».

Попрощались они с пастухом Токой и довольные ушли. Идут и говорят:

— Однако, старый Тока самый умный в тайге, другого искать не пойдём.

С того времени помирились эвенки, оленей пасут сообща, тамгу ставят одну.

Литературная обработка Г. Кунгурова.

Якутские сказки

Хвастливая лягушка

Лягушки в тундре жить не захотели. Поселились в таёжном болоте и стали считать себя хозяевами тайги. Деревьев они, правда, не видят, в моховых озерках, в топях гнилых свою жизнь проводят. Но кажется им, в этих топях, в этих болотищах только и можно жить. Что там, за осокой, за кочками?

«Ничего там нет! — думают лягушки. — Конец болота, конец света. Что ещё может быть, кроме наших кочек? Не может ничего быть! Какие еще песни могут быть, кроме нашего кваканья? Уж не птичья ли болтовня?»

Так говорили лягушки.

А одна, самая хвастливая, вылезла весной на верхушку самой большой кочки, увидела своё отражение в луже стоячей воды и заквакала:

Я лягушка,

Я Ква-Ква!

Обо мне идёт молва.

Я прекрасная девица,

На болоте я царица.

Знает весь болотный свет,

Что меня красивей нет!

Так наквакивала лягушка, грея на солнце озябшую спинку и скрюченные лапки. Во время долгих северных холодов лягушка спала и простудилась. Голос у нее был хриплый, а ей казалось, такого звучного голоса никогда не слышало родное болото.

Налюбовавшись в луже грязной воды своим видом, лягушка стала ворочать неуклюжей шеей, осматривать свое болотное царство. На кочке, где сидела хвастливая Ква-Ква, рос высокий стебель травы осоки. Острые рёбра осоки понравились лягушке. Она пощупала лапкой и обрадовалась:

— Вот эта травина достойна быть моей царской пикой. Острая, гранёная, длинная. С такой пикой мне никто не будет страшен. Храбрости у меня много, силы хоть отбавляй. А с этой пикой я могу управлять всем миром.

Тут лягушка натужилась, обхватила лапками корневище осоки и вырвала его из моховой кочки.

«Какая я могучая, — подумала Ква-Ква, — тяжелую огромную пику вырвала из земли, как волосок».

Помахивая стеблем осоки, лягушка стала прыгать по кочке и петь свою хвастливую песню:

Я лягушка,

Я Ква-Ква!

Обо мне идет молва.

Я геройская девица,

На болоте я царица.

Знает весь болотный свет,

Что меня сильнее нет!

Пропев свою песню, лягушка поглядела в лужу и увидела Личинку Стрекозы, похожую на водяного червяка. Личинка плыла мимо кочки.

— Эй, ты, водяная мелочь, ползи из воды сюда! Да побыстрее, а то я проткну тебя пикой!

Личинка Стрекозы испугалась и выползла на кочку.

— Гляди на меня, водяная мелочь. Нравлюсь я тебе?

— Да, да, ты мне очень нравишься! — ответила боязливая Личинка Стрекозы.

— Ну, тогда пиши мой портрет. Пусть все жители болота узнают моё прекрасное лицо!

Личинка Стрекозы не посмела ослушаться и на круглом листе болотной кувшинки нацарапала своим рыльцем изображение лягушки. Лягушка долго вглядывалась в свой портрет и потом сказала:

— Водяная мелочь, твоя работа мне кажется неплохой. Признаёшь ли ты меня царицей болотного мира?

— Да, да, признаю! — торопливо ответила трусливая Личинка Стрекозы. — Конечно, ты царица болот, копьеносная повелительница.

— Хорошо, — сказала, надуваясь, Ква-Ква, — за твое послушание я назначаю тебя моим писарем-секретарём. Приготовься писать то, что я тебе скажу.

Личинка Стрекозы собрала несколько листов водяной кувшинки, поправила усики и стала писать то, что ей говорила лягушка. А говорила она вот что:

— Все жители болота! Все, кто ползает, плавает или прыгает! Завтра в полдень явитесь к большой кочке, на поклон к повелительнице болотного мира. Тот, кто не придёт, будет проткнут насмерть острой пикой!

На каждом листке этого приказа лягушка, захватив в лапку жидкой грязи, подписала своё имя:

«Царица болотного мира, владеющая гранёной пикой, Ква-Ква».

После этого лягушка легла спать, а Личинка Стрекозы поползла с кочки на кочку. На каждой большой кочке она вывешивала грозный приказ Ква-Ква.

На другой день, ровно в двенадцать часов, собрались все плавающие, ползающие, прыгающие жильцы лягушкиного болота.

Здесь были боязливые личинки стрекоз, водяные жучки и пауки, хвостатые головастики, пискливые мухи, комары-толкуны, болотные мошки, слизняки-улитки и моховые черви с козявками. Оказывается, они только и жили в этом болотце. Лягушка в самом деле была здесь всех сильнее.

Поднявшись на самую высокую кочку, где висел её портрет, нарисованный Личинкой Стрекозы, лягушка взмахнула пикой и запела:

Я лягушка,

Я Ква-Ква!

Обо мне идёт молва.

Я красивая девица,

Я могучая царица!

Знает весь болотный свет,

Что меня умнее нет!

Кончив песню, лягушка заквакала:

— Поняли все, что красивее меня нет?

— Поняли, поняли, — хором запищали, зашептали болотные жители.

— Поняли все, что сильнее меня нет?

— Поняли, поняли!

— Поняли все, что умнее меня нет?

— Да, да, поняли, — отвечали болотные жители.

— Признаете меня повелительницей мира? — спросила лягушка.

— А знаешь ли ты, что такое мир? — вдруг раздался громкий голос.

Это сказал Серый Гусь. Он пролетал низко над болотом и слышал хвастовство Ква-Ква.

— Что такое мир? — переспросила лягушка. Она немного испугалась Серого Гуся, но потом решила, что это большой толстый комар, и ответила насмешливо: — А разве ты не знаешь? Мир — это мое болото. Слушай-ка ты, толстый, серый комар, что я тебе спою:

Я лягушка,

Я Ква-Ква!..

— Подожди, подожди, — сказал Серый Гусь. — Я вижу, что ты только лягушка. Ты мне споёшь песню потом. А сейчас я покажу тебе, что такое мир.

Серый Гусь схватил лягушку ногой за спину и, расправив крылья, поднялся высоко в небо. Лягушка зажмурила глаза. Она выронила свою пику. Стебель осоки покрутился в воздухе и стал падать вниз.

— Смотри, — сказал Серый Гусь, и лягушка открыла глаза.

Внизу под нею лежали десятки больших и малых болот, текли быстрые и тихие реки, шумели необъятные леса, дымились туманом горы.

Мир был так огромен, что у лягушки выпучились глаза. Голова её закружилась.

— Я читал на кочке твой приказ. Ты, кажется, считаешь себя царицей всего мира? Сейчас ты ещё видишь не весь мир. Хочешь, я покажу тебе весь мир? Давай, поднимемся повыше, — сказал Серый Гусь. Но перепуганная лягушка, поводя вытаращенными глазами, замахала лапками.

— Нет, нет! Не надо! Ничего не надо. Отпусти меня домой, в болото. Не хочу быть царицей мира. Я пошутила. У меня глаза лопнут, если я ещё буду глядеть в такую ширь. Отпусти меня скорее.

Услышав эти слова, Серый Гусь усмехнулся и выпустил лягушку из своей твёрдой лапы. Долго летела Ква-Ква вниз и наконец шлёпнулась животом прямо на кочку. Падая, лягушка сорвала свой портрет, нарисованный Личинкой Стрекозы, и расшибла живот.

До сих пор на животе лягушки остались кровянистые пятна от ушиба. На спине лягушки видны следы когтей, которыми Серый Гусь держал её в воздухе. А глаза у Ква-Ква так и остались вытаращенными. Она уже не любуется собою, не хвастается ни силой, ни умом.

Живет лягушка трусливо, прячась от всякого шума в гнилой воде или в моховых кочках.

Личинка Стрекозы иногда навещает лягушку, но о том, что было, они вспоминать не любят.

Литературная обработка А. Ольхона.

Лентяй и чечетка

Жили-были вдвоем лентяй-человек и пташка-чечётка.

Вот однажды летом жарко стало лентяю. Он и говорит:

— Ой, как я взопрел. Хорошо бы сейчас в реке выкупаться.

— Ну, что ж, выкупайся, — отвечает пташка.

А лентяй бы и рад в воду, да раздеваться не хочется.

— Тебе хорошо говорить: выкупайся, — брюзжит он, — а я утонуть могу.

— А ты держись руками за осоку, так и не утонешь, — замечает пташка.

— А разве я об осоку рук не порежу? — говорит лентяй.

— А ты надень кожаные рукавицы.

— Да, кожаные рукавицы… А если они промокнут?

— Ну, вымокнут, так ты высушишь их.

— А если высушу, разве они не переломятся?

— А ты их выжми молотком.

— А разве они от молотка не порвутся?

— А ты возьми иглу да зашей их.

— А разве иглой не уколю себе палец?

— Да ты надень на палец напёрсток, так и не уколешь, — говорит пташка.

Досадно стало ленивому, что у пташки на каждое его слово ответ готов. Бросился он за пташкой, чтобы поймать ее, чечётка вспорхнула и улетела, а лентяй, как был в одежде, так и угодил в воду.

Литературная обработка К. Дубровского.

Как Ветер к великой Горе ходил

Жили у голубого озера гордый якут с дочкой и добрый якут с сыном. Совсем рядом их юрты стояли, а никогда они друг к другу в гости не ходили. Встретятся, бывало, на берегу, добрый якут почтительно кланяется, а гордый якут и не смотрит на него. Добрый якут сядет на улице курить лицом к юрте соседа, а тот спиной повернётся. Добрый якут идёт ловить рыбу на ближний берег, а гордый якут — на самый дальний. Так вот и жили.

Однажды пробегал мимо глубокого озера большой Ветер. Посмотрел он на людей, как они в неладу живут, и думает: «Дай-ка попробую их одинаковыми сделать».

Подкрался Ветер к тому месту, где гордый якут с дочкой рыбу ловили, да как подует! Полетела вяленая рыба в ту сторону, где добрый якут с сыном рыбачили, и попадала на их берегу. А Ветер забрался на сопку и смотрит, что люди дальше будут делать. Собрали добрый якут с сыном рыбу, перенесли её в лодку и гордому якуту повезли. Увидел он, что соседи рыбу везут, велел дочери в другую сторону смотреть и не разговаривать.

Подплыли отец с сыном к берегу, вытащили из воды лодку и говорят:

— Принимай, сосед, рыбу, которую от тебя Ветер унёс.

А гордый якут с дочерью как немые стоят. Обидно стало добрым соседям за такое неуважение, высыпали они из лодки на берег рыбу и обратно поплыли.

Подождал гордый якут, пока соседи к своему берегу пристанут, а потом побежал к оставленной на берегу рыбе и всю её в воду побросал.

Увидел это Ветер и еще пуще рассердился. «Подожди, — думает, — я сейчас собью твою гордость».

Только сел гордый якут в лодку, чтобы снова сеть закинуть, Ветер как рванет по озеру волной. Ударила высокая волна в лодку и выбросила её у самой рыбалки доброго якута. Подбежали отец с сыном к гордому соседу, а он еле дышит. Положили его на крепкую сеть и в юрту понесли. Прибежала дочь, забилась в угол, плачет и разговаривать ни с кем не хочет. Стали добрый якут с сыном за больным ухаживать. Дрова готовят, воду носят, чай варят, по ночам у очага дежурят, а Ветер потихоньку вокруг юрты ходит и ждёт, что же дальше будет?

В одно прекрасное утро здоровым гордый якут стал. Поднялся он на ноги, поманил за собой свою дочь и на рыбалку повёл, даже спасибо соседям за заботу не сказал. Тяжело вздохнули отец с сыном, а Ветер в этот день совсем злым стал. Лег он на высокий камень и ждёт, когда якут с дочкой домой пойдут. Только они к юрте подошли, Ветер как выскочит из-за камня, как закрутит столб черной земли. Сорвал он юрту гордого якута, деревянный остов в щепки превратил, а оленьи шкуры за сопки унёс.

В это время добрый якут с сыном с работы шли. Посмотрели они на то место, где юрта соседа стояла, и ахнули. Глубокая яма там образовалась. Жалко им стало гордого якута с дочкой, которые без крова остались, подошли они к ним и говорят:

— Идите в нашу юрту, а мы себе другую поставим.

Опять не поблагодарил гордый якут доброго соседа, даже тёплым взглядом его не порадовал, вошёл в чужую юрту и по-своему хозяйничать стал. Увидел Ветер, что добрый якут с сыном из прутьев юрту собирают, а гордый якут идет и по-прежнему нос кверху поднимает, и решил Ветер к великой Горе сбегать, совет попросить: какой силой заставить людей породниться?

Много дней и ночей бежал по долинам Ветер, пока до великой Горы не дошел.

Остановился у Горы и спрашивает:

— Скажи мне, великая Гора, вся ли земля тебе видима?

— Как есть вся, — отвечает Гора.

— Посоветуй, великая Гора, — продолжал Ветер, — чем людей породнить можно?

— Дружбой, — говорит Гора.

— А как найти эту дружбу?

— Беги на свою старую землю, колыхни от края до края большие и малые деревья в тайге, подними в широких реках и морях седую воду, разгони в небе чёрные тучи и дай дорогу ясной заре. Тогда увидишь, как дружба рождается.

Пропел большой Ветер великой Горе свою благодарность и обратно побежал. День бежит, два бежит — что ни дальше, тем больше силы чувствует. Влетел в широкую тайгу и уняться не может. Ходит из конца в конец и всё, что есть на земле, поднимает. Смотрит и не верит: гудит земля, столько его сила дел наделала, что поверить трудно. Обходит Ветер долины и любуется. Олени, что рассеявшись по тайге бродили, в одно большое стадо перешли. Люди все вместе у большого костра сидят, одну работу выполняют.

Шумит Ветер и вместе с людьми молодеет. Подошёл он рано утром к глубокому озеру, а там много народа ясную зарю встречать вышли. Гордый якут с добрым соседом новый дом рубят, а их весёлые дети вместе большую сеть к озеру несут. Посмотрел большой Ветер на равных в счастливой доле людей, радостно ему стало, и запел он над миром могучую песню: как великая Гора научила его пронести по земле небывалый ураган, от которого развеялась рознь и навечно воссияла дружба.

Запись В. Кривошеина.

Русские сказки

Как перевелись барсы на Енисее

Давным-давно жил да был на берегу Енисея старый-престарый старичок и был у него такой же старый конь Савраска, по прозванью «Губошлёп».

Очень любил старик своего Савраску и вот однажды купил ему новые хорошие подковы.

Обрадовался Савраска, глядит не наглядится на свой наряд, не утерпел и побежал показать себя соседям.

Идёт и губами шлёпает, а все, кто ни встретится, остановятся и говорят:

— Ба! У Савраски сегодня обновка! И какой же он красивый стал, или это другой Савраска?

— Нет, это я, Савраска-губошлёп, — гордо говорил Савраска и шёл дальше.

Шёл, шёл, и вдруг навстречу ему Барс полосатый, звериный царь.

Обмер от страху Савраска, головой трясёт и губами шлёпает, так что брызги летят, но видит, что Барс полосатый стоит и ничего ему худого не делает, расхрабрился Савраска и спрашивает:

— Кто ты такой?

— Я Барс полосатый, звериный царь, — а ты кто?

— Я Савраска-губошлёп, над всеми скотами начальник!

Испугался Барс полосатый, что у него противник есть, и говорит:

— Нехорошо быть зверям с двумя начальниками, давай силы пробовать: кто победит, тот и начальником будет.

— Ты хорошо придумал, — говорит Савраска-губошлёп, — давай силы пробовать!

— А как мы будем пробовать? — спросил Барс полосатый.

— Вот лежат камни, — говорит Савраска-губошлёп, — кто из них искры ногой вышибет, тот и сильнее. Начинай!

Начал Барс полосатый лапой камни расшибать — ничего не выходит. Бил, бил — лапы в кровь исцарапал, а искры нет как нет.

— Эх ты! — говорит Савраска-губошлёп. — Далеко тебе со мной тягаться! — Да как двинет обеими задними ногами — искры так дождём и посыпались.

Испугался Барс полосатый и бросился бежать, а Савраска-губошлёп посмотрел, куда тот путь держит, да скорей в другую сторону.

Бежит Барс полосатый, а навстречу ему медведь и спрашивает:

— Что ты так скоро бежишь?

— От Савраски-губошлёпа убегаю!

— Что ты! — говорит медведь. — Нашёл кого бояться! Покажи мне, где он, я его сейчас съем!

— Вот тут, недалеко! — показал Барс полосатый.

— Да я не вижу!

Тогда Барс полосатый взял и поднял медведя кверху. Держал, держал и спрашивает:

— Видишь?

А сам и не замечает, что своими лапами задавил медведя насмерть.

— Ну что, видел? — спрашивает Барс полосатый у медведя, опуская его на землю.

А тот и не шевелится.

— Бедный медведь! — сказал Барс полосатый. — Он увидел Савраску-губошлёпа и умер от страху!

И пустился Барс полосатый бежать еще сильнее.

Бежит, а навстречу ему серый волк.

— Что так скоро бежишь?

— От Савраски-губошлёпа убегаю!

— Вот нашёл кого бояться! — говорит серый волк. — Покажи мне, где он, я его сейчас задеру!

— Смотри и ты не издохни! — сказал Барс полосатый. — Медведь его только увидал и сразу дух испустил!

— Ну! — говорит серый волк. — Я их сотни две задрал, да не пропал!

— Ну, смотри! — сказал Барс полосатый, поднял серого волка кверху, а тот сразу и захрипел в его могучих лапах.

— Видишь, хвастунишка! Поди и рассмотреть-то хорошенько не успел! — сказал Барс полосатый, бросил волка и убежал без оглядки за дальние горы, за глубокие долы, за тёмные леса.

С тех пор и перевелись барсы на Енисее.

Запись А. В. Анучина.

Скупой поп и работник

Поехали поп и работник в тайгу.

— Батюшка, надо бы еды побольше взять. Тайга большая, вдруг заблудимся.

— Не надо, не заблудимся!

Работник взял булку хлеба и спрятал её за пазухой, а скупой поп ничего не взял. Поехали. Поднялась буря, — они и заблудились. Работник захотел есть, вытащил булку хлеба, завернул её в сено и ест. Поп увидел — работник что-то жуёт, спрашивает:

— Ты что ешь?

— Да сено…

— А как оно ладно, есть можно?

— Да не особенно, но с голоду можно…

— Выбери-ка мне!

Работник выбрал пучок сена, дал попу. Поп пожевал, пожевал, сморщился — выплюнул. Работник наелся хлеба, а поп так и остался голодный. Поехали дальше. Наткнулись на зимовье. Вошли в него.

— Поищу хлеба, — вздохнул поп.

— Вот, батюшка, кувшин на шестке стоит, однако, в нём горох; надо бы ложку, — сказал работник.

— Не надо, где её найдёшь! — заторопился голодный поп и полез в кувшин рукой, захватил горсть гороху, показалось мало, запустил руку поглубже, да вытащить-то и не может.

— Руку завязил! — крикнул он работнику.

— Вот, батюшка, точило, бей по нему кувшином! — и показал на лысую голову пастуха, который спал на лежанке. Поп размахнулся — бах! — кувшином пастуху по голове. Пастух закричал, вскочил, бросился на попа, да как ухнет его по темени. Не взвидел поп света, слёзы градом посыпались, упал на скамью, стонет, попрекает работника:

— Что ты наделал, разбойник? Какое же это точило?

А работник смеётся!

— Сена, батюшка, ты наелся, сила в тебе лошадиная, так ударил — точило-то ожило, подскочило, тебя и стукнуло!

Литературная обработка Г. Кунгурова.

Бурдучок

Один молодой паренёк женился на молоденькой девушке. Однажды он ей и говорит:

— Поедем к твоему отцу и матери в гости.

Живо запрягли лошадь, сели и поехали. Мать увидела дочку с мужем и запечалилась:

— Чем же я буду угощать зятя? А угостить надо.

Она придумывала, чем угостить, но никак не могла придумать. А не могла придумать потому, что не из чего было готовить. Могла она сварить только кисель. В деревне его называли бурдук. Поставила на стол кисель. Дочка с мужем сели кушать. Зятю очень понравился кисель. В его деревне никогда такого не варили. Сколько он ни ел, а все думал, как бы спросить у тёщи-матушки, как называют это кушанье.

Наконец, набрался духу и решил спросить:

— Тёща-матушка, как называют это кушанье?

— Так вот, батюшка, я его попросту назову — бурдучок.

Выспросил паренёк у тёщи, как готовят кисель, и говорит своей молодой жене:

— Вот что, жена, я ночевать здесь не буду сегодня, ты оставайся одна, а я выпрягу лошадь, сяду верхом и поеду скорее домой.

Молодая жена удивилась, но не стала спрашивать, почему её муж не хочет ночевать.

Он-то думает скорей домой доехать, сказать своей родной матери, чтоб она такой же бурдучок сварила.

Выходит на двор, выпрягает лошадь, садится верхом и пустил лошадь на весь мах. А сам твердит: «Бурдучок, бурдучок». Не захотел ехать трактом, а вздумал ехать прямой дорогой. А прямо была большая грязь. И завязла его лошадь в грязи до ушей. Грязь была очень топкая, а пока он из грязи вылезал с лошадью, забыл слово «бурдучок». Вот беда, где-то уронил, видно, в грязи слово «бурдучок».

Выводит лошадь, привязывает её за изгородь, а сам сбрасывает свои сапоги, засучивает брюки кверху и начинает в грязи ходить, руками нащупывать и доставать. Ходил, ходил он, но ничего не мог найти.

В это время подъезжают два брата приискателя, очень красиво одетые, и спрашивают его:

— Ты что тут, брат, бродишься в грязи?

— Не говорите, братцы, засел я в грязи и уронил хорошую вещь, вот и разыскиваю.

А те думают: «Наверно, неплохая вещь, а то бы человек не стал пачкаться так в грязи».

— А что, молодец, ты не разрешишь нам этак поискать?

— Так, пожалуй, ищите, все равно мне не найти будет. Найдёте, будет ваше.

Те спрыгивают с коней, сбрасывают сапоги, забродят в грязь и тоже давай рыться в этой грязи, искать.

И вот они все трое полдня возились в этой грязи, размесили её так, что она сделалась жидкой. Один приискатель говорит брату своему:

— Однако, нам тоже будет не найти. Мы и так грязь сделали, как бурдук.

А парень услышал это слово, заскочил на коня и поскакал, а сам повторяет: «Бурдучок, бурдучок».

Тогда приискатели и говорят:

— Вот мы искали, да не нашли, а он, видно, нашёл и убежал.

Из сборника «Сказки Магая», М., Гослитиздат, 1940.

Любители сказок

Жили старик со старухой. Очень они любили слушать сказки и пускали к себе ночевать только тех прохожих, которые соглашались всю ночь сказки сказывать. Шёл однажды через деревню солдат и попросился к ним ночевать.

— А ты будешь сказки сказывать?

— Буду.

— Ну, проходи.

Солдат снял ранец, шинель и сел на лавку, старуха к нему:

— Ну, ты чего молчишь, служивый? Рассказывай.

— Да ты что, старая, не накормила, да сказывай. Ты сначала есть дай.

Старуха ужин собрала, поели, она опять к нему:

— Ну, так сказывай.

— Да ты что пристала? Еще постели не постланы, а она: «сказывай». Ты стели постель…

Старуха постлала солдату постель и себе со стариком постлала, огонь погасили.

— Ну, сказывай!

Вот солдат и говорит:

— Что бы я ни рассказывал, перебивать нельзя — брошу. Сами тогда сказывайте.

Старики согласились.

Вот солдат и начал:

— Я иду по полю, а птичка из пенька в пенек. Я иду по полю, а птичка из пенька в пенек…

Старуха говорит:

— Чёрт, не сказка!

— Перебила? Так сама и сказывай.

Завернулся солдат в шинелишку и захрапел.

Старик лежит и ворчит на старуху:

— Зачем перебила? Вот теперь сама и сказывай сказку.

Старуха и говорит:

— Какой чёрт хозяин, такой чёрт и гость. Какой чёрт хозяин, такой чёрт и гость…

Так без конца одно и то же. Старик не выдержал:

— Чёрт, не сказка!

— А, перебил, так сам и сказывай.

Старик начал:

— А чем молчать, так лучше ворчать, а чем молчать, так лучше ворчать…

И так до утра пробормотал. А солдат выспался, встал утром, взял котомку и пошёл.

Из сборника «Сказки Красноярского края», М., Гослитиздат, 1937.

Мужик и барин

Жил-был очень богатый барин. В этой же деревне жил мужик бедный-разбедный. У этого мужика умерла жена и осталось трое детей.

Вот мужик пошёл к барину просить у него помощи.

А барин и говорит мужику:

— Скажи мне — чего на свете нельзя сделать и чего на свете не бывает? Даю тебе сроку три дня. Если ты отгадаешь, то вот тебе котелок золота.

Приходит мужик на следующий день и говорит:

— Я сейчас иду, а пёстрый забор из-под собаки лает.

— Ну, да ведь, может, в нашей земле этого нет, а в иностранных землях, может, и есть.

Мужик ушёл. Приходит назавтра, говорит:

— Вот живал да бывал, да на босу ногу топор надевал, чугункой подпоясывался, а кочергу за пояс заткнул.

— Ну, что же, может и это быть. В нашей земле этого нет, а в иностранных землях, может, и есть.

Мужик пошёл домой.

На третий день мужика нету, нету и нету. Вот барин ходит, в окошко поглядывает — наверное, не придет. Смотрит, уже перед вечером идёт мужик.

— Что-то сегодня долго не шёл, мужичок?

— Да вот, батюшка-барин, вчера от тебя пришёл, а жена-покойница мне письмо прислала.

— А что же она тебе пишет?

— А, батюшка-барин, зовёт к себе на небо.

— Всё может быть; быть может, в нашей-то земле этого нет, а в иностранных-то землях всё может быть.

— Да вот ведь, батюшка-барин, я и бывал.

— А что же ты там видел?

— Да видел, батюшка-барин, всех: жену и умерших детей и знакомых много.

— А что же, не видал ли ты там моего родимого батюшку?

— Видел, видел, батюшка-барин. Изволил говорить да и руку подал.

— А что он там делает?

— Да что делает — у моей жены с ребятами водится да подстилки стирает.

Как сорвался барин со стула, как затопал ногами, застучал об стол кулаками:

— Нет этого на свете! Не было и не будет, чтобы у холопей почётные дворяне подстилки стирали.

— Батюшка-барин, ведь ты и просил рассказать, чего на свете нет и не бывало, вот я и рассказал.

Тут барин одумался и котелок с золотом мужику отдал.

Из сборника «Сказки Красноярского края», М., Гослитиздат, 1937.

Как мужик гусей делил

В одной деревне жил богатый помещик. По обе стороны усадьбы помещика жили два крестьянина. На одной стороне жил богатый крестьянин, на другой — бедный. У бедного крестьянина семья была большая, дети мал мала меньше; жить было трудно, ничего недоставало, и дела его не спорились.

Однажды бедный крестьянин стал говорить с женою о своих недостатках — как жить и как быть. Жена тогда и говорит мужу:

— А что, муж, у нас есть один гусь. Он у нас пустокорма, вот его заколоть и можно унести помещику, как гостинец, а за гостинец, может, помещик что-нибудь и даст.

Назавтра заколол бедный крестьянин гуся, сложил его в мешок и понёс помещику. Зашёл он к помещику, стал здороваться, кланяться, сгибаться во все стороны.

Помещик спросил бедного мужика:

— Ну что, Степан, никогда ты к нам не ходил, зачем пришёл сейчас?

— Так вот, барин, я принёс вам гостинцы.

— Какие гостинцы? Я никогда никакие гостинцы не принимаю, но все же ты должен показать, какие гостинцы принес.

Мужик, недолго думая, вытряхивает из куля на пол гуся. Тогда помещик и говорит бедному крестьянину:

— Так вот, Степан, раз ты мне принёс гостинец, то уж возьму. Только с таким условием, если ты поделишь его нам на семью в шесть человек. Мы с барыней двое, два сына да две дочки.

Бедный крестьянин, недолго думая, попросил у барина острый ножик. Помещик живенько сходил за острым ножиком и подает его Степану.

Степан взял ножик, отрубил голову гусю и подал её помещику.

— Вот, барин, ты в доме голова, так даю тебе голову.

Потом он отрезает задок с хвостом, подаёт задок барыне и говорит ей:

— Ты, барыня, всегда сидишь дома, и вот я тебе отрезал задок с хвостом.

Отрезал гусиные ножки, подаёт их сынкам помещика:

— Вот я вам даю по ножке, и топчите папкины дорожки.

Затем отрезал крылья, подаёт двум дочкам по крылышку.

— Оставшаяся туша будет моя.

За эту дележку его барин богато одарил. Степан очень обрадовался. Пришёл домой и решил немножко отдохнуть.

А богатый крестьянин с женою дома толкуют:

«Почему не видно Степана, не заболел ли?»

Богатый крестьянин отправляет свою жену, чтобы узнать, что творится со Степаном. Она пришла к бедному крестьянину и спрашивает у его жены:

— Почему Степана не видно, не заболел ли?

Жена бедного крестьянина говорит ей:

— Нет, он здоров, отдыхает, — поэтому и не видать его.

Удивляется жена богатого крестьянина и говорит ей:

— Что такое, дядя Степан день и ночь работал, а тут вдруг стал отдыхать?

Жена бедного крестьянина и говорит ей:

— Носил он гостинец помещику, а за гостинец помещик щедро наградил нас, поэтому он и отдыхает.

Жена богатого крестьянина заинтересовалась:

— Какие гостинцы он мог нести?

Жена бедного крестьянина рассказала ей:

— Муж мой носил гуся.

Та не стала долго стоять, живо приходит домой. Рассказала всё своему мужу.

Богатый муж и жена были очень завистливые и тоже стали придумывать, что бы унести помещику. Жена богатого крестьянина говорит мужу:

— Вот у нас ходят пять гусей. Они нам никакой пользы не приносят, взять их всех заколоть и унести гостинец барину.

Так и сделали. Назавтра закололи гусей, сложили в куль, и понес их богатый мужик помещику. Зашёл он к помещику и тоже стал раскланиваться. Помещик спросил его:

— Евдоким, ты никогда к нам не ходил, а сегодня что-то пожаловал?

Тогда Евдоким и говорит:

— Барин, я принёс вам гостинец.

— Что ты, что ты, Евдоким, я гостинцы не принимаю. А что же ты принёс?

Богатый крестьянин, ничего не говоря, вытряхивает гусей на пол. Помещик увидел гусей и сказал:

— Ну так что, приму я у тебя эти гостинцы, если только поделишь их нам. Видишь ли, у тебя гусей только пять, а у нас семья шесть человек. А надо как-то разделить поровну. Если поделишь, то приму, а если не поделишь, то выгоню тебя с гусями.

Мужик сразу замялся и говорит:

— Нет, барин, мне не поделить будет вам.

— Если не можешь поделить, то сходи к своему соседу Степану и приведи его сюда. Он, наверно, сможет нам поделить.

Евдоким обрадовался, что всю беду сложит на Степана. Прибегает к Степану и говорит ему, что его зовёт помещик. Степан оделся и пришёл к помещику. Помещик сказал Степану:

— Вот что, Степан, принёс твой сосед Евдоким нам гостинец, пять гусей. Я попросил его, чтобы он поделил нам, он этого не смог сделать, я послал за тобою. В прошлый раз ты делил нам гуся очень хорошо. Не поделишь ли ты нам этих гусей?

— Да, пожалуй, могу разделить и это.

— Что же, нож надо, — спрашивает его помещик, — или нет?

Бедный крестьянин говорит:

— Нет, я их без ножа могу поделить.

— Ну, начинай тогда.

Степан взял с пола гуся и говорит:

— Вот вам, барин, — ты да барыня — вас двое, я вам дам гуся, вас будет трое.

Берет второго гуся, подает двум сынкам помещика и говорит:

— Вас двое — вот я вам даю гуся, вас будет трое.

Берет третьего гуся, подает двум дочкам помещика и говорит:

— Вас двое, я вам дам гуся, и вас будет трое. Берет он два последних гуся и говорит:

— Эти два гуся да я, нас тоже трое.

Помещику забавной показалась эта дележка. Он бедного крестьянина щедро наградил, а богатого вон выгнал.

Из сборника «Сказки Магая», М., Гослитиздат, 1940.

Примечания

1

Аргали — дикий горный баран (азиатский).

2

Семеро братьев — созвездие Большой Медведицы.

3

Улькер — созвездие Плеяды.

4

Три маралухи — созвездие Орион.

5

Арака — хмельной напиток, приготовленный из молока.

6

Той — праздник.

7

Кам — шаман.

8

Аил — юрта.

9

Чочойки — деревянные чашки.

10

Арака — хмельной напиток из кислого молока (чегеня).

11

Той — свадьба, праздник.

12

Аил — жилище, шатёр, сложенный из коры лиственницы или берёзы.

13

3айсан — родовой старшина, князёк.

14

Шудхэр — чёрт.

15

Нойон — начальник, чиновник.

16

Саламат — род кушанья из сметаны.

17

Чай без молока — один из признаков крайней бедности.

18

Xевек — остаток шелухи после толчения проса.

19

Шулбус — злой дух, чудовище.

20

Хёне — привязь для ягнят и козлят.

21

Шенне — марьин корень, стебель и листья которого употребляются вместо заварки.

22

Караганник — степной кустарник.

23

Сут-Холь — дословно: молочное озеро.

24

Сюмбер-Ула — мифический хребет, часто упоминаемый в тувинских сказках.

25

Курбусту-хан — в тувинских сказках считается владыкой верхнего, небесного мира, а Эрлик-хан — нижнего, загробного мира.

26

Идыки — тувинская национальная обувь.

27

Сарана — растение, корень и стебли которого употребляют в пищу.

Content

Сказки народов Сибири

Алтайские сказки

Страшный гость

Обида марала

Жадный глухарь

Горностай и заяц

Нарядный бурундук

Сто умов

Дети зверя Мааны

Семеро братьев

Три маралухи

Как богатырь Сартакпай шмеля победил

Ак-Чечек — Белый Цветок

Шелковая кисточка

Малыш Ырысту

Ер-Боко-каан и сирота Чичкан

Ару-Мёндюр

Ячменное зерно

Бурятские сказки

Курица и кошка

Две мыши

Ласточка и комар

Снег и заяц

Как перевелись в Сибири львы

Хартагай

Конец Хартагай-хана и его сына Харжа-Мина

Алтан-Хайша — Золотые Ножницы

Табунщик и ханша

Семьдесят небылиц

Наказанная жадность

Сын бедняка и жестокий хан

Долганские сказки

Чертова речка

Заря

Мансийские сказки

Зайчик

Как ворон землю мерил

Ненецкие сказки

Лисица, птичка и ворон

Лисица

Собака

Мыс Ылико

Два брата

Селькупские сказки

Ича и черт

Ича

Тофаларские сказки

Вечные люди и живая вода

Хозяин воды

Про злого хана Улузуна

Тувинские сказки

Мудрый филин

Березовая девушка

Боралдай

Оскюс-оол и Золотая царевна

Оскюс-оол и Дилгижек

Артаа-Седи и Авыгаа-Седи

Ак-сагыш и Кара-сагыш

Старик Ак-Сал

Лисица и охотник

Каша в кувшине

Хакасские сказки

Серебряная книга

Хантыйские сказки

Медвежья трава

Итте

Толстый Колькет

Маченкат

Шорские сказки

Догадливая выдра

Как птицы огонь добывали

Эвенкийские сказки

Лисица и налим

О лесе и об утесах

Медведь и кедровка

Карась и медведь

Как старый Тока эвенков помирил

Якутские сказки

Хвастливая лягушка

Лентяй и чечетка

Как Ветер к великой Горе ходил

Русские сказки

Как перевелись барсы на Енисее

Скупой поп и работник

Бурдучок

Любители сказок

Мужик и барин

Как мужик гусей делил

Примечания