Анна Московкина

ИСТОК

Часть первая

НАУКА БЫТЬ СОБОЙ

1

— И еще мор. — Смотрящий чародей сверился с картой, висящей на стене; на ней иголками были пришпилены полоски пергамента с неясными пометками. — Мор в Мыльняках.

— Мор? — задумчиво переспросил Филипп, заправляя за ухо темную прядь, вылезшую из растрепанного хвостика.

— Коровий, — нехотя пояснил смотрящий. — Дохнут одна за другой, там уже все село на ушах стоит, собрали гонца в Береговницы, приехали ко мне. Чуть не на коленях ползали: пошли им колдуна… А никого нет, хоть сам езжай!

— Что же не поехали? — удивилась русоволосая девушка, похожая на Филиппа, как сестра.

Смотрящий Береговниц и окрестных деревень Павелий лишь ус дернул:

— Стар я в телеге-то трястись.

— Ехали бы верхом… — хмыкнула девушка.

Филипп метнул на нее гневный взгляд, она послушно замолкла и снова принялась изучать карту.

— Давно приезжали? — попытался исправить ситуацию парень.

— Три дня назад.

— И что, за три дня ни одного колдуна не проходило?

— А также не проплывало… Был один, да только на мое распоряжение он плевать хотел.

— Цитаделец?

— Нет. Наш — инесский, имя у него еще… язык сломаешь. Да ты, сынок, встретишь его. Он домой ехал, говорил, торопится к Владычице на прием, никак ему в Мыльняки не заехать. Он будет там пироги кушать, а у меня рогатый скот десятками косит! — Павелий, видимо, забыл, что сам трястись в телеге отказался.

— Ладно, давай свою грамоту, я подпишу.

— Сынок! Возьмешься?

— Хотите сами?

— Нет уж!

По содержанию парень лишь пробежал глазами и подмахнул витиеватой закорючкой:

— До свидания, милсдарь смотрящий.

— До свидания, милсдарь Филипп, до свидания, сударыня Айрин.

За дверью Филипп влепил девушке подзатыльник.

— Ты мне что обещала?

— Что буду молчать как немая, — заученно ответила она, лукаво щурясь.

— Так закрой свой рот поганый! И благодари меня, что я милостиво взял тебя с собой!

— Так мне благодарить или молчать?

— Твое молчание — лучшая благодарность!

— А худшая?

— Твое присутствие, — выдохнул он. Они вышли из прохладных сеней дома Павелия в теплый июльский воздух.

— Айрин! — крикнул Филипп, девушка попыталась сделать вид, что обращаются не к ней.

Лошади, привязанные у крыльца, объели серебристый кустарник, причем, если судить по сохранившейся стороне, нежно любимый смотрящим и аккуратно им подстриженный.

— Поехали отсюда быстрее!

Айрин влезла на Пеструшку и тихонько тронула ее пятками.

Лошадка была славная, хоть имела дурную привычку с малейшего резкого движения уходить в галоп. Пеструшка переступила с ноги на ногу, лениво дернула задом и осталась стоять на месте. Пришлось девушке ударить ее сильнее и подбодрить ее руганью.

— Поганка ты гречневая, отвлекись, давай, от своего кустика! — прикрикнула Айрин. «Давай» понравилось лошади больше всего, и Пеструшка пошла рысью. Девушка, неготовая к столь прыткому началу, неловко взмахнула рукой, которой пыталась подтянуть сползший стременной ремень. — Стой, зараза, кому говорят!

Удовольствовавшись представлением, лошадь успокоилась и перешла на шаг. Седло перекосило. Айрин, чертыхаясь, скатилась с лошади, поправила седло, затянула подпругу, для чего пришлось пнуть надувшуюся мерзавку. После пинка Пеструшка обрела осиную талию и дала затянуть пряжки.

— Это наказание, — догнал ее Филипп. — Под стать тебе лошадка: тебе тоже одно говоришь, а ты другое слышишь.

— Ты мне вообще ничего не говоришь, только ворчишь как старая бабка. Раньше ты так себя не вел.

— Раньше тебя за ухо оттаскать можно было или папе с мамой наябедничать, сестренка.

— Что теперь мешает? Почетный пост?

— Тебе он не светит, не переживай, — мрачно ответствовал ей брат.

Айрин тоскливо оглядела сельскую улочку, где в пыли играли дети. Детям не объяснишь, что играть в пыли или грязи нельзя, им хочется, и они играют.

— Зато я могу помочь тебе с мором! — обрадованно сообщила девица.

— Если наша помощь вообще потребуется. Может статься, нам поручат исключительно сжигать туши. — Филипп повернул голову в ее сторону и спросил: — Ты не хочешь в Милрадицы, верно?

— Я не хочу быть знахаркой.

— Выбери что-то другое, тебе же никто не навязывает!

— Так… давай подумаем, — хмыкнула Айрин. — На стратегию и тактику девушек не принимают, с алхимии меня исключат после того, как я разобью жутко важную склянку и взорву эту школу к бесам, лесная наука набирает пять человек, и, по странному стечению обстоятельств, они тоже все мужского роду… Что я забыла?

— Искусство, — включился в игру брат.

— Чужие произведения критикую излишне злобно.

— Сельское хозяйство?

— Животных люблю. Не люблю людей, которые их обижают, аж руки о меч чешутся.

— Военное дело? — Тут она ехидно подняла бровь и, посмотрев, что улица обезлюдела, ушла в галоп. Догнал ее Фил уже за границей села, где она остановила Пеструшку и позволила прожорливой лошади жевать понравившуюся елочку. — Да, при твоей дисциплине… Но на твоем месте я бы не отказывался так легко от искусства, ты могла бы писать баллады.

— Фил, очнись, я лютню не могу настроить, а когда играю, путаю пальцы и сбиваюсь.

— Учись играть на арфе!

— Я хочу быть колдуньей. Как мама, как ты, как вся Инесса. А вместо этого хожу и думаю о том, не что мне нравится, а от чего меньше воротит! Давай о море поговорим или о твоем назначении, а? Ты когда работать начнешь?

— После сенокоса.

— А отряд большой?

— Двенадцать человек. Десятилетки. — Он говорил неохотно, будто на допросе.

— А кто еще с ними заниматься будет? Хорхе?

— Нет, первые два года только я, потом уже посмотрим. У меня есть идея вообще провести реорганизацию обучения.

— Ты еще ни одного занятия не отвел, наставник!

Филипп наградил сестру кривой усмешкой и без предупреждения пришпорил коня. Они были похожи не только внешне.

Мыльняки предупредили о себе загодя: еще даже частокол и крыши не показались, а брат с сестрой уже поняли — подъезжают. Воронье кружило черным облаком, будто здесь была битва, но кружило как-то странно. Польстившись на сладкий запах разложившейся плоти, ни одна птица не рисковала ее расклевывать, лакомясь.

Могильник — вот что встречало путников первым в селе Мыльняки, славившемся двумя промыслами: мыловарением и заводом мясных коров. Буренки лежали в выкопанной траншее, некоторые будто живые, некоторые начавшие разлагаться. Некоторые — судя по черным следам в траншее — уже сгоревшие в очистительном пламени.

— Значит, он все-таки поехал сюда, — тихо произнес Филипп.

— Кто?

— Тот колдун, о котором говорил смотрящий.

Айрин с трудом отвела взгляд от теленка, по глазницам которого ползали мухи.

— Мы опоздали, да?

— Лошадей придется отпустить, нечего им в селе делать.

Дальше шли пешком. Пеструшка попыталась увязаться за хозяйкой, но парень отпугнул ее заклинанием, выставив отвращающий барьер в версте от забора.

Теперь ни одна тварь его не пересечет, пока он не снимет заклятия. Или не умрет.

Ворота стояли нараспашку, на улицах — пусто как ночью. И везде воронье: на заборах, плетнях, деревьях, крышах домов.

— Эй! Вы кто? — Грязный, вымазанный в навозе мужик со всклоченной бородой направил в сторону пришельцев вилы.

— Колдуны, милсдарь хороший, смотрящий в помощь отрядил.

— С чегой-т такая доброта? Аж три штуки, или боятся, что и до них коровья смерть дойдет?

— А как не бояться! Да и вам подмога нужна! Верно? — Мужик подошел к ним ближе, он был на полголовы ниже долговязого Филиппа и в два раза шире, будто гном.

— Деньги у нас нет, мы и тому колдуну так сказали!

— Ушел? — усмехнулся молодой чародей, знал — этот заказ оплатит вся округа Береговниц.

— Не ушел. Вон идите в большой коровник, там он с оставшейся скотиной.

Село доселе бед не знало. Домики были старые, скатанные еще прадедами местных жителей, но справные и ухоженные. Ставни изукрашены резьбой, как и карниз, и трехступенчатые крылечки. Дранка на крышах свежая, сочащаяся смолой на летнем солнце. У колодца — тоже не обиженного умелым резчиком, стояла новая дубовая бадья. А вот коровник выстроили недавно. Общий, один на все село, и тоже строили с какой-то небывалой любовью, но любовь коров не спасла.

Колдун сидел на пороге и курил длинную деревянную трубку. В вороных волосах, связанных на макушке узлом, блестели нити ранней седины. Ранней потому, что на бледном осунувшемся лице совсем не было морщин.

— Филипп? — удивился колдун.

— И тебе не хворать. Что же ты смотрящему отказал?

— Торопился. — Он еще раз затянулся.

— Хм? Так почему ты еще не в Инессе?

— Лошадь занесла, — отшутился колдун усмехаясь. Он вытряхнул трубку и убрал в кожаный чехол. — Видишь как? Ученицу взял? Не рано?

Сверкнули холодные белесые глаза.

— Это моя сестра. Айрин.

— Похожа. Пусть уходит.

— Что? — удивилась девушка.

— Ты человек, тебе здесь нечего делать, — пожал плечами мужчина, встал, поддернул рукава грязной рубашки и ушел в коровник. Айрин непонимающе уставилась на брата.

— Не обращай внимания. — Фил сбросил сумку на скамью и тоже закатал рукава. — Пойдем.

Полумрак в коровнике разбивали лучи вечернего солнца, струящиеся из окон под крышей.

Пахло смертью. Колдун стоял напротив сонной буренки и будто вел с ней безмолвную беседу. Филипп перелез через жерди загона и обошел корову по кругу. Пощупал язву на боку. Ладонь его слабо светилась — заклятием предохраняя от заразы.

— Она должна уйти, — спокойно повторил колдун, но Айрин уже перемахнула через ограду и подошла к ним.

— Это чума?

— Да, — хором ответили мужчины.

Бело-рыжий теленок боднул девушку под коленки, а стоило протянуть ладонь, умильно уткнулся в нее носом. Тонкая девичья рука погладила безрогую голову, почесала торчащее рыжее ушко.

— Сейчас она начнет сюсюкать и рыдать над столь милой тварюшкой. — Колдун демонстративно обращался только к брату. — А его придется убить, как и все стадо.

— Но он не похож на больного. — У теленка были ясные глаза. Он схватил губами палец девушки и начал сосать.

— Даже если он здоров, никто не рискнет оставлять животное, пережившее мор, слишком велика вероятность, что болезнь затаилась.

— Какое было поголовье? — Филипп отошел от коровы.

— Двести голов. Осталось тридцать. Я уже убил пятьдесят, которым нельзя помочь. Этим можно, но староста просил умертвить всех и зачистить коровник.

— И вы послушаетесь? — Лицо девушки раскраснелось, на щеках проступил лихорадочный румянец.

— Да. Обычная просьба.

— Режешь? — Филипп кивнул на нож, висящий на поясе у колдуна.

— Нет, магией. Проще и безболезненней.

— Но он совершенно здоровый, и вон та коровка тоже!

— Айрин, иди позови мужиков! — оборвал Филипп.

Мужики сидели за коровником и тихо опустошали глиняный кувшин с варенухой.

— Что теперь будет… — вздохнул патлатый, встретивший путников у ворот.

— Что будет, то будет, — буркнул светловолосый крепыш. — Хошь, на сторону иди, хошь, с нами мыкайся.

— Прогневали мы богов. Навлекли на себя беду.

— Ты и навлек! Кто кричал, что по зиме наши колбасы у самого государя на столе лежать будут?

— А ты будто противился, все мага мечтал позвать, чтобы тот свеженькие перенес аж до Вирицы! Вон тебе три мага, любого бери. И на колбасу хоть всех пускай! Только долго ли мы проживем после той колбасы?

— Ну! Хватит, вспетушились, аки юнцы! — хлопнул ладонью по столу седой мужик.

— Вас в коровник зовут, — тихо проговорила Айрин, пресекая спор, но мужичье продолжило пререкаться, не обращая на чужачку внимания. Девушка поджала губы и, подойдя ближе, прикрыла ладонью кружку патлатого, из которой тот собирался отпить.

— Ты кто? — воззрился на нее патлатый.

— Вас зовут в коровник, — повторила Айрин.

— Ща придем. Иди себе, девка, не мешай.

— Напиваться?

— А ты трупы потаскай, я посмотрю, что ты запоешь.

— Трупы? — повторила она одними губами, резко развернулась и помчалась в коровник. Мужики проводили ее мутными взглядами.

В воротах коровника стояла растрепанная девчушка с зареванным лицом.

— Не дам! — крикнула она.

— Я же просил запереть всех баб! — выругался черноволосый. Филипп подошел к девушке и попытался взять за руку, но та подалась назад. — Эту тоже надо бы запереть!

— Я тебе не баба, колдун, — прошипела Айрин.

— А я тебе не колдун, девка.

— Они хотят убить их! — пожаловалась девчушка, ища поддержки.

— Я знаю, — буркнула Айрин. Трудно убедить кого-то, когда сам не веришь своим словам.

— А я их доила, по именам всех знала! — Девчушка разрыдалась, закрыв лицо руками.

Айрин погладила ее по голове, исподлобья глядя на колдуна.

— Ты мог бы хотя бы попытаться объяснить, что по-другому нельзя.

— Ей? — Бледные обветренные губы опять скривила ухмылка.

— Не дам. Ромашка, моя… — подвывала селянка, уткнувшись в плечо нежданной союзницы, та машинально продолжала ее гладить.

— Всё, достаточно! Уведи ее! — Филипп грустно улыбнулся, кивнул.

Секунды хватило, чтобы брат и сестра поняли друг друга. Айрин обняла девчушку за плечи и повела прочь из коровника.

Селянка вырвалась с неожиданной силой, перепрыгнула плетень, вцепилась в шею понурой буренки.

— Не дам убить! Вон отсюда.

— Что за шум? — Мужики прикончили кувшин и только тогда собрались в коровник. Не больно-то торопясь в проклятое богами место.

— Они хотят их убить! — выла селянка.

— Марысь, пойдем домой. — Белобрысый мужик подошел к ограждению. — Пойдем, доченька. Пойдем, моя хорошая…

Но Марысь только крепче вцепилась в корову. Колдуну надоело наблюдать. Девушка закричала, попыталась спрятаться за буренку. Мужики стояли в воротах — спорить с колдуном они боялись. Филипп тоже не двигался.

Айрин поймала руку мужчины, не дав ухватить хрупкое девичье запястье, нажала, отводя превосходящую по силе мужскую ладонь вниз резким заученным движением.

Мир перевернулся, перед глазами замелькали необструганные доски потолка. Айрин разлеглась на полу, шипя.

— Я просил запереть баб! — повторил холодный бесчувственный голос. — Забирайте свою дуру.

Колдун легко ухватил Марысь и, сжав брыкающуюся девушку в охапке, донес до отца. Тот, ничего не говоря, принял непослушное дитятко на руки, с неприкрытой ненавистью смотря на колдуна.

— Бесово отродье! — выплюнул он, развернулся и вышел прочь из коровника.

Айрин лежала, чувствуя, как по правой руке течет кровь. Торчащий из доски гвоздь пропорол ткань рубашки, а с ней и плоть.

— Идиотка. Сегодня мы спасем этих коровок, а завтра они заразят новое стадо. Паразиты, сидящие на них, перелезут на собак и крыс и попадут в соседнее село или деревню. Ты хочешь устроить мор по всей стране, девка?

— Вставай, Айрин! — Филипп помог сестре подняться. Девушка удивленно оглядела пораненную руку. Кровь бежала по запястью, лилась по кисти и капала на пол. Что-то было не так. Ярко-алые, светящиеся, как языки пламени, капли сверкали в воздухе и затухали только среди гнилой соломы. — Лучше уходи.

— Сволочь. Ты мог ей это сказать, мог утешить, а не лупить несчастную девочку!

— Если я буду успокаивать каждую встречную дуру, то те, кому действительно нужна помощь, ее не дождутся.

— Я могла ее успокоить!

— Мы заметили! — ядовито осклабился колдун. — У тебя прекрасно получилось. Ты такая же глупая девка, как и она. Тебе тоже жалко разнесчастных зверушек! Тогда пожалей тех телят, коров, коз, овец, до которых дойдет чума, не уничтоженная из-за глупости деревенской девки!

Айрин молчала. Колдун был прав.

Кровь, капающая с руки, стала огненной.

Что-то внутри оборвалось, распахнулась накрепко запертая клетка.

«Сволочь, — думала она, медленно переступая ногами, отшвырнула попытавшегося удержать ее брата. Встала напротив колдуна — совсем близко, так что перед серыми глазами замаячил распущенный ворот рубахи, и задрала голову. И колдун перестал дышать. — Сволочь!»

— Успокойся, — тихо прошептал он. Пощечина получилась бы звонче, будь он брит, но руку кольнула отросшая щетина. Его отшвырнуло на пол.

«Я могу его убить. Прямо сейчас, здесь. И не только могу, но и хочу. Надо лишь выйти из клетки, вылететь на волю после восемнадцатилетнего заточения». — Мысли неслись в голове, короткие ясные звериные мысли.

«Долой клетку!»

В белесых глазах застыли ужас и… удивление. Сила струилась по худенькому телу, приглушая сознание, заливая все вокруг, расползаясь по коровнику. Теленок поднял голову. Сонная корова встрепенулась, как и двадцать восемь ее подруг. Филипп вскочил, ошарашенно вертя головой. Мужики отступили назад.

Колдун сорвался с места.

«А я даже не знаю, как его зовут», — подумала Айрин, стремительно уходя из-под удара. Он прыгнул, но девушка оказалась быстрее. Ударила сама. Не рукой — плетью силы.

«Убить его. Сейчас».

Но невидимая преграда обороняла черноволосого. Капканом сомкнулись пальцы вокруг запястья, пережали рану, не давая капать крови. Обезумевшая девушка попыталась вырваться, затрещали кости.

— Успокойся.

Сила забилась внутри, клетка закрывалась тяжело, натужно, но сопротивляться не получалось.

Руку он не отпустил, продолжал держать, делая больно.

— Филипп, принеси мне сумку. Вон она висит. — Парень тяжело дышал, взгляд у него был перепуганный, но сумку он принес. — Давай открывай. В маленьком кармане сверток.

Содержимое свертка напоминало вар, но явственно пахло дегтем. Колдун отщипнул кусочек и размял в пальцах.

— Попробуешь вырваться и сбежать, я тебя оглушу и приведу в сознание только в Инессе. Ясно?

— Ясно!

— Не смей даже двигаться. — Капкан разжался, ладонь, перепачканная кровью, перехватила руку чуть выше локтя. Ловкие пальцы залепили длинный и очень глубокий порез. Глухой болью отозвалась сломанная кость. — Пошли, девочка.

Мужчина вытер ладони о штаны, размазывая бурые полосы. Кровь стала обычной…

Он выставил меня за ворота, усадил на скамейку. И я села. Очень болели рука и голова.

Не знаю, сколько я так просидела, краем сознания заметила, как мужики взвалили первую тушу на телегу, за ней вторую. Вместо лошадей они втроем впряглись в оглобли, натужно потащили по дороге.

Они сделали десять ходок, последним вывезли рыжего теленка, который сосал мне палец. Мне хотелось закрыть глаза, но я не закрыла. Как и Марысь, стоявшая на дороге. Она плакала так, будто мужики везли в могилу ее отца или брата. Плакала, но глаз не закрывала. Колдуны вышли из коровника через четверть часа. Филиппа шатало от магического истощения, черноволосый ступал твердо. Из чего он сделан? Мой брат не последний колдун в Инессе и далеко не самый слабый. Когда за забором полыхнуло пламя, я все-таки закрыла глаза — теперь они слезились от едкого дыма.

Мазь спеклась твердой коркой, шевельни рукой — раскрошится, но я не шевелила. Сломанная кость ныла и без того.

— Айрин… — Фил хотел погладить меня по голове, но я открыла глаза, и он отшатнулся. — Я знаю, что ты чувствуешь, но пойми…

Корка на руке начала крошиться, не дожидаясь, пока я пошевелюсь. Хлипкий замок выдуманной клетки взорвался. Сила рванулась к Филиппу. Худое тело содрогнулось, скривилось лицо, темно-каштановые волосы зашевелились на голове, как змеи.

Черноволосый сбил его с ног. Снова хрустнула кость, в этот раз жалобно. Снова захлопнулись дверцы клетки. В этот раз резко и сразу.

Будто сквозь туман я наблюдала, как колдун перевязывает мне руку и накладывает лубки. Мы могли остаться в Мыльняках на ночь, но не остались, вышли за ворота. Мужчины подозвали лошадей: Филипп зовом, черноволосый просто свистнул. Брат, кажется, обращался к нему по имени, но оно все ускользало от меня, будто память желала поскорей стереть этого человека. Избавиться от него раз и навсегда.

Ему подошел бы вороной жеребец, велманский верховой например, но прибежала рыжая кобыла со смешным розовым храпом и белой стрелкой на лбу. Пеструшка приветливо обнюхала новую знакомую. Я кое-как забралась в седло.

Мы ехали, пока я чуть не вывалилась из седла, уснув.

Болела рука. Замерзли ноги. Над головой под порывами ветра раскачивались сосны, по небу расползлись набрякшие влагой тучи, не пропускающие робкий утренний свет.

— Где Филипп?

— Уехал в Инессу, — хмуро буркнул колдун, он сидел нахохлившись у костра, похожий на большую ворону. Пук на макушке превратился в ворох не слишком чистых волос, обрезанных по плечи, щетина за ночь выросла еще больше, грозя перейти в разряд бород. Но даже борода и немытые лохмы не смогли его изуродовать до конца.

— Как тебя зовут?

— Майорин.

— И почему мой брат уехал, Майорин?

— Ему нельзя находиться сейчас рядом с тобой — опасно для вас обоих. И ему нужно предупредить твоих родителей.

— Предупредить насчет чего?

— Что их дочурка, которую они так долго считали человеком, оказалась истоком.

В этот раз я не стала переспрашивать. Я знала, кто такие истоки.

— Ты тоже должен уехать.

— Нет, мне ничего не угрожает, тебе тоже.

— Почему? — Он не ответил. Видно, не посчитал нужным. Как не посчитал нужным объяснить деревенской девке, почему надо вырезать все стадо до последнего теленка.

Колдун ушел в лес. Я выбралась из-под одеяла. Расседланные, стреноженные лошади щипали траву. Полянка, на которой мы устроились под одиноко стоящей и оттого широко раскинувшейся сосной, с одной стороны отгородилась от мира стеной леса, с другой речушкой. Мелкая травка перемежалась мохнатыми клеверными головками. Лошади скусывали лакомые шарики, ловко обходя так и лезшие в рот лютики. В котелке остывал взвар, на лопухе лежала половина щуки, рядом горбушка черствого хлеба.

Сначала я увидела ворох сосновых веток, только потом по ногам опознала колдуна. Назвать его Майорином не поворачивался язык — заковыристое имя совершенно не подходило этому потрепанному жизнью бродяге.

— Что ты делаешь?

— Строю шалаш. Скоро начнется дождь, будет лучше, если у нас будет крыша над головой.

— Ты серьезно? Зачем? — Он снова не ответил.

Я ополоснула котелок, действовать только левой рукой было неудобно, но совсем ничего не делать я тоже не могла.

Через пару часов полог туч не выдержал — прорвался дождем, но мы успели перетащить вещи под навес, колдун соорудил его на самой кромке леса, меж двух сосен, натянув на них веревку. Перенесли и костер — горячие угли в котелке, на них накидали мелких насыпавшихся с лапника веток и шишек, сначала они только дымились, но постепенно появились робкие язычки пламени, скользящие меж длинных иголок. Колдун не произнес ни слова.

В нашей семье все были колдунами. Кто сильнее, кто слабее. Наша с Филиппом мать — одна из сильнейших в своем поколении. Отец был скорее воином, чем чародеем, но и его не обделила силой матушка природа. Филипп — воплощение мечты любых родителей, гордость моей семьи. Сильный чародей, хороший воин, обладатель незаурядного ума, порой ему не хватало решительности или, наоборот, мешали излишняя мягкосердечность и умение сопереживать, но эти черты только украшали моего безупречного братца. Я родилась человеком — в семье, где даже кот подозрительно легко приманивает мышей, это горе.

Я не могла учиться колдовать, пришлось учиться драться и лечить. Драться получалось лучше, лекарство больше подходило для женщины. В школу общих наук меня приняли легко, я даже не особо старалась понравиться приехавшему из школы преподавателю, но принять меня на учебу, значило получить покровительство Владычицы Инессы. Мне достаточно было уметь читать и писать. Как ни странно, этим мои умения не ограничивались, и старичок облегченно выдохнул — не придется объяснять другим учителям, зачем это чучело занимает конторку в лекционном зале.

Исток. Это все меняло.

Исток — человек, носящий в себе природный источник силы, не собирающий ее, как колдуны, а вырабатывающий. Но управлять этой силой невозможно, она выходит в чистом — первозданном виде. Годами преобразующие маги искали истоки, потому что силе не нравится быть запертой в клетке, она стремится наружу. Стремится как вода в половодье заполнить все трещинки, впадинки, залить русла высохших ручейков и речушек, напоить каждое деревце и кустик. Даже если для этого придется уничтожить плотину, мешающую выйти из берегов. Плотина — человеческий разум. А колдуны — ручейки, в которые так стремится попасть вода. Черноволосый не зря прогнал Филиппа. Но почему не ушел сам? Почему брат так легко оставил меня наедине с чужим человеком? Или…

За истоками гонялись, бились за них, а истоки рождались все реже и реже, и преобразующие начали использовать накопители и строить магические форты. Для мага или колдуна исток — сокровище.

На ужин колдун принес зайца, дикого лука, таволги и чабреца. Зайца он сварил, заправил луком, а из чабреца и таволги заварил чай. Помощи он не просил, только пару раз с сожалением покосился на мою руку. Может, ему было стыдно, может, жалел, что нельзя свалить на меня готовку.

— Почему сила не пытается влиться в тебя? — Кажется, он уже не отвечал на этот вопрос.

— Я очень сильный маг. У меня большой запас сил. — Колдун протянул мне ложку, ела я неловко. Левая рука слушалась неохотно, будто ворча на свою сломанную товарку.

— Но и Филипп не слабый.

— Не настолько… — неопределенно сказал он.

Перед сном Майорин обошел стоянку, прочертив вокруг кривоватую линию на земле. Он не пользовался пассами и не говорил. Может, и не врет, что очень сильный маг.

Спала я плохо. Стоило задремать, как будил малейший шорох. Колдун лег, повернулся ко мне спиной и больше не шевелился, будто мертвый. На мою девичью честь он посягать не собирался, а когда я стыдливо попросила его отвернуться, чтобы переодеться, оскорбительно хмыкнул и ушел в лес.

Утреннее солнце косыми длинными лучами скользило меж стволов деревьев, лошади казались волшебными коньками, пасущимися на небесных лугах. Уже сейчас было жарко, я вылезла из-под веток. Забывшись, оперлась на сломанную руку, но не почувствовала боли.

Когда вернулся колдун, несший в руках мокрую простиранную рубашку, я сматывала бинты.

— Срослась? — удивился он.

— Да. — Я демонстративно размяла кисть, сжала и разжала кулак. — Как-то быстро.

— Инициированный исток обладает практически мгновенной регенерацией. С костями только будь осторожнее, регенерация не помешает срастись неправильно, и придется снова ломать.

Зажил и порез, не оставив даже шрама.

— Теперь сила выходить не будет, — рассказывал Майорин; он искупался и переоделся в чистую рубаху. Высохнув, волосы распушились и красиво переливались на солнце. — Но разбуженный исток будет искать другие пути выхода. Ты должна научиться его сдерживать.

— И как? — Насмотревшись на чистого колдуна, я ощущала себя последней замарашкой и начала невольно почесываться. Нестерпимо хотелось искупаться, благо солнышко жарило все сильнее. Мы доедали вчерашнего зайца.

— Волей. Твое сознание должно хладнокровно душить все попытки истока вырваться наружу с помощью безумия. Малейшая вспышка злости, физическая боль — все может послужить дверцей.

— И так всегда?

— Нет. Но надо укрепить клетку, первое время очень важно. Часто оно решает все: будешь ли ты сумасшедшим сосудом для силы или сможешь с ней жить.

— А управлять?

— Над этим вопросом бьются не одну тысячу лет. Я тебе на него не отвечу.

— Можно я искупаюсь?

Колдун удивленно посмотрел на меня, скривил губы в подобие улыбки и кивнул.

Я довольно долго плавала, ныряя за рыбой, надолго задерживая дыхание. Рыба в панике неслась подальше и поглубже, намного быстрее, чем может плавать человек. Но мне казалось, что раньше неуловимые для моего глаза движения я стала распознавать. Нанырявшись до одури, я расплела косу и промыла волосы. Светлые пряди в воде перемежались с темно-медовыми. Помывка плавно перетекла в стирку. Рубашка после этого несколько позеленела, зато пахла только речной водой и немного мылом, которое мне дал колдун. Когда я вернулась к стоянке, у меня посинели губы и стучали зубы.

Колдун опять ушел и увел свою лошадь.

Странный это был ответ, будто не ответ вовсе. Он не сказал, что не знает, он не сказал, что управлять силой невозможно. Просто отказался отвечать. Я бродила по полянке, не зная чем себя занять, и рвала клевер, еще не съеденный лошадьми. Такого почти не осталось. Я судорожно пыталась вспомнить, что читала про истоки. Но в голову приходила только всякая глупость — байки про сумасшедших, из которых плещет сила. Этим мои вспоминаемые знания ограничивались, остальные так глубоко забрались в кладовку памяти, что обнаружить их под слоем пыли и паутины мне не удалось.

Венок получился лысоватый и кривоватый, я примерила его на голову, но, видимо, переоценила свой незаурядный ум. Голова прошла насквозь, и венок повис цветочными бусами. Белая с черным носом голова жадно потянулась к нежданному лакомству, пытаясь сожрать цветочки вместе с моими волосами. Насилу я отобрала у Пеструшки свою шевелюру и скормила ей обслюнявленное украшение. Четвероногая поганка в порыве жадности укусила меня за руку.

Может, и бывают лошади с покладистым нравом, но я их не встречала. Все коняги, на которых мне доводилось ездить, отличались дурным характером. Пеструшка объединяла все недостатки. Она не удалась мастью, хотя ее родители были образцами своей породы, на белый корпус с ног заползали меленькие рыжеватые пятнышки, слишком крупные, чтобы быть просто гречкой, но мелковатые для пегости. Ноги коротковаты, круп, наоборот, широкий, а грива в мелкий кудель, в который вечно набивался всякий мусор. Кобыла была на редкость неприхотлива в еде, но ее тянуло на всякую гадость поядовитей. Последним недостатком была маниакальная дружелюбность. Лошадь хотела дружить со всеми, но проявляла свои теплые чувства в кусаниях и боданиях.

Колдун пришел перед закатом, я собрала хвороста и наломала лапника — дым отпугивал комаров, вылетевших на охоту, как только спала жара, и теперь сидела у огня, расчесывая спутанные волосы. Он приехал верхом, судя по туго набитым седельным сумкам — ездил в село. Пеструшка, почуяв что-то вкусненькое под толстой кожей, призывно заржала. Майорин спешился, расстегнул ремни и стащил сумки на землю.

— Мог бы и предупредить, что уедешь.

— Я должен отчитываться? — В этот раз он удивился искренне, без поддевки.

— Может, я волновалась?

— По тебе не заметно. Разбери сумки, там овес.

Кроме корма для лошадей, колдун купил хлеба, сыра, крупы и вина. В отдельном свертке лежали свеженькие огурчики. Я отвлеклась на окликнувшего меня колдуна, одним огурцом стало меньше, а жующая Пеструшка звучно фыркнула, уличая меня в растяпстве.

— Хмельное расслабляет разум, освобождает дорогу истоку, — сказал колдун, откусывая огурец.

— Значит, мне нельзя пить.

— Нельзя, — подтвердил он. — Пей.

— Но…

— Лучше выпустить исток сейчас, когда, кроме лошадей, этого никто не почувствует. Пей-пей. В первый раз, что ли?

— Да нет. — Я отхлебнула и чуть не выплюнула обратно. Проглотила я с трудом. — Самогон?

— А ты чего, бражки хотела?

— Вина. Обычного вина. — Я с отвращением посмотрела на флягу.

Майорин отломил мне хлеба и водрузил на него кусок сыра.

— На закуси. Ты пей, не отвлекайся!

— Я так не могу! — взвилась я. — Как можно так пить? Еще и одной!

— Ты предлагаешь составить тебе компанию?

— Хотя бы! Иначе не буду!

— Капризная дочка Владычицы. Все ждал, когда ты себя проявишь. — Но, несмотря на сарказм, флягу он взял.

— И что же будет, когда я опьянею?

— Откуда мне знать, все девки по-разному себя ведут.

— Не называй меня «девкой», колдун!

— Хочешь сказать, ты уже не девка? — Я с трудом подавила желание выплеснуть самогон ему в лицо. — Пей давай. Помни, что я сказал про злость.

— Теперь ты будешь меня злить? — Я выдохнула и отпила, маслянистая жидкость обожгла нёбо и расплавленным металлом полилась в горло. Я торопливо закусила сыром.

— Пить ты не умеешь!

— Будешь учить? Ты же так не любишь объяснять!

— С чего ты взяла?

— Ты же не потрудился объяснить той девчушке в деревне про чуму.

— Она все равно бы не поняла. — Майорин встал и нырнул под навес, какое-то время он там копался.

Мне в плечо впился комар, легко пробуравив рубашку, боль осталась где-то на краю сознания, и я с интересом наблюдала, как длинное тельце круглеет от моей крови.

— Перестаешь чувствовать боль — исток просыпается. — Он резко хлопнул меня по плечу, на рубашке осталось красное пятно. — Это первый звоночек.

— А может, дело в самогоне?

— Опьянение хмелем и опьянение силой порой схожи. Ты мало выпила, пей еще. — На плечи мне рухнула моя собственная куртка. Я подняла голову, колдун хитро прищурился. — Еще не хватало простыть.

Как ни странно, он оказался отличным собутыльником. Не рвался изливать душу, не требовал этого от меня, а когда иссякла одна фляга, колдун достал следующую. Злить он меня не пытался, подкалывал, порой задевая за живое, но не специально. А я все пыталась докопаться до ответов, которые он не давал.

— Откуда ты так много знаешь про истоки?

— Нахватался.

— Слишком ты много знаешь для нахватанности.

— Не путай, девочка. — Я скривилась, но промолчала. «Девочка» мне не нравилась чуть меньше «девки». — Ты не знаешь ничего, я знаю немного.

— И что же ты еще знаешь?

— Почти все истоки сходят с ума. Чувствуешь сладкий вкус безумия?

Я помотала головой, чувствовала только, что хмель опутал меня с головы до ног. Колдун сидел, облокотившись на одну руку. Смутившись, я опустила глаза. Я росла среди колдунов и воинов, кто-то был благороден до тошноты, кто-то, наоборот, славился излишним цинизмом, нисколько этого не скрывая. Многие были сволочами или любили скабрезностями загнать девок в краску, а частенько не только девок. Но никого похожего я не встречала. Что-то было в нем иное, будто действительно он не понаслышке знал вкус безумия.

— Ты поехал в Мыльняки. Почему?

— Мимо проезжал.

— Вот и проезжал бы дальше. Ты же послал смотрящего, ему это не шибко понравилось, может и в Инессу написать.

— Пусть пишет. — Колдун запрокинул голову и сделал несколько долгих глотков. Меня передернуло. Фляга вновь сменила хозяина. — Мне все равно.

— Это я уже поняла. Не поняла почему?

— Хм… Если бы он мог меня проклясть и тем испортить мне жизнь, я бы, наверно, заволновался. А так, ну поворчит старичок, помянет меня недобрым словом, накатает кляузу в Инессу, а дальше что?

— Сказал бы, что собираешься заехать.

— Я не собирался, — спокойно сказал он. И я поверила. Он и вправду не собирался заезжать, плевать он хотел на задание, плевать хотел на село. Но он заехал. Зачем? Я пристально всмотрелась в блеклые глаза.

— А ты не такая сволочь, как кажется на первый взгляд.

— Деточка, ты опьянела! Вот тебе и мерещится всякое.

— Не называй меня деточкой!

— Девкой?

— У меня есть имя!

— Ах да. Совсем забыл! — Мне захотелось съездить по нагло усмехающейся роже. Колдун этого и добивается, вспомнила я. Но как-то смутно вспомнила. — Дочка Владычицы не может быть девкой! Извините, милая сударыня, но на колдунью вы похожи больше! Нет, не на колдунью… на кого же? Точно, на девку.

Самогон внутри вскипел. Я сузила глаза, вскочила, желая ударить, заткнуть ему рот. Ярость окутала сознание багровой пеленой, застилая ленивые мирные зеленые плети хмеля.

— Наконец-то! — довольно выдохнул Майорин. — А теперь заставь его уйти обратно!

— Иди к бесу!

— Спокойно. Тихо. Давай, Айрин, ты сможешь. — Мое имя подействовало будто отрезвляющая пощечина. — Ты сильнее своего истока, это же только часть тебя, неужели ты не сможешь ее подчинить? — Голос ложился третьим слоем пут. — Ты же можешь владеть рукой или ногой. Это тоже часть тебя.

Напряжение достигло предела. Я больше не злилась, но внутри все содрогалось — будто кипела кровь. Исток отпустил меня, отошел назад. Подвели ноги, будто исчезли. Колдун поймал, меня продолжало трясти.

— Молодец. Ты смогла… — Пощечина вышла слабой, но Майорин, кажется, опять удивился.

— Сволочь. — Я оттолкнула руки и ушла под навес — спать.

— Я знаю, — догнал меня тихий равнодушный голос.

Не разговаривать с единственным на несколько верст человеком было невозможно, я сдалась к полудню, потроша очередного зайца. Чувствую, зайчатины я наемся на всю жизнь вперед. Этого колдун убил стрелой, выпущенной из короткого лука, которого у него раньше не было. Также я заметила, что после вчерашней отлучки вещей у него заметно прибавилось. Особенно странно среди походной утвари выглядели книги.

— Откуда ты привез вещи?

— Не бойся, никого на большой дороге я не грабил.

— Просто интересно.

— Оставлял у одной знакомой, а она резко расхотела водить со мной знакомство, пришлось забрать вещи.

— Интересно, почему это? — спросила я у ободранного зайца. Без головы он странно напоминал кошку, только очень уж мускулистый.

— Места много занимают.

Он дождался, пока я сброшу мясо в котелок и налью воды, и позвал к центру поляны.

— Мечом владеешь?

— Да, — кивнула я.

Больше вопросов Майорин не задавал, бросил в меня обструганной палкой (вот что он все утро ковырял!).

— Многих в схватке настигает азарт боя, боевая ярость. Знакомо?

— Ну?

— Не нукай, не запрягала. Забудь. Ты должна мыслить трезво, противник не даст тебе времени постоять и загнать исток подальше. Нападай!

Я примерилась к палке, подбросила ее в руке, приноравливаясь к весу. Отлично выструганный меч, без финтифлюшек, без эфеса, но сбалансированный, как полагается. Шаг вперед, не совсем вперед, чуть скользя, чуть влево. Еще один. Он не стал ждать, мелькнул и оказался у меня перед носом, я с трудом отразила удар.

— Нечестно!

— Да ты что? — передразнил меня колдун. Он злил меня, как не злил никто, бросаясь обидными оскорблениями. Инстинктивно чувствуя мои больные места, мужчина метил именно в них. Палки глухо стучали друг о друга.

Раз за разом я валилась на землю после очередной подножки и вставала.

На упрямстве, на силе воли, на упорстве… но следующей будет злость. Именно к ней вел меня колдун, именно для этого устроил поединок. Хотя поединком назвать это было сложно. Я думала, что хорошо владею мечом, оказалось, не владею вообще. Я чувствовала себя щенком, который скачет вокруг взрослого пса, изукрашенного шрамами былых драк. Щенок наскакивает, пес лениво отталкивает его лапой, иногда позволяет цапнуть мелкими — молочными — зубками за большое изорванное ухо. Но не больше. Щенок злится, рычит, а пес все отталкивает его лапой.

— Всё, хватит. — Майорин бросил палку на землю. — Мое почтение, в бою ты не злишься. Слишком плохо дерешься.

— Что? — Я палку отпустить не успела, метнула в него, не сомневаясь — этот отобьет. Ошиблась, он ее развеял в локте от себя.

— Как там наш зайчик?

— Зайчик? Зайчик! — К котелку я опоздала. Зайчик почернел и годился только на удобрение.

— Ну вот, и готовить ты не умеешь! — расстроенно протянул колдун.

— Это из-за тебя! Если бы не ты со своим дурацким боем, я бы про него не забыла!

— Не думал, что ты так долго протянешь. — Майорин достал хлеб и остатки сыра. — Следующего будешь сама стрелять!

— Тогда ты рискуешь загнуться от голода, — мстительно сообщила я, ковыряя ножом сгоревшее мясо в надежде найти хоть что-то съедобное.

— Ты не умеешь стрелять?

— Умею, но отчего-то всегда мимо…

— Тогда рыбу будешь ловить. — Я лишь развела руками. Рыба у меня не клевала, а стоило осенью пойти за грибами, они будто втягивались в почву, дожидаясь моего ухода. Майорин буркнул, что я ни на что не гожусь, и протянул мне сыр. К нашему счастью, поставить на огонь котелок с водой для взвара я не успела.

Минуло еще четыре дня. На второй я узнала, что колдун умеет смеяться — мы допили самогон, и я выболтала историю с назначением Филиппа учителем мальчишек-десятилеток. На третий он смешил меня, оказавшись отменным рассказчиком. Майорин поведал мне байку про вирицких стражников, написавших рапорт по «мутному» трупу, который отловил один сознательный житель в городской речке. Беда была в том, что убивали в Вирице не реже, чем в любом другом городе. Совсем уж кровавые дела списывали на теневых, коих с закатом выползало великое множество. Но вот утопленников и «выпавших» из окна старались отрядить в разряд самоубийц и случайных происшествий…

— Этот же, как назло, был прикован к куску гранита и связан. Хитроумный сотник не сдался и сочинил целый опус, который потом на всех углах скандировали неведомо как добравшиеся до бумаги скоморохи. Как выяснилось, сначала мертвец приковал себя цепью к граниту, а потом связал, чтобы не впадать в соблазн открыть замок кандалов, когда начнет тонуть.

Я отдышалась, утирая слезы:

— Надо было добавить: а ключ съел!

— Порекомендую тебя сотнику. Не думаю, что это последний случай, — усмехнулся колдун.

Но и злить меня он не переставал, каждый раз находя все более изощренный способ задеть побольнее. Я послушно злилась, ругалась, когда он в очередной раз подставлял мне подножку. Бесилась, когда бегала по лесу за зайцем, пытаясь попасть в него из лука, утыкав стрелами все окрестные деревья. Заяц оказался счастливчиком — в него я попасть так и не смогла, а на ужин мы в тот вечер ели кашу. Палки мы крошили одну за другой, один раз мне даже удалось ткнуть этой палкой колдуна, за миг до того, как она рассыпалась пеплом прямо в моих руках. Исток поднимал голову, но послушно стихал. Не знаю, насколько тут было моей силы воли, а насколько спокойного голоса колдуна, вкрадчиво убеждающего исток скрыться обратно и не портить жизнь хорошему человеку. Подозреваю, под «хорошим человеком» он имел в виду совсем не меня.

Мы сидели у костра, мужчина мирно прихлебывал из кружки настой таволги. За эти восемь дней он выспался, загорел и даже раз побрился. Этого подвига хватило ненадолго, с бородой вид у него был благообразный, с трехдневной щетиной — разбойничий. Может, ему действительно шло, может, я просто привыкла, но он перестал походить на неприкаянного бродягу. Обычный молодой мужик, в меру ехидный, в меру упрямый…

— Ладно, по крайней мере, на людей ты больше не кидаешься. Можно и в Инессу ехать.

— Уже?

— Понравилось на вольных хлебах или со мной?

— Невелика наука — тебя терпеть, — фыркнула я, не отвечая на прямой вопрос.

— Если терпишь меня, вытерпишь и других.

— Самомнение притуши, костер не видно, — парировала я, и Майорин довольно осклабился. Верно, во мне что-то изменилось за эти дни. Он изменил.

— Осталось еще две вещи, но тут я тебе не помощник.

— Почему? — Зря спросила, потому что он ответил.

— Я не буду тебя пытать и спать с тобой не буду. Да и не думаю, что ты сама захочешь. Или захочешь?

— Пытать?

Он расхохотался. А я, неожиданно для себя, обиделась. Не разозлилась, но надулась как маленькая девочка, заслужив еще несколько шуточек.

Заснуть мне в ту ночь удалось лишь к утру. Я прислушивалась к мерному дыханию колдуна и боролась с желанием разбудить. Задать самый главный вопрос, мучивший меня все восемь дней. Вытерпев несколько часов пытки, я все-таки растормошила колдуна.

— Что? — сонно пробормотал он, пытаясь от меня отвернуться.

— Майорин. Проснись же!

— Ну? Там контур. Восемь дней никаких проблем не было…

— Майорин! Почему ты со мной возишься?

— А? — Колдун открыл глаза. — И для этого ты меня разбудила?

— Ответь!

— Дура! — резюмировал колдун.

— Почему?

— И я дурак. Награду хочу от твоей матушки получить, вот верну тебя домой, такую замечательную, целую, невредимую и тупую, как осиновое полено, и построю себе домик в окрестностях Вирицы. Давно мечтал. Ясно? Теперь отстань.

Самое смешное, что это могло быть правдой. Я откинула одеяло и пошла бродить по берегу.

— Айрин, не дури! Иди спать, — окликнул меня навес.

— Иди к лешему! — Ему удалось сегодня задеть меня два раза. И оба не специально.

Колдун подкрался, бесшумно вынырнув из темноты, схватил меня за руку и потащил в круг.

— Идиотка проклятая. А завтра ты свалишься с лошади от усталости?

— Беспокоишься о моем здоровье?

— О своем гонораре! — выплюнул Майорин, заталкивая меня под навес. — За тебя живую и здоровую заплатят больше.

— Тогда можешь не беспокоиться. — Я вырвалась. — Я же быстро восстанавливаюсь. Потерпишь меня еще денечек, кости срастутся, и ссадины заживут.

— Спи давай. Боюсь, Владычица с меня еще золота стребует за твое возвращение. Ученица!

— И шкуру спустит! — добавила я.

— Спустит. Надо было утопить тебя в речке. Какой шанс упустил. — Я улыбнулась пожелтевшей хвое навеса. Ни о каком гонораре не могло идти и речи. Как и в Мыльняках.

— Ты не из тех, кто проходит мимо, да?

— Мимо тебя бы прошел, ты не в моем вкусе, — буркнул он, привычно устраиваясь на правом боку.

— Спасибо, — прошептала я.

— Еще одно слово, и я тебя свяжу, затолкаю в рот грязную портянку и в таком виде отвезу домой.

— Конечно, — согласилась я, — именно так ты и сделаешь.

2

До Инессы отсюда десять дней пути. Если верхом. Но если сплавиться по Урмале — уже на сутки меньше, а если в Роканке — небольшом городке на север по течению — воспользоваться штатным телепортом, то сократится еще на четыре. Именно так мы и рассчитали дорогу. Но, как известно, колдуны предполагают, а сила располагает.

В Береговницах причал смыло еще весенним паводком, а восстановить руки не дошли. Мы поехали до Боровой переправы, где ходил межбереговой паром, соединяя рассеченные рекой концы восточного тракта, самого оживленного в Велмании. К другому берегу приставала баржа, на которой мы собирались доплыть до Роканки.

Стрелка, кобылка колдуна, начала хромать к вечеру, когда до переправы оставалось пару часов езды. Лошадь сначала оступалась, но послушно рысила, а потом заупрямилась и перешла на шаг. Майорин осмотрел ногу и недовольно цокнул языком.

— Подкова отошла, придется искать кузнеца.

Кузнеца мы нашли в селе у переправы, но добрались туда уже к сумеркам, подстраиваясь под тяжелый шаг охромевшей кобылы.

Паром ушел, а кузнец запил. Майорин не ждал милостей от судьбы и, к радости жены кузнеца, заставил его выпить некую дрянь. Четверть часа мужика тошнило в заботливо подставленный ушат, когда тот переставал блевать, колдун заставлял его пить дрянь дальше. Огромный, на голову выше колдуна и в два раза шире в плечах, кузнец безропотно подчинялся ставшему бесцветным хрипловатому голосу.

— Пей, — повторял колдун.

Удовлетворившись результатом, Майорин вручил кузнецу аванс, лошадь, склянку со стимулятором и отправил в кузню — работать.

На ночлег мы остались здесь же: у кузнеца. Быстро спрятав две серебрушки (можно было и без них обойтись, вывод из недельного запоя — четыре стоит), жена хозяина постелила нам в зимних комнатах. Кузнец, когда не пил, работал исправно, не без выдумки и зарабатывал хорошо, отстроив себе двухэтажные хоромы, с верхними летними комнатами на втором этаже. Я впервые за десять дней спала на кровати, но отчего-то всю ночь прокрутилась, путаясь в одеяле. Мне на зависть, утром вид у Майорина был довольный и выспавшийся, видно, ему мягкая перинка пришлась по вкусу.

Завтрак добрая женщина накрыла царский, я украдкой сунула в карман пару вареных яичек и потом мучилась совестью, когда она торжественно вручила мне узел со снедью, собранной в дорогу.

Кузнец перековал подкову. Но на паром мы опять опоздали, теперь колдун грозился сдать проклятую скотину на живодерню, живописно разъясняя то ли мне, то ли лошади, что там с ней сделают. А ничего не сделают, думала я. Знала: этот не сдаст. До последнего будет возиться с ней, пытаться вылечить, выходить, а если не сможет, самолично прирежет. Но только если это будет единственный выход. Но описывать грядущие ужасы у него выходило очень красочно.

Пришлось остаться в селе еще на один день. Майорин опять помрачнел, на вопросы отвечал односложно и по возможности старался не разговаривать вообще. Воспользоваться гостеприимством кузнеца второй раз мы не рискнули, сняли комнату в трактире «Большой ясень» — ясень, может, был и большой, да никто его не видел. Трактирчик был маленький, не чета шумному заведению по ту сторону реки. Я больше любила такие маленькие трактиры, где хозяин знает каждого гостя в лицо. Колдун уселся в самом темном углу, попросил себе пива и медленно цедил. И пиво и слова.

— Я пойду погуляю…

— Иди.

Село было огромным, но оставалось селом. Ни каменных или дощатых мостовых, только пыльные дороги. Не было здесь и крепостной стены или даже забора, если не брать в расчет небольшой заставы на берегу, приютившей ратных, следящих за покоем переправы. Около рынка пахло рыбой — Урмала в этом году родила щедро. Я бродила меж домов, заглянула ради интереса в знахарскую лавку. Ассортимент радовал разнообразием и печалил ценами. Можно подумать, они даже пустырник для успокоительной настойки в небесных кущах собирают — серебряный. Грабеж, но ничего не поделаешь — самый оживленный тракт страны.

— Сударыня что-то выбрала? — заискивающе спросил знахарь.

— Сударыня думает, — в тон ему ответила я. — Сейчас она подумает и, пожалуй, уйдет — ее пугают ваши цены.

Знахарь поджал губы и нахмурил редкие бровки, но стерпел.

— Сударыня не похожа на пугливую, она должна понимать, что хорошее лечение стоит любых денег.

— А у вас есть такая мазь, которой можно залепить рану?

— Заживляющая? — оживился торговец.

— Скорее, закупоривающая. — Я улыбнулась ступору знахаря. Но он честно попытался отработать грабительские цены, уставив прилавок множеством баночек и сверточков. Я добропорядочно перенюхала все. После чего расчихалась и ушла. Напоследок заверив знахаря, что будь у него то, что мне надо, я бы обязательно купила. Но он, похоже, решил, что я издеваюсь.

После пряного запаха знахарской лавки меня потянуло на свежий воздух, и я побрела к переправе, с интересом изучила механизм паромов, курсирующих поперек реки. Быстро устав от гомона толпы, побрела вдоль берега, прочь от заставы за высоким частоколом, с наслаждением пиная мелкую речную гальку босыми ногами — сапоги я несла в руке.

— Сударыня не боится одна гулять? — Сперва мне подумалось, что меня выследил знахарь — мстить за унижение, больно фраза построена похоже была. Но потом сообразила, что молодой борзый голос не может принадлежать тихому, дребезжащему всем телом старичку. Внешность оказалась под стать голосу: пшеничные волосы чуть не достают до плеч, яркие голубые глаза нагло меня изучают, хотя изучать в общем-то особо нечего. Парень, молодой и статный, прекрасно знал, что хорош собой. Он белозубо улыбнулся и подошел ближе.

Я не из тех женщин, которые хороши из любого положения, а подступиться ко мне сейчас можно только спьяну или сослепу: потрепанная рубашка выпущена из штанов, которые за неделю жизни в лесу подозрительно на мне болтались, ресницы и брови наверняка выгорели, а волосы заплетены в толстую косу. Сама по себе коса была ничего… может, на нее польстился…

— Вы меня испугались?

— Что вы, милсдарь! Просто мучаюсь догадками, отчего такой почтенный молодой человек заинтересовался моей никчемной персоной.

Он смеялся так, будто я удачно пошутила. Но глаза не смеялись, только рот.

— Боюсь, сударыня не раз слышала подобные ответы.

— Но я все равно с удовольствием послушаю, — весело сказала я, пятясь от него. Мой кавалер это заметил, резко махнул рукой, будто шутливо приветствуя кого-то.

К горлу лег нож.

— Я видел тебя с колдуном из Инессы, — начал объясняться белобрысый.

— С каким именно? — задиристо уточнила я.

— А ты не промах. Хотя не знаю, что он в тебе нашел.

— Тебе не найти, ума не хватит. — Хамить не стоило, нож сильнее впился в горло. Лишь бы не прорезал кожу.

— Где этот ублюдок? Я видел вас вместе вчера! — Значит, речь шла о Майорине. Уже легче.

— Гуляет. Я ему не нянька.

— Дура, я убью тебя, а выродка этого все равно найду. Неужто жить не хочешь?

Язык мой заметал вперед меня:

— Без него мне и свет белый не мил. Но ты меня не убьешь, убьют твои слуги, а ты будешь смотреть, как они меня убивают, как все трусы. — Породистое лицо залилось краской, вот кому надо было жить в лесу с колдуном, уж тот бы отучил его злиться. А язык надо бы откусить. Он кивнул своему слуге, лица того я не видела. Нож исчез, теперь на шею мне давила жилистая рука. Белобрысый размахнулся и заехал мне кулаком в живот. Воздух со свистом вылетел из легких, я скрипуче застонала.

— Говори. — Все равно ведь найдут. Предупредить бы… Второй раз он ударил меня по почкам.

— «Большой ясень», — выдавила я.

Белобрысый сделал подручному знак, тот плотнее прижал меня к себе. Белобрысый снял кожаный браслет с моего запястья и ушел.

Первое, что сделал подручный, связал мне руки и ноги. Я брыкалась, пыталась вырваться, но после ударов белобрысого двигалась вяло. Слуга затянул последний узел и бросил меня на камни. Я больно ушиблась щекой о гальку, но кожа удержалась — не лопнула.

Лежать на холодных камнях со стянутыми за спиной руками не слишком умиротворяющее дело. Злиться в таком случае естественно. Я старательно убеждала себя в этом. Злиться надо так, чтобы только разбудить исток. Но вожжи не отпускать. Исток лишь часть меня, часть, которая мне подчиняется…

Был в моей жизни день, который я старалась никогда не вспоминать. Я закрыла глаза, шаг за шагом перебирая каждый миг того дня с наслаждением мазохиста. Когда я открыла глаза, вокруг меня шевелились камни.

«Даже чистая сила может быть оружием. Позже ты научишься ею управлять».

Пока Майорин учил меня не злиться, я училась злиться тогда, когда посчитаю нужным. Я привыкла учиться всему сама, не дожидаясь учителей, да и что они могли дать человеку?

Камень, выбранный мной, задрожал.

«Злость это не самый лучший союзник, Айрин, можно растормошить ею исток, но чтобы им управлять, потребуется трезвый ум».

Камень оторвался от земли. Но тут же упал обратно. Подручный обернулся, помахал передо мной ножиком. И тут слова колдуна дошли до моего сознания особенно ясно. Чистая сила — тоже оружие.

Мне не нужен был камень! Сила хлынула из меня, подчиняясь мне полностью, безраздельно. Хлынула в подручного, лучше любого камня огрев его по макушке. Мужчина завалился на землю, застонал и затих.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться и усмирить исток, намного меньше, чем раньше. Я, как большой червяк, подползла к ножу, перевернулась, села и начала пилить веревки.

Встала я со второй попытки, но исток добросовестно восстанавливал ущерб, нанесенный его вместилищу, и боль постепенно отползала.

Нож я забрала в качестве трофея.

Однажды в Инессу приехали цитадельские маги. Главный из них сидел в нашей горнице, когда я принесла вино и моченые яблоки (служанок — хордримских девушек, мать погнала, слишком важным был разговор).

— Владычица бережет силу, не тратит по пустякам? — спросил гость, стараясь задеть собеседницу.

— Берегу. Не след разбрасываться чарами, когда сгодятся и сноровистые руки.

— В Инессе недостает источников или чародеев? — И первого и второго было в достатке.

— Не обманывайтесь, милсдарь. Но если мои чародеи потеряют силу, они возьмутся за мечи. И в этом не оплошают.

Гость тогда смолчал, но снисходительный тон оставил, присматриваясь к инесским колдунам — у каждого при себе было оружие, и каждый им владел.

Женщины зависели от магии больше, может, оттого я провела полжизни, обучаясь держать в руках оружие или биться в рукопашной. Хмурили брови седые старцы — не след девушке хвататься за холодную сталь, когда рядом есть мужчины.

Нож удобно лег в руке, прячась в просторном рукаве, я знала — тонкая льняная ткань не сдержит хорошего клинка, а клинок был хорош. Я зашнуровала сапоги, мало ли что под ногу попадет. Острый камень или ореховая скорлупа одинаково больно поранят стопу. Сапоги шили для меня. Ни каблука, ни деревянной подошвы, только несколько слоев толстой, грубой кожи, в таких можно бежать, не боясь оскользнуться. И я побежала.

Быстро и легко по берегу, чуть медленней в толпе у причала, от меня отшатывались, кричали вслед, но я все бежала, считая вдохи и выдохи. Собьешься здесь — собьются и ноги. Еще одна наука отроков в Инессе — раз прошел, не забудешь никогда. Пронесешься по лесу, а потом закроешь глаза и расскажешь наставнику, что видел по дороге. Не поленится, сходит проверить. Выворачивать на улочку, где стоял «Большой ясень», я не стала, свернула на параллельную.

Обогнув трактир, заглянула в окно, распахнутое по летнему времени. Мы с белобрысым добрались почти одновременно. Видно, он еще ждал подкрепления, да шел пешком.

Один прийти к колдуну он не решился, знал, с кем дело имеет. Удивительно, но не подстерег, как меня, в безлюдном месте. Или наоборот? Боялся остаться с белоглазым колдуном без свидетелей, думая, что не переживет такой встречи?

— Рон, — без удивления прошелестел холодный голос, — пришел-таки?

— Что же ты от меня по углам прячешься? Боишься?

— Руки марать неохота. — Рон заскрипел зубами, но дернувшимся было подручным показал стоять за спиной. Я осторожно шагнула вдоль окна, но Майорина все равно не разглядела, зато белобрысый со свитой были как на ладони.

— Я не буду просить поединка, я буду просить суда.

— С чего бы? — Не видела, но знала: левый уголок губ приподнялся вверх.

— Ты нарушил условия, использовал свою чародейскую силу для победы.

— Лжешь. Даже не пытался, нужды не было.

— Ты убийца. И ты поплатишься за нарушение законов поединка.

— Твой брат знал, на кого поднимает руку. А ты остался в выигрыше, должен доволен быть.

— Я потерял брата, — зло бросил Рон.

— Зато приобрел знатное наследство, не рад?

— Золото не заменит мне его!

— А по-моему, уже заменило, — хмыкнул колдун. — Вон каких себе побратимов нанял, они, поди, побойчее твоего старшего будут. Что делать — не велят, наоборот, слепо подчиняются.

— Ты придешь на суд, колдун.

— Не чувствую себя виноватым.

— Пойдешь, твоя девка у меня. И я спущу с нее шкуру, хочешь умыться и ее кровью?

Некоторое время Майорин молчал.

— Чем докажешь?

Рон достал кожаный браслет из мошны на поясе. Швырнул колдуну.

— Доволен?

— Вполне. — В окне мелькнуло испуганное лицо трактирной девки.

— Уйди, дура, не мечись под ногами. — Белобрысый ухватил ее за косу и отшвырнул к кухонной двери.

Служанка торопливо спряталась в проеме. «У кухни свой вход», — вспомнила я. На него выходили окна моей комнаты. Я завернула за угол и уперлась носом в забор, ограждающий хозяйственный двор. Забор был новым и добро сколоченным, легко не перелезешь, щели не найдешь. Пришлось бежать до тележных ворот, цепь накинули для порядка — я меж створок пролезу.

На ступеньках стоял незнакомый мужик, стоял напряженно, готовый в любой миг ринуться на помощь к своим в трактире. Меня он не заметил, слишком внимательно вслушивался в разговор внутри, не думая, что угроза пойдет со двора. Кожаная подметка не издала ни звука, левой рукой я зажала ему рот. Сейчас! Не дать опомниться!

Правая рука замерла. Нож, который должен был перерезать мягкое незащищенное горло, замер. Я знала, что делать. Знала малейшее движение…

Он резко выгнулся назад, будь я на пядь выше, он угодил бы мне затылком в лоб. Но я успела нырнуть вниз, извернувшись лаской, отпрыгнуть назад.

Я ждала крика. Он молчал, велика ли угроза — девка, не решившаяся его убить. Ухмылка вышла мерзкой, масленой.

Пятиться долго не вышло, на седьмом шагу меня встретила поленница, сложенная вдоль забора. К оружию мужик не притронулся, решил взять голыми руками. Я зло смотрела на противника, хотя злилась на себя. Сколько раз я раздумывала над тем, как придется забрать чужую жизнь, но не так. Не со спины.

Девка глупая, прав колдун. Предупредила, называется. Исток зашелестел внутри пеплом, который разносит ветер. Голову и руки залил жар, ставший за несколько дней привычным. Что бы сталось со мной, не встреть мы Майорина? Или ничего? Знала ли моя матушка, как вести себя с пробудившимся истоком, может, и ее не взял бы соблазн испить чистой силы?

Везение ли? Рок? Я сплела руки ладонями наружу и изо всех сил толкнула вперед воздух. Зашелестела земля, зашумела листва на старой вишне, срываясь с веток. Противника сбило с ног. Остаток двора я пролетела, будто исток гнал и меня, захлопнула дверь перед удивленным недоумевающим лицом. Засов задвинулся, чуть скрипнув в пазах.

В зал я ввалилась красная, растрепанная, тяжело дыша.

— А ты говорил, что схватил ее. — Ни один мускул на лице не дернулся. — Видно, девку спутал, они, знаешь ли, все чем-то похожи… Коса, грудь…

— Как? — перебил колдуна Рон.

— …попа, — закончил Майорин.

Немногочисленные посетители, затихшие было, ожили, засмеялись.

— Значит, по добру ты не пойдешь?

— Не пойду, — согласился колдун, хрустнул костяшками пальцев, разминая руки. — Мне и здесь хорошо.

— Тогда — взять его! Я наместник переправы, приказываю тебе сдаться. Это последний раз, Майорин. Слышишь!

— До наместника дослужился? Думал, эту должность твоему брату пророчили, тоже по наследству перешла? — Рон побелел. — Смотрящего пригласите. Без него с места не сдвинусь.

— Девку в поруб.

— За что? — опешила я.

— За вооруженное нападение на ратного.

— И какое у нее было оружие? — уточнил колдун.

Я осмелела и прошла через зал, села рядом на скамью, предательское желание нырнуть ему за спину пришлось задавить в зародыше.

— Боевая коса, — съязвила я.

— Ты его придушила? — Колдун улыбнулся.

— Никогда!

В дворовую дверь заколотили.

— Иди проверь, — кивнул Рон одному из ратных.

— Она меня с ног сбила чародейством, колдунья! — ткнул в меня пальцем ратник, стерегший кухонную дверь.

— Взять под стражу, руки связать! — приказал Рон.

Я почувствовала, как горят ладони. Майорин тронул меня за плечо.

— Держи исток, — шепнул он одними губами. И уже громко сказал: — Не трогайте девку, я сдамся.

— Хорошо, — не слишком доверчиво согласился Рон. Колдун встал и покорно протянул ратному руки, я узнала веревку. Такими вязали мальчишек, заставляя их почувствовать себя лишенными силы. Сплетенная из конопли с серебряными заговоренными цепочками, она резала запястья. Но самое важное здесь нельзя разглядеть невооруженным взглядом: асбестовое волокно глушило силу, поглощая ее.

— Майорин?

— Возьми лошадь и отправляйся в Инессу, Айрин, — спокойно сказал колдун.

Его увели, а я, к своему стыду, сидела как прибитая к скамье и тупо таращилась в одну точку. Меня Рон не тронул, только презрительно фыркнул, когда проходил мимо, и добавил напоследок:

— Вас, колдунов, на цепи держать надо, пользы от вас никакой, только вред.

Очнулась я от голоса трактирщика:

— Плати давай.

— За что?

Он кивнул на пустую кружку на столе. Я торопливо зашарила в карманах, выложила несколько медных монет.

— Хватит?

— Хватит. Ты это… ночуй, ежели хочешь. Колдун твой за постой заплатил.

— Да. Хорошо.

— Ну, я тогда велю постель там расправить.

— Спасибо. — Трактирщик развернулся, прихватив кружку. — Милсдарь…

— Щелкун, — с готовностью ответил он, будто ждал, что я его окликну.

— Милсдарь Щелкун, вы знаете, за что его наместник?

— Долгая история… А там посетители подошли…

Серебряная корона, глухо звякнув, легла на стол. Некоторое время трактирщик ее изучал, не прикасаясь.

— Ладно, только пива себе принесу. Будешь?

Я кивнула.

Он поставил две кружки с пенными шапками, высоко вздымавшимися вверх. Сел на противостоящую скамью.

— Дело было месяца четыре назад, как раз посреди зимы, когда санный путь переполнен народом. Тут и мех везут, шелк, золото… Купцов видимо-невидимо, все таверны битком забиты, сани прямо посреди улицы останавливают. Ну и разбойные люди тоже не спят, куда без них. Такие обозы всегда себе колдуна в помощь нанимают, в одном из них твой и был. Что тут скажешь, жуткий он — сама знаешь, глазом зыркнет: все на шаг назад отходят, зато и лихих людей можно не бояться с таким защитником. Места ему в таверне не было, тут и купцов некуда селить, не то что свиту. Остался он с охраной добро стеречь. А зима трескучая стояла, морозная. Сам не видел, но люди сказывают, брат нашего наместника, глава ратных, досмотр им устроил. Мол, что везете, куда везете? Семья их не бедная, отец наместником был. Хороший мужик, но не без слабости: здорово руку в казну запускать любил. Вот и сынки в него удались. Крон вроде как намекал: мол, вы мне виру скиньте, а я от вас отстану, не буду глаза мозолить. Да только кто колдуну указ, наемники, быть может, скинулись бы, заплатили, среди них разные есть. Кто с каторги бежал, кто отработал, кто не попался, да она, родимая, по нему волчьими слезами плачет. А колдун послал его к купцу, по пути предложив заглянуть в несколько мест. Ох, как Крон лютовал! К купцу он не пошел, но зуб на белоглазого навострил. Купец, видно, сильно утомился да перемерз, шутка ли — с самого северного Хордрима шли, три дня отдыху назначил. А виру Крон в первую ночь просил. Наутро они трапезничать пришли. Наемники давай наперебой купцу рассказывать, как колдун Крона отвадил, а колдун только сидит, глаза щурит. Я смотрю, а он в кольчуге и при мече, хотя до этого у него только нож видели. Может, сказал кто, может, чутье чародейское что подсказало, да только пива колдун не пил, цедил квас и грелся. К тарелке и не притронулся тогда. А у купца дочка с собой была. Хороша девка, ничего не скажешь. Волос черный, глаза как два янтаря, эдакая ласточка маленькая, юркая. Семнадцатый год пошел, говорили.

Вечером Крон пришел с ратными. Заказали пива, мяса, сидят, пируют, я голову ломаю, за что мне такая честь выпала. А потом смотрю, взгляд у него стекленеет, но с купцова стола не сходит. Да все больше за дочку цепляется.

А та дурища рада-радешенька, то плечом поведет, то голову призывно склонит. Все красуется, да как не покрасоваться молодой девице перед красивым мужиком, у которого меч при поясе и пятеро молодцов свиты.

Может, и вправду она Крону по вкусу пришлась, может, купцу за колдуна отомстить решил… Пропала девка, вышла во дворик нужду справить и не вернулась. И Крон быстро засобирался. Дальше только сплетни да слухи… Может, купец колдуна сам позвал, может, он не только кольчугу надел, но и сторожить купца возле корчмы остался… Скажу, что своими глазами видел. Колдун зашел в зал, за ним девка плелась. Плакала, жалась к нему, дрожа осиновым листом. Папку завидела, бросилась, давай что-то лепетать, да только купец аж почернел весь. Встал, за нож схватился, что ему колдун сказал, тоже не слышал. Да только ушли они вдвоем.

А наутро на главной площади Крона в таком обвинили, что, будь его батька жив, быстро бы выпорол сынка, не посмотрев, что тому двадцать пятый год шел. Но Крон трусом не был, дураком был, а вот трусом никогда — предложил он купцу дело судом богов решить. Поединком.

Колдун сам вызвался, никто его не просил. Отговаривали Крона с ним биться, мол, не может отродье чародейское честный бой держать, не удержится — использует силу колдовскую. Но я уже говорил, трусом Крон не был. А колдун слово дал: только меч, ничего боле. Ни жеста, ни слова, только меч. Верить слову не стали, смотрящего мага вызвали, наблюдать за боем…

Может, ваши колдовские боги и не вмешивались… да только сам бес его силой да ловкостью одаривал, а леший потом драться учил. Крон вокруг него как щенок бегал, меч все из рук выпускал, будто тот маслом вымазан. Как он злился, а колдун стоит спокойно, устал, конечно, взмок весь, но и Крон уж шатался от усталости, а в толк все никак взять не мог, отчего тогда его белоглазый не убивает. Потом догадался… Проучить решил, унизить, а руки пачкать не желал.

Кто стрелу в него пустил, не видели. Да когда тут увидишь, все на них смотрели. И колдун ее отбил! Ты, девка, хоть раз видела, чтобы мечом стрелы отбивали? Я видел, в бою, когда стрел этих три сотни летит, две штуки отобьешь, от трех увернешься, а одна таки ужалит. И то готов ты к ним, когда залп поднимают — далеко слышно. Но одну, со спины? Виданное ли дело? Отвлекла его стрела, тут Крон и ударил. В спину, подло. Тогда-то все и поняли, что жалел его чародей, убивать не хотел. Хотя ошибаюсь я, вру. Не жалел — брезговал. Меч он мимо себя пропустил, увернулся, а рукой голой ударил под подбородок. Вся площадь слышала, как позвонки затрещали. Упал на снег тот уже мертвый. А чародей вроде как и расстроился, не собирался убивать. Да только не смог себя превозмочь — сделал машинально, как тело приучили.

Смотрящий не нашел к чему придраться. Признал бой честным. Наместник тоже никаких претензий не имел. Наоборот, перед купцом извинились.

— И куда тот наместник делся?

— Как корова языком слизала, говаривали, под лед со свитой по весне угодил.

— Под лед… Спасибо, милсдарь Щелкун. Скажи мне, а смотрящий под лед не провалился?

— Нет.

— И где мне его найти?

— Ехала бы ты отсюда. Сам твой колдун виноват, сам влез, пусть теперь разгребает.

— Не могу, милсдарь. Должна я ему ни много ни мало — жизнь. А долги надо возвращать.

— Только сама пропадешь! Рон не чета братцу, он честно биться не будет. Он трус!

— Я заметила. Так где смотрящий живет?

— На третьей улице. Опомнись! Глупая, пропадешь!

Я помолчала, отпила доселе нетронутое пиво, на котором пожелтела и опала шапка пены. Можно казаться какой угодно сволочью, жалить словом, порой больнее, чем клинком, но никогда нельзя проходить мимо беды.

— Пусть твоя девка меня проводит. Я вернусь через четверть часа.

Когда я спустилась в зал, трактирщик только хмыкнул и толкнул вперед девку, ту самую, что таскал за косу Рон.

— Значит, колдунья все-таки?

— Значит, — не стала я спорить. Хотя смотрящего курткой с серебряными бляхами и мечом с инесским клеймом не обманешь…

Девка смотрела на меня дикими глазами и за весь путь не проронила ни словечка.

Смотрящий жил в высоком тереме с острой двухскатной крышей. На крыше вертелся из стороны в сторону ворон, клювом указывающий ветер, — символ Инессы. Издавна вороны служили колдунам, приобретя мрачную славу и отплатив нам той же монетой, хотя к их пристрастиям в еде мы никакого отношения не имели. И если уж говорить о колдунах, могущих обращаться в этих черных птиц, то много вероятней, что единственная не польстившаяся на мертвечину на поле брани птичка — это тот самый оборотень и есть. Хотя разговоры про таких оборотней — это, конечно, сказки. Вторая ипостась оборотня похожа на северного, самого крупного волка.

Рука легла на дверной молоток.

— Кого леший принес?

— Из Инессы послание.

— Не жду.

— Еще бы, — буркнула я себе под нос, — слушай, а ты…

Но девка уже успела превратиться в силуэт с мотающейся из стороны в сторону косой. Убежала, трусиха.

— Ты, что ли, из Инессы? — От смотрящего мага Береговниц его отличала только бородка. Короткая и, несмотря на годы, почти не тронутая сединой.

— Я. — За еще одну серебряную я узнала кое-что про смотрящего. — Мастер Ральер. Доброго дня.

— Человек? — удивился он. — С каких пор Владычица доверяет людям? Или в Инессе теперь плохо с колдунами?

— Не намекаете ли вы, что одежда и меч краденые?

— Даже не знаю. И что вы хотите?

— Пустите меня в дом. Я не наемная убийца и не соглядатай. Вам нечего бояться.

— Именно с этих слов я бояться обычно начинаю. Ладно, проходи, как тебя звать?

Я ненадолго замялась, думая, называть ли свое настоящее имя. Решив, что ложь дело неблагородное, я назвала домашнее прозвище, которое более уместно среди близких, нежели у смотрящего в гостях.

— Рин.

— Проходи, Рин. Я тебя выслушаю.

Внутри дом смотрящего Ральера был изукрашен не менее обильно и старательно, но здесь больше постарались женские руки. На раскрытых окнах ветер трепал вышитые занавеси, у рукомойника висел рушник, расшитый велманским узором.

На столе скатерть беленого льна с узорной каймой, на сундуках и полках плетеные салфеточки. Даже я, далекая от рукоделия (в том смысле что совершенно бездарная, и попытки вышивать крестиком напоминали о хордримских письменах, выполненных сумасшедшим со старческой дрожью рук), даже я восхитилась, восторженно цокнув языком.

— Это жена моя шила, — хвастливо поведал Ральер.

— Вы женаты? — Тут я снова оглядела горницу уже иными глазами.

Смотрящий внимательно выслушал меня.

— Я ничем не могу помочь.

— Но вы там были!

— Мастер Майорин много превосходит меня в силе, он мог скрыть свои чары.

— Да какие чары? Зачем?

— Замедлить движения противника. Или стрела была иллюзорной?

— Но тогда вы признали поединок честным.

— Тогда признал. Но потом…

— Только не говорите, что вас безмерно расстроила смерть прошлого наместника, и вы боитесь отправиться следом.

Маг сердито нахмурил брови.

— Рин — это сокращение, верно?

— Своя рубашка ближе к телу, — не ответила я на вопрос. Сидеть я больше не могла и начала расхаживать по горнице, рассматривая любовно вышитые занавеси, на каждой был свой узор. — Жена, детки… — Рука дотронулась до соломенной куколки в криво сшитой одежке.

— Инесса далеко. Рон близко.

— Отправили бы жалобу…

— Я цитаделей по происхождению, моя шкура мало кого заинтересует в Инессе.

— Вы ошибаетесь!

— Ты зашла бы сюда, если бы не потребовалось мое свидетельство за этого колдуна?

Я помотала головой.

— Кто он тебе?

— Наставник.

— Колдун — человеку? Езжай домой.

— Удивительно, как старательно меня туда все отправляют.

К вечеру ветер нагнал тучи, темные, мрачные. Пыль металась по улицам, силясь прорваться в скоро закрывшиеся окна, на меня она накинулась, хлестнув по щеке жаркой ладонью приближающейся грозы.

Куда податься?

Оседлать Пеструшку и уехать домой?

Первые капли сорвались с набрякшей тучи в сухую землю, оставив крупные влажные следы. Я подставила ладонь, смотря, как она намокает под усиливающимся дождем, на западе сверкнул длинный хвост молнии. Гром раскатился над переправой, глуша остальные звуки, хлопнули ставни еще не закрытых окон, попрятались в будки собаки.

Я сорвалась с места, на бегу накидывая капюшон.

У высокого частокола из потемневших от времени бревен остановилась. Верхушки у бревен, протыкавшие небо, тщательно заточены. Легко не перелезешь. Будь тихо, тут же залаяли бы собаки, предупреждая о приближении чужака, но небо снова сверкнуло раскатившимися алмазами молний, а их догнал гром. Собаки молчали.

Ворота стояли закрытыми, но калитка в них скрипела несмазанными петлями, мотаясь на ветру. Стражник вжался под козырек, прячась от плетей дождя, даже через плотную кожу куртки больно лупящих по спине.

Истоку нравилась гроза, они были похожи.

Я вытянула ладонь. Стражник тяжело опустился на землю, на лице застыла глуповатая полуулыбка. У него должен быть напарник, не остался же он один на посту.

Напарник выглянул из сторожки с флягой в руке. Как не погреться в такой дождь добрым вином, да и кто осмелится лезть на заставу?

— Эй, куда? — Я затолкала обмякшее тело в сторожку, подумала, достала пробку из фляги, щедро смочив мужчине рот и намеренно пролив вина еще на ворот. Даже на запах вино было крепким — вымороженным. Себе на память я взяла плащ, мне он был до пят, а глубокий капюшон надежно скрывал косу и лицо. Флягу я прихватила с собой. Огляделась. Но все попрятались от дождя. Теперь второй стражник тоже пах вином, флягу я ему оставила. Очнется — пригодится.

Найти порубы не составило труда. Три пятистенных сруба без окон с узкими отверстиями у самой крыши — пустить свежий воздух, выветрить вонь. Караульных было двое, они расхаживали по кругу, перекрикиваясь от скуки:

— Грозу, поди, колдун подозвал!

— Он в асбестовых цепях сидит, куда ему!

— Кто этих колдунов знает, слишком он смирный. Вот смоет нас к бесам, будет Рон знать, как руки к их брату протягивать.

— Тише ты! Еще услышит!

— Колдун или Рон?

— Колдун-то что? Пусть слышит! Эй! — Он постучал по двери одного из порубов. — Чародей, гроза твоих рук дело?

Мне из-за угла было не слышно, что ответила дверь. Но стражник так зло вскинул голову, что с нее упал капюшон.

— Паршивец! Я тебе сейчас задам трепку!

— Тише, Нетт, тише! Строго-настрого же наказали не заходить к нему!

— Да плевал я на их наказы! Язык оборву и выйду!

— Этот даже без магии тебе шею свернет, он только того и ждет! А не он — так Рон! — Видно, второй был умнее. — Вот не свезло в такую погоду на улице куковать. Кто из дома под такую дождину высунется…

Я вот высунулась… Гром развалился над головой, близко слышалось нервное лошадиное ржание.

Вскинутая рука опустилась. К порубам шел Рон. Светлые волосы потемнели от влаги, над полными губами мокрой паклей обвисли усы. За Роном тенями следовала его свита.

— У нас чужак. Из караулки пропал плащ, так что с каждого, кого встретите, сдергивайте капюшоны, — скомандовала Рон.

Как быстро…

Парни единовременно кивнули. Рон продолжил командовать:

— Нетт, от этих дверей не отходи. Томан, Елее, сторожите двор…

Если верить запаху и звуку, за порубами располагалась ратная конюшня. Прятаться там опасно — первым делом в таких местах искать будут, но если…

Рон и его свита прошагали в паре локтей от меня, я вжалась в стену, чувствуя, как мышцы спины вдавливаются округлыми вмятинами. Выждав некоторое время, я вынырнула из-за угла и открыто пошла к конюшне.

— Кто идет, снять капюшон! — подскочил ко мне ратный.

— Сам снимай! — буркнула я, наклоняя голову ниже, с пропитанной ткани полилось. Сейчас важно было не ошибиться. Плащи одинаковые, сапоги тоже. Не угадаю, придется бежать, и бежать быстро. — Ты, Елее, совсем головой тронулся! Или сам пойдешь по стойлам лазить? Лазутчика искать?

— Терентий? Ты, что ли?

— Иди к бесу.

Торопиться было нельзя — начнут сомневаться. Не слишком много мужчин моего роста в ратные идет — таких обычно не тянет в военное дело. Но один-два найдутся. Повернув за угол, отдышалась, прижалась к стене. Бежать нельзя.

Сеновал располагался прямехонько над конюшней. Для вящей гостеприимности лестницы не хватало.

Карабкайся я так, меня бы быстро скрутили. Но что-то подсказывало, что наглость — второе счастье. Я нашла лестницу и неторопливо полезла к проему. Стоило мне скрыться за сеном, перед конюшней начался переполох.

— Мной представился! Зараза эдакая. Наглый какой! — ворчал паренек голосом с высокими нотками, действительно чем-то напоминающим женский.

Я рванула завязки плаща, который, промокнув, стал липнуть ко всему и сковывать движения. Пусть здесь остается.

О колдуне не могло быть никакой речи, надо выбираться самой.

— Проверьте в конюшне, а мы на сеновале! — визгливо крикнул Терентий.

Я упала на пол и поползла вперед. Свесилась вниз, смотря, что происходит в конюшне. Лошади беспокоились, раздраженные суматохой. Переливчато заржал красивый темно-гнедой жеребец, скребя копытом землю. «Наверняка кусачий», — не к месту подумалось мне.

В проходе меж стойл бегали люди.

Мне повезло. Конюшню, видно, достраивали, добавив к широкому проходу со стойлами с обеих сторон еще крыло, которое кончалось симпатичным тупичком, куда конюхи сгребали ссыпавшееся при кормежке сено, а может, накидали специально, чтобы соснуть часок-другой, пока нет никого. Сейчас конюхи бегали вместе со всеми по конюшне.

За спиной заскрипели доски.

— Он здесь. Плащ только сбросил!

— Или она! — крикнул Терентий. — Рон говорил, что была с колдуном девка. Кто ее в лицо видел?

— Я видел. — Этот голос я тоже узнала. Не зная, жалеть или радоваться, что у меня дрогнула рука.

Внизу никого. Сейчас!

Зашуршало сено. Не торопясь убегать, я нырнула под копну и забилась в угол.

— Где же ты? Гостюшка? — раздалось над головой.

— Давай еще углы обшарим. Может, в сено зарылся?

Дырка в сене хорошего обзора не давала, но в боковом проходе было пусто. Лошадь топнула копытом и заржала.

Идея была безумной.

Первый крюк я откинула, еще раздумывая, второй уже увереннее. Если кобыла в угловом стойле мялась, сомневаясь, стоит ли идти гулять без узды и всадника, то жеребец напротив — вылетел стрелой. За углом послышались крики удивления и возмущения, но на их источники уже неслись еще семь лошадок, подгоняемых чистой силой. Люди пытались ухватить развевающиеся гривы, один смельчак даже рискнул цапнуть жеребца за хвост. Тот сломал ему ребра, самое меньшее. Кони, оставшиеся в стойлах, начали ломать двери, чувство свободы оказалось заразным.

Я сорвала со стены мот веревки.

Если бы промахнулась, ратники нашли бы растоптанное копытами тело, но я попала — использовав выступ на стене как подножку, прыгнула на спину к гнедой кобылке и наддала пятками.

Дождь, темнота и куртка в цвет шкуры сделали меня почти незаметной, тем более я распласталась насколько возможно. Править было нечем, если только коленями. На мое счастье, лошадь к этому приучили, верно, когда стреляешь из лука, не очень-то поводом подергаешь. Каким-то чудом мы доскакали до частокола.

Руки тряслись — я слишком торопилась. С третьего раза удалось привязать к концу нож, с четвертого закинуть его меж остриями частокола и зацепить. Ни о каких узелках для удобства не могло быть и речи, зато веревка некоторое время валялась в навозе, а под дождем размокла. Меня не беспокоил запах, но руки скользили. Пришлось каждый раз поддевать ее ладонью. Где-то на середине содрала кожу.

Только не кровь…

— Вон он!

— Стреляй! Чего тянешь!

— А это, кажись-таки, девка!

Еще чуть-чуть. Половина моего роста…

— Может, камнем сбить.

— Стреляй по веревке, дубина!

Нет, только не по веревке…

Последним усилием я рванулась вверх, оцарапала и без того кровоточащую руку о заточенную верхушку и победно улыбнулась. Успела.

Стрела попала в плечо. Пальцы ослабли, но боли я не почувствовала.

Исток притупляет боль.

Вниз я летела довольно быстро, сжимая в руках бесполезную уже веревку.

Спасительница!

Ну вот Рону досадила, и то радость. Хоть и малая. Я усмехнулась, готовясь встретить землю и обозленных ратников.

Земля подо мной неожиданно разверзлась и пропустила дальше. Что происходит, я поняла, только когда с судорожным вдохом в легкие вместо воздуха устремилась вода. Следующий удар я встретила уже ногами, оттолкнувшись от дна. Боль в правом плече остановила поднятую для гребка руку.

Я вынырнула, отчаянно работая ногами, откашлялась, попыталась извернуться и ухватить стрелу. Не получилось — мокрые пальцы соскальзывали с древка. Ладони кровоточили, вместе с кровью выпуская силу, пока немного.

Я гребла одной рукой, медленно, тяжко — куртка промокла, плечо оттягивал меч. По воде бежала серебристая лунная дорожка. В темноте не увидишь противоположного берега широкой Урмалы, и, будь я в ином положении, обязательно бы насладилась красотой летней ночи после бурной грозы, когда из-за мохнатых опустошенных туч выглядывает краюха луны, призрачно купаясь во влажном одеяле.

Я плыла. Плыла по течению, лишь бы подальше от заставы. Еще не совсем поверив в собственное везение. Надо же, упала не назад к ратникам, а через забор, в пустоту. А пустота обернулась не твердой землей, окружающей заставу с трех сторон, а рекой, где наместники выстроили собственный причал.

Вода за мной, должно быть, солона от крови, из раны со стрелой начала предательски сочиться багряная влага. Вместе с силой. Исток рвался из клетки.

Гребок, еще один.

Я не успела.

В этот раз сила текла медленно, но остановить ее было не в моей власти. Десяти дней мало, чтобы научить человека быть истоком.

Здесь берег был высоким, крутым, просто не выберешься. Я ухватилась за первый попавшийся корень, вцепилась в него обеими руками, позабыв про боль. Но подтянуться уже не могла. От куртки с мечом стоило избавиться сразу, сейчас я боялась, что, разжав руки, уже не смогу зацепиться снова.

Не знаю, сколько я так провисела, насыщая энергией все живое, сама болтаясь меж двумя мирами. Очнулась я от того, что чьи-то ладони потянули меня вверх.

А я бросилась вырываться.

Но незнакомые руки удержали. А исток, найдя достойную цель, устремился в эти руки. И это придало человеку сил. Единым рывком он втащил меня на берег.

— Я сказал тебе: езжай домой! Сударыня Рин!

— Зачем вы здесь?

— Надо же… исток…

Будь сил чуть больше, я бы кинулась бежать. Но только приподнялась на здоровой руке.

— Исток, глупый и молодой! Хотя не слышал, чтобы вы доживали до старости.

— Зачем вы здесь?

— Я не такой подлец, каким тебе кажусь. Майорин сам напросился, лез куда не просят. Но тебя мне стало жаль. — Маг тяжело дышал. — Собери свою силу, девочка. Мне она не идет на пользу.

— Я не могу…

Он бесцеремонно обшарил мою куртку, сквозь полузабытье я чувствовала, как смотрящий, нашедший в кармане «вар», который сунул туда колдун, замазывает мне ладони. Смутно почувствовала боль, когда маг сперва протолкнул вперед, а потом, отломив наконечник, выдернул стрелу.

— …надо?

— Что?

— Зашивать надо?

— Нет, само затянется. — Губы двигались с трудом. Видно, Урмала сегодня собрала царскую дань с моей крови.

— Сегодня, — сказал мастер Ральер, споласкивая руки над кадушкой, — будут казнить твоего колдуна.

— Вы же не хотели вмешиваться? — Я поскребла подсохший вар под рубашкой. От раны не осталось и следа.

— Я не вмешиваюсь, я тебя предупреждаю.

— Я слышала, его повесят. — Жена смотрящего Карин поставила на белую скатерть кринку с молоком. Рядом пахли теплые круглобокие ватрушки, со сметанными шапочками в серединке. У меня заурчало в животе. — Плохо дело. Рин, ты ешь, не стесняйся.

Куда уж мне стесняться… Она не сказала ни одного бранного слова, когда ее муж притащил меня посреди ночи к себе в дом. Она нагрела воды и заставила меня отмыться от крови и грязи. Дала мне новую расшитую рубашку и широкую крашеную юбку. А сейчас по-матерински пыталась накормить. Мне было стыдно.

К столу вышли дети, и разговоры смолкли. Соломенная куколка принадлежала младшей, семилетней малышке с темными кудряшками и лукавым серым взглядом, вторая дочь, лет на восемь постарше — серьезная девушка с двумя темными косами и глазами отца. Старший сын, пепельноволосый парень, мой ровесник, вышел к столу с книгой в руках и, не дожидаясь остальных, принялся наворачивать ватрушки.

Исток внутри полыхнул. Сын пошел в отца, он тоже был магом.

Велмане верили в Трех великих Богов, я, выросшая среди колдунов, только в магию и природу, но все же почтительно склонилась, когда семья смотрящего опустила головы в безмолвной молитве. Заметила только, что сын Ральера не закрыл насмешливых серых глаз. Чародейство не уживается с богами, слишком много доказательств требуется колдуну, чтобы в них верить. Гораздо больше, чем человеку.

Ватрушки разошлись мигом, будто и не было их. Сама я опомнилась на пятой — от тяжести в животе, и замерла с недокусышем в руке.

— Ты чего? Застеснялась? — спросил Сворн, сын смотрящего.

— Задумалась. — Ватрушек больше не хотелось, но пришлось доедать. Здесь в тряпицу не завернешь, чтобы до вечера сберечь, когда трапезничать еще рано, а есть уже хочется.

Сворн было застопорился в дверях, оглядываясь на отца, но тот лишь поджал губы. Парень понятливо кивнул и ушел, зазывая сестренок пойти на речку купаться. Подальше от наших разговоров и возводимой на торговой площади виселицы.

Я комкала поясок юбки: сверну трубочкой, сложу колечком, складочки ногтями выглажу. Смешно сказать, но Карин отдала мне одежду старшей дочери, по подолу юбки шел узор. Знающий прочтет, что принадлежит одежка молодой незамужней девушке, готовой принимать женихов (вот отчего мрачно смотрела на меня хозяйская дочь), — простые велмане сами вышивали себе одежду. В Инессе вышивку можно было встретить лишь на свадебных платьях и саванах. И мне все было неуютно в одежде, ибо ни первого, ни второго я пока не ждала и не хотела.

Вот странность человеческая — Инесса стоит на краю Велмании и Велманией считается, как и Цитадель Магии на севере, откуда родом Ральер. Но отличаются обычаи, и совсем иначе блюдут традиции. Смотрящему, видно, пришлась по вкусу такая жизнь. Мне сперва показалось, что он трус. Но пошел за мной, ждал, искал, вытащил из реки. А боялся не за себя, за них боялся. За свою семью, за дом… Можно осуждать, да только я уже не торопилась. Сама пытаясь представить, что сделала бы я, будь на его месте.

— Пойдешь со Сворном. Никто тебя с ним не признает, да еще и в платье. А признает, отговоритесь.

— Мастер Ральер… — промямлила я. — А если с ним что случится?

— Он маг обученный, ничего с ним не случится. А случится, в Инессу его заберешь! И заступишься за него там перед матерью своей.

— Давно догадались?

— Как имя назвала, да за колдуна начала просить. Будто я не знаю, что в Инессе все люди либо хордримцы, а те своих баб дальше порога не пускают. Либо слуги, а те не бывают такими наглыми, как ты.

— Еще Милрадицы… — подсказала я.

— В Милрадицах твоих единицы оказываются. Ты дальше слушай. Пойдете на площадь. Сворн попробует веревку пережечь, да только если она от чар защищена, не знаю я, чего делать. Ясно?

— Ясно. Спасибо вам…

— Не помогал я тебе. А за спасение ты меня уже благодарила. И еще я ворона послал знакомцу одному. Успеет — поможет вам. Но может не успеть.

Коротая время до полудня, я помогла Карин перемыть посуду, нарезала зелени на окрошку, намяла лука для пирогов. Рвалась помочь с уборкой, но сердобольная хозяйка отправила меня к мужу:

— Ты деточка грамотная, знающая. Иди помоги старику, у него глаза уж не те, все слезятся к вечеру от мелких буковок.

Ральер меня также работой обделил, но гнать не стал. Даже что-то рассказывал вслух, пока я распутывала высохшие волосы костяным гребнем.

— Пишут, бабочки неизвестные капусту пожрали.

— Гусениц, наверно, имели в виду.

— По их словам, бабочки, выходит. «Дыры, якось кочан насквозь видать, а сама бабочка белая, крылья прозрачные… каждое с ладонь…»

— Детскую?

— А может, мужскую? — насмешливо сказал смотрящий. — Якось насквозь видать…

— И вы каждый день подобное читаете?

— Это еще что… Не самое скучное. Вот другое послушай: «Кошка та ночью в девицу обращается и приходит к мужам порядочным, дабы украсть честь семейную да счастье из дому увести. Видывали ту кошку в новолуние или перед грозой. Милостиво просим изгнать сию бесовку, никакого удержу нет. Жены села Бобряново». Что скажешь?

— Удержу у них на мужей нет. Или на расшалившееся воображение.

— Куда там бабочке капустоедке… Знаешь, как порой тоскливо бывает? Вспоминаю, как молодым по тракту шатался, подряжался воевать на корабли в Алак-Грионе. Геройствовал, мечом махал, чары были простыми, девки добрыми. А потом выйду в горницу, посмотрю, как Карин у печи хлопочет, как девочки шуршат: старшая младшую грамоте учит. Как сын заклинание за заклинанием осваивает, а потом бежит мне показывать. И знаю — не зря я здесь капустниц с кошками гоняю.

— Сколько вам лет, мастер?

— Любопытная до чего девка. Много. Больше человеческого века. Видать, нам, магам, всегда больше отпускают боги.

— Вы в них верите?

— Карин верит. А я… Я в нее верю. Плохо, Айрин, когда веры у человека нет.

— Папа! Смотри, что мы на берегу нашли! Красивый какой! — Младшая вбежала, неся в вытянутых руках кинжал. Витая рукоятка полыхала хищными красными огнями рубинов.

— Где нашли? — нахмурился смотрящий.

— Можно посмотреть? — Я вытянула руку, и девочка послушно вложила в нее оружие. Исток среагировал мгновенно, к кинжалу потянулась сила. Я инстинктивно разжала руку. Кинжал с глухим стуком упал на пол. — Накопитель.

— Уверена? Рината, подними.

— Это не ваш?

— Нет. У колдуна такой видела?

Я покачала головой. Я не видела у Майорина никаких амулетов, тем более накопителей силы, очень сомневаясь, что они вообще ему нужны.

Вошел Сворн, дельно рассказал, что Рината собирала легкие плоские камушки для «блинчиков» и чуть не обрезалась о кинжал, не заметив.

— Надеюсь, ты помнишь, что такому оружию достаточно одной капли крови, дабы вытянуть из человека всю жизненную силу?

— Мы не знаем, отец, — с нажимом сказал парень.

— Хочешь проверить? — Смотрящий забрал у дочери кинжал и, стараясь не касаться лезвия, повертел его в руках.

— Можно не проверять. Он именно такой. — Брать в руки это подлое оружие мне не хотелось. Я встала и дотронулась указательным пальцем до голубоватой стали. Все верно, исток будто волной захлестнул мое сознание. Я убрала руку и закрыла глаза. Казалось, что я прикасаюсь к обессиленному чародею, стараясь заполнить силой пустоту. Но на миг мне привиделось, что я заполню не пустоту, а бездну.

Хватит. Убирайся, исток! Хватит! Я сильнее тебя. Это ты подчиняешься мне, не наоборот. Хватит!

Сознание вернулось. Я открыла глаза.

— Такие игрушки не теряют. Но могут оставить намеренно. И не хотела бы я встретиться с магом, владеющим этой мерзостью. Не оставляйте его в доме!

— И что прикажешь делать? Выбросить обратно — откуда взяли? — ехидно спросил Сворн. — Или отдать тебе?

— Нет! — Я отшатнулась от кинжала, чуть не врезавшись в парня. — Я не знаю. Решать вам, мастер Ральер.

— Я подумаю.

— Скоро полдень. Пора идти на площадь. — Сворн кивнул отцу и вышел, бросив вслед: — Жду тебя на крыльце.

За ним поскакала Рината.

Я замялась.

— Чего ждешь?

— Дайте мне кинжал.

— Ты только что сама отказалась.

— Я поторопилась.

Ральер оглядел кинжал в своих руках:

— Зачем он тебе?

— Если он вытягивает силу из людей, может вытянуть из заклинания.

Кинжал, замотанный тряпкой, не давал мне покоя, я все время теребила кожаную кошелку на поясе, проверяя, не выпал ли. Если есть мощный накопитель, значит, есть и маг, помимо смотрящего, его сына и Майорина. Значит, можно рассчитывать либо на его помощь, либо на его противодействие.

— Рин, возьми меня под руку.

— Зачем?

— Возьми! — повторил Сворн, подставляя локоть.

Мы неторопливо шли по улицам, заполненным народом. Я все пыталась ускорить шаг, но спутник меня одергивал.

— Эй, Сворн! Здорово! — Паренек, шедший нам навстречу, был полнотел и неповоротлив.

— Здравствуй, Кажун.

— На казнь девушку ведешь? — прищурившись, спросил он.

— Веду.

— Не женское это дело — на смерть глядеть.

— Не женское, — согласился Сворн. — Да только одного не пускает — волнуется.

Я потупила взгляд, опустила голову.

— Не видел тебя в наших краях.

— Рин. Она из Милрадиц.

— Не волнуйся, Рин, иди лучше домой, — мягко посоветовал Кажун.

Я помотала головой.

— Пойдем. — Сворн потянул меня дальше. Кажун пристроился с другой стороны от приятеля, не переставая по-доброму его журить.

Виселицу срубили добрую — пятерых повесить можно. Нам удалось протиснуться в первые ряды, хоть перед нами все-таки торчали головы.

— Стой тихо, — шепнул мне на самое ухо парень, я крепче вцепилась в его руку — толпу мотало, и меня всё норовили оттеснить от спутников. Мужик впереди нас шатнулся на меня, чуть не сшибив с ног, запнулся о мою юбку.

— Навели тут баб, протолкнуться нельзя.

— Тебя бесы зеленые толкают, а не бабы, — фыркнула я.

— Что ты сказала? — визгливо взвыл мужик.

— Хватит. — Сворн дотронулся до его руки. — Иди с миром.

— Пришел смотреть, как собрата по ремеслу вешают?

— Пришел, — согласился парень. — И ты пришел. Иди с миром, пока можешь.

Спорить с чародеем без пут, пусть и очень молодым, мужик не решился, еще подышал на нас перегаром да отошел подальше, расталкивая людей.

— Любит нас народ, ничего не скажешь, — пробурчал спутник, подтягивая меня к себе. — Иди-ка поближе, пока еще один такой не выискался.

Но толпа замерла, люд перестал толкаться локтями. Вели колдуна.

Его, видно, били и валяли в грязи, а взгляд был до того мрачен, что глаза казались черными, а не светлыми. Но головы Майорин не опустил, он усмехался, зло, презрительно, искренне ненавидя каждого, кто пришел на площадь. И будто каждому смотрел в глаза.

Посмотрел и в мои. Посмотрел и споткнулся о невидимую стену.

Его толкнул ратник, заставляя идти дальше, занести ногу над первой ступенью помоста, где высилась виселица.

Я сжала руку Сворна, молясь, чтобы все получилось. Чтобы молодой неопытный чародей смог повторить заклинание, которое, по его признанию, ему всегда плохо давалось.

Ральер стоял на помосте, стараясь не смотреть в нашу сторону. Рядом с ним стоял наместник Рон.

— Тишина! — разнеслось над площадью, смолкли последние перешептывания. Продавщица жареных орехов перестала нахваливать свой товар и тоже уставилась на помост. — Этот колдун — Майорин инесский, нарушил священный кодекс магов и колдунов. Он магическим способом умертвил Крона с Боровой переправы. Так же подло старался убедить нас, что поединок, в котором пал отважный Крон, был честным. Со слов смотрящего мага Боровой переправы, мы знаем, что сие ложь. — Ральер поморщился под обжигающим ненавистью взглядом Майорина. — Еще, сговорившись со своими подручными, пытался устроить побег, в результате чего пострадала застава и погибли ценные кони, принадлежащие государству. Его подельники пали в схватке с нашими отважными ратниками. — Я впервые усмехнулась, значит, подельники и сговор. Может, у страха глаза велики, а может, у Рона язык без костей. Это уж мне никогда не узнать. — Главное, вы должны понимать, что перед вами человек подлый и опасный, готовый на все ради спасения собственной шкуры. Согласен ли ты с приговором, колдун?

То, что сказал колдун, слышала вся площадь, и вся площадь видела, как Рон залился багрянцем ярости и унижения. Но менять приговор с повешения на четвертование было поздно.

— Вздернуть его как последнего разбойника!

И верно, чаще колдунов сжигали на кострах, но подобного бы не потерпела Инесса, даже будь Майорин трижды виновен.

Колдун послушно, но как-то неловко влез на колоду, палач накинул ему на шею веревку.

Сворн рядом скрипнул сжатыми зубами.

— Привести приговор в исполнение.

Палач занес ногу для удара.

— Сейчас.

Кивок, парень поднял руку, сложил пальцы.

Колода вылетела из-под ног колдуна.

— Давай! — Может, я закричала. Не знаю.

— Сил не хватает, — почти простонал парень. — Она зачарованная.

Ну и бес с ним, пронеслось в голове. Я схватила его за руку и отчаянно захотела, чтобы исток наполнил эту впадинку. Наполнил его силой, насколько возможно.

Время остановилось, горячая волна пробежала по телу, устремилась в руку. Майорин начал хрипеть.

Исток рванулся в вспотевшего от натуги чародея, Сворн закусил губу, из-под белых зубов потекла тонкая струйка крови.

Ищущие опоры ноги безрезультатно царапали воздух.

Еще чуть-чуть. Что такое поглощающий магию асбест, когда рядом исток. Исток, заполняющий любые впадины, любые трещины. Вода точит камень, лава — плавит.

Веревка лопнула.

— Что за леший! — крикнул Рон. Майорин завалился на спину, закашлялся. — Что за леший?

Помост доставал мне до пояса, я пролезла вперед, расталкивая людей. Наместник поднял с земли три коротких отреза добротной конопляной веревки с асбестовым желтым отливом. Удара было четыре.

Один наш, а чьи остальные?

— Признаю эту казнь недействительной и противной богам. Кто решится оспорить? — Люди повернули головы. По огороженному проходу, где четверть часа назад шел колдун, будто танцуя, двигался неизвестный эльф.

— Кто посмеет оспорить мои права? — Наместник, кажется, был с ним знаком. Потому что багрянец сменила белизна. — Кто меня не знает? Я глава личной охраны государя Велмании Редрина Филина Алимарн Яриний. Кто оспорит мои слова?

— Никто, милсдарь, — еле разлепляя губы, прошептал Рон.

Народ подался назад, кто-то торопился покинуть площадь.

Хотя эльф не пугал ни лицом, ни оружием. Наоборот, он был картинно красив, особенно в гневе. Нервно раздувались ноздри точеного носа, негодующе скривились красиво очерченные губы, метали молнии синие глаза, отливали золотом коротко остриженные волосы. Мало кто в Велмании не слышал о нем, и мало кто слышал хорошее. Яриний славился жесткостью, граничащей с жестокостью. Но, надо признать, при его главенстве при дворе царил устрашающий порядок, а Яриний обладал почти безграничной властью. Он снял веревку с колдуна, легко перерезал путы на руках ножом и помог тому подняться. Майорин сощурил глаза, но ничего не сказал.

— Наместник Рон, уверены ли вы, что поединок был нечестным?

— Уверен! — не сдался наместник.

— Предлагаю вам поединок, я и смотрящий проследим за честностью боя. — Глава охраны государя повернулся к Ральеру. Маг странно завалился набок, силясь удержаться на ногах, хватаясь слабеющей рукой за ближайшего ратника.

— Отец! — крикнул Сворн, он метнулся к помосту, расталкивая людей, я побежала за ним. Парень легко вспрыгнул на невысокое сооружение, но меня кто-то дернул за юбку. Давешний мужик наступил на подол и выказывал мне недостающие зубы. Сворн уже бухнулся на колени перед отцом. Пальцы распутали узел на поясе, я отбросила заботливо вышитую дочерью Ральера одежку и взлетела за спутником. Зря Карин отговаривала меня поддеть под юбку штаны, послушайся я — сверкала бы голыми ногами.

— Что с ним? — Я не знала, к кому кидаться. К Майорину, который не очень-то твердо стоит на ногах и осторожно трогает посиневшую шею, или к Ральеру…

— Мертв. — Яриний еще не приблизился, но уже знал, будто чуя смерть.

Колдун слабо улыбнулся, я подошла к Сворну, сидевшему у тела отца, положила руку на плечо.

— Отец. Как же так? — прошептал парень.

Яриний наклонился над Ральером. Дотронулся до артерии на шее.

— Сердце остановилось. Отложим поединок.

— Нет. — Сворн выпрямился, сбросил мою руку. — Не надо откладывать. Я буду смотрящим.

— Ты? — удивился Рон. — Мальчишка?

— Я маг, — холодно произнес парень. — Сомневаешься?

Народ одобрительно заголосил, Сворна они знали хорошо и пареньку доверяли. Последний год звали чаще его, а даже если не его, то приходил все равно он.

Рон не посмел идти против толпы:

— Хорошо. Назначаю тебя новым смотрящим. Но без одобрения Инессы…

— Я одобряю, — хрипло прошелестел Майорин. — Как представитель Инессы.

Наместник нервно дернулся, шагнул ближе к ратникам, но те как завороженные смотрели на Яриния.

Для поединка освободили пятачок на площади, народ оживился, опомнились торговцы. Поединок пришелся людям по нраву больше, чем казнь. Тут и исход неизвестен, и ставки сделать можно, и поболеть за приглянувшегося героя. Смерть смотрящего несколько омрачила души, но не настолько, чтобы позабыть подколоть дружка и собутыльника глупой ставкой или излишним волнением.

Сворн стоял в первом ряду рядом с Яринием. Тот кивнул поединщикам, мужчины обнажили мечи.

Два блестящих на солнце лезвия зависли в воздухе, чтобы встретиться с равнодушным звоном. Какое-то время они примеривались друг к другу, кружа в медленном, будто ленивом, танце. Хорошим воином был Рон, хорошим мечником. Он оценивал колдуна, постепенно ускоряя атаки. Колдун больше отбивался, не торопясь нападать, но и выпады отражал один за другим.

Понятно, почему в прошлый раз некоторым показалось, что колдун воспользовался магией. Стоило Рону перестать осторожничать и рассматривать противника, как то же перестал делать колдун. Мелькнула серебристая молния меча, рассекая воздух. Мелькнула вторая… Как давешняя гроза метали бойцы молнии.

Первая россыпь алых бусин осталась на одежде наблюдающих за боем людей. Рон облегченно вздохнул — достал. Колдун этого и ждал.

Голова наместника покатилась к быстро отступающей толпе.

— Колдовал ли я? — прошептал Майорин.

— Нет. Это был честный бой, — громко сказал Яриний и уже тише ратникам: — Уберите здесь.

Ратники как во сне подошли к нему, готовые подчиняться приказам.

Майорин оперся на меч, вытер взмокший лоб и хмуро посмотрел на меня:

— Я же велел тебе уехать…

Ральера хоронили на рассвете, но поспать ночью мне не удалось. В доме смотрящего бушевало неприкрытое черное горе. Пахло настоем валерьяны, пустырником. Громко, навзрыд ревела старшая дочь, тоненько пищала младшая. Сворн же всю ночь сидел с матерью, которая за эту ночь превратилась в старуху. Карин не плакала, она лежала, отвернувшись к стене, и молчала, закусив бескровные губы.

— Разве сердце могло просто взять и отказать? — спросила я колдуна, осторожно подтягивая нитку, он сверкнул глазами и не ответил. Не особо потреплешь языком, когда тебе штопают рану. Рон распорол ему внешнюю сторону бедра.

— Оно отказало не просто так, — отозвался Яриний. — Он тоже порвал веревку. Вы, Майорин, страшно везучий. Сворн, Ральер, я.

— Вы? — Майорин поморщился; может, мне показалось, но глава охраны вызывал у колдуна плохо скрываемую неприязнь.

— Ральер вызвал меня, я был неподалеку. Интересно другое: было четыре попытки. Кто четвертый?

Колдун пожал плечами.

— Сворн нашел на берегу кинжал, — продолжила размышлять я, — накопитель… Одной капли крови достаточно, чтобы он вытянул силу.

Майорин резко повернул голову и тут же скривился от боли.

— И где он?

Мужик наступает на мою юбку, я торопливо распускаю узел пояса…

Тогда я думала только о Ральере.

— Где он, Айрин?

— Не знаю.

Выслушав мою исповедь, колдун посерел.

— Ты закончила шить?

— Да.

— Наложи повязку.

— Майорин, я тогда…

— Молчи лучше. Опиши подробно кинжал. — Он снова неосторожно повернул голову, потревожив шею.

— Скажите спасибо, что они петлю натягивают так, чтобы удушить, а не шею сломать, — утешил его Яриний.

— Спасибо! — прохрипел колдун. — Спасибо тебе, Айрин!

— А я тут при чем?

— Если бы ты не попыталась меня «спасти», — язвительную речь прервал кашель, — я бы сбежал ночью.

— С асбестовыми веревками на руках?

— Я их снял! Но после твоей помощи охрану утроили. А меня спеленали.

— Мог бы и так выбраться, раз такой умный и ловкий, — надулась я. Нога после вчерашних забегов еще ныла.

— Одно дело — незаметно оглушить двух-трех обормотов, другое — перебить дюжину ратников, служащих Велмании.

— Рону!

— А он служил Велмании. — Майорин зло на меня посмотрел и махнул рукой. — Глупая девка, я тебе что велел?

— Не смей на меня… шипеть! Змей подколодный!

— Успокойтесь, все обошлось. Даже законно!

Теперь мы уставились на эльфа. Он поспешил объяснить:

— По кодексу я имею право забрать любого смертника и предать его заслуженной каре.

— И что вы со мной сделаете? — невесело хмыкнул колдун.

— Поединок послужил заменой казни. Я давно хотел убрать Рона, он был почти неуправляем.

Над погостом кружили вороны, их не смущал мелкий моросящий дождик. Отпевать мага в храме не стали — он не верил в Трех Богов, а Карин не решилась идти против воли мужа. На похороны пришла половина села, все толпились вокруг, ежась от дождика. Староста загнал в гроб последний гвоздь.

Послышались напутственные речи, рыдания, вздохи. Мужчины опустили гроб в яму и расступились. Сворн провел мать к могиле, Карин пошатывало, и она с трудом наклонилась, чтобы взять горсть размокшей рыжеватой земли. Земля застучала по крышке гроба, пока не закрыла темное дерево от глаз живых. Дальше уже дело мужиков.

На поминки пришли только самые близкие, коих было немало, и мы. Я глупо себя чувствовала, выслушивая воспоминания о замечательном человеке, так рано нас покинувшем.

С темнотой все разошлись, и из гостей мы остались в горнице вдвоем. Из комнат вошла заплаканная Карин. Мы замолчали.

— Да вы говорите, я умыться…

— Давайте помогу!

— Да что ты, милая, сиди-сиди, когда руки заняты — все легче. — Руки дрожа попытались подхватить ухватом тяжелый горшок с теплой водой, стоящий на припеке. Майорин скачком оказался рядом, перенял древко ухвата.

— Не держат совсем, — извиняясь, прошептала женщина.

— Мама? Куда ты пошла? — Старшая дочь Ральера смотрела на нас подозрительно. — Пойдем, мама.

— Можешь что-нибудь сделать? — спросила я Майорина.

— Ее мучает не смерть, а жизнь.

— Ей плохо оттого, что он умер.

— Нет. Ей плохо оттого, что он больше не будет жить.

— Но разве это не одно и то же?

Колдун встал, убрал воду обратно на припеку и сунул нос в чугунок. Обнаружив там вчерашние щи, поставил снедь в центр стола.

— Миски где? — Я влезла на полку, подала миски. Майорин шарил по другим полкам. — Сметанка, — довольно проворчал он. — Разница есть. Небольшая разница, но есть. Смерть оплакивают чаще у молодых: не успел, не сделал, не сможет. А старики прожили жизнь. Свеженькая.

— Куда грязным пальцем! — возмутилась я. — Фу, я не стану ее есть.

— Мне больше достанется. — Майорин, довольный разрешением конфликта, похоже, решил запустить туда руку по локоть.

— Ну-ка! — Я отобрала горшочек, но сметанка теперь выглядела жалко. Пришлось кое-как умять ее ложкой, залатывая выгрызенные колдуном дыры. Я не удержалась и украдкой макнула палец, никто же не видит.

— Айрин! — ворчливо донеслось со спины.

— А нечего подглядывать, шею свернешь, — отлаялась я.

Шея у него посинела, а в некоторых местах побагровела. Не хватало только оборванной петли, но в остальном Майорин выглядел даже слишком живым. Прикрыть эту пакость он не потрудился, и любой собеседник во все глаза смотрел на синяк, а когда понимал, что колдун давно заметил направление взгляда, опускал вытаращенные очи на носки сапог.

Яриний остался в Боровом, взяв на себя временное командование заставой, пока Вирица не пришлет нового наместника переправы. Не знаю, отчего Майорин тянул с отъездом. Но он будто не хотел оставлять эльфа без присмотра, ретиво кинувшись помогать Сворну разбираться с делами. Безмолвное присутствие Яриния за спиной молодого чародея придавало его словам вес, а оспаривать решения никто не осмеливался, хотя старосте и не нравилось, что маг вмешивается в мирские дела.

Мужчины переехали на заставу, а я осталась в доме смотрящего, помогая Сворну разбирать бумаги, готовя для Карин успокаивающие снадобья. Старшая дочь — Льяля — смирилась с моим присутствием, и мы почти подружились, как обычно сходятся девушки, живущие в одном доме. Через неделю в горнице уже слышался смех — молодость быстро забывает горе. Рината сидела у меня на коленях, накручивая на пальчик кончик кудрявой темной косички, мы учились писать длинные слова. Берестяной лист быстро заполнялся корявыми буковками и кляксами от чернил. Льяля хлопотала у печи.

— Айрин, где свиток обращений за прошлый месяц? — заглянул в горницу Сворн.

— На третьей полке у окна. У него шнурок синий.

— Что бы я без тебя делал! — улыбнулся он и исчез.

— Может, останешься? — спросила Льяля, когда брат скрылся. — И маме ты нравишься…

— И что я буду делать, помогать смотрящему? Тут ошибка, как проверить это слово?

— Стол. Поняла. — Рината высунула язык и старательно принялась исправлять ошибку.

— Я про другое. Впрочем, это не мое дело.

— Ничего не понимаю. А тут что за каракуля? Как я догадаюсь, о чем речь, если ни одной буквы не разобрать!

— Ну, Рин! — возмутилась малявка, за что получила поучительный щелбан по темечку.

Время текло размеренно, медленно, но неотвратимо приближалась середина последнего летнего месяца.

Жара спала, легкий ветерок щекотал гриву леса, покрывал рябью широкую Урмалу. До осени оставалось все меньше времени, мне пора бы уже собираться в Милрадицы, а перед школой я хотела побывать дома. Речь об этом зашла в один из тихих теплых вечеров, когда Сворн уже сам озвучил предложение остаться.

— Ты могла бы мне помогать.

— Я ничего не умею, — отмахнулась я. — Тем более меня приняли в Милрадицкую школу общих наук.

— А ты хочешь там учиться?

— Не знаю.

Уже ночью, когда Майорин собрался на заставу, а я провожала его на крыльце, он вспомнил этот разговор:

— Тебе нечего делать в Милрадицах.

— Предлагаешь остаться здесь?

— Я могу тебя учить сам. Со мной, по крайней мере, ты сможешь научиться контролировать исток.

— Я уже его контролирую.

— Тебе кажется. Впрочем, как хочешь. Мое дело предложить. Думай.

Много времени на раздумье не понадобилось. Я догнала колдуна на полдороге.

— Я хочу, хочу поехать с тобой.

— А как же Сворн?

— А что Сворн?

Колдун щелкнул меня по носу и засмеялся:

— Нравишься ты ему, дуреха.

— Я не дуреха.

— Как есть дуреха.

— Ты нашел владельца кинжала?

— Нет, как в воду канул. Но кое-что я узнал.

— Что?

— Такие кинжалы делали в Цитадели Магии, Айрин. Он набирает силу из пущенной им крови. Кто-то уже знает про тебя.

— Что же он его потерял?

— Не потерял. Проверял. Знал, что ты остановилась у смотрящего. Может, сам Ральер ему об этом и сообщил.

— Но зачем? Он пожертвовал жизнью ради тебя!

— Или его убили, пока он не сболтнул лишнего, а силу вытянули тем самым кинжалом, который ты так неосмотрительно потеряла.

— И что теперь делать?

— Глаз с тебя не спускать, а лучше убить и разом решить все проблемы. Пойдем до дому провожу, шастаешь по ночам. — Майорин улыбался, но что-то мне подсказывало — он говорил серьезно.

Кажун — приятель Сворна, долго краснел, зеленел, пыхтел, но решился-таки. Вышедшая поутру вынести помои Льяля закричала от испуга, не сразу признав во вытянувшемся на крыльце молодце с саженым мечом распустеху Кажуна. Я выглянула на крик.

Парень надулся и важно сообщил:

— Меня взяли в ратные. Я теперь страж переправы, скоро стану наместником!

— Поздравляю, — севшим голосом прошептала перепуганная девушка.

Кажун растрепал рыжую макушку, залился свекольным румянцем и, вцепившись в Льялю взглядом, будто в смертного врага, выпалил:

— Пойдешь за меня? За ратника?

Теперь краской залилась Льяля. Она поставила на землю ведро, подошла к парню.

— Думала, ты никогда не соберешься!

Потом, конечно, отправляли сватов, сговаривались насчет свадьбы, но девушка частенько мечтательно вздыхала и пропадала вечерами, возвращаясь с полыхающим лицом.

В день отъезда снова зарядил дождь, будто отговаривая от дальней дороги. Пеструшка грызла трензель, взрывая копытами землю. Майорина провожали новый наместник и Яриний, они продолжали обсуждать дела, даже когда колдун влез в седло. Меня вышло провожать все семейство. Карин, едва оправившаяся после смерти мужа, напекла и наготовила в дорогу всякой снеди, умоляла не есть всухомятку, напоминала, что где лежит. Льяля ворчала, что я не остаюсь на свадьбу, рядом топтался раскрасневшийся Кажун, Рината долго висела у меня на шее, хлюпая курносым носом.

Сворн сперва протянул руку, потом передумал, отдернул ладонь и обнял меня.

— Я тут тебе подарок смастерил. — Он протянул мне шнурок с деревянным оберегом.

На обереге был любовно вырезан велманский узор. Я нерешительно взяла подарок. Потом сняла с шеи инесскую глиняную бусину.

— Отдариваешься, значит? — горько спросил парень.

— Так будет лучше. Спасибо, побратим.

— Удачи, посестрица.

Однажды я пожалею об этом.

Я завязала на шее кожаный шнурок оберега, зная, что никогда не потеряю, а если снимут, то только силой.

3

Луна висела в предрассветном ярко-синем небе на западе. На востоке пролитым молоком расползался рассвет, на фоне которого темной громадой встала Роканская крепь. Листва деревьев, будто напитавшись лунным светом, мерцала потусторонней зеленью, шевелясь под слабым ветерком.

Прибытие в большие поселения всегда подгадывали к рассвету. Путешественники вполне могли выспаться и на барже, а наутро могли заниматься своими делами, не теряя времени. Народ уже начал просыпаться, ворочаться на сукне отрезов, зевать. Кто-то вез с собой слуг, и слуги уже двигались бесшумными тенями, таская воду — ополоснуться, одежу — сменить дорожный костюм на городское платье. Тем, кто путь в Роканке не заканчивал, нужно накормить и напоить лошадей перед дорогой.

Я откинула покрывало и поежилась — согретого теплой шерстью тела тут же коснулся свежий ветерок, с трудом подавив желание нырнуть обратно и не вылезать, пока не стукнут о причал сходни, не зацокают копыта. Подхватив ближайшее ведро, я бросила его за борт и уже почти подтянула к себе, когда рядом раздалось бодрое журчание. Я повернула голову. Парень заспанно улыбнулся, стряхнул прилипчивые капли со своего достоинства и сунул его в штаны. Умываться водой Урмалы мне расхотелось, но, совладав с желанием бросить полное ведро в воду вместе с веревкой, я вручила его парню, испортившему мне удовольствие. Он поблагодарил. Сочтя месть свершившейся, я побрела в трюм. Искать колдуна здесь бесполезно. Майорин был знаком со смотрящим баржи, и тот пригласил его к себе в отдельную клетушку в трюме.

Кони волновались, они чувствовали окружающую их воду и рвали повода. Собственно, колдун и нужен был для того, чтобы успокоить взбесившуюся животину или унять хвори людей. В гипотетическое нападение разбойников мало кто верил. Впрочем, за помощь смотрящему половину проездной платы Майорину простили.

Пеструшка, сонная от чар, даже не особо скребла копытами по полу, почуяв меня. Сиротливо заржала Стрелка, но стоило засыпать в кормушку овса, успокоилась, жадно заглатывая корм. Овес, размоченный водой, прилип к розовому носу, сделав лошадь колдуна еще больше похожей на поросенка. Жадная Пеструшка ухватила меня за карман куртки, мерзавка почуяла, что там припрятан кусок хлеба — думала побаловать норовистую лошадку, когда сойдем на берег. Благополучно.

Но благополучно не получилось.

Баржа причалила к пристани, народ, готовящийся к выходу, тут же устроил толкотню. Все желали поскорей покинуть судно и оказаться на твердой земле. Кто выводил лошадей, кто командовал грузчикам выносить скарб, кто просто толкался, стараясь пробиться вперед, на пристани уже сучили ногами торопящиеся начать путь, а сходни все не спускали. Но я не двигалась с места, растерянно ища глазами колдуна.

Выждав около получаса, я пошла к каюте смотрящего, хотела было постучать в дверь, но замерла, услышав разговор.

— Я хорошо тебе заплачу.

— Не нуждаюсь в деньгах.

— Зря отказываешь, ведь каждый имеет цену. Могу предложить кое-что поценнее денег.

— Например?

— Что скажешь о твоей подружке? Как ее там — Лита? Лета?

— Не знаю такой. — Говорил явно Майорин, приглушенно и хрипло, будто на его шее опять завязалась петля конопляной тетушки.

— Летта! Не скажу, что в моем вкусе, но и на такую любители найдутся. Особенно волосы хороши, белые… Не часто встретишь симпатичную альбиноску.

— Альбиносы чаще уродливы. Это мутация. — Но голос колдуна выдал, собеседник его задел.

— Кого выберешь? Девку, которую знаешь чуть больше месяца, или давнюю подругу?

— А с чего я должен выбирать? Проще меня убить и взять обеих!

— Быстро соображаешь, колдун. Кто за дверью? Проверь, Хегг.

Я метнулась в сторону и, когда заскрипели петли двери, уже схоронилась в соседней каюте. Светец погасили, но по ровному дыханию я поняла, что в комнате не одна.

— Никого! — крикнули снаружи.

— Проверьте соседние комнаты.

Времени на раздумья не было. В каюте умещался узкий тюфяк, светец на стене и низкий прибитый к полу столик, и до того и до другого можно было дотянуться руками. Нашарив спящего, я откинула одеяло, нырнула под него, накрылась.

Дыхание прервалось, человек рядом вздрогнул, проснувшись.

— Дернешься, и ты покойник, — прошептала я, подкрепляя слова ножом, нацеленным ему в живот.

— Кто ты?

— Твоя подруга, мы вместе провели ночь, забыл? — Нож натянул острием ткань рубашки.

— Теперь припоминаю.

— Эй! — Дверь распахнулась, светец в руках наемника разом осветил всю комнатушку. Я вжалась лицом в тюфяк, стараясь дышать как можно ровнее. Казалось, стук моего сердца слышно в Роканке, оно будто решило разорвать слишком тесную грудь. — Опля! Извиняй, батя! Помешал, каюсь.

— Вон, нахал! — гаркнул мой спаситель. — Разрази их гром, как посмели, бесы?!

— Тут чисто! — донеслось из коридора.

— Обыщите корабль, найдите девку! Ну, колдун, ты у меня сейчас получишь! Никого не выпускать.

— Интересно, а верховодящий тоже в доле? — задала я самой себе вопрос.

— Он даже не понимает, что происходит. Может, уберешь нож?

— Что-то я вам не доверяю. — Я откатилась на другой край тюфяка и вскочила, держа нож на изготовку.

— Я, по крайней мере, не пытаюсь тебя заколоть. — Он зашуршал покрывалом.

— Не двигайтесь!

— Светец дай зажечь! — Наплевав на мои угрозы, мужчина поднялся. Чиркнуло кресало, и комнатушка озарилась неровным светом. Верховодящий баржи пытливо на меня уставился, в неверном свете масляного светца вид у него был как у старого пирата. Рубашка, кроенная по-грионски, — распашная как куртка, стягивающаяся на спине тесьмой. Сейчас тесьма была распущена, и на впалой груди, под седыми волосами медленно текла тонкая струйка крови. — Рассказывай!

— Идите к лешему! — буркнула я, убирая нож.

— Выйдешь в коридор, и тебя мигом схватят. Мастер Дорв.

— Кто это?

— Я! — Дорв лаской бросился вперед, метя по руке — выбить нож, а ногой подцепил мою щиколотку, роняя на пол. Да, Майорин был намного быстрее. Нога взметнулась мигом раньше и пяткой пришлась по босой ступне верховодящего, рука ушла вниз и влево. Мужчина отскочил к стене.

— А я из Инессы, вам должно быть стыдно.

— С чего бы!

— На гостей бросаетесь!

— А гости тычут мне ножом под ребра, рубашку испортила.

— Что же вы еще не на палубе? Не командуете сходом?

— Мы причалили?

— Представьте себе!

— Хм… странно. Даже не почувствовал…

Рушить судно Дорв мне запретил, отвергнув идею пробить в стене меж каютами небольшую дыру — чтобы человек пролез. Зато сам вызвался выбить дверь в каюту смотрящего. Верховодящий предлагал позвать подмогу, но что-то мне говорило, не стоит доверять никому на корабле, кроме себя. Что мы могли сделать вдвоем против колдуна, который скрутил Майорина, я и вообразить не могла, уповая на исток.

Дорв вышиб дверь с одного удара.

Я влетела в комнату, в правой руке сжимая меч, в левой нож. За мной Дорв, с кривым кинжалом, мало уступающим моему мечу в размерах.

Майорин поднялся с колен, выдернул кинжал, хищно полыхнувший тремя рубинами в рукояти, труп на полу слабо дернулся. Еще два тела лежали на тюфяках. Эта клетушка была чуть больше соседней, но спальных мест в нее влезло три.

— Уже собирался идти тебя искать. Ты что такая взмыленная?

— Я тебя… спасать…

— Ты… меня? О, мастер Дорв, быстро с вас чары сошли.

— Чары?

— Вот этот, — Майорин указал на труп, — пожелал вам долго спать. Думаю, пора командовать, опустить сходни, там наверху, кажется, все с ума сходят.

Дорв кивнул и вылетел из каюты.

— Что здесь произошло?

— Потом. Быстро седлай лошадей и едем.

— Майорин?

— Нет. Потом, я пока обыщу этого гада.

Пеструшка недоела овес. Мутная влажная дорожка с продолговатыми зернами бежала ото рта к загородке стойла. Под белым в гречку телом растекалось второе пятно. Темнее. От него пахло кровью. Остекленевшие глаза смотрели в пустоту.

Они не нашли меня, но нашли мою лошадь. Стрелку не тронули, но вдвоем на одной лошади далеко не ускачешь.

— Ты чего там копа… Жаль, — оборвал сам себя колдун. — Где твои вещи?

— На палубе.

— Деньги, меч, куртка у тебя?

— Да.

— Пойдем. — Майорин схватил меня за руку и рысью понесся к комнате верховодящего. — У него должны быть деньги.

— Что ты делаешь?

— Граблю старого пирата. — Тюфяк тренькнул, колдун вспорол плотную ткань и вытащил увесистый кошель. Развязал шнурок и высыпал примерно половину, остальное запихнул обратно в дыру.

— Брал бы все, грабить так грабить…

— Здесь стоимость лошади, седел и наша плата за проезд, остального мне не надо.

— Посчитай еще тогда мой отрез и сапоги, — мрачно предложила я.

— Обойдешься!

Из трюма мы выбрались на палубу, но не через широкий сход, по которому можно лошадей провести, а через квадратный лаз, где спускалась матросня во время плавания.

— Не попадайся никому на глаза и ищи веревку.

— Помолиться не велишь?

— Айрин, не препирайся.

— А ты не командуй. Вон моток висит, пойдет?

— Да.

Веревку колдун привязал к перилам и выбросил за борт, в напутствие пожелав мне не издавать особого шума и плеска.

Плыли под водой, лишь иногда выныривая — захватить воздуха.

Семьдесят лет граница Хордрима пролегала на двести верст севернее, чем сейчас. Молодой хищный Хордрим бурно развивался, ему не хватало земли, а город, стоящий в устье Урмалы, постоянно сталкивался лбами с Урмалской слободой, принадлежащей Велмании. Лезть в Инессу южане побоялись, но за Велманию взялись с завидным аппетитом, начав со слободы. Редрин де Морр — дед нынешнего государя, в ту пору воюющий с северными княжествами, подсобрал рать да бросил ее на оборону. Но Хордрим очень хотел новых земель.

Отбить Урмалскую слободу с наскока не удалось. Редрин был государем мудрым. Оставив хордримцев радоваться завоеванному устью, отстроил на месте небольшого села каменный кром с собственной речной верфью. Через год, когда хордримцы собрались еще немного расширить свои границы, их встретили новенькие корабли с инесскими колдунами на бортах и боевая рать, отозванная из Сауринского княжества, которые готовы были ноги хордримцам целовать за неожиданное прекращение затяжной завоевательной войны и подписание мирного договора. Роканку взять не удалось, дельту отбили в течение года, а Хордрим отбросили на те самые двести верст.

Больше Роканка в боевых действиях не участвовала, зато стала крупным торговым городом на пересечении Урмалы и юго-восточного тракта. Вокруг крома вырос посад. Вот у посада и расположился причал, куда пристала наша баржа. Берег здесь был высокий, крутой. Незаметно не заберешься.

Майорин вынырнул, ткнул пальцем по течению и снова ушел под воду, я немного подышала и поспешила за ним. Мало ли, заметят еще.

На узкую отмель у отвесной скалы мы выползли как две мокрые крысы. Я стащила куртку, бросила ее на пружинистые ветви ивы.

— А сапоги там остались.

— Зато мы уже здесь. — Колдунова одежка улеглась на ветви, сразу поникшие под тяжестью мокрой кожи. — И даже живы.

— Может, объяснишь, что произошло? — Я повертела косу, размышляя, распустить или оставить как есть и разодрать гребнем, когда оный у меня появится.

— Охоту за истоком можно считать открытой, — скривил рот в ухмылке Майорин.

Он растянулся на травке, широко зевнул и закрыл глаза.

— Эй, ты что, спать собрался?

— А что? Одежда мокрая…

— И? А те на барже?

— Главаря я убил, без его указаний подручные побегут к хозяину.

— Он не был главным? Тоже подручный?

— Думаю, да.

— А что за женщина, Летта? Она кто? Твоя подруга?

— Угу, — сонно буркнул колдун.

— Но она в плену!

— Вряд ли. — Майорин сунул руки за голову. — Ее сложно пленить.

— А если…

— Айрин, дай поспать пару часов.

К полудню солнышко разошлось не на шутку, быстро высушив одежду. Майорин открыл глаза, бодро вскочил.

— Надо идти в город.

— Лучше до ближайшего села и купить там лошадей. В городе нас наверняка ищут.

— Наверняка, — не стал спорить мужчина. — Но я хочу попасть в Инессу к вечеру, денег должно хватить.

— Телепорт? — удивилась я. Телепортироваться удовольствие дорогое и не шибко надежное, в одном из пятидесяти переносов порталы давали осечки, а переносящихся больше никто не видел. — Его легко отследить!

— Не переживай. Не отследят.

Посад мы обошли с юга, а к вечеру подошли к воротам крома, распахнутым по дневному времени. Проходя по узкой улочке, колдун воровато обернулся и ухватил у ближайшей двери тряпку для вытирания ног.

— И зачем она тебе?

— Давай меч, не хватало, чтобы стража нас еще досматривала.

Обернув вокруг ножен собственные сапоги, Майорин прикрыл сооружение тряпкой, критически оглядел и вынырнул из переулка, вернувшись с еще более грязным куском материи. Перемотав все шнурками с рукавов куртки, колдун остался доволен и закинул конструкцию за спину.

— И что там у тебя? Лыжи?

— Знамя Трех Богов, да воссияют их имена во всех землях этого мира! — патетично произнес мужчина, повторяя излюбленную фразу жрецов. Он растеребил мои волосы, растрепал свои и зашагал к воротам.

— А, по-моему, больше на лыжи похоже. — Я критично осмотрела предполагаемое «знамя». Жрецы бы удавились, Три Бога, в которых довольно рьяно веровали велманцы, зашлись бы истерическим смехом.

Стража на воротах мазнула по нам взглядом, но увидев, что никакой поклажи у нас особо нет, пропустила, не пытаясь взять пошлину за вход. Следом долетели слова:

— Никакого спасу от босяков нет, но храм велел пускать всех паломников, даже самых паршивых.

— Лишь бы заразу не нанесли. — Поздно, зараза уже шла рядом со мной и любопытно осматривалась по сторонам. На месте мага, заправляющего телепортом, я бы не пустила нас и на порог.

Телепортационная башня расположилась в противоположном от храма конце крома, будто два противных друг другу строения старались как можно больше отдалиться от неприятного соседства. Пока мы шли на равном расстоянии от обоих строений, на нас никто не обращал внимания, но стоило свернуть к башне, как прохожие начали неприязненно поджимать губы и отводить глаза. Один особо брезгливый высказал что-то на тему бродяг, не знающих куда идти, и потыкал пальцем с заточенным ноготком в сторону храма. Я хотела было тоже указать ему верное направление, но поняла, что Майорин отошел уже далеко. Он высоко поднял голову и широко уверенно шагал, будто снисходил до деревянной мостовой своей персоной. От босых ног испуганно расползался мусор и шелуха.

Перед башней полукругом разлеглась площадь, вымощенная камнем, нагретым за день на солнце. Посреди площади из развала высоких камней бил быстрый родничок, заполняя небольшую чашу, выточенную в виде сложенных ладоней, меж пальцев просачивались тонкие струйки воды и впитывались меж камней мостовой. У родника крутились толстые городские голуби, воробьи купались в пыльных ванночках.

Башня конусом уходила вверх, ощетинившись двумя кривоватыми шпилями.

— Красота, она, кажется, падающая.

— Кривая, — поправил колдун.

— Куда? — Перед нами сомкнулись копья стражников.

— К магистру порталов.

— Зачем?

— Телепортироваться! — Майорин отвечал в лоб, с печалью рассматривая парней на воротах, обоим не так давно стукнуло двадцать.

— Нищих пущать не велено.

— Вот и хорошо, не пускай. Но колдуна ты пустишь? — Парень недоумевающе попытался нащупать ногой отдаляющуюся землю. — Доволен?

— Да, милсдарь колдун, не признал.

— Пойдем, Айрин.

Магистр порталов был молод, усат… и где-то я его уже видела, может, и в Инессе, уточнять, кто мы такие и откуда у нас деньги, он не стал, просто спросил, куда надо и как скоро.

Не раз мне доводилось наблюдать, как работает портал Инесской башни. Сначала загорался белым светом неграненый кусок горного хрусталя, затем дежурный сдвигал на пару вершков один из камней, образующих ловчую петлю, и открывал приемный коридор. Если посетителей ждали или они были хорошо знакомы, сдвинутый камень моментально возвращался на место, заканчивая перенос. Если же этих гостей видеть не желали, то камень отползал еще на вершок, а портал отбрасывал их в начальную точку переноса. Без движения петля держала около четверти часа, за которые можно было удостовериться в добрых намерениях гостей, благо те зависали, будто в вязком киселе, и вершить ничего злокозненного не могли. Может, поэтому, шагнув в пятно портала, я крепко зажмурилась и для верности закрыла лицо руками. Желудок будто провалился к ступням, а в ушах, кажется, что-то лопнуло.

— Ты плачешь? — ехидно спросил колдун.

— Нет, смеюсь! Уже всё?

— Да! Хорхе, ты сегодня дежуришь?

— Майорин? Айрин?

Триста лет назад ярое противостояние Инессы и Цитадели превратилось в вялотекущее. Милсдарь Руморин, правивший Велманией в те времена, изгнал задиристых магов из Долины Источников, превратив благодатную долину в нейтральную территорию. Приверженцы старой школы собрали нехитрый скарб да отошли на триста верст южнее. Сначала выстроили небольшое село, село разрослось, воздвигли Илнескую крепь. А посад и несколько окрестных весей, в честь великой колдуньи, что боролась за правду старой школы, назвали Инессой — государством колдунов. Формально Инесса принадлежала Велмании, как и выросшая на севере Цитадель Магии, но северные и южные маги готовы были глотки друг другу перегрызть — несмотря на все запреты, чем еще лет двадцать успешно занимались. Остановил грызню сын Руморина, предложив некое подобие компромисса, показательно выбрав себе в Верховные архимаги государства Велманского мага из Цитадели, а заместителем его сделал чародея из Инессы. Так и повелось. Постами менялись по очереди и постепенно привыкли жить в относительном мире, раз в полгода навещая друг друга или встречаясь в нейтральной Долине Источников. Слова же «маг» и «колдун» разделили, Цитадели досталось современное «маг», а в Инессе говорили «колдун», хотя ничем в смысловом значении эти понятия не отличались. Только велманцы, не слишком мучаясь выбором стороны, говорили «проклятые чароплеты», что в общем-то было неправильно, но сочно передавало смысл.

Телепортационная башня стояла в самом центре крепи, мы вышли на озаренную лучами тренировочную площадку, пустующую по вечернему времени. Только несколько сумрачных отроков, отбывающих наказание, ритмично работали метлами, больше поднимая пыль, нежели сгоняя сор. На крыльце высокой длинной избы стайкой крутились десятилетние мальчишки. Ребята донимали вопросами сидящего на ступенях человека.

— Фил! — крикнула я брату, он вскочил, чуть не сшибив с ног своих будущих учеников.

— На кого ты похожа? — Брат крепко обнял меня, отпрянул и, держа за плечи, придирчиво оглядел. А потом голосом сварливой бабки осведомился у колдуна: — И что ты с ней делал?

— Ты спроси, что она со мной делала, — улыбнулся Майорин.

Будто что-то вспомнив, Фил недоверчиво посмотрел на Хорхе.

— Как… ты?

— Все хорошо. Я полностью владею собой.

— Врет, но опасности нет. Пока нет.

Хорхе повел колдуна в избу, устраивать тому спальное место.

Я знала Хорхе со своих малых лет, и он всегда был седым, темноглазым человеком, с брешами в широкой улыбке. Хорхе пришел из Северного Хордрима, но родом был из страны за Луаром, страны северных суровых морей. Колдунов та страна не признавала, мужчина рождался быть воином, а умение владеть силой называли Даром. Дар северяне уважали, но науки из него делать не стремились. Может потому Хорхе и остался в Инессе. А может, было что-то еще, но любивший рассказать хордримскую сказку или быль северянин, зайди речь о его родине, цедил слова сквозь зубы.

— А где твоя Пеструшка? — Пока мы с братом шли к посаду, где стоял наш дом, я рассказывала ему о потере любимой лошади, о житии в Боровом. Он слушал, все крепче сжимая мою ладонь.

У матери в горнице по обыкновению скопилась толпа просителей и недовольных. Советники выстроились за креслом да шептались, будто жужжащие пчелы — ни слова не разобрать, но гул стоит на весь дом. Я махнула матери рукой, она кивнула, но собрание продолжила.

Филипп крикнул служанку, хордримская девушка порывисто бросилась к нам, а потом отступила, потупив взгляд.

Брат сидел, отвернувшись к окну, пока я ополаскивалась в лохани с чуть теплой водой да меняла одежду на чистое. А я продолжала рассказывать, позабыв, что нужно будет поведать события еще и родителям, а повторять одно и то же по два раза подряд я не любила. Но Филипп узнал куда больше, чем дойдет до родительских ушей. Брат покрутил оберег, подаренный Сворном.

— Значит, побратим? Не захотела Дар принимать?

— Я исток, Фил. И я не хочу жить в доме чьей-то женой.

— А хочешь бегать по заставам, пугать ратников, грабить баржи?

— А ты не хочешь?

— Ох, не знаю, — засмеялся брат.

Разговор вышел тяжелый. После радостей встречи родители взялись за меня всерьез и со знанием дела. Больше упирая на исток и его проявления. Мама знала об истоках поболе Майоринова, въедаясь в несущественные, на мой взгляд, детали. Отец мучил меня вопросами силового характера, он много лет посвятил изучению чистой силы без преобразования и теперь скрупулезно выяснял, что я могу.

Я сидела напротив них и больше радовалась возвращению домой, чем отвечала на заковыристые вопросы.

Мать расположилась в своем кресле и теребила длинную рыжую прядь, выбившуюся из тяжелого узла на затылке, шелк платья разлился по полу серебристой лужицей, отец прищурил голубые глаза, оглаживал могучей рукой русую бороду. Что в темных — цвета болотного мха глазах матери, что в отцовых читалось беспокойство еще большее, нежели когда они считали меня человеком. Тогда они переживали за мою судьбу, которую я буду творить сама. Теперь судьба, смеясь, взяла поводья в свои узловатые, натруженные прядением руки, готовая как к незлобивым подвохам, так и к жестоким насмешкам.

Думаю, я осознавала это даже лучше, чем они. Судьба была моя, и мне с ней дело иметь.

Жизнь в Инессе в мое отсутствие текла своим чередом, позабыв про свою блудную дочь. Догуливали последние беспечные деньки дети и отроки, готовились к осени наставники, многие из которых только приехали из летних отпусков, хозяйки обходили огороды, хвалясь друг перед другом народившимся урожаем, крестьяне косили хлеба.

Я пошла по подружкам собирать новости, перемыть косточки и вдоволь нахохотаться. Зашла и к кузнецу, принесла ему свой многострадальный меч. Кузнец ворчал на меня, ругался, но обещал привести клинок в порядок.

На базаре все так же бойко лилась южная хордримская речь, большинство из южан говорили на велманском свободно или хотя бы понятно, но меж собой изъяснялись по-своему, с неохотой посвящая чужаков в свои тайны. Я упрямо учила хордримский, смеша своим произношением знакомых. Соседство с Хордримом давало о себе знать и обилием черноволосой и черноглазой ребятни, бегающей и по торжищу.

Базар в Инессе был один, зато какой!! Я прошлась по рядам, с интересом изучая товары. В мясном ряду мое внимание привлекла бойкая торговка, с хитрющей улыбкой продающая дедку копыта. Копыта были здоровые, видно, и коровка была не маленькая. Дедок, очарованный черноглазой кокеткой, долго высчитывал мелочь. Я подошла поближе, покупать у такой подозрительно хитрой рожи — большая смелость.

Смелость надо поощрять.

Дедок отошел от торговки, я присмотрелась к нему. Человек — хордримец, из ребяческого озорства я спряталась за свиной тушей, над которой роились мухи. Загляделась на смешную лупоглазую рыбу через ряд, и где таких ловят? Неужто у нас, в Инесске…

Дед мчался к прилавку как молодой, грозно размахивая копытами. Выражение лица сменилось с благостного на злое. Пройдоха торговка, увидев покупателя, нырнула под прилавок.

— Вы меня обвесили! — гаркнул дед на весь рынок.

— Я? — Огромные бархатные глаза глядели на него из-за бараньей тушки.

— Да, вы! Кто так делает! К вам честные люди приходят!

— Неправда, — обиделась торговка. — Хотите сами проверьте!

Она рассыпала перед ним гирьки. Дедок снова закопался, шевеля губами. Потом положил копыта на одну сторону весов и начал накладывать гирьки в противовесную чашку.

— Вот! Столько вам и посчитала!

— Но там на выходе!

— Что на выходе?!

— Стоят весы. Я взвесил, там меньше получилось!

— Может, они порченые?

— А может, ваши порченые? — Теперь весы подверглись тщательному осмотру. Не найдя никаких неполадок, дедок поворчал и откланялся. Следом встала я.

— Девушка, взвесьте мне вон тот кусочек, — прогундела я и ткнула пальцем в первый попавшийся шмат мяса.

Она бросила кусок в чашу и начала перекидывать гирьки. Стрелочка сравнялась.

— Не обвесите?

— Да нет же!

— А старичка обвесили!

— Не нравится, иди отсюда!

— А гирьки легковаты. — Я подкинула одну на ладони.

Торговка посмотрела мне в лицо.

— Айрин! — закричала она.

— Тэм! Обманула дедушку, как не стыдно!

— Их не обманешь — сама голодной будешь ходить! Зайдешь вечером?

— Зайду. — Хордримская торговка показала мне язык и с чистой совестью продолжила обсчитывать невинных покупателей.

Дом торговки был не просто большой — огромная храмина, мало уступающая колдунской избе в крепи, он вмещал в себя уйму народа, периодически меняющегося. Бесчисленная хордримская родня приезжала и уезжала, сменяясь новой.

— Эй! — постучала я в дверь.

— Кто?

— Я! — Понятие было растяжимое, но чего опасаться, когда в доме полно народа, часть из которого пусть и в домашних ичигах, но воины не последнего десятка, могут и ичигой прибить.

— Заходи!

И я зашла, везде висели и лежали ковры. По ним ползали или бегали дети. Мужчины расположились в одном углу огромного зала, женщины в другом. У себя на родине хордримцы строили из камня, но постепенно обжили и велманские дома, приспособив, что могли, под южный лад. Не делили они дом стенами, развесив те же ковры перегородками. В мужской и женской половине горели очаги, не след мужу с женой есть из одного котла. Для мужчин южные жены готовили отдельно.

Многочисленная ребятня — где чья не разберешь (до десяти они считались детьми, а детей надобно баловать, а после становились мужьями и женами, и спрашивали с них как со взрослых) — беспечно побежала ко мне — знакомиться.

— Туран, Турал, Руслан, Натэлли! Брысь отсюда! — скомандовала Тэм. — Идите играть!

— А как вас зовут? — спросили черноглазые мальчишки-близнецы.

— Айрин!

— Тетя Айрин, а вы знаете маму? — Мама, старшая сестра торговки, приветливо помахала мне рукой из женского угла.

— Знаю! — Верхэ поднялась, собрала с меня отпрысков, как осенний наливной урожай с яблоньки, отпрыски тут же посыпались в стороны.

Из мужской части донеслись приветливые возгласы:

— Долго тебя не было.

— Долго, сама уже начала забывать, как тут хорошо. — Я устроилась в женской части дома, скрестив ноги на предложенной подушке. Приняв протянутый стаканчик с чаем, отпила пряную жидкость. Слишком крепкий, на мой вкус, и еще с молоком. Но в чужой храм, как известно, со своим уставом ни-ни. И я медленно тянула сомнительное лакомство. Мы отодвинулись в уголочек, шепчась, вернее, Тэм сплетничала, а я ехидно подпевала, с интересом слушая об изменениях, происшедших в мое отсутствие.

Пришла Томе — мать, теща, свекруха и сестрица всей местной братии. Порадовалась мне, посетовала, что от меня остались кожа да кости, я потрясла рукавами свободной рубахи. Томе сватала мне своего младшего сына, моего ровесника, я как всегда отказалась. Он был далеко не первым, в Хордриме девочек выдают замуж с тринадцати лет, так что Томе пыталась мне подобрать мужа еще с того времени. Насплетничавшись вдоволь, мы вспомнили дедка с копытами:

— Я думала, он меня ими прибьет!

Я только по-дурацки хихикала, вспоминая жертву торговли.

— Уже решила, вот он меня сейчас по башке ими шандарахнет, а я буду падать, позу придумала, место выбрала, а он только кричал!

— Жаль, — сделала я вывод. — Замуж почему еще не вышла, обещалась же?

— А не берут! — махнула она рукой. — Характер, говорят, дурной!

Характер у хордримки был воистину дурной, вот только, на мой взгляд, это ее совсем не портило.

— А ты?

— А что я? Тоже не берут! — покривила я душой.

— Все ждешь княжича на белом коне?

— Государя на черном, — съязвила я.

— Это тот молодец, с которым ты приехала?

— Это мой наставник теперь, — хмыкнула я. — А ты откуда знаешь?

— Вся Инесса сплетничает о вашем прибытии.

— Хорхе — старый болтун.

Мы еще немного посидели, наливаясь чаем. Хордримка только его и пила, зато я вволю закусывала ореховым печеньем, свежим и хрустящим. Как хорошо в Инессе, только и знай, что радуйся.

В нашем подворье звонко ржал конь. Брат крепко держал повод рвущегося жеребца велманской породы. Черная грива водопадом лилась на могучую вороную шею, тяжелые копыта угрожающе колотили по земле, раздувались породистые ноздри.

— Айрин, — позвал меня брат, — подойди!

— Красавец. — Я провела рукой по лоснящейся шкуре.

— Гайтан. Нравится? Твоим будет.

— Моим? Он же стоит целое состояние.

— Это мой подарок, примешь?

— Филипп… — Я перехватила повод, провела рукой по морде. Конь вздрогнул, отпрянул. В руку ткнулась морковка, Филипп довольно улыбался. Просто так такие подарки не делают, а значит…

Мягкие губы коснулись ладони, морковка исчезла, сопровождаемая хрустом.

— Садись! — скомандовал брат.

Заседлать жеребца не догадались, за стремя не подтянешься, а в холке он был выше меня почти на ладонь. Будь я одна, нашла бы приступочку или забралась с крыльца, а Филипп таких ошибок не прощал — потешался, заедал усмешками. Но брат сжалился, подставил сцепленные замком ладони, подсадил. Почувствовав на себе податливого седока, Гайтан оттолкнул Фила широкой грудью и загарцевал по двору, пытаясь меня сбросить. Я крепко охватила его коленями, потянула повод. Жеребец решил проверить меня на прочность и вылетел черной стрелой в распахнутые ворота. Успокаиваться он не желал, но коленей слушался, вынося меня за ворота посада — на дорогу.

Возбужденный скачкой, в душе проснулся исток. И я ударила коня пятками, заражаясь азартом скачки, исток выбрался наружу, изливаясь в это сильное, норовистое животное.

Они остановились одновременно: жеребец и исток. Я провела рукой по вороной шкуре: Гайтан — «плетеный пояс», даже не вспотел.

Домой мы вернулись рысью, конь действительно выплетал копытами сложный узор в пыли, будто затейливая мастерица.

Филипп и Майорин ждали меня на крыльце. Я спешилась.

— Видишь! — воскликнул брат. — А ты заладил: сбросит, сбросит. Гони мою серебряную!

— Вы что, поспорили?

— Это он! — Брат кивнул на колдуна.

— Я только сказал, что он тебя сбросит, — оправдывался тот.

— Гады! — фыркнула я и повела жеребца в конюшню.

Майорин пришел не просто так. Мы собрались в горнице, в этот раз за широким столом, рассевшись по скамьям и лавкам. Разговор был недолгим, но серьезным.

— С чего ты берешься ее учить? Ты же клялся, что не возьмешь учеников. — Отец пытливо смотрел в прозрачные глаза колдуна.

— Ее возьму, — не объясняя, отрезал Майорин.

— С чего бы?

— Я не возражаю. — Мать тронула отца за локоть, усмиряя, но тот уже разошелся:

— Обожди, Ильма. Не такого учителя я хотел для Айрин.

— Предпочитаете отправить ее в Милрадицы, где до нее доберутся охочие до истоков колдуны самое малое через седмицу?

— Не доверяю я тебе!

— Отец, он обучил ее сдерживать силу! — вступил Филипп.

Отец еще долго бушевал, но четыре упрямых голоса переспорить не смог, и через седмицу я затянула подпругу на Гайтане, а отец сам забросил и закрепил седельные сумки. Колдун вывел из конюшни гнедую кобылу с белой отметиной на лбу.

— Ну, Стрелка. Тише.

— Ее зовут Стрелка? — удивилась я.

— Пострельная. Да только Стрелка короче будет. — Майорин хлопнул лошадь по крупу.

И опять меня провожали, не зная, когда вернусь и вернусь ли вообще. Никто не лил слез, но и улыбки были натянутыми, грустными. Я заставляла себя не оглядываться, но перед глазами стояли родной двор и моя семья, машущая вслед.

Впрочем, накануне меня знатно проводили. Заодно. Потому что основной повод был другим…

Толстая румяная тетка водрузила передо мной тарелки с разнообразной снедью, большая часть которых заказана не была. Я вопросительно уставилась на хозяйку. Она только плечами пожала. Мол, не знаю ничего… Не знает она, как же… Ядига, которая сама обслуживает клиента, это уже странно. Хозяйку корчмы «Дубки» мало кто назвал бы привлекательной и доброжелательной женщиной, и все же очередь из претендентов на руку и сердце с каждым днем росла и ширилась. Когда Ядига овдовела, в бой ринулись корыстные, возжелавшие заполучить в приданое корчму. Но молодая вдова второй раз замуж не торопилась, приговаривая, что от первого супруга с трудом избавилась. Она поменяла вывеску, выгнала вышибалу, подавальщиц и кухарку, сделала ремонт, и «Дубки» обрели новое лицо. Ядига не пила с постояльцами, готовила сама и постепенно взвинтила цены до небес. А клиенты все ползли с разных концов Инессы и Илнеса, порой приезжали даже из Милрадиц, чтобы пообедать в «Дубках». Именно поэтому в очередь повалил второй сорт воздыхателей. Те были абсолютно бескорыстны, если не брать в расчет чревоугодие.

Но и этих предприимчивая вдовушка не особо жаловала. Хотя кое-кто пробрался-таки поближе к кухне, где творились волшебства, превращая обычные продукты в кулинарные шедевры. В плане способностей, как уроженка Инессы, хозяйка корчмы обладала минимальным резервом силы и великолепной изобретательностью, позволяющей ей виртуозно использовать бытовые заклинания. Была я как-то на ее кухне. Сразу вспоминались сказки про скатерть-самобранку и волшебный горшочек. Меня, незваную гостью, первым делом атаковали сторожевое полотенце и охранная шайка. Полотенце хлестало белыми хвостами, шайка маленькими порциями обливала кипятком. Насилу отвертевшись от обоих, я чуть не влетела в котел с супом, в котором залихватски прыгала ложка, ложка прошла еще один круг в котле и вылетела меня встречать, с другого конца кухни на меня нацелилось сито с творогом. Я уже готова была вылететь с визгом за дверь, как ворвалась Ядига и успокоила взбесившуюся утварь. Она потом даже извинилась, но больше я на кухню не лезла, навсегда запомнив, что узкая специализация мага — это сила.

— Ядига, ты напутала. Я этого не просила.

— Ничего я не напутала. Ты одна сидеть собралась?

— Нет, мы с Айной встретиться хотели… А у Айны что сегодня? — Я хлопнула себя по лбу. Как я могла забыть! А я-то голову ломала, с чего такая спешка. И Хорхе с горящим хвостом в Инессу прилетел, и мама на что-то намекала…

Я придвинула к себе сухарики и стала их по одному закидывать в рот. Даже сухарики в «Дубках» отличались от обыкновенных — легкие, хрустящие, подсушенные с зеленью и в маслице обжаренные. Такие долго не хранятся, да кто ж им даст! На каждом столе тарелка и в каждой тарелке по жадной ручонке. А в некоторых даже две. Мужские пальцы ловко подхватили сразу горсть, где был и тот, на который я нацелилась. Я проследила взглядом за движением конечности. Обладатель воровской ручонки ссыпал часть добычи в рот и вкусно захрустел.

— Опа! — вырвалось у меня.

Он улыбнулся и покивал. Пошарил глазами по столу и, выхватив у меня кружку, запил.

— Как же я соскучился по Ядиговой стряпне! Здравствуй, Айрин!

— Ты исключительно поесть приехал?

— И это тоже. — Новая порция сухарей перекочевала из тарелки в парня. Кружку он так и не вернул, уже не жадно, а по глоточку допивая мой сбитень. — А тут еще у Айны праздник, и отчитаться надо.

— И как на границе дела?

— Отвратительно, — помотал он головой. Сел за противоположный конец стола и придвинул к себе одно из полных блюд. — После смерти смотрящего все пошло наперекосяк. У его заместителя вожжи из пальцев выскальзывают. Вот сейчас напьюсь и донос сяду строчить. А ты, говорят, уезжать собралась?

Ответить я не успела.

— О, Айрин уже пришла! — раздался радостный голос за спиной. Мы обнялись. Рыжая расцеловала меня в обе щеки, обняла моего соседушку и уселась рядом со мной.

— Признайся, подруга, ты забыла, что у меня день рождения!

— Признаюсь, — покаянно склонила я голову. — Из головы вылетело.

— Как всегда. Как всегда тебе надо напоминать!

— Айна, мне правда стыдно!

— Не ври. Ни беса тебе не стыдно. И за это я тебя и люблю! Ты у нас нынче персона бродячая, а мы тут зады просиживаем на лавках.

— Это вообще загадка, кто и за что меня любит, — буркнула я.

— А где мой муж? — завертелась рыжая. — Только что был!

— Вон он, с Филиппом разговаривает, — ткнул пальцем в парочку на пороге наш собеседник.

— Хорошо, что ты приехал, Бренн, — улыбнулась Айна. — Мы тут уже соскучились по тебе!

— Ох ты ж! Спасибо. — Бренн опорожнил мою кружку и теперь тянулся к кувшину. — Эй! Хорхе! Хватит корчму выхолаживать, идите сюда!

Муж Айны с моим братцем подошли к столу. Фил залихватски мне подмигнул. Зараза, ни словом не обмолвился о моей дырявой голове.

— О! Айрин, память-то все девичья? — веселился брат, мне сразу стало ясно, что развлекать гостей сегодня буду я.

К столу подплыла Катарина. Именно подплыла. Волос у Катарины был светлый, густой, плетенный в толстенную косу цвета небеленого льна. Глаза, как два болотца, приглушенного серебристо-зеленого цвета. Кожа тоже серебром отдает. Колдунья была высокая, крепкая и очень высокородная. Она приходилась внучкой Аглае — предыдущей Владычице Инессы, а Катарину пророчили в следующие. Она была старше нас с Айной лет на семь и никогда не упускала случая это напомнить.

— Добрый вечер. — Она присела на скамью, перекинула косу через плечо и сложила руки на коленях.

— Привет. Вот почти все в сборе. — Именинница вертелась на месте, как уж на сковородке.

— Почти? — удивилась я. Но спросить — кто, не успела. Ответ сам шел сюда. А я аж сглотнула в ужасе. Лисса вкатилась колобком и целенаправленно устремилась к нам. Сначала все мы были расцелованы, потом обняты и расхвалены (вот только покупаться на эти похвалы не стоило, это как воспринимать за поцелуй укус болотной гадюки).

— Айночка! Заинька! Как я рада, такой праздник, третий десяток пошел! Скоро совсем большая будешь! Еще немного, и Катариночку догонишь. Ты не переживай, рыбка, Катариночка совсем не старая, вон смотри: кровь с молоком, платье так и трещит по швам! Не то что у Айрин! Не обижайся, солнышко! Но ты совсем себя не жалеешь! У тебя даже нос длиннее стал от такой жизни! Сколько можно мечом махать? Мужика бы нашла справного! Вон как у Айны! И собой хорош, подумаешь, половины зубов не хватает и шрам на шраме, зато воин, сразу видно. — Хорхе зло скрипнул зубами, которых действительно недоставало, но не половины, а одной четвертой. — Нет, Бренн, ты, конечно, тоже мужик хоть куда. И зубы все на месте. Да нет тебя вечно. То на границу уедешь, то на край земли, то по бабам пойдешь. Филипп! Ах! Как я тебя не заметила! Как возмужал! Как похорошел! — Тот победно улыбнулся, мол, у меня придраться не к чему! — Все детишек дрессируешь! Молодец!!! Умница моя! — закончила Лисса и прыгнула к моему братцу на колени. Тот крякнул, а мы радостно заулыбались. Вот тебе. Получай, цитаделец силовой!

— Ты зачем её пригласила? — зашипела я на ухо подруге, пока Лисса лобзала Фила.

— Я сдуру на собрании с Катариной еду обсуждала, а Лисса рядом вертелась.

— Ну вертелась бы. Звать-то зачем?

— Чтобы она меня потом на всю Инессу ославила?

— Она и так ославит. За это не волнуйся! — рычала Катарина, проверяя швы на платье. Я поймала себя на том, что недоверчиво трогаю нос.

Праздник катился по классической схеме. Сначала все пили и ели. В процессе этого действа к веселью присоединились еще несколько лиц. Зашли ведьмочки из группы, где училась Айна, пришли двое воздыхателей рыжухи, которые хоть и побаивались Хорхе, но немножко меньше, чем возможности упустить шанс поцеловать в конопатую щеку объект вожделения. Явилась Катаринина ученица, худенькая пятнадцатилетняя девушка. Она что-то перепутала и пришла каяться. И тут же была усажена за стол, а раскрасневшаяся учительница только пива подопечной подливала. Лисса переползала с одних коленей на другие, продолжая истекать ядом, но больше никого не раздражала — яд, разбавленный алкоголем, перестал быть таким убийственным. Мы бились с Айной над вопросом — в чем секрет подобного противоядия. Я настаивала на том, что пьяная Лисса хуже соображает и медленнее говорит, а Айна встала за теорию, что гадость к нам пьяненьким не липнет. Сошлись мы только в одном — надо чаще Лиссу поить, авось подобреет.

От дыма и выпитого у меня обнесло голову, и я отправилась на улицу подышать воздухом и дощатый домик на задворках проведать.

— Плохо? — участливо спросили за спиной.

Я резко обернулась и уперлась носом в могучую грудь Хорхе.

— Ну вроде как. А ты чего здесь?

— Устал я что-то. Это Айна у нас на дебоши мастерица. Осенью пахнет, чуешь? — Ничего я не чуяла, по мне ночь как ночь.

— Нет.

— Пахнет. Знаешь, бывает так, еще тепло, листва зеленая, а осень уже на пороге. Кажется, чуть-чуть — и наступит.

— На больную мозоль! — саркастически сказала я.

Воину явно было неуютно, для него мы все желторотики — юнцы, только пересекшие порог взросления. Молодые, неопытные, наивные, полные глупых и ненужных надежд. Хотя сам виноват, женился бы на зрелой женщине, будто мало в Инессе молодых вдов: каждый год нет-нет, да в овраг вниз головой кто свалится, кто силу не рассчитает, кто цитадельца на безлюдье встретит, а тот сильнее окажется. Нет, взял девку самую бойкую, красивую и рыжую. Теперь воин терпел, хотя больше всего походил на родителя, следящего за неразумной детворой.

Не всегда медленное старение на руку колдунам, магия сглаживает разницу в возрасте, а вот взгляд эту разницу выдает. И грустная ухмылка тоже…

Я задумалась, что будет со мной. С истоком, который никогда не стареет… вообще никогда… Вырастут дети Айны и Хорхе, постареют и умрут родители, а я так и буду жить, не меняясь. Хотя я исток, а, по статистике, истоки долго не живут. Не дают им жить долго.

— Это точно, — нисколько не обиделся воин. — Все к тому и идет. Эй, ты что, плачешь?

— Нет. — Я вытерла рукой глаза. — У меня насморк — осень скоро. Хорхе?

— Да?

— Ты давно знаком с Майорином? Ну с тем колдуном…

— Я понял, — оборвал меня воин. — Достаточно давно, а что?

— Ну… а сколько?

— Что сколько? — хмыкнул тот. — Если хочешь спросить что-то определенное, спрашивай определенно!

Неловкая попытка вызнать возраст колдуна с треском провалилась. А я, хоть убей, не понимала, сколько тому лет. Он выглядел лет на тридцать, но… кто его знает… внешность обманчива. А глаза, глаза казались холодными, жесткими, жуткими и… молодыми.

Я вернулась в корчму, но праздновать уже совсем не хотелось. Хотелось забиться куда поглубже и пожалеть себя от души. Дали мне, как же! Один из воздыхателей притащил с собой лютню и трещотку. Трещотка рыдала в руках у Катарины, воздыхатель насиловал лютню. Если прислушаться, то можно было догадаться, что сие есть велманская плясовая. С порога меня подхватила Айна и потащила в центр зала, где уже бодро отплясывали ведьмочки-травницы.

— Я не танцую.

— Да ладно! — крикнула виновница торжества, подбрасывая вверх ногу.

С другой стороны в меня вцепилась еле стоящая (но бодро прыгающая) Лисса, и бежать стало некуда. Наша конструкция из трех пьяных девок воссоединилась с компанией ведьмочек, и, больше заплетаясь ногами и топчась друг на друге, мы завели кривой хороводик, смешивая велманскую плясовую с эльфийской заздравной. Окружающие нам горячо хлопали и не менее горячо ржали. В какой-то момент я столкнулась взглядом с Майорином, который тоже отбивал ладоши и раскатисто хохотал. Странно, подумалось мне, откуда он тут? В этот момент Лисса тяжело наступила на мою ногу, и больше я вперед не смотрела, стараясь следить за ступнями соседок и вовремя уворачиваться от них. Заодно движения повторяла.

Напрыгавшись до одури, мы повалились на скамейки и присосались к кружкам.

— Ты, Айрин, танцуешь как медведь в посудной лавке.

— Убегающий от другого медведя? — невинно спросила я Лиссу.

Та лишь губки надула. Она мне на ногу раз двадцать наступила. Все захохотали.

— А Аяна вообще, кажется, висела.

— Я не висела! — обиделась одна из ведьмочек — черненькая. — Я просто невысокая. А вы все дылды!

Реплика дала повод для еще одной порции веселья. Но тут воздыхатель с лютней передохнул и взялся снова пытать бедный инструмент. В этот раз выдавая что-то воющее печальное. Мне тоже повыть захотелось, и я даже попыталась.

— У-у-у… — Айна быстро зажала мне рот рукой, легонько щелкнула по лбу и сдала меня мужу, сама снизойдя до второго воздыхателя, который печально страдал в сторонке. Я было хотела продолжить свою печальную песнь, но, верный указаниям жены, воин потащил меня в центр зала.

— Я не хочу-у-у… — вяло сопротивлялась я. — Мне все но-о-оги отдави-или!!!

— Через тернии к звездам, — усмехнулся воин и… НАСТУПИЛ МНЕ НА НОГУ!!!!

— А-а-а!!! — взвыла я и со всей силы ударила его пяткой в щиколотку. Но Хорхе увернулся. Пришлось попытаться второй раз. Так мы прошли круга три, то ли танцуя, то ли дерясь.

— Никогда не видела такого танца, — задумчиво произнесла Айна, когда мы вернулись к столу.

Воздыхатель сидел с блаженной улыбкой и помрачнел лишь под взглядом Хорхе. Теперь неуемная рыжая потащила на пляски мужа, Филипп давно уже там топтался, маскируя под танцы изучение телес одной из ведьмочек. Лисса увела почти плачущего воздыхателя. Еще две ведьмочки кружили обнявшись. Ученица Катарины, закинув голову, храпела на скамье. Я оглядела стол с объедками и грязной посудой. Нашла нетронутый огурец, макнула его в солонку и захрустела.

— Хочешь неприличное предложение? — неожиданно прошептали сзади.

Я развернулась на месте. Бренн придержал мою завалившуюся тушку.

— Какое?

— Не-при-лич-ное, — по слогам повторил парень.

— Хочу. Принимать не обещаю!

— Пойдем!

— Куда?

— Пойдем-пойдем. Погуляем, никто и не заметит. — Бренн потянул меня за руку. Я невольно подалась.

Семья Бренна была тем редким случаем, когда хордримец женится на велманке и перенимает велманские обычаи. Велманская кровь почти бесследно растворилась, и Бренн уродился черноволосым, черноглазым и смуглым.

— И куда вы? А? — Айна высунулась из окна.

— Тсс! — приложил парень палец к губам и шепотом добавил: — Пошли с нами, только никому не говори.

— Что не говори? — Филипп заинтересованно вытянул нос.

Бренн лишь махнул рукой. Оба вылезли из окна, и хордримец повел нас куда-то крадущимся шагом.

— Меня подождите. — Ведьмочка, которую танцевал мой брат, нагоняла нас вихляющим галопом.

— Я надеюсь, больше никого не будет… — буркнул Бренн.

Мы огородами дошли до задворок высокого терема, где встречали высоких гостей.

— И что? — кивнули мы с Филиппом на терем.

— Тихо, вы. Нам к конюшням.

К конюшням мы прошли без проблем. Бренн достал ключ и заковырял в замке маленькой дверки в воротах.

— Заело его, что ли.

— Дай я попробую! — вмешалась Айна.

— Тихо! — опять шикнул Бренн. Замок поддался, дверь тихо скрипнула. — Лезешь вечно под руку.

— Бу!

— Идите. Там лесенка.

— А мы световой!

— Ша. Никакой магии. Сейчас факел запалю.

Никто ничего не понял — в Инессе даже еду без магии не готовили. Парень нашарил факел, чиркнул огнивом.

— Ты решил нас в хранилище отвести? — удивлялся Филипп, ступая по земельному полу.

— А ты знаешь, что над хранилищем?

— Склад, — равнодушно отозвалась я.

— Не совсем. Вернее, не сейчас. — Бренн оглянулся на нас. — И лучше помалкивайте потом…

— Так, может, повернем назад, пока не поздно? — спохватилась ведьмочка.

— Поворачивай.

Но ведьмочка не ушла, продолжила бодро шлепать следом, вцепившись в руку Филиппа.

— Тихо, сюда. Вот это я поймал на восточной границе. — Парень зажег несколько факелов на стенах. Стало видно клетку, в которой сидел диковинный зверь. У зверя было кошачье тело, но нетопыриные крылья. Большие уши зверь прижал к голове и зашипел.

— Химера! — догадался Филипп. — Химера! Настоящая?

— А можно ее потрогать? — спросила Айна.

— Трогай, — разрешил Бренн, — только придумай вначале объяснение, куда делась твоя рука.

— Я ее боюсь! — запищала ведьмочка.

Я подошла к клетке, посмотрела на чудо-кошку размером чуть меньше годовалого теленка. Кошка перестала шипеть, принюхалась, облизнулась.

По телу разнеслось уже знакомое тепло. Мне захотелось прикоснуться к кошке, погладить. Я протянула руку сквозь прутья.

— Ничего страшного. — Мохнатая голова ткнулась мне в руку. Теплая и пушистая, почти как обычная. Только…

Филипп схватил меня и отдернул.

— Ты никак с елки свалилась, сестренка? — шепнул он мне на ухо.

— Странно. — Бренн взъерошил макушку. — На меня она всю дорогу рычала, хоть я ее и кормил.

— У химеры только один хозяин — ее создатель, — сообщил Фил.

— Да я знаю, — растерянно согласился парень.

— Я ее боюсь… — опять заныла ведьмочка.

Химера, лишенная подпитки силой, решила возмутиться. Она разбежалась и грудью навалилась на прутья решетки. Ведьмочка вскинула руки в защитном жесте, рефлекторно подкрепляя заклинанием.

Кошка утробно мяукнула и счастливо задрала хвост. Шерстинки на кончике распались, обнажив ороговевшую пластину, заклинание, как на веревочке, потянулось к хвосту. Прутья клетки захрустели.

— Я же просил не колдовать! — зарычал Бренн.

— А тебя наверняка просили молчать, — ответил Филипп.

Кошка выскочила из клетки и скачками понеслась на ведьмочку, та, вереща, бросилась убегать. Я побежала за ними.

Кошка прыгнула, поймала ведьму мягкими лапами. Я кинулась сверху, но не рассчитала расстояние и вцепилась кошке в хвост. Химера обиженно мяукнула, но к ней снова потекла сила. Отпустив вредную игрушку, зверюга перевернулась на спину и начала блаженно кататься, будто обожралась валерьянки.

Бренн и Айна, борясь с истерическим припадком, наскоро чинили клетку. Филипп делал вид, что приводит в чувство подружку, а сам строил мне жуткие рожи. Я только плечами пожала, не забывая гладить извивающуюся зверюгу.

Возвращались мы уже не такие веселые и совершенно трезвые. Вспоминать про то, как мы запихивали упирающуюся зверюгу в клетку, совсем не хотелось. Филипп баюкал исполосованную руку, Бренн прикрывал глаз, подбитый о клетку в пылу запихивания.

— А вообще странно, что химеры появились на границах Инессы, раньше они и за долину не заходили, — размышлял Филипп.

— Странно, но химера довольно распространенная. В Цитадели таких называют мантихорами, — ответил Бренн.

— Но химера не отходит далеко от своего хозяина.

— Верно. Но с хозяином как раз таки понятно. Убил я хозяина.

— Цитадельца? — поразилась Айна. — У нас мирный договор.

— А у них, видно, нет. Иначе с чего бы ему на меня нападать. Вы, ребят, только помалкивайте пока, ладно?

— А с ней что делать? — Я ткнула пальцем в ведьмочку в руках брата, в сознание она пока не пришла.

— А я почищу ее. Утром она будет помнить только, как мы славно танцевали.

— Скотина! — резюмировала Айна.

— Спасибо, — поблагодарил Бренн.

В корчме мы долго врали, что пошли гулять и заблудились, будучи слишком пьяны. Чтобы выйти на путь истинный, нам пришлось протрезветь полностью, и теперь мы это дело желаем исправить. Хорхе с Катариной нам явно не поверили. Но выведывать прилюдно воспитание не позволило. Мы с Айной быстро надрались по второму разу, только сейчас уже целенаправленно.

Расходиться начали глубоко под утро. Хорхе, Айна и почему-то Лисса вызвались проводить меня до дома.

Не очень понятно, кто кого провожал. Лисса висела на Айне, Айна на мне, и всех нас вел Хорхе. Когда мы отвлекались во-он на ту травку: «Девочки, а давайте поваляемся, а то у меня ножки устали…», или на забор: «Спорим, я пролевитирую над ним тебя?», или на птичку: «Ух ты какая!! Давай чучелко сделаем!!!» — воин брал нас за воротники и тащил в сторону дома. Тащил так самозабвенно и молчаливо, что мы даже не сразу сообразили, что пришли к их с Айной дому. Покостерив пьяных вдрызг друзей (сейчас я даже Лиссу любила), я сообщила, что я трезвее (последнее слово вышло с четвертой попытки), и, развернувшись на месте, действительно отправилась домой. За мной увязалась пьяная Лисса, за ней сердобольная Айна, а Хорхе, тяжело вздохнув, поплелся за женой. В этот раз дорогу выбирала я, и мы как ни странно дошли. Наобнимавшись у порога моего дома (вздохи воина уже дошли до стонов), мы расстались.

Пока снег не укрыл землю плотным, не боящимся растаять от ласкового утреннего солнышка ковром, мы ездили по Велмании. За два месяца успели объехать всю южную границу и даже посетить знаменитый морской порт Алак-Грион. Мне думалось о прекрасных видах и улетающих в никуда чайках, о парусниках, уходящих в далекое море, и пиратах. Пьяниц было больше, нежели разбойников, грузчики ругались, как и полагалось грузчикам. Повсюду стоял терпкий кошачий дух, хоть топор вешай. Кошки выворачивались из-под ног, они не утруждали себя лишним мяуканьем — закормленные рыбой и корабельными крысами, эти кошки мнили себя все как одна капитанскими.

И верно, из пяти капитанов, с которыми мы говорили, у троих на руках были коты. А четвертый признался, что зверь дремлет в каюте — разожравшаяся тварь оттянула бы руки.

Нам удалось даже покататься на небольшом паруснике, только погода не благоволила: вымочив насквозь мелким соленым дождем брызг, разыгравшись, чуть не утопила.

После того как мы живыми выбрались на берег, Майорин прямо на пристани бросил вещи и куртку на доски причала, стянул через голову рубашку, отжал и, выпрямив руки, уставился на просоленную ткань.

— Пора встать на зиму, иначе мы либо утонем, либо замерзнем.

— Замерзнем по дороге, — успокоила я колдуна.

Его перекосило:

— Нет. Только телепортом.

Телепорт сожрал всю нашу наличность по моей вине. Майорин продал лошадь, этих денег как раз хватало, чтобы прыгнуть из Алак-Гриона в Вирицу одному человеку. Но…

— Мне этого жеребца брат подарил! — заартачилась я.

Ругался колдун так, что у меня уши горели, но сдался довольно быстро, понимая — с любимым конем я не расстанусь.

Тогда я не знала цены телепортов. Уже открыв глаза в Вирице, я начала задаваться вопросом, а на что мы будем жить.

Оказалось, не на что, а у кого… В Вирице у Майорина был дом, пустующий семь месяцев в году, но это был настоящий дом. Обжитый, любимый, заросший за лето паутиной и толстым слоем пыли. В большой горнице стояла дородная беленая печь, по ее широким бокам примостились две маленькие комнаты, в одной спал колдун, в другой раньше работал. Немало времени потребовалось, чтобы вынести оттуда вороха пергамента, стопки книг. Кроватью мне послужил длинный широкий ларь, на котором устроился тюфяк.

Через пару седмиц к дому прибилась тощая полосатая кошка, теперь коротавшая ночи у меня в ногах, свернувшись мохнатым колечком. Набежали мыши, тараканы. Дом стал совсем жилым, не пугая по ночам неестественной тишиной. Свой вклад сделал и колдун. Приятный, когда того хотел, молодой мужик притягивал женщин, и я первое время с замиранием сердца прислушивалась к происходящему в соседней комнате, теребя рукой подарок Сворна. На пятую ночь колдун сообразил, отчего я так краснею по утрам, и стало тихо.

Когда мы вышли из телепортационной башни, в Вирице уже выпал снег, а к декабрю его стало по пояс. Поговаривали, что ни к чему хорошему такая снежная и холодная зима не приведет.

Не пренебрегал колдун и моим образованием. Майорин утрамбовывал в меня знания, как капусту в бочку, для верности подминая ногой. Показав мало-мальски полезную или вредную травку, он спрашивал, знаю ли я ее. Если не знала, читал лекцию по применению и происхождению, если знала, то лекцию читала я. То же относилось к животным, нежити, нечисти, камням, минералам, металлам и прочему. Казалось, он делал это ненароком, между делом рассказывая исторические байки или затащив меня в какой-нибудь лес, где совершенно случайно под вон тем ракитовым кусточком почивала некая зубастая зверушка. Меня с ней знакомили, рассказывали, откуда зверушка взялась и чем кормится, а потом так же показательно ее убивали или драпали от нее. Не сразу я сообразила, что исторические байки идут в строго хронологической последовательности, а зверушки рассортированы по видам, классам и подклассам. Так, например, первые две недели наших шатаний по лесам нам «случайно» встречались только ящерные различных видов, потом они сменились летающими рептилиями. Зимой я же узнала, как из травок, изученных летом, можно варить замечательные снадобья, тоже между делом, второй рукой помешивая суп.

Иногда, слушая вьюгу за окном, я вспоминала Инессу, тоскуя по дому, но предложи мне кто вернуться, отказалась бы. Мне казалось, душу разорвало на части, одна хотела домой, вспоминала тихие инесские улочки, родителей, брата. Но я уже привыкла к шумной суматошной столице, где всегда было куда пойти, частенько я сидела вечерами в корчме, тренькая на одолженной у хозяина лютне. Сначала для себя, потом обзавелась слушателями. Днем ходила в дом болезни при храме Трех Богов, монахиням не нравилось, что я совсем не молюсь, но мои снадобья помогали лучше молитв, и они привыкли к моему присутствию на храмовой кухне. В корчме за вечер, бывало, я зарабатывала больше, чем в храме за седмицу, но дом болезни не бросала. Такому, с чем борются эти кроткие тихие женщины в серых рясах, не научат ни в одной школе, хотя образованным знахарям эти знания пошли бы на пользу. Уже после излома зимы дом болезни захватила лихорадка. Жар, рвота, холодный пот, после — язвы по всему телу и смерть. Не тронула болезнь только меня, хотя самые слабые умерли уже на четвертый день. Тогда я позвала Майорина. Монашки дико смотрели на меня, не хотели его пускать и на храмовую кухню, где больше пахло снадобьями, чем едой. Колдун осмотрел больных, поджал губы и задумался. В тот вечер я осталась в храме — сидеть с больными. Девушки, кто не метался в бреду, раздосадованно на меня шипели:

— Осквернил нашу кухню, а толку никакого.

— Зря пустили, а ты чем думала?

Я отмалчивалась, колдун вернулся задолго до рассвета, скинул кожух и отозвал меня на кухню.

— Принеси вот это. — Он бросил в меня узким свитком, а сам зашарил по полкам.

Я, с трудом разбирая торопливый неровный почерк, прочитала список. Кое-что нашлось на полках, кое-что у меня в сумке, за некоторыми травками пришлось бежать в лавку.

К полудню мы начали отпаивать больных, монашки неприязненно морщились — неразвитым магическим даром обладала только одна, но морщились все, догадываясь, что простое снадобье я бы и без колдуна сварила.

Через час весь лазарет сладко спал, не мешая молитвами и ворчанием колдуну работать.

По дороге домой Майорин объяснял, что за напасть нахлынула.

— Это луарский тиф, Айрин. Он начинается простым кашлем, но уносит много жизней. Не вылечим их, и болезнь заберет с собой полгорода, а может быть, охватит и всю страну.

— Хочешь сказать, твое участие — лишь борьба за правое дело? Но мало кто решится работать среди больных, зная, что сам может заразиться.

— Вероятность, что заболею я, не так уж высока. Намного выше, что болезнь расползется. Порой незначительные на первый взгляд события влияют на судьбы государств.

— Как луарский тиф?

— Как неловкая служанка, смахнувшая со стола тарелку, напугавшую мышь, за которой бросится охотящаяся кошка, о кошку споткнется повитуха, пришедшая на кухню за горячей водой, упадет, ударится головой об угол стола и умрет, а через неделю любовница государя родит задушенного пуповиной младенца, которого та повитуха бы спасла. И бастард, который мог объять войной всю страну, погибнет, не сделав ни единого вздоха. А казалось, служанка только не выспалась, всю ночь пробалагурив со знакомым ратником. Мы не знаем о таких вещах, дар предвидения чаще встречается в сказках, нежели в жизни, но кое-что изменить можно. Например, коровий мор или луарский тиф.

— Или исток, который мог бы попасть не в те руки?

— Например, исток. Так что дело не в моей доброй и нежной душе. — Майорин свернул на пустынную по ночному времени улочку, на ходу пряча замерзшее лицо в воротник.

— Или просто удобно прикрывать логикой добрую и нежную душу, — с насмешкой бросила я.

— Не обольщайся. Много вероятней, что я последую логике, чем сердцу.

— Хочешь сказать, если будет надобность, ты убьешь меня, чтобы предотвратить мнимую беду? — парировала я.

Колдун повернул голову, из-под капюшона на меня смотрели холодные прозрачные глаза. Почти такие же белые как снег вокруг.

— Не знаю, — наконец, сказал он. И впервые за полгода я увидела в этих глазах страх.

Еще через седмицу монашки начали выздоравливать, будто успокоенная их хорошим самочувствием, заболела я. Майорин беспокойно прислушивался к сухому кашлю, рвавшему мне горло, но признал его не тифом, а обычной простудой, наказав пить молоко с медом и хвощом.

Когда вскрылись реки, мы начали готовиться к отъезду. Колдун купил себе лошадь, странно похожую на проданную в Грионе, назвал ее ради разнообразия Потехой. Мы подновили одежду, подсчитали деньги, заготовили травы и снадобья и выехали по еще не сошедшему до конца снегу, чтобы вернуться лишь через полгода. И я с тоской глядела на дом колдуна на окраине Вирицы, поймав себя на мысли, что опять прощаюсь с домом. В этот раз совсем с другим.

Монашки обнимали меня на прощанье, надавали подарков в дорогу, просили возвращаться. Корчмарь обещал хранить старенькую лютню, а в последний вечер в корчме народ накидал полную шапку мелкой монетой. Ее почти хватило на новую куртку. А я задумалась, как часто мне приходится расставаться с полюбившимися людьми в последнее время. Но каким бы горьким ни казалось прощание, неведомая сила звала дальше, подманивая дорогой и неизвестностью.

— И куда мы?

Колдун придержал кобылу, оглянулся:

— А куда ты хочешь?

— Не знаю… Мне все равно.

— Мы едем в Кордер. Красивый город. Орник как раз просил передать весточку тамошнему архимагу, — ответил колдун и направил Потеху к восточным воротам.

В воздухе пахло весной, на деревьях набухали почки, которые скоро прорежут первые зеленые лезвия. Перелетные птицы, коротавшие зиму в краях, где морозы не такие трескучие, оглядывали зимовавшие без хозяев угодья. Не переменилось ли что? Зимовавшие здесь просто победно горланили, радуясь теплым дням, красуясь друг перед другом. Звенели прорвавшие снежные одеяла ручьи.

Может быть, он однажды попытается меня убить, видя в этом свою сермяжную правду. Может быть и так. Но не сегодня…

4

Весна на севере наступала медленно, робко шагая по снегу босыми ступнями, но в неглубоких следах девичьих ног оставалась талая вода. К ней жадно тянулись первые ручьи, голося раззадоренными петухами и силясь друг дружку перекричать. Под их отчаянным натиском не выдерживал снег, сдавалась усталая зима. Нежными руками Весна расправила первые травинки, подняла слабые стебельки подснежников, выпустила из почек светло-зеленые лепесточки.

Но как любая девица, была Весна влюбчива да ветрена. И красавец Лето в этот раз захватил ее с наскока, поглотив без остатка, обжигая жаркими объятиями июньских лучей тонкую прозрачную кожу.

Когда мы повернули коней на юг, прочь из Кордера, Лето только обнял сговорчивую подружку. Но через неделю пути я почувствовала его горячее дыхание и на собственной коже, с каждым днем темнеющей под нещадно палящим солнцем. Коса натирала шею, а черноволосый Майорин крепился, казалось, только из самолюбия, хотя голову пекло даже мне, несмотря на быстро побелевшие пряди, до которых удавалось дотянуться обжигающей руке Лета.

Высушило солнышко и землю, и траву, отчего первая растрескалась, а вторая пожелтела и пряно пахла сеном. Селяне только за головы хватались от такой погоды и с ужасом косились на горящие леса, боясь, как бы и до полей не добрался огонь. Боялись и купцы, зная, что могут остаться без товара на осень. Боялись и предпочитали с эдакой напастью бороться самыми надежными, пусть и дорогостоящими методами. Так что ни колдунам из Инессы, ни цитадельским магам маяться от скуки не пришлось. Вернувшись из Сауринии, мы с Майорином кочевали от села к селу, туша, заговаривая, отгоняя огонь. Колдун все чаще печалился о нежити и нечисти, и неспокойное кладбище в Лосином логу стало лучшей новостью за прошедшие несколько недель. И кабы не преследующий Майорина лошадиный рок — охромевшая кобыла, были бы там. Но с судьбой споры всегда проигрышны, и в этот раз лошадиная хромота завела нас в Выбеленки — широко раскинувшееся богатое село на берегу речки Беленькая.

— Милсдарь колдун! Обождите! — Мужичок поднялся с лавки и призывно замахал руками.

— Чего тебе? — обернулся Майорин.

— Милсдарь колдун, дело есть. Может, подмогнете?

Колдун равнодушно пожал плечами и продолжил двигаться к выходу из корчмы. Я посмотрела на его спину, потом на мужичка. На вид зажиточный, хоть и простой. Удачливый селянин, может, даже староста села.

— Майорин, — я вцепилась колдуну в рукав, — давай хоть узнаем, что за дело!

— Нет, — заупрямился он. — Очередной пожар я тушить не буду, у меня уже от дыма голова болит.

— Ну давай!

— Зачем тебе? Деньги есть, к чему время тратить?

— Ну, пожалуйста, — заныла я. — Можешь ничего не делать… Полежишь денечек, погуляешь. Жалко тебе, что ли? Все равно два дня тут торчать!

— Я сказал нет. — Колдун вырвал руку. — Пошли.

«Ну не хочешь и не надо», — мысленно договорила я. И повернулась к потенциальному заказчику. Ожидая, когда гордец выйдет из корчмы. Дверь хлопнула.

— Может, вам колдунья сгодится?

Тот осмотрел меня с ног до головы и с сомнением покачал головой. Я машинально проследила за его взглядом. По жаре я сняла сапоги, сменив их на мягонькие башмачки с вырезанным узором, купленные у кордерского сапожника. Башмачки я купила — душу порадовать, не больно-то в таких по дорогам походишь, если не издерешь мягкую кожу, то в дырочки насыплются камешки да исколют ступни, но жара заставила раньше задуманного времени достать из сумки обувку. Крашеные полотняные штаны прикрывала выпущенная рубашка, пересеченная плетеным пояском.

— Ну… — протянул тот.

— Не сгодится, — понуро пробормотала я. И нарочито медленно двинулась за колдуном.

— Эй, девка. А ты ученица, что ль?

— Ученица.

— И давно в учениках ходишь, колдунья? Поди, не тому он тебя учит… — пробурчал под нос староста.

— Я еще здесь, — напомнила я, кружка перед старостой сдвинулась с места и целенаправленно поползла к краю стола, — так что, разговаривать будем? Или я пойду, а то учитель волнуется.

Староста поймал кружку.

— Стойте, сударыня колдунья, — решился он, прервав мои раздумья. — Давайте присядем.

Я послушно уселась на указанное место, внимательнее разглядывая потенциального заказчика. Тот задумчиво запустил пальцы в густую русую бороду, закрывающую треть лица. Еще треть прикрывала внушительная шапка волос, остриженных «под горшок», в промежутке громоздился увесистый нос картошкой и печальные голубые глаза. Он вытащил пальцы из гущи растительности, постучал по столу и продолжил:

— На мосту у нас дрянь какая-то поселилась, днем и носа не кажет, а ночью вылазит и на людей кидается. За месяц четверых извела, а двое убежали, вот только не помнят ничего.

— Такая страшная? — удивленно спросила я.

— Да нет, пьяненькие были.

— Может, тогда примерещилось, и не тварь это вовсе, а белочка зеленая?

— А те, кого она упокоила? — Мужик, похоже, также сомневался в достоверности информации от двух выживших. У страха глаза велики, а когда в это дело вмешивается зеленый змий, еще и зубы длинные вырастают.

— Разбойников или каторжан беглых поблизости не ошивается? — продолжала я сомневаться.

Староста моего юмора не оценил.

— Не ошивается. Да и не думаю, чтоб они мертвяков после убиения грызли.

Я живо представила парочку каторжан с расклепанными цепями на кандалах, которые звенят при каждом движении, жадно грызущих ногу свежеубитого и ограбленного селянина, и улыбнулась. Наниматель укоризненно на меня взглянул. Видно, сомневаясь, в своем ли уме колдунова ученица.

— Да что я вам рассказываю, сами сходите, посмотрите. Как вас величать?

— Айрин. А вы староста местный?

— Староста, — гордо подбоченился мужик, выпячивая бороду в мою сторону, — в прошлом году выбрали, как Миколка к праотцам отошел. Витяком звать меня.

— И сколько, сударь Витяк, вы предлагаете за осмотр вашего моста?

— Десять корон.

— Не густо. Особенно учитывая то, что смотрящий ничего о твари не знает. Так сколько?

— Так вы ж… — Староста осекся, но я поняла: ученица. И колдуну он заплатил бы двадцать, а то и тридцать, причем золотом. — Ну, давай, двенадцать.

Торговаться я не стала, деньги у нас и вправду были.

— Хорошо. Еще один вопрос, сами под мост лазали?

— Да ничего там нет. Днем, правда, — ночью боязно.

И то верно, днем эта тварь, если я на ту думаю, спит себе в соседнем лесочке. Я уже было поднялась со скамьи, пребольно ударившись коленкой о низкую столешницу. На миг сдавила пальцами твердую доску и поплотнее сжала челюсти, сдерживая рвущееся наружу возмущение. Витяк смотрел на мои манипуляции, улыбаясь в бороду. Решив хоть чуть-чуть поправить ситуацию, я задала первый пришедший в голову вопрос.

— Сударь Витяк, вы сказали, тварь убила четыре раза и два раза напала, можете по дням посчитать, когда это было?

— Так. — Наниматель сощурил глаза и, старательно загибая пальцы, начал: — Значится, Проху она на исходе луны схарчила, потом почти седмицу носа не выказывала, но на второй неделе июня вылезла, вот только Богда с Тишкой вдвоем были — убегли, Тишке ногу порвала, до сих пор с костылем ходит. На следующий день опять появилась и Рубаньку — жену кузнеца, загрызла. Тот тогда в кузнице за полночь сидел, заезжему наемнику наконечники на заказ делал. Рубанька ужин ему понесла, да засиделись они. Вот и пошла ночью через мост… твари в зубы. И Махруку с Веерком тоже через седмицу. Это ж получается, она по шесть дней голодает, а на седьмой на охоту идет?

Похоже, раньше идея посчитать тварьи выходы старосте в голову не приходила. Вид у него был несколько ошарашенный. Мужик, так и не разогнув счетные пальцы, глупо таращился на меня. Я мстительно улыбалась, сама дивясь полученному результату.

— Последний когда был?

— Да уж дней восемь прошло… Как народ понял, что эта дрянь на мосту сидит, так все с темнотой по домам расходятся. — Витяк снова закопошился в бороде. Блох, что ли, он в ней ловит?

Я взяла задаток в три короны, которые нехотя отсыпал мне староста, и отправилась в комнату, снятую на ночь. Постоялый двор был при корчме, но вход в него располагался отдельно, видно, чтобы не беспокоить постояльцев гомоном местных отдыхающих. Так что, прежде чем попасть в гостиный дом, надо было пройти через двор, раскаленный на июльском солнце. На крылечке возле входа дремал старик, я попыталась перешагнуть через него, но тот схватил меня цепкими пальцами за штанину.

— Куды прешь?!

— К себе.

— Бирка где?

— Какая бирка? — не поняла я.

Выяснилось, что каждому, кто снимает комнату, полагается бирка с номером. Чтобы неплательщики не совались. Вот только комнаты снимал Майорин, а выдать мне бирку ему и в голову не пришло.

— С колдуном я приехала, — втолковывала я сторожу. — Две комнаты сняли. Он платил и бирки у него.

— Колдуна видел, — согласился старец. — Только он мне про тебя ничего не говорил. А ты кто будешь?

— Ученица его. Поднимитесь, спросите.

— Ща я поднимусь, а ты следом — и сопрешь чего у постояльцев! — не унимался охранник.

— Тогда пустите меня, без вашего ведома не выйду!

— Пущать без бирок не велено. — Непреклонность сторожа граничила с ослиным упрямством. Но походил он скорее на козла. Хотя козлиное упрямство, по моему печальному опыту, тоже вещь трудная: то в бок боднет, то ногу отдавит, то просто будет мекать под окошком, пока в голове не появятся мысли о жарком из козлятины.

— Комната колдуна на эту сторону выходит? — сдалась я.

— На эту, — сумрачно проворчал он.

Я отошла на несколько шагов, так чтобы меня было видно из окна, и истошно заорала:

— Майорин! Выходи, меня не пускают!!! Майорин!

Захлопали ставни, из окон высунулось человек пять. Когда показалась черноволосая голова колдуна, еще пяток постояльцев выглянули полюбопытствовать, кто там разорался на всю улицу. Майорин нахмурился, покрутил пальцем у виска под одобрительные вздохи соседей и скрылся, через минуту, однако, появившись на крыльце. Он протянул сторожу бирку с моим номером, старик достал замусоленный листок, долго возил по нему не очень чистым пальцем и угольком поставил жирный крестик.

— Совсем стыд потеряли, — посетовал он. — Вопит как оглашенная. Эх, какие раньше были девки…

— Какие? — не удержалась я.

— Павы, а не девки, вот какие, а сейчас… — Он махнул рукой. — Ученица. Колдунья!

Майорин не выдержал и втолкнул меня в сени, молча проконвоировав по чистенькой лестнице и коридору второго этажа в полагающуюся мне комнату.

— Колдунья, значит? — начал он, закрыв дверь.

— А кто? — тут же встала в оборону я. — Здравствуйте, я исток, может, знаете пару магов, нуждающихся в ходячем источнике силы?

— Девка ты обычная!

— Ага, как же! Одно дело колдунья с колдуном, я твоя ученица или напарница, а коли девка, так сразу все решают, для чего ты меня с собой таскаешь.

— Откуда им знать, — не унимался Майорин.

— Каждый свое думает.

— А тебе, значит, до каждого дело есть? — приподнял бровь колдун.

— Нет! — отговорилась я.

— Девка глупая, — опечалился Майорин и тут же нашел новый повод придраться: — И сколько ты взяла со старосты?

— С какого старосты?

Мужчина скрестил руки на груди и засверлил меня взглядом. Я упрямо молчала.

— Ну?

— Восемь, — нагло соврала я.

— Мне бы он за эту тварь заплатил двадцать — двадцать пять, тебе предложил в два раза меньше, ты поторговалась, так что корон двенадцать он тебе отжалел.

— Двенадцать. Ты ситуацию знаешь?

— Знаю, пока ты старосту мурыжила, я поспрашивал.

— Что скажешь?

— А ничего не скажу. Хочешь ты ночами в засаде сидеть — сиди, будет у тебя внеплановый зачет. Сдашь, в смысле убьешь, гонорар твой. Провалишь — мой.

— Это нечестно! — возмутилась я. — Ты же сам говорил, что у тебя эти пожары поперек горла стоят, а тут нежить самая настоящая! Что же ты ворчишь как старый дед? Совершенно нечестно!

— Честно, потому что, если ты ее проворонишь, убивать придется мне.

Колдун присел на колченогий стул, стащил рубашку, повесил ее на спинку стула. В комнате стояла невыносимая духота. Распахнутое окно не помогало, на улице жарило еще сильнее. Казалось, что к вечеру стало только горячее. Земля была как натопленная печка, отдающая тепло, несмотря на потухшее пламя.

— Тогда давай обсудим, кто это может быть.

— Всю жизнь со мной таскаться собираешься? — ужаснулся колдун. — И всегда будешь спрашивать, кто сидит в тех кустах?

— Но сейчас мы вдвоем.

— Это сейчас, а завтра мне полено на голову упадет, что будешь делать?

— На дрова запасу, все одно расколется. — Я присмотрелась к голове Майорина, демонстративно считая на пальцах, сколько получится дров.

— Задаток он тебе дал?

— Три короны. — Я сняла башмачки и забралась с ногами на кровать, придирчиво изучая собственные ступни.

— Давай тогда так, раз ты жадничаешь. Угадаешь, кто это, сейчас — задаток твой в любом случае, убьешь — все твое. А наоборот, тогда извини.

Я подумала и скрепя сердце согласилась: деньги хоть и были, но были у Майорина, и каждый раз просить у него я стеснялась. Ну, неудобно мне — взрослой девице — ноющим голоском клянчить серебрушку на каждую мелочь. Просить на карманные расходы я не просила, довольствовалась приработком: обычно продавала снадобья и зелья. Колдун оплачивал еду и проживание, сообщая мне, что моя работа — это учиться и поглощать знания. Но на заверения колдуна понравившееся платье не купишь и прохудившиеся сапоги не починишь. Так что я продолжала потихоньку подрабатывать, искренне надеясь, что Майорин действительно ничего не замечает.

— Сиди тогда, размышляй, а стемнеет — приходи, пойдем в засаду. — Мужчина притворил за собой дверь. Со мной в комнате осталась только жирная черная муха, с жужжанием наворачивающая круги под потолком.

В Вирице у Майорина в доме на высоких полках стояли книги. Разные: одни совсем новые, отпечатанные на специальных станках, другие старинные — рукописные, сшитые из толстого пергамента, оправленные в темную телячью кожу. Некоторые я брала тайком, некоторые наставлял читать сам колдун, указывая главы, которые ни в коем случае нельзя обойти.

Та была написана на бараалле — древнем языке колдунов, почти позабытом в наши времена. Он стал своеобразным знаком для магов — языком науки, знания. Я читала ее с трудом, кое-где Майорин подшил листы с переводами и комментариями, хотя разобрать почерк колдуна порой было сложнее, чем древний язык. Ее Майорин попросил не только прочесть от корки до корки, но и вызубрить наизусть. Я несколько месяцев переписывала эту книгу, попутно переводя на велманский. Неизвестный летописец педантично собрал воедино все виды существ с магическим геном.

На последних страницах почерк был другой, очень знакомый. Майорин год за годом скрупулезно добавлял новые записи.

Первые страницы писатель отвел колдунам. Дальше шли все магические существа, нареченные простым народом нечистью и нежитью.

Я мысленно открыла книгу там, где Майорин вклеил повидовое перечисление всех известных ему тварей, и начала вспоминать, по очереди отметая неподходящих.

«На мосту у нас дрянь какая-то поселилась, днем и носа не кажет, а ночью вылазит и на людей кидается». — Тварь выбрала определенное место, она поселилась в Выбеленках. А значит, построила логово, может, даже гнездо…

«Да и не думаю, чтоб они мертвяков после убиения грызли». — Грызет, но не ест целиком, не утаскивает тело в логово, не ждет мертвецкого душка. Хищник, но больше лакомится, нежели ест.

«Это ж получается, она по шесть дней голодает, а на седьмой на охоту идет». — Почему она нападает периодически? Или тут дело в потребности? Но отчего не забрать тело целиком… Если только…

«Да ничего там нет, днем, правда, — ночью боязно». — Верно! Она приходит на мост раз в седмицу. Приходит, чтобы…

Кое-что все же меня смущало, но бывают исключения из правил, бывает и так, что зверь ведет себя иначе. Например, если он вынужден прятаться или прятать кого-то. Раненого товарища, потомство.

Я заколотила в соседнюю дверь и, не дожидаясь ответа, толкнула створку.

— Вьерд!

— Уверена? — Майорин оторвался от мятого письма.

— Почти.

— Так почти или уверена? — будто смутившись, он скомкал бумагу и поискал взглядом куда деть. Потом сам себе усмехнулся, бросил на пол, схватил рубашку и вылетел в коридор, кинув вдогонку:

— Пошли, проверим.

Я подобрала комок и хотела развернуть. Внезапно меня обжег стыд. Не мое это дело.

Я хотела выкинуть письмо, но вместо этого сунула в карман куртки, которую держала в руке. Потом выброшу…

Сторож закутался в шерстяной плащ и подремывал все там же. Мы его разбудили, и он выдал нам бирки.

И все-таки с темнотой стало легче. Жарило теперь только снизу, от земли. Из пожухлой травы звучно ворчали ночные кузнечики, наполняя воздух сладким стрекотом. Странное ощущение, когда звук смешивается с запахом и кажется чем-то неразделимым. Я резко наклонилась и накрыла рукой стрекочущий пучок травы, из-под пальцев выскользнуло несколько мелких ночных музыкантов.

— Брось дурить, вьерд тебя ждать не будет.

— Откуда ты знаешь, может, у него тоже настроение хорошее?

— И он кузнечиков по кустам гоняет? Тогда бы наша работа заключалась исключительно в тушении пожаров.

— Тебя это, похоже, не радует?

— Вьерд тоже, — буркнул колдун, проверяя, хорошо ли ходит в ножнах меч. — Нам туда.

Мост был небольшой — шириной в одну телегу — и не очень длинный. От воды до нижних бревен локтя четыре, не больше. За речкой действительно стояла кузница, там и сейчас горело окошко, а из трубы валил дым. Видно, овдовевшему кузнецу не спалось ночами.

План был прост, мы сидим в кустах и ждем вьерда, если к назначенному сроку тварь не появляется, я иду работать приманкой. На мои возмущенные крики Майорин ответил, что зачет мой, идея тоже моя, и шансов, что колдун засадит в него заклинанием, прежде чем тот меня загрызет, больше, и, значит, у меня шансы тоже есть. Я в который раз за сегодняшний день смирилась с судьбой и молча сидела в кустах.

— Иди.

— Всегда рад от меня избавиться?

— А как ты хотела, коли от тебя одни неприятности. Вот сейчас подожду, пока он тебя схарчит, а потом пойду компенсацию у старосты требовать.

— В новой ученице?

— Деньгами возьму. Иди давай.

И я пошла. Под мостом квакали лягушки. В такие ночи хорошо гулять, держа за руку возлюбленного, чувствуя чужое тепло. В такие ночи хорошо мечтать, и мы вдоволь фантазировали, кем станем через десяток лет, бахвалясь обретенным мастерством. Мальчишки звенели мечами, метали боевые заклинания, спорили с девчонками, кто искусней в знаниях алхимии или теории. Девчонки бессовестно пускали в ход свежеосвоенные любовные чары. Я чаще молчала, лишь иногда скидывая загребущие руки с плеч да уворачиваясь от назойливых вопросов, каким я вижу свое будущее. Будущее решило все за меня и сейчас тихо сидело в кустах у моста, внимательно наблюдая, как я стою, облокотившись на шаткие перила. Я походила по мосту взад-вперед, ни вьерда, ни русалки какой завалящей. Может, позвать? Или он решил, что дармовая кормежка селянами кончилась, и улетел в теплые края. Или куда там улетает голодная нежить? И на чем? На другой летающей нежити? Под чьими-то ногами захрустела сухая земля. Я резко обернулась. К мосту действительно шли, точнее, шла девушка в светлом платьице, закутанная в шаль. Шла со стороны кузницы. А вот и долгожданная русалка. Я решила отложить интересующие меня вопросы и потом при случае задать их колдуну, у него лицо всегда такое печальное делается, когда я подобные вещи спрашиваю. Будто кого хоронит. Собственноручно.

Девушка подошла ближе, босые ступни едва слышно шелестели по бревнам моста. Я оглянулась на кусты, в них Майорин корчил мне зверские рожи. Что он делает? Колдун проклятущий, всю нежить нам распугает!

— Извините, — обратилась я к некстати гуляющей селянке, — вы не подскажете, где здесь кузница?

Более глупого вопроса мне в голову не пришло. Девушка посмотрела на меня невидящими глазами и качнулась. Я инстинктивно протянула к ней руки, не давая упасть. В этот момент сзади на меня прыгнуло что-то тяжелое. Обвив тело всеми четырьмя конечностями. В шею впились острые зубы.

— Айрин! Присядь! — Силовой сгусток ударил в спину существа, сбив его с моих плеч, стоило мне подогнуть колени. Я вытащила меч, развернулась к прыгуну, тот оскалился частыми мелкими зубами с парным набором массивных клыков и поднялся на ноги. Передо мной оказался мальчишка лет тринадцати, настороженно наклонивший лопоухую голову. Сзади хрустнул камешек, я тут же крутанулась обратно. У девушки, шипевшей на меня не хуже змеюки, также оказались длинные острые клыки и внушительные когти. Вот тебе и дорога до кузницы… А я еще старосте не верила.

— Майорин, она… не вьерд… кажется… Может, русалка?

— Ты еще за конспектом сбегай, вопросы им позадавай! — съехидничал мужчина.

Он выбрался и, мелькнув, сразу оказался у меня за спиной. Мальчишка наклонился, встал на четвереньки и с шелестом расправил перепончатые крылья.

— Да что за…? — выругался Майорин, рассматривая противников.

Вот он на них точно таращился, будто в справочник заносить собирается, сейчас еще подойдет, зубы пересчитает.

«Чего они ждут?» — подумалось мне. Я спиной почувствовала исходящую от Майорина силу, не магическую, силу человека, готового к бою.

Первой не выдержала девушка, открыла пасть и пошла на меня. У любого хорошего боевого мага (или колдуна — что в сущности одно и то же) есть стандартный набор заклинаний для того или иного случая, соответствующих его запасу сил. Собственно, их учат, против какой твари что применять. Так, например, никто не будет бороться с ящерными стихийными заклинаниями огня, или с русалочьими воды. Против нежити один набор, против жити другой. Но Майорин не был хорошим боевым колдуном, он был очень хорошим. Так что на мой растерянный возглас «Твою мать!» — в тварь прилетел обычный силовой, отшвырнув ее на пяток шагов.

— Ох, не вьерд и не русалка, — протянул колдун и рубанул мальчонку, однако тот увернулся, отпрыгнув на большое расстояние.

В этот момент девушка бросилась на меня. Казалось, она напорется прямо на клинок, но неестественно изогнулась и пропустила его стороной.

— А у нее крыльев нет, позвоночника, кажется, тоже, — пожаловалась я колдуну, тот только хмыкнул, снимая одно из «подвешенных» заклинаний и пассом завершая формулу.

Майорин резко выбросил руку вперед, с его пальцев сорвалась серебристая дымка, окружив нас кольцом тумана. Чтобы тот через мгновение развеялся от ночного ветерка.

— Что за…? — выдохнул мужчина.

Твари удивленно покосились на разделяющую нас полосу, а спустя мгновение с новыми силами бросились в драку. Колдун надулся как обиженный мальчик и попросту пнул подобравшуюся девицу в живот. Та взвыла и кинулась снова. Я зашарила в карманах.

Какая? Время замерло. Взрывающаяся? Слишком близко, тогда…

…разъедающая.

Бутылочка, казалось, сама скользнула в руку. Время потекло в утроенном темпе.

Я подпустила девку поближе, размахнулась, подаваясь вперед всем телом, и с силой размозжила склянку о лоб твари. Ладонь засаднило — в кожу впились мелкие осколки стекла. Секунда, еще доля секунды… ничего не происходило. Жидкость стекала по морде, будто обычная вода.

Не нежить.

Девица удивленно провела когтистой рукой по лицу, замешкалась ненадолго. Майорин швырнул в мальчонку сгустком пламени.

— Заклинания от нежити на него не действуют. Как в пустоту колдую, — проводил он полыхающий снаряд пояснением. — Может, это подействует…

Стихийные заклинания не от нежити и разрабатывались. Многое хорошее, доброе, вечное и убойное колдуны придумывали для борьбы друг с другом, а за триста лет противостояния смогли еще и усовершенствовать. Мальчишка прыгнул с моста — сбивать пламя водой.

— Как бы не утоп.

— Хочешь отслужить ему заупокойную? — крикнула я, пытаясь отогнать зубастую тварь на расстояние меча.

— Ага. — Колдун опасливо перегнулся через перила, проверяя нашего второго клиента. Я тоже мимоходом глянула на воду, но ничего, кроме плотной дымки, не увидела. Ни плеска, помимо первого плюха, ни воплей неудовольствия. — Должен же я быть уверен, что точно его прикончил.

Зато посестрица утопшего про нас не забывала, наступая. Количественное преимущество девушку нисколько не смущало. Левой рукой я откинула подол куртки, вытащила нож.

Хотя от моего метательного ножа даже медведь увернется спящий — с меткостью у меня всегда были проблемы.

Химера увернулась.

И тут она зашипела… Тоненько, протяжно, все выше набирая тональность и переходя на крик. Меня прижало к спине колдуна, того к шатким перильцам, из-за которых, яростно хлопая крыльями, явился наш неупокойник. Глядишь, так и до утра дотянем: пока одного укладываем, второй очухивается. Я попыталась шагнуть вперед — тщетно. Звуковая волна держала почище пут.

Что же. Я тоже так умею.

Чистая сила может быть разной. Можно выпустить ее мягким потоком, можно просто потерять над ней контроль, позволив энергии хлестать во все стороны, но если сосредоточиться и выбрать цель… Плотно сжать источник, будто в воронку его заключить. Колдуны называют такие сгустки силовыми, но я могла себе позволить не экономить энергию. Поток пересилил звуковую волну, сбил ее с ног и отшвырнул на самый край моста в сторону деревни, она будто замерла, повиснув пришпиленной бабочкой. Я на секунду замялась, переводя дыхание.

Раздался смачный хруст. Девица успела отшатнуться в самый последний момент и кинжал, который должен был попасть в сердце, прошил правое легкое, сломав ребра. Изо рта твари потекла струйка крови.

Никогда не думала, что тишина, перемежаемая лишь скрежетом когтей и мужским матом, может быть настолько приятной.

Мальчишку поднимали мощные рывки кожистых крыльев, тело, не созданное природой для полета, болталось на них как тряпичная кукла.

— Не переборщи с источником. — Колдун снова бросил в мальчишку огненным сгустком, тот шипел то ли мокрой одежей, то ли сам по себе. — Можешь прикрыть меня силовой волной?

— Волной? — Майорин тяжко вздохнул, но на объяснения и отработку новой техники времени не было.

Колдун начал плести заклинание, хотя внешне казалось, что он просто замер, задумчиво перебирая рукой воздух, будто плеть натянутых воздушных нитей, ища нужную. Вот сжались чуткие пальцы, ухватили выбранную и легонько, не дай боги порвется, потянули на себя. Девица сплюнула кровь, очень по-человечьи утерла рот, проведя по лицу багряную полосу, и без разгона, по-звериному, побежала к нам.

Так бегут барсы. Слаженно, легко, в последний момент взвиваясь в прыжке, готовя к бою мягкие смертоносные лапы. Из раззявленного рта несся душераздирающий крик. Маленький бутылек цветного стекла взлетел в воздух и медленно, будто увязая в воздухе, переворачиваясь, полетел. Я застыла с разжатой рукой, еще чувствовавшей холодную гладкую поверхность. Склянка угодила прямо в пасть, но тварь щелкнула зубами, сомкнув их за мгновение до столкновения. Раздался легкий едва ощутимый хлопок, по лицу потекла кровь, мелкие осколки впились в нежную кожу некогда красивого личика. Я обернулась к Майорину. Мальчишка бился, пытаясь разорвать невидимую лесу, на которую поймал его колдун. Тщетно, колдун, будто рыбак, подсек импровизированную удочку, подтягивая рыбешку поближе.

— Да что они, из стали, что ли! — Я прикрылась мечом от когтей твари, та рывком бросила на меня корпус, звучно клацнув зубами у самого уха.

Дернувшись от неожиданности, я неосмотрительно открыла шею и тут же получила по ней когтями. Тварь плотоядно ощерилась и удивленно распахнула глаза с расширившимися от боли зрачками. По моим ладоням бежала теплая кровь. Я выдернула клинок.

Мальчишка рванулся немного сильнее, и нить в руках колдуна лопнула, распадаясь дымкой. Мальчишка быстро подлетел к напарнице и крепко обхватил ее руками, вдвое чаще работая крыльями, направился в лес. Я рванулась было следом, но Майорин придержал меня.

— Догоним?

— Нет, слишком быстро. — Колдун перебросил за спину меч. — У тебя кровь идет. Вместе с силой.

Мы остались вдвоем на мосту, как дураки озираясь по сторонам и друг на друга. Мне казалось, что с момента начала боя прошла вечность, но луна даже не сдвинулась с места.

— Сегодня они не вернутся, но выйдут завтра, они давно не ели. — Колдун присел на корточки и растер пальцами кровь девушки, оставшуюся на дереве. — Есть пустая склянка? Кровь собрать.

— Нет, но у меня весь меч ею изгваздан.

— Пойдет, не вытирай пока.

— Так и вернемся на постоялый двор? Сторожа кондрашка хватит.

— Подумаем по дороге. — Майорин поднялся и задумчиво оглядел выпачканные доски моста. — Знаешь, вот так навскидку, кровь человеческая…

Мы зашагали в глубину села. Меч я завернула в тряпку, пожертвовав на оную подол рубахи. Я отвязала от пояса кошель с авансом и протянула колдуну.

— Оставь.

— Я же не угадала.

— Сам думал, что это вьерд, больно похоже было.

— Ты понимаешь, кто они?

— Не знаю… есть одна мысль. — И замолчал. Значит, не скажет, пока не будет уверен. Как всегда.

Здесь пахло умирающей рекой, запутавшейся в болотных камышах. И близким морозом наступающей зимы. В поблекшей листве кто-то шуршал, раскапывая лапами землю под опавшим желто-коричневым ворохом. Или руками?

Почуяв меня, зверь замер, насторожил уши и оскалил клыки, сморщив морду. И я с трудом узнала девушку с моста. В которой совсем не осталось человеческих черт.

Я поискала Майорина взглядом. Но его не было. Я и без этого знала, что он сейчас был далеко. И сегодняшняя битва будет только моей. Рука привычно метнулась за спину — к мечу.

И… схватила воздух.

На мне была нательная рубашка и домашние, небеленого льна порты. Спутанные волосы струились по плечам, закрывая большую часть меня.

Девушка устала ждать, она подцепила лапой находку и метнула. Я вскинула руки, полусгнившая человеческая кисть опала, не долетев до меня на пядь. Тварь зарычала. Листва под босыми ногами взметнулась — тварь сорвалась в прыжок.

Но я прыгнула раньше, распластавшись отражением твари. Время застыло, даже парок, идущий изо рта, будто замерз.

Два тела покатились по земле, окутанные шорохом листьев.

Я могу с ней справиться, нужно только открыть дорогу. Распахнуть клетку истока.

Могу.

Исток предлагал силу, силу с которой я стану непобедимой. Сильнейшей.

И я согласилась.

Сила рванулась как вода, смывая все препоны. Сила отшвырнула мою противницу на сажень. Я вскочила на все четыре конечности и зарычала.

Не будет тебе пощады, тварь!

Бить наверняка. Хлестнуть по морде раскрытой ладонью, и на нежной коже останутся глубокие царапины. Поверх моей кожи растеклась сила. Тварь мазнула по мне когтями, но никаким когтям не проломить сейчас окружающей меня брони из чистой силы.

Мы катались по земле, трепали друг друга. Позабыв, что когда-то были ЛЮДЬМИ. Две твари, в которых не найдешь ничего человеческого.

Девушка замерла, а потом начала трясти меня за плечи.

— Идем со мной! — рычала она. — Идем со мной. Я дам тебе силу, и ты никогда не будешь бояться! Будут бояться тебя! Будут дрожать при звуке твоего имени, а увидев, побегут! Пойдем!!!

Или говорил исток?

— Нет! Я никуда не пойду! — отпихивала я девушку.

Та открыла мерзкую пасть и яростно зашипела:

— Айрин, вставай, бес тебя подери.

— Нет! — я отшвырнула ее силой, тварь отлетела, но руки, держащие мои плечи, никуда не делись. Почему?

— Нет! Оставь меня!

— Да что с тобой! — Рука хлестнула меня по щеке. И в этот раз я открыла глаза по-настоящему. Колдун сидел на краю кровати, потирая ушибленный лоб.

— Майорин?

— А кто еще? Ты чего дерешься? Да еще и силой?

— Майорин! — Я схватила его за руку, оглядываясь по сторонам.

Не было умирающей реки, не было листвы. Я лежала на кровати в постоялом дворе Выбеленок.

— Что тебе снилось? — спросил мужчина.

— С моста. Она звала меня с собой.

— Куда?

— Не знаю, — прошептала я, сон с каждой секундой терял реальность, и испуг становился глупым. Мне было неловко, я отпустила руку и поплотнее закуталась в одеяло. — Глупый сон.

— Рассказывай.

— Да я уже не помню! — Я отмахнулась, но картинка стояла перед глазами, не желая уходить.

— Врешь. Вставай давай.

— Дай еще немного полежать…

— Пойдем, пойдем. — Майорин потянул одеяло, но я крепко вцепилась в вожделенную ткань, уже проснувшись и борясь исключительно за право выбора и свободу воли. Мне отчего-то хотелось вернуться в сон, еще раз ощутить силу, пронизывающую насквозь. Колдун дернул сильнее, одеяло вместе со мной сползло на пол и проехало шага два. Больно стукнувшись всеми частями тела, я безоговорочно приняла поражение и встала.

Поспать удалось часа два, не больше. Солнышко только оторвалось от земли, готовясь вступить на большой путь. Селяне уже бодро сновали по улицам, батраки шествовали в поле. Девочка с хворостиной гоняла стайку мохнатых козлят, а в отдалении мама коза, привязанная к столбу, закручивала третий круг веревки. Веревка становилась все короче, коза мекала все истошнее. Ближайшие кусты были начисто обглоданы — давненько привязали. Я вышла на крылечко и потянулась всем телом, с удовольствием подставляя лицо утреннему солнышку. Даже давешний сторож был бодр и свеж.

— И что это колдун твой с рассвета шурует, все не спится ему. Поймали вчера тварь?

— Нет, дедушка, сбежала. Завтра пойдем.

— Ох уж эти колдуны, — привычно начал дед, в это время в сенях появился Майорин.

Старик проглотил задуманную речь. Колдун сегодня отличался особенной помятостью (будто его одежку та самая коза пережевала) и мрачностью. Было очень странно видеть его, застегивающим на шее цеховой знак Илнеса. Медальоны Майорин не любил и иначе, как ошейником, цеховой знак не называл, надевался же оный только в крайних случаях, если требовалась помощь властей.

— Пошли к старосте. Колдунья. — Он бесцеремонно ухватил меня за косу, таща к старосте.

— Отпусти, я сама пойду!

— Да? Сегодня ты что-то ни сама встать не можешь, ни пойти… вот я и помогаю.

— От такой помощи окочуриться недолго, — ворчала я, отбирая косу. И послушно поплелась за колдуном. Что такого он там надумал, раз ошейник нацепил, да еще и к старосте в нем направляется?

Цеховые знаки начали применять с распада единой школы магов. Я украдкой поглядела на черные руны, выгравированные по кругу, в центре которого было изображено дерево — могучий ствол, стрелой устремленный вверх, и две ветки справа и слева, расположенные симметрично. Рисунок указывал ранг колдуна, и чем меньше веток было на дереве, тем сильнее был носитель медальона. На бляхе «ошейника» архимага вообще не было рисунка. Майорин был на два ранга ниже. Я тихо присвистнула, разглядывая сияющий на солнце овал. Он никогда не говорил, что занимает третью ступень в иерархии чародеев Инессы. Собственно, про себя Майорин вообще мало говорил, заставляя меня путаться в догадках и домыслах.

Дом старосты мало отличался от остальных, разве что крылечко пошире, крытое такое крылечко, длинное и просторное — просящим от дождика прятаться. Думаю, шесть-семь челобитчиков сюда умещались, да и сейчас двое порог оттаптывали. Майорин переминаться с ноги на ногу не собирался, забарабанил в дверь и тут же бесцеремонно вошел, ожидающие соскочили с мест, недовольно хмуря брови.

— Эй, мужик! Ты че…?

— Я? — уточнил колдун и легонько повернул голову.

Мужичье отшатнулось.

— Да не, не поняли мы… Ты извини… — Колдун пропустил мимо ушей и ничуть не смутившись протолкнул меня вперед.

— Не стой на пороге. — А я застыла. Майорин саркастически скривил рот и сморгнул, белые светящиеся глаза потухли, превратившись в привычные — чуть менее жуткие. Мужчина наклонился к моему уху и прошептал: — Маленькая иллюзия для убедительности. Чтобы вопросов поменьше задавали. Прекращай таращиться и пошли.

— Ага. Ты больше так не делай, ладно? — Он решительно запихнул меня глубже в сени, распахнул дверь в горницу Витяка.

Староста изволил завтракать и возмущенно вскочил, услышав шаги.

— Сколько раз говорил — без приглашения не соваться, вон отсюда! Завели, с самого утра ходить!

— Доброе утро, милсдарь Витяк, — на удивление вежливо произнес Майорин, — извините, что отрываю вас от завтрака, но дело не терпит отлагательства.

— Ме-ме-милсдарь к-к-колдун, — протянул Витяк.

Из-за кухонной занавески выглянула голова в белом платке. Выглянула, осмотрела посетителей и втянулась обратно.

Староста опомнился.

— Присаживайтесь к столу, Урья, принеси господам кружки. — В этот раз к голове прилагалось тело.

Женщина выставила вперед массивный бюст и угрожающе надвинулась на нас. Севший Майорин невольно уткнулся взглядом в надвигающуюся опасность и даже побледнел, Урья победно задрала подбородок и бухнула перед ним кружку.

Витяк тяжко вздохнул.

— Нам требуется ваша помощь, — начал колдун. Излагал он красиво и гладко. Я сама заслушалась. Ничего лишнего Майорин не сказал и не приплел, но поверить, что эти отважные герои сидят здесь во плоти, не получалось. — К сожалению, мы не знаем, чем она является, так как данный вид существ нам не известен, — закончил мужчина.

Ах, вот он зачем знак надел, чтобы за деревенского дурачка, косящего под колдуна, не приняли. Я живо представила гукающего Майорина, пускающего слюни, и тихо хрюкнула. Колдун недовольно на меня покосился.

— Вы хотите отказаться от заказа, сударыня колдунья? — Видно, наш приход плохо сказался на аппетите Витяка — староста уже несколько минут флегматично ковырялся в тарелке с окрошкой и только теперь оторвался от увлекательного занятия и воззрился на меня. И не он один: я поймала укоризненный взгляд колдуна. За последние два дня он выдал мне их месячную порцию. Может, авансом?

— Не хочу.

Нет, наверное, просто бескорыстно.

— Мы должны осмотреть всех жителей деревни, а точнее — мальчиков до двенадцати лет и молодых девушек. — Колдун отхлебнул из кружки и удивленно округлил глаза.

Я сунула туда нос. И усмехнулась: в кружке была чистая ледяная вода. Староста не уточнял, чем наполнить кружку гостя. А нечего! Я тоже считаю, что пить по утрам вредно! Хотя от кваса я бы не отказалась.

— Что? — Ложка печально проскрипела по дну тарелки.

— А также узнать, кто месяц назад приезжал в эту деревню… Всех посторонних перечислите.

Мужик, видимо, смирился, так как отодвинул тарелку, допил содержимое кружки и встал. Занавеска колыхнулась. Староста опасливо покосился на подозрительно топорщащуюся ткань и очень тихо проговорил:

— Пойдемте в корчму, там разговаривать сподручнее. — Жертва матриархата направился к двери. Мы проследовали за ним. Жена проводила нашу компанию мрачным и многообещающим взглядом, сплюнув с крыльца и что-то сказав. Вряд ли доброе.

Через час, вооружившись списком всех подозрительных лиц, я вышла на центральную улицу (из четырех имеющихся). По параллельной двигался Майорин. Под сапогами взлетали облачка пыли, солнышко пекло голову. Вечером надо идти, а не в середине дня, когда все сознательные селяне торчат в грядках, пропалывая сорняки. Но колдун настаивал на немедленном претворении в жизнь плана, аргументируя тем, что хотя бы треть мне удастся отловить. Мои опасения подтвердились уже на первом подворье, где я застала только беззубую бабку, сидевшую на крылечке. Та, ритмично двигая челюстями, поглощала густую тюрю, приправленную зеленым луком.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась я.

— Чего надобно? — не переставая жевать, осведомилась хозяйка.

Тюря текла по старческим губам и заливалась за засаленный ворот рубахи. Я набрала побольше воздуха и сглотнула просящийся наружу завтрак. Чтобы завтрак остался-таки внутри (две серебряных на дороге не валяются и тошнота вещь неприятная), я уставилась в список.

— А Марьяна дома? — Снова просвечивающий насквозь взгляд.

— В поле Мафьяша. А чего надо-то?

— Я тогда вечером зайду.

— Надыть заходи. Шастають тут всякие. Сфам один! — Я развернулась и пошла дальше, размышляя, к чему относится срам.

На центральной улице стояли домики побогаче, с небольшими огородиками, в которых большинство выращивало цветы. Поля: картофельное, пшеничное и ржаное разноцветными полосами разлеглись на юге поселения. Там же пока лопушистыми листьями росла капуста. Я добрела до домика следующей жертвы, здесь обитала купеческая семья, чьи дети обычно в поле не работают, зашла в распахнутые ворота. Мне под ноги бросилась полосатая кошка, за ней, лая, неслась некрупная, но очень откормленная шавка. Кошка проскользнула между моих конечностей и понеслась дальше. Если ее напор я еще выдержала, удержав равновесие, то взявшая меня на таран собака свалила ног. Я вовремя опомнилась и упала на выставленные руки. Собака продолжала погоню, при этом не замолкая. За ней волочилась оборванная цепь. Кошка наконец встретила вожделенное дерево, на которое тут же взмыла и, усевшись на толстой ветке, издала победный клич. Шавка разочарованно выла внизу, скребя когтями по яблоневой коре.

— Вы к кому? — раздалось за спиной.

Там стояла невысокая девушка в крашеном платье, темные косы перевиты синей лентой. Девушка, несмотря на жаркое солнечное лето, была очень бледненькой, через вздернутый нос пробегала череда конопушек. Я снова развернула список.

— Вы Мира Лукятична?

— Да. Мира Лукятична, а вы кто? — Усатый молодец лихо задвинул девушку за спину и с подозрением уставился на меня, вернее, на горящий на солнце медальон, который я будто бы невзначай теребила. Ошейник пожертвовал колдун. Расставаясь, мы поделили регалии пополам: мне достался медальон, Майорину — староста.

— Колдунья из Инессы, провожу плановый осмотр.

— Осмотр чего? — Молодец даже опешил, девица вышагнула из-за него и любопытно подергала конопатым носом.

— Населения. — Я начала входить в роль, с каждым словом смелея от собственной наглости. — Оборотни, упыри, волкодлаки, вурдалаки, вампиры есть?

— Нет, — хором ответила парочка.

— Нечисть беспокоит? Домовые, банники не шалят?

— Да нет вроде, — неуверенно произнес парень.

— Шалят! — радостно завопила девица. — Домовой совсем от рук отбился, кошачье молоко выпивает, посуду бьет, а на днях мышей науськал в тесто для блинов нагадить. — Я чуть не подавилась, но смешок сдержала и серьезно сообщила:

— Ведите, посмотрим.

— Ни разу подобных осмотров не было, — засомневался молодец.

— Это новая практика, пытаемся проводить профилактику аномалий, магических и псевдомагических всплесков.

— Чего? — Именно этой реакции я и ждала, в ответ загнув длинную речь, состоящую из терминов, большей частью придуманных на ходу и мгновенно забытых. Парочка выслушала сей вдохновенный бред.

— Ты, Золик, вообще чего пристал, дом-то не твой.

— Мира! Милая моя, я же за тебя беспокоюсь! — Теперь до меня начало доходить. Похоже, мой приход прервал сцену сватовства сего молодца. — Я же люблю тебя!!!

— Давай потом поговорим, вы, сударыня колдунья, проходите, домового приструнить давно надо. — Мира чуть ли не силой запихнула меня в сени, ловко захлопнув дверь перед носом жениха. — Любит он! Заботится!

— А что не так?

— Папины сундуки он любит, особенно их содержимое.

— А вдруг нет? — Я усмехнулась, заходя в избу, просторную и богато обставленную. В северном углу высилась огромная печь.

— Даже если так, не люб он мне! — огрызнулась Мира, развела руки, приглашая начать осмотр.

Я честно облазила все многочисленные углы дома, нашла пару мышиных нор, лежачего дедушку, четырехлетнего мальчугана, играющего в прятки с трехлетней девочкой, мальчуган прижал палец к губам и состроил недовольную мину. Согласно кивнув, я задернула занавеску, отгораживающую корзины с провизией. В спальных комнатах нашелся лаз, похожий на ежиный, два мышиных скелета, один крысиный. Юная хозяйка пыталась отправить меня еще и на чердак, но я авторитетно заявила, что там домовые не живут.

— А подпол?

— В подполе для них слишком холодно. — Впрочем, лезть туда уже было незачем, домовой мирно восседал на подоконнике маленького окошка, явно собираясь дать деру от столь педантичной колдуны. Что с ним делать, я решительно не знала. Решив, что раз из дома я его вытурила, то могу с чистой совестью считать свое обещание выполненным, я напоследок пошептала всякий бред над доверчиво протянутыми ладонями девушки, ненароком заглянула ей в рот, ужаснулась огромной и несуществующей дыре в зубе, тщательно оную заговорив и уничтожив, на ходу осматривая совершенно нормальную челюсть. Мира тепло меня проводила, одарив на прощание парой пирожков с капустой и тяжеленькой золотой монеткой.

Я шла к следующим жертвам, пирожки были съедены, монетка припрятана, настроение заметно улучшилось. Из рутинной и скучной работа превратилась в оплачиваемую, причем оплачиваемую без ведома Майорина. К концу улицы в моем кармане позвякивали и серебрушки, и еще один золотой. В животе приятная сытость, в котомке за спиной бутыль наичистейшей сивухи, пить я ее, конечно, не буду, но в хозяйстве все пригодится. Плановый осмотр удался на славу. За четыре часа я изловила трех вампиров, усмирила прорву домовых, по душам побеседовала с банником, убедила одного мужа, что его теща просто редкостная стерва и язьв проклятущая, но отнюдь не оборотниха и в змею по ночам не превращается. После чего успокаивала уже тещу, доказывая ей, что синяки под глазами, красный нос и сивушный выхлоп — это, конечно, признаки, но перепоя, а не упыря.

В последнем доме меня тоже постигло разочарование, химерами там и не пахло, зато пахло щами, которые я не ела уже месяца два, и сама была не прочь заплатить за такое удовольствие. Но платить не пришлось, кроме щей там обнаружился еще и мальчишка, которого здорово лихорадило третий день, и заплаканная мать. Я осмотрела больного и, засомневавшись, решила воззвать к вышестоящим, пообещав матери вернуться через четверть часа, побежала за колдуном.

Майорина я нашла сразу. Колдуна со старостой обступила гвардия мужиков с вилами и жердями наперевес. Я пристроилась сбоку и попыталась вникнуть в проблему.

— Облапал! Проклял!

— Надругался!

— Погуби-и-ил си-и-иротинушку! Хорошо, мать не до-о-ожила!

— Позор-то какой! — Остается загадкой, что он там проверял.

Не дожидаясь кульминации, я протолкалась в центр поближе к Майорину. Он стоял, скрестив руки и слегка наклонив голову, ухмылку на его лице мало кто мог назвать приятной, скорее презрительной. Пытавшийся спасти ситуацию староста надсадно орал, перекрикивая селян.

— Что случилось? — прошептала я одними губами.

Майорин подмигнул и кивнул в сторону борцов за справедливость. Староста в это время пытался втолковать родителям необходимость осмотра домов и живущих в них людей, помахивая гербовой бумагой Инессы с личной подписью Владычицы. Бумага была настоящая, текст Майорина, подпись подделала я. После долгой практики дома я делала это безукоризненно, не думаю, что она сама бы смогла отличить. Наконец пришли к соглашению, что дальше осматривать и исцелять буду я. Обескураженная столь большим доверием народа, я чуть не забыла, зачем явилась.

Майорин пощупал раскаленный лоб, заглянул в рот, заодно проверяя клыки, и недовольно нахмурился.

— Здесь болит? — он ткнул в худенький бок, где располагалась печень.

— Нет, — просипел мальчик.

По возрасту он мог быть ровесником химереныша, но другого телосложения. Колдун осмотрел чуть пожелтевшие белки глаз и вышел из спаленки, плотно прикрыв дверь. Я села на кровать и улыбнулась мальчику.

— А вы тоже колдунья?

— Да. — Я рассеянно погладила слипшиеся вихры.

И неожиданно, повинуясь мимолетному желанию, послала в ладонь силу. Исток, обескураженный такой свободой, хлынул в худенькое тельце. Мальчик широко распахнул глаза. Я отняла руку.

— Вы так лечите?

— Что?

— Лечите, — повторил мальчик. — Мне легче стало.

Лоб действительно стал прохладней, а движения живее.

— Да, — ответила я.

Дверь комнатенки распахнулась, влетела мать, за ней зашел колдун.

— Пойдем, Айрин.

— А мальчик?

— Я все сказал его маме.

— А мне ничего не надо, меня тетя колдунья уже вылечила! — Ребенок соскочил с кровати и демонстративно попрыгал на одной ноге, затем на другой.

Мать застыла на середине комнаты, затравленно оглянулась на колдуна, бросилась обнимать ребенка.

— Что происходит?

— Он умирает, у него началась желтуха. Это и сказал, что ничем не могу помочь.

— Но он скачет зайцем.

— Вот это и интересно… Что ты сделала?

— Влила в него силы.

— Вечно с тобой проблемы. — Выдох получился скорее печальным, нежели укорительным.

Майорин снова осмотрел дите. И пришел к выводу, что помочь все-таки можно. Расписав применение и употребления лекарств, выставил на стол полагающиеся снадобья и пообещал к вечеру прислать недостающие травы. Благодарная мать усадила нас за стол, и я окунула объемистую ложку в долгожданные щи. Сидеть с нами за столом хозяйка не пожелала, а отец ушел в поле — окучивать картошку, так что разговаривать нам никто не мешал. Я вкратце описала Майорину свой поход, умолчав лишь о плате, он посмеялся, хоть и укорял меня за мелкое мздоимство.

— А бутылка тебе зачем?

— Пригодится, тебя напою.

— Сам выпью. Вот покончим с тварями и выпью. — Колдун хлебнул кваса, предложенного хозяйкой, доел суп и поднялся.

— Пойдем. Нам еще полдеревни осматривать.

— Думаешь, мы успеем до вечера?

— Сама же кричала, что вечером лучше.

— Ну и?

— А вот… — глубокомысленно резюмировал мужчина.

В третьей избушке я поняла негодование родственников. Пока мы обходили дома и бани (в отличие от меня, Майорин действительно заговаривал от мелкой нечисти), пока осматривали дворы, все было в порядке. Но юные селянские красотки, соскучившиеся под родительским надзором, крутили перед колдуном хвостами, ни одна из них ничего конкретного не предлагала, но ни одна не отказывалась от кокетства с симпатичным черноволосым мужчиной, так резко отличающимся от деревенских парней.

Когда третья краса начала смущенно растягивать ворот рубахи, староста, и без того уже потерявший все краски на лице, начал синеть, я боком оттеснила колдуна и выполнила обещание, данное родителям. Девица ненавидяще сверлила меня взглядом.

— Надо было тебя на вилы насадить, — ворчала я, когда мы вышли из гостеприимного дома. — Хотя еще не поздно…

— За что? — округлил глаза колдун.

— За разврат и растление, — буркнула я. — Осторожней, не одна я так думаю.

За нами крался батюшка семейства, вооруженный аграрным орудием, наподобие морского царя с трезубцем, только мочала вместо бороды не хватало. Я резко обернулась и присела на колени, распахнув объятия.

— О владыка морской!

— Айрин! — зашипел колдун.

— Ты пришел по мою душу, забрать меня в глубины синие, сделать своею любимой женою. Или рабынею верной? — Мужик ошарашенно встал и уставился на внезапно спятившую колдунью. Я больно закусила губу, успокоилась и продолжила: — А может, превратишь ты меня в рыбку золотую, желания исполняющую?

— Я… это…

— О великий владыка, так бери же меня здесь и сейчас. Я готова!

Мужик повертел головой, перекинул вилы через плечо и дал деру. Когда дверь его сеней со стуком захлопнулась и, судя по копошению, закрылась на засов, я встала и отряхнула пыль.

— И что это было?

— Ты же не хочешь с ним драться! Вот я тебя и спасла!

— Только не надо превращать все в балаган!

— По-моему, уже поздно, — подвела я итог, открывая калитку следующего дома.

— И что будем делать? — Я сидела на подоконнике и грызла огурец, под шумок сорванный в огороде одной из подозреваемых.

Колдун вытянулся на кровати, прикрыв глаза и сложив руки на груди. Свечку ставь и в гроб, хорошо лежит. Будто услышав мои мысли, Майорин закинул руки за голову. За окном стоял теплый вечер.

— Ждать. Шум мы большой подняли. Теперь они точно знают, что мы их ищем.

— Не знают, если они в лесу околачиваются, а не в деревне, как ты думаешь.

— Даже если они в лесу, то маг, их хозяин, здесь.

— С чего ты взял, что есть хозяин?

— Я думаю, что это химеры, Айрин. Существа, созданные с помощью магии из людей и животных. И созданные колдуном. К нежити они никакого отношения не имеют, поэтому и заклинания против нежити на них не действуют.

— Я знаю, кто такие химеры, — буркнула я. — Поэтому она так легко и впитала мою силу?

— Да.

— А с чего ты взял, что колдун здесь? Он за месяц мог куда угодно уйти. И с какой это радости ему что-то делать, логичнее залечь на дно.

— Не мог, опыт оказался удачным. Он наверняка наблюдает за развитием своих зверушек. А предпримет что-нибудь обязательно, потому что химеры ему дороги, и, скорее всего, он захочет сбежать, пока их не нашли. Тем более их давно пора покормить, а охотиться в деревне невозможно.

— Но почему тогда человечина? Мог и свининкой кормить?

— Не знаю, но охотятся они явно именно на людей.

— Что же за сволочь этим занимается? Ой! — Я чуть не навернулась с подоконника и, на всякий случай, слезла. Сидеть на месте я уже не могла и начала бродить из стороны в сторону.

— Вообще химер создавали маги Цитадели, собственно, распад из-за них и произошел, господа ученые предпочли отделиться, не прерывая исследований. Говорят, первые химеры умирали в страшных мучениях, прихватывая порой создателя с собой, — продолжал колдун.

— Химеры разные есть: мантихоры, хордопаны, нардиссы. Но человеческие химеры запрещены… Тогда наш маг, получается, отступник?

— Угу.

— И как мы его будем ловить?

— На живца.

— В смысле?

— Разбудишь меня через пару часов.

— Майорин, подожди, на какого живца?

— И дверь закрой…

Я пошла закрывать дверь.

— Да нет, с той стороны! — И магией вытолкнул меня за порог.

Я, ошарашенная, осталась по другую сторону двери.

Издалека кажется, что течение у Вьюшки медленное — ленивое. Но это только кажется, распластаешься на ней звездочкой, расслабишься и не заметишь, как тебя снесет на полверсты, а то и на целую. Но чуть дальше от Выбеленок, где во Вьюшку впадает Беленькая, течение замедляется, становится более вальяжным, а речка широкой. Я сидела на песчаном бережку, смотря, как воду окрашивает багрянец заката. Вокруг рядком выстроились комары, надсадно пища и ожидая очереди на поздний ужин. Но подлетев поближе, недовольно удалялись обратно, подальше от едкого запаха горящих трав. Я бросила в костер еще одну горсть. Раздался всплеск, потом пара мощных гребков, и один из мужиков, рыбачащих неподалеку, вышел ко мне. Вышел и уже было рот открыл, но потом узнал:

— Ох! Сударыня колдунья!

Я тоже его разглядела и нежно улыбнулась:

— Владыка! Ты все-таки решил!!! А я сижу, жду тебя… — Я демонстративно закинула голову вверх. — Уж часа два жду!

Владыка морской, будто рыба, выброшенная на берег, хватал ртом воздух.

— А мы… дык… это… решили, что кто-то на нашем месте раков ловит… а это вы… Вы сидите-сидите, мы ничего, мы не против! — Говоря это, мужик с ужасом пятился назад, все глубже заходя в воду.

Я равнодушно проводила его взглядом. Справа раздалось копошение и шорох, рыбаки ретировались. Поле боя осталось за мной, солнце скатилось еще ниже, оставив земле только красный бок, заревом лежащий на западе. Теперь свет шел только от костра, да от воды, слабо мерцающей в темноте. Я разделась, приспособив ближайшие кусты под вешалку, и расплела косу. Вода оказалась чистой и прохладной, любопытные мальки тут же начали тыкаться в ноги, щекотно пощипывая кожу. Дно было чуть илистое, но ступни стояли достаточно твердо, не увязая. Я прошла в воду до пояса и поплыла. Потом нырнула с головой. Над водой ползла дымка и, опомнившись, я не сразу сообразила, где нахожусь. Повертев головой и сориентировавшись, я поплыла на пламя костра. Нырнула. Вдруг меня дернуло, как молнией огрело. От неожиданности я вдохнула, набрав полные легкие воды. Вынырнув и откашлявшись, я попыталась понять, что произошло. Снова ушла под воду и поплыла в противоположном направлении. Опять! Источник силы!

Источник силы рядом с мостом, вот почему химеры охотились на мосту. Видимо, они как-то привязаны к источнику. Значит, этим зверушкам нужна не только подкормка из человечинки. Я выбралась из воды и, одевшись, припустила к колдуну — радовать находкой.

Майорин позволил отвести себя посмотреть источник. Моей бурной радости по поводу догадки он не разделял. Я привела его к бережку, и колдун, словно кот, полез в воду. Вроде бы и надо, но очень противно. Что конкретно ему не нравилось в речке, было непонятно. Может, дело было в прохладном ночном воздухе, не шибко располагающем к купанию, может, в моей компании. Плавал Майорин хорошо, мы частенько останавливались ночевать на прибрежных полянках, и он никогда не упускал случая искупаться. Я нырнула следом за ним, показывая место расположения источника силы. Ткнув пальцем, сама поспешила отплыть подальше, третьего удара энергией мне не хотелось. Мужчина несколько раз выныривал, чтобы набрать воздуха, и скрывался снова.

— Долго ты, — сказала я, когда он вышел из воды.

— Я его закупорил.

— Что?

— Закупорил, надолго моей пробки, конечно, не хватит, но пару дней продержится. Нам больше и не надо. — Майорин потянулся, выставив на обозрение весь набор ребер.

Я опустила глаза ниже и отвернулась. Колдун это заметил.

— Любуешься?

— Было бы чем, — смутилась я. — Кожа да кости.

— На себя посмотри. — Я стыдливо одернула рубаху, подмокшую из-за сырых волос. — Может, перекусим? — Майорин натянул штаны и перебросил рубаху за плечо.

— Рубашку бы надел. — Я пошуровала палкой в костре, разворошив угли.

С темнотой пришла прохлада, водяная дымка обволакивала камыши, размывая берег. Будто еще одна призрачная река текла поверху, оседая на траве влажным дыханием. К утру она станет еще плотнее — даже село затянет в свой белый морок, чтобы растаять росой от первых прямых лучей солнца.

— Она грязная. — Колдун поежился и вытянул ладони к огню.

— Прополощи в речке, — предложила я, вставая.

Туман, испуганный пламенем, огибал нас по странной кривой, в контуре которой еще гудели самые упорные комары. Майорин недовольно отмахнулся от парочки, те даже моих травок перестали бояться, завидев аппетитно обнаженную спину.

— А потом буду ходить в зеленой рубахе? — Набрав в охапку несколько палок, я притащила их поближе к костру и пошла собирать следующую партию. — Придем в корчму, в колодезной постираешь.

— Я тебе в служанки не нанималась! — огрызнулась я, зная, что проклятый колдун просто издевается.

— А жаль, может, тогда бы из тебя что-нибудь путное вышло. — Он самодовольно ухмыльнулся и передернул плечами, комар решился и атаковал.

Поплотнее ухватив облюбованную корягу, я дернула сильнее, но толку не было. Коряга увязла намертво. Я обошла ее с другой стороны, одна из раскоряченных веток запуталась в чем-то светлом, напоминающем мочало. Распутать белесоватые, похожие на волосы, плети оказалось несложно, будто косу расплетаешь.

И вправду косу…

Инстинктивно отступив на шаг, я тихонечко протянула:

— Майорин!

Тот лениво повернул голову, но оценил мое выражение лица и поверил.

Голова была девичья и очень знакомая, особенно едва успевший зажить порез, нанесенный мной накануне. Только чуть приоткрытые глаза были мутными.

Колдун осмотрел находку и завернул длинную и малопонятную мне фразу. Впрочем, примерный ее смысл я все же уловила.

— Она? — Он осторожно закрыл девочке веки.

— Да, она.

— Значит, ты зря сомневалась. Маг здесь, и он очень не хочет, чтобы мы его ловили.

— И я не хочу его ловить, — преодолев стук зубов, сказала я. — И встречаться с ним тоже не хочу.

Мужчина, державший голову за волосы и придирчиво ее осматривающий, протянул:

— А придется. Перекус отменяется. Туши костер. — Он завернул голову в свою рубашку, завязав рукава наподобие ремня у сумки. Рубашка тут же набрякла сочащейся кровью — срез был свежим.

В деревню шли в тягостном молчании.

— Знаешь, что интересно…

— Что?

— А где тело?

Придя в свою комнату, колдун деловито развернул голову и выложил ее на загодя расчищенный стол. Под потолком сквозняк мотал световой блин, придавая комнате потустороннее бледное свечение, будто к стропилам прилипло привидение. В одной из сумок он носил кожаный пенал с многочисленными ножичками односторонней заточки, разного размера и формы. Майорин достал пенал, но пока отложил его в сторону.

Мужчина придирчиво осматривал голову, поднимал веки, глядел в открытый рот, изучая зубы и глотку.

— Смотри-ка, — он указал на открытую пасть. Над обычными клыками девушки на деснах виднелись отверстия с цилиндрическим утолщением на слизистой. — Дай мне самый тонкий нож.

Я подала. И попыталась отвернуться, лицо у девушки было прехорошенькое и совсем юное, помладше меня года на три-четыре, даже не девушка — девочка.

Майорин хладнокровно дернул меня за руку и резко сказал:

— И не такое еще увидишь, смотри давай. — Он разрезал ткань, обнажая внушительных размеров острый клык. Также колдун нашел какие-то изменения в челюстной кости.

— Надо отправить эту голову твоей матери. У нас все равно времени нет разбирать ее по частичкам.

Я облегченно вздохнула, меня мутило.

— Угу.

— Есть пойдем?

— Ну…

Пока Майорин с аппетитом поглощал поздний ужин, а я водила ложкой по тушеной репе, в корчму заглянул староста.

— О! Милсдарь маг, а я вас как раз ищу.

— Колдун, — машинально поправил Майорин, от «мага» его передернуло. — Зачем?

— Да там тело рыбаки поймали, без башки, правда, а в остальном с описанием сударыни Айрин совпадает.

— Головы нет, говорите?

— Нет, — развел руками староста. — Еще, я тут вспомнил, с месяца два назад в село мужичок перебрался, на окраине у Фроски поселился, она вроде как вдова да бездетная. Ну, любовь у них, ясно дело.

— А раньше ты вспомнить не мог?

— Так хороший мужик, справный.

— Где он? — прорычал колдун. — Веди!

— Теплая, окоченеть не успела. — Мужчина заправил за ухо черную прядь и поднялся с колен, на которые встал, осматривая Фроску, и потер ладонями лицо.

— Видел его кто-нибудь?

— Сторож видел. Говорит, по восточному тракту поехал.

— Не факт еще, что он не специально перед сторожем крутился, чтоб нас со следа сбить. Ладно, попробую на магии его поймать.

— А мне-то что делать? — спросил позабытый староста.

— А ничего, — ответил Майорин. — За деревней своей следить. Нападений больше не будет.

— Точно?

— Если только новую нечисть не разведете.

Мы вернулись к постоялому двору, Майорин кинул сторожу пару медяков и, прихватив голову химеры, заспешил к конюшне. Я увязалась следом, хотя колдун недвусмысленно намекал посидеть в уголке и подождать его там.

— Ты же велел мне учиться. — Оставаться одной не хотелось. — А голова зачем?

— А мы дорогу у нее спросим.

— Ты еще и некромантией владеешь?

— Конечно, но только некоторыми техниками.

— Какими?

— Упокоить могу.

Мы забрали лошадей, соскучившийся Гайтан все норовил поддеть гривастой головой мне плечо и обиженно фыркнул, когда неблагодарная хозяйка с маху нахлобучила на него седло. Зато после отомстил, тяпнув за палец. Нарушая все мыслимые правила, колдун проскакал пыльным смерчем по улице, чуть не сшибив с ног зазевавшихся селян. Выехав за границу, резко остановился на опушке лесочка и достал из сумки злополучную голову, от которой уже пованивало приторно-сладким душком гниющей плоти. Колдун мог бы все делать молча, но за последний год привык комментировать каждое движение.

— Химера — сочленение нескольких тел, собранных магическим способом. Чаще всего замена происходит на детальном уровне. В этом случае основные функции остаются от ядрового элемента — в нашем случае человека. Остальные мы называем дополняющими: крылья, когти, клыки, животная ярость. Спайкой в химеризации служит магия, поэтому химере требуется беспрерывная подпитка силой и мы можем их отследить.

— Хочешь сказать, за мальчишкой тянется «хвост»?

— Не совсем «хвост», — колдун слегка улыбнулся, — тянется за магом, создавшим химеру, а у нас есть химера, гм… ее часть…

— Мы сильно ранили девушку ночью, он из-за этого ее убил? — невпопад брякнула я.

— Видимо, проще было ее убить, чем тащить с собой голодную и раненую тварь. Так вот, сняв слепок с ее ауры, я могу кинуть сеть и искать аналогичные отзвуки.

В первое время я отнекивалась и отказывалась слушать все эти магические излияния, мотивируя тем, что колдовать я все равно никогда не смогу. Но Майорин был непреклонен: «Ты исток, и маги, не слишком чистые на руку, всегда будут гоняться за тобой, поэтому, чем лучше ты будешь знать их приемы, тем легче тебе будет их избегать или с ними бороться». Со временем мне становилось все интереснее, тем более что я хорошо видела сетку заклинаний и начала в ней разбираться.

— Он мог скрыть ауру, — сунула я ложку дегтя в медовые речи колдуна.

— Тогда будем действовать методом собаки ищейки, потому что, скрывая себя, он оставляет следы заклинаний.

— А если он телепортировался? — Пессимизм все вольготнее располагался в моей голове.

— Давай сначала попробуем два первых способа. В таких случаях идут от лучшего к худшему, методично отбрасывая вероятности.

Колдун раскинул сеть и потянул, посылая поисковые импульсы. Попутно демонстрируя мне пассы и знаки. Но отзвуков так и не получил.

— Ладно, давай второй вариант.

К нашему разочарованию, у мага хватило ума оставлять «ошметки» столь мелкие, что определить его местонахождение по ним было невозможно. Мы посидели, печально поглядывая на голову химеры.

— У меня есть идея.

— Может, не надо? — Майорину мои идеи обычно не нравились.

— Я пошлю кругом чистую силу. Ты по сети будешь отслеживать ее течение, где она всосется водоворотом, там и наш беглец.

— Или просто люди, или колдун недалеко проезжает, а может, зверюшка какая крупная.

— Но в химеру…

— В химеру она войдет как в обычного человека. — Майорин заглянул в глаза голове, а потом завернул в тряпицу. — Хотя… можно попробовать по-другому…

Взгляд мужчины стал сосредоточенным, тело, наоборот, расслабилось. Майорин откинул голову, будто греясь на солнце, лунный свет пробежал по черным волосам, высветил морщинки в уголках глаз.

— Пускай свою силу, Айрин, но не потоком — толчками. С паузами.

— И что это изменит?

— Человек, колдун, зверь, употребив одну порцию, больше поглотить не смогут. Химера сможет, я надеюсь, что сможет.

— Кровью надежней.

— Нет. Тогда ты не сможешь ее контролировать.

Я посмотрела на него:

— Хорошо.

— Так что встала, делай!

— А сетка?

— Сетка уже висит у тебя над головой, или думаешь, я тут загорал?

— Э… — издала я невнятный звук. — А я и не заметила.

— Вот тебе и «э», я тебе не мальчик соседский, чтобы влюбленно на меня таращиться.

— Я не таращилась!

— Пока ты со мной споришь, наш химерозаводчик отъезжает все дальше.

— Я спорю?

— Айрин!

«Ничего я на него не таращилась, и ничего не влюбленно!» — мысленно возмущалась я, но выпустила исток и с силой, будто взрывную волну, выкинула энергию. Вдруг меня дернуло и как на веревке повлекло в сторону леса.

— Закрывай! — Я качнулась. Но удержала силу.

— Давай еще. — На второй раз исток рванулся будто по намеченной дорожке, словно ко мне присосался кто-то.

— Есть. Нашел. Всё! — Но исток не хотел закрываться, ему нравилось фонтанировать.

Наконец, у меня получилось, руки дрожали, ноги тоже. Пришлось присесть на землю. Перед глазами будто прыгали зайчики, и не только солнечные. Колдун дал мне отдышаться.

— Оставайся.

— Я еду! — Я влезла в седло, меня еще шатало, но не мне же бежать, а коню. Тут, главное, в седле удержаться.

Майорин, явно недовольный моим решением, махнул рукой и ударил пятками кобылу, Потеха фыркнула и не торопясь сдвинулась с места.

— Вот упрямая скотина!

— Вот поэтому они у тебя и хромеют одна за другой, — сквозь зубы прошипела я ему вслед, но колдун расслышал.

— Я не про лошадь… — Договорившись с кобылой, он ушел в галоп. Обижаться на удаляющуюся спину было бесполезно, поэтому я поторопилась его догнать, придумывая по пути достойный ответ.

На небе ветер гонял белесые клочья облаков, меж которых то и дело, хищно скалясь, проглядывал месяц. Гайтан черной тенью несся по пыльной дороге, норовя обогнать Потеху с более тяжелой ношей на спине.

Когда впереди замаячила фигура всадника, восток уже вызолотила заря.

Колдун резко откинулся назад, держа поводья правой рукой, а левой взмахнул, затейливо сложив пальцы.

Конь мага споткнулся, сбился с шага и, истерически заржав, встал на дыбы.

Мужчина успел сгруппироваться и кубарем покатился по дороге. Невидимый мне раньше химереныш земли так и не коснулся, вовремя расправив кожистые крылья. Он плавно опустился в пыль и с диким шипением бросился на меня.

— Имилар, место. — Маг, кряхтя, поднялся, опираясь рукой о колено.

Дрессированный звереныш послушно улетел за его спину.

— Эксперимент успешный пытаешься сохранить? — Майорин остановил лошадь, руки обвисли безвольными плетями, обманывая расслабленностью.

— Что вам надо? — шипел маг под стать своему питомцу.

Колдун, не торопясь объясняться, ударил второй раз, но маг уже был готов, ловко выставив щит. Заклинание скользнуло по кромке заслона и ушло в лес. Хрупнули ни в чем не повинные сосны, парочка повалилась на землю, цепляясь за другие деревья, возмущенно заверещала белка. Руки двумя птицами спланировали в исходное положение.

— Инессцы! — дошло до мага.

Меня всегда интересовал вопрос, почему колдун никогда не пытается воспользоваться мной как истоком. Столько возможностей было, пару раз я даже сама предлагала, на что получала очень ехидный и еще более обидный отказ. Но иногда мне казалось, что ему действительно не нужен источник силы. Колдун резко сложил ладони и толкнул воздух вперед. Гайтан рванулся с места, я изо всех сил натянула повод.

Но маг успешно отразил и это нападение. Химереныш шипел, по кругу подбираясь ко мне, исток внутри заклокотал, я с трудом сдерживала силу, так и намеревающуюся влиться в мальчишку. Воистину клещ.

Высвободив ноги из стремян, я скатилась по лошадиному боку, как по ледяной горке, меч привычно лег в ладонь, легко покинул ножны и запел, рассекая воздух. Мальчишка прыгнул стремительно и быстро, я даже не поняла, что произошло. Тело соображало быстрее.

Рука колдуна взметнулась вверх, мальчишку отшвырнуло от меня, но отвлекшийся Майорин чуть не проглядел меленькие стальные листочки, летящие в его сторону.

— Майорин!

Он оглянулся и инстинктивно заслонился рукой, подкрепляя жест заклинанием. Большая часть рассеялась в пыль, но несколько первых легко прорезали тонкую застиранную рубашку. На белой ткани проступила кровь, багровыми цветами раскрашивая льняное полотно. Он даже ритм дыхания не поменял, просто опустил руку.

— Что вам надо?

— А ты не догадываешься? — Голос меня немного подвел.

— А ты кто, страж закона? — Маг не удостоил меня и взглядом, обращаясь к колдуну.

— Даже если и так. — Майорин неторопливо спешился, похлопал лошадь по крупу, отгоняя подальше.

— Вы, инессцы, захватили власть, но мы вашим законам не подчиняемся. — Маг расправил плечи, золотое зарево давало достаточно света, чтобы рассмотреть противника.

Он оказался чуть сутулым мужчиной — ровесником Майорина, на вид по крайней мере. Меча у мага не было, да и не походил он на воина, такой лучше представляется за столом с пером и пергаментом или с набором тонких лекарских ножичков над телом очередной химеры.

— Вы — это Цитадель?

— Мы — это Фарты! — криво улыбнулся маг, но тут же сник, зря он это сказал, теперь нас точно в живых оставлять нельзя. И, видно, принял решение:

— Имилар, расправься с девкой.

— Я справлюсь, — кинула я колдуну, сама не очень веря в свои слова.

Имилар бросился ко мне, окончательно потеряв все человеческие черты. Он нападал быстро и стремительно, хлопая крыльями. Я успевала только уворачиваться, оказалось, что вчера химеры показали не все свои возможности. Крыло мазнуло по лицу. Я рукавом утерла пот, пот был красным, крыло — в шипах. Кувыркнувшись назад, я с силой наддала ногами по химере, того отшвырнуло, но он выровнялся, балансируя на крыльях, и снова бросился ко мне. Вторую атаку я уловить не успела, когти уже нацелились мне по глазам, но мальчишка отлетел, сбитый огненным силовым. Майорин тяжело дышал, сзади к нему бесшумно летела волна серого песка, я узнала это заклятие, очень похожее на инесскую «стрелу тлена». Колдун не мог ее почувствовать, но угадал и вовремя откатился в мою сторону, зачем-то сграбастав меня рукой за щиколотки и больно повалив на землю. Над нами пронеслась волна раскаленного воздуха.

— Внимательней. Тут не тренировка, — шепнул он странным голосом и тут же вскочил.

— Бережешь ты девку! Твоя?

Колдун выругался.

— Лоренц Фарт! Знай имя того, от чьей руки тебе предстоит сдохнуть, инессец!

— Так ли уж сдохнуть?

— Если будешь вытаскивать ее из-под ударов. — Дохнуло тленом и озоном, будто перед грозой.

Майорин зло посмотрел на противника, усмехнулся. Я прижала ладонь к щеке, кожа горела, по пальцам бежала кровь. Силу больше ничего не сдерживало, она лилась, впитываясь в химеру. Имилар блаженно улыбался, раззявив пасть.

Я полезла в карман за мазью, но было уже поздно, маг заметил и повернулся ко мне:

— Исток! Живой, здоровый исток! Вот это да! Сокровище! — Он глумливо улыбнулся. — Да она ценнее Имилара.

— Даже не думай. — Жест был мне не знаком, но Лоренц Фарт явно его уже видел, так как напрягся и скопировал движение.

Майорин вдруг согнулся и закашлялся, маг, не желая упустить момент, тут же приблизился к колдуну на полшага. Потом еще ближе, сжимая воздух в руке, связанный с колдуном незнакомым мне заклятием. Я не выдержала первой, отшвырнула силовым потоком химеру и рванулась к магу, врезавшись в него.

Вчера на лезвие моего меча впервые попала кровь, но ни разу он еще не отнимал чужую жизнь. Как и я. Сталь прошла тело насквозь легко, как обычный нож на кухне режет парное мясо. Я открыла зажмуренные глаза и уперлась взглядом в белую радужку с черными расширенными зрачками. Майорин вырвал кинжал из тела Фарта и покачнулся. Мой меч был хорош. И с легкостью прошел насквозь, прошив Фарта и нанизав еще и колдуна, как бусины на нитку.

— Майорин!

— Все в порядке, — спокойно сказал он. — Химера. Айрин.

Но меня, казалось, прибило к земле. Имилар поднялся, пошатываясь. Стоять на двух ногах химере показалось неудобным, он опустился и на руки.

Нелепыми, длинными, но удивительно быстрыми скачками мальчишка сорвался с места. Я во все глаза смотрела, как он ко мне приближается, но не могла пошевелиться.

В пяди от меня он остановился, почти уткнувшись носом в мою вытянутую руку.

— Айрин! — От крика я будто очнулась и шагнула назад.

Колдун выбил из моей руки меч, оружие закружилось в воздухе, сияя в рассветных лучах восходящего солнца. Майорин перехватил клинок и одним мощным ударом отсек пареньку голову.

У меня подогнулись колени. Я упала в пыль, чувствуя на лице чужую еще горячую кровь. Исток пульсировал внутри, заполняя сознание, стараясь прорваться сквозь хрупкие прутья клетки моего разума. И, будто приняв единственно верное решение, мое сознание мигнуло и ушло в темноту.

Я лежала, свернувшись калачиком, вжавшись лбом в колени. В коридоре раздались негромкие голоса, кто-то прошел мимо моей комнаты, что-то обсуждая. Хлопнула, закрывшись, соседняя дверь — та, что справа. Голоса стали еще более приглушенными. Но за левой стеной стояла тишина. Я полежала еще немного, прислушиваясь. Ничего. Только соседи, здорово выпившие постояльцы, играли в кости, ставя на кон все больше и чаще. Кажется, бас выдурил-таки у тенора всю наличность, и теперь тот пошел играть в кредит. Левая стена продолжала молчать. Пойти, что ли, проверить, может, окочурился уже. И надо его похоронить. Теша себя мрачными мыслями, я поднялась с кровати и побрела к дверям, с каждым шагом ступая все медленнее. Когда дверь, будто увязая в загустевшем от напряжения воздухе, скрипя петлями, открылась, мне уже хотелось нырнуть обратно к себе, где снова свернуться калачиком на кровати. А лучше под. Но я, как смертник на плаху, сделала решительный шаг вперед, сглатывая в последний раз.

— И что ты там топчешься?

Рубашка с бурыми пятнами валялась на полу. Колдун сидел на кровати, мало отличаясь от одежки цветом и состоянием. Рядом понуро сидел на единственном стуле староста.

— Майорин?

— Что? — Он открыл глаза, сосуды в белках полопались, подчеркивая и без того белую радужку. Левая рука больше походила на неудавшуюся попытку мастера-свечника вырезать новогоднюю елочку, которыми частенько украшали богатые дома на праздник. Короткие неглубокие надрезы, будто чешуйки, пробегали по всему предплечью. Но меня больше беспокоило другое.

— Ты живой?

— А что, уже разложением разит?

— Нет пока…

Колдун продолжил отчитывать гостя:

— О подобных происшествиях нужно сразу же сообщать следящему, а не ждать, пока помощь сама придет к вам. Это ясно?

— Ясно, — огрызнулся Витяк.

— Я отправлю в Инессу отчет. И смотрящему магу тоже.

— Милсдарь колдун, а может, не надо?

— Надо. Предупреждать вас я не обязан, но предупредил. Сами виноваты.

Староста встал, потоптался около кровати, зло на меня поглядывая, а потом вышел, хлопнув дверью. Майорин проводил его взглядом.

— Давай перевяжу нормально. — Я подошла ближе.

— Отстань. Само заживет.

— Майорин! Я… — Взгляд остановился на боку, небрежно перехваченном бинтом, тонкая ткань набрякла от сочащейся крови.

— Так… поцарапала, только крови много.

— Но мне показалось, что…

— Тебе показалось. Меч прошел под кожей. Не так-то легко меня задеть. Молодец.

— Кто-то же задел, — кивнула я на белый рубец поперек груди.

— Давно, лет семь назад.

— А что с рукой?

— Да нормально все. — Он приподнялся на здоровой конечности и, будто впервые увидев, посмотрел на вторую.

— Я его убила. — Переминаться с ноги на ногу на пороге было глупо и неудобно, и я присела на краешек кровати.

— Не знаю. Может, и ты. — Может, и я. Боги, какая я дура. Кто вообще мне меч в руки дал? Подать его сюда! Чуть колдуна на тот свет не отправила, решила, будто он сам не справится. Вот верно, это не мальчик мне соседский. Я утерлась тыльной стороной ладони, стараясь изобразить внезапно пробивший меня насморк.

— В первый раз всегда тяжело, — тихо проговорил мужчина, убрав опорную руку, лег и добавил, обращаясь уже к потолку: — Зато потом одно удовольствие!

— Правда? — пропустила я шпильку мимо ушей, не сразу сообразив, что гаденько ехидный тон относится не к процессу убиения, а к моей беспросветной глупости.

— Конечно. Сначала руку отрезаешь, потом ногу…

— Чтоб тебя!

— Меня?

— А химера? — перебила я.

— Хочешь оставить голову на память?

Я хрюкнула, но продолжила покаянно изучать собственные колени и грязь на штанах.

— Айрин. Самоистязание — это участь отшельников в Луаре.

— Толку от меня никакого. Только вред, — буркнула я.

— Что с тебя взять, колдунья.

— Какая я колдунья? Всё испортила.

— Колдуны как раз все портят. У нас не было другого выхода. Силен был зараза, если бы ты не оглушила его силой…

— Оглушила?

— Ты переполнила его запас, он даже не понял, что произошло. А когда понял, было уже поздно.

— Подло.

— Подло. Но смерть часто бывает подлой. И глупой. — Колдун улыбнулся. — Айрин, рано или поздно что-то подобное должно было случиться, не с нами, так с кем-нибудь другим.

— Ты имеешь в виду…

— Я имею в виду столкновение Цитадели и Инессы. Все правильно, два равносильных течения, одинаково поощряемые властью, однажды сталкиваются. Триста лет мы друг друга ненавидели, сейчас у Инессы впервые появился повод объявить Цитадель вне закона, потому что они нарушили свои же правила. И твоя мать будет первой, кто воспользуется этой лазейкой.

— Для чего? — не поняла я, пытаясь сообразить, как простая размолвка в небольшом селе может повлиять на судьбу страны, о которой с серьезной миной мне втолковывал Майорин.

— Для войны, Айрин. Войны и последующего объединения школ.

— Но зачем?

— Как тебе объяснить… Я сам не всегда понимаю зачем. Может быть, однажды я смогу ответить на твой вопрос. Зато у тебя будет прекрасная возможность опробовать свои силы, — хмыкнул он, кажется, сам не веря в свои слова.

— Как интересно! Толку-то от меня, разве что ходячим источником работать.

— А более достойная роль тебя не привлекает?

— Это невозможно, Майорин, ты же знаешь.

— Откуда тебе знать. Порой жизнь не такое выкидывает… Все воплощается, если очень хотеть.

— Даже невозможное?

— Нет невозможного. Только с желаниями надо быть поаккуратнее, а то вообразишь себя белым и чистым рядом с государыней, а будешь ночным горшком в личном пользовании ее величества, — сказал колдун и замолчал.

Я убрала окровавленные бинты и тряпки. Бледный как немочь, мужчина лежал на кровати и, кажется, спал. Идти к себе не хотелось, я приткнулась сбоку, стараясь занимать как можно меньше места.

— Ревешь?

— Нет.

— А что тогда мокрое течет? Всю подушку залила.

— Я больше не буду, — хлюпнула я носом, прижимаясь к теплому боку.

— Айрин, — вкрадчиво произнес колдун, — только не сморкайся в меня, пожалуйста.

— Да ну вас всех! — Я утерла рукавом глаза и поднялась с кровати.

— Наревелась? Дай одеяло, я замерз. — На стуле лежало аккуратно свернутое покрывало, я бросила его в колдуна.

Куда деваться, я не знала, уходить не хотелось, а ложиться рядом уже было неудобно. Он закрыл глаза и, будто прочитав мои мысли, хмыкнул:

— Я не соседский мальчик, не таращься на… — Концовку фразы я не слышала, захлопнув дверь с другой стороны.

5

Лето выдалось суматошным: от пожара к пожару. Но где-то к началу августа жара начала спадать, а уже в середине зарядили дожди, серым туманом заволок Велманию влажный морок. Ночевки в лесу превратились в пытку, когда кажется, что никогда уже не попадешь в долгожданное сухое тепло. Я сдалась к середине сентября и начала тихо скулить о теплом домике, хоть где-нибудь. Майорин будто ждал подобной просьбы, и быстрые кони за седмицу домчали нас от границы с Луаром до Мертвого перевала в Черных горах, а через четыре дня мы уже въезжали в западные Вирицкие ворота…

Утро началось с предсмертного хрипа.

— Воды… — простонала я. Но поднести умирающей стакан воды было некому.

Я открыла глаза. Потолок вроде бы знакомый, кровать тоже. С кряхтеньем я собрала свое тело в кучу и сползла с кровати. За окошком стояла октябрьская темень, дождик колотил в стекло, просясь в комнату. Ощупью я добралась до кухни и жадно напилась.

Картинки воспоминаний вчерашней ночи калейдоскопом кружились в голове. Есть же счастливые люди, которые наутро ничего не помнят. Как им хорошо.

Как ни странно, тяжелая головная боль обошла меня стороной, только желудок сжался в комок где-то у пяток.

Я разожгла огонь в печке, пламя быстро взялось за бересту и начало старательно вылизывать поленья, те протестующе шипели. Я запалила пару лучин, и кухня осветилась неровным мерцанием пламени. Сразу стало уютно. Котелок, задвинутый в глубь печки, загудел разогреваясь. Мне нравились эти октябрьские дни, особенно по утрам, когда от непогоды тебя защищают крепкие деревянные стены и долго не светает. Дружески поскрипывает поленьями огонь в печке.

Я разомлела, вытянувшись на скамье около зева печи, ожидая, когда закипит вода. Дверь тихо скрипнула. Я повернула голову и уперлась взглядом в полуобнаженную девицу со спутанными волосами.

— Доброе утро, — вежливо поздоровалась я.

— Доброе утро, — эхом отозвалась незнакомка, явно не ожидавшая встретить здесь кого-либо.

— Вы что-то хотели?

— Нет! Да! — выпалила она. — Нет!

Я пришла в некоторое недоумение от столь скорой смены решений и молча наблюдала за развитием событий.

— А вы кто? — решилась гостья.

— Я здесь живу, а вот вы кто?

Девушка нервно подтянула шнуровку платья, прикрывая грудь, и одернула подол.

— Я, наверное, пойду. Я к колдуну заходила.

— За снадобьями?

— Что? Ах да, за снадобьями, — согласилась гостья, явно присматривая путь к отступлению.

Пути было три: сени, комната Майорина и моя. Идти на улицу в одном платье, без плаща, было чревато воспалением легких, но и отправиться в колдуново логово она не решалась.

— Что же вы так рано? Боялись, раскупят? — уже откровенно веселилась я.

— Айрин! Прекрати! — раздалось из соседней комнаты.

— А мог бы и сам ей водички принести, — вяло огрызнулась я, борясь с зевотой.

Колдун зашел на кухню, кутаясь в шерстяную рубаху, черные волосы топорщились вороньим гнездом, на шее наливался багрянцем след страстного поцелуя.

Девушка затравленно озиралась по сторонам. Я злостно продолжала резвиться. Подошла к колдуну и, указав пальцем на компрометирующий синяк, кротко спросила:

— А это благодарность?

Гостья залилась краской.

— Айрин!

— Я хорошо знаю свое имя, зачем каждый раз напоминать?

— Илая, не переживай. Это моя сестра. У нее чувство юмора немного извращенное.

— Если бы ты их предупреждал, этого бы не было, а то они каждый раз так удивляются.

Взгляд Илаи сменился с затравленного на возмущенный, мое невинное «их» и «они», видимо, здорово подпортили Майорину неделю, а то и месяц. Колдун пообещал мне взглядом черную месть и повернулся к девушке.

— Я, пожалуй, домой пойду, — сквозь зубы процедила она и, забрав плащ, хлопнула входной дверью.

Колдун спокойно сел за стол. Я заварила в кипятке травы, засушенные летом, и разлила чай по кружкам. На раскаленной сковороде шкварчали яйца.

— Каждый раз одно и то же. Тебе не надоело?

— Ну, как тебе сказать… — Я выложила кружок яичницы ему на тарелку, подала хлеб.

— Может, я влюбился, а ты разбила мои мечты, — лукаво произнес мужчина.

— Ты влюбляешься раз в месяц, потерпишь до следующего.

— Если бы ты каждый раз не доводила их до ручки, я влюблялся бы реже.

Видно, расставание с этой особой его не сильно расстроило. Надо сказать, что девица была из слабонервных. Бывали и такие, кто переносил меня неделями, одна даже продержалась два месяца, в итоге мы подружились, и этого не вынес уже колдун.

— Тебя вчера где носило?

Теперь настала моя очередь смущаться.

— Гуляла.

— Одна?

Я прикрыла глаза, вспоминая вчерашний вечер.

Я отнесла знахарю заказанные зелья и решила поужинать в небольшой корчме, где подавали чудесную курицу с картошкой и вкусное пиво. Сев за облюбованный стол, я сделала заказ. Дождь загнал народ под крыши, и в зале было многолюдно, а свободный стол да еще такой удачный можно было записать на сегодняшнее везение. Сначала принесли пиво, я с удовольствием пригубила пенную шапку и, наконец, вытянула ноги. За день мне довелось побывать в четырех знахарских лавках города, продать сумку собранных летом трав на кругленькую сумму, взять заказы на сумму еще более внушительную. А еще купить новую теплую куртку в полцены, так как заказавшая ее женщина канула в небытие, и портной мучился, куда девать невостребованный товар. На радость нам обоим, куртка пришлась мне впору, и счастливый портной сбагрил ее мне, взяв только за толстую кожу. Я долго с сомнением тянула швы в поисках подвоха, но так и не нашла, к чему придраться. В качестве благодарности оставила портному свою старую одежку, грозившую развалиться от каждого движения, предложив использовать на стельки. Особой радости портной, правда, не проявил, но и отказываться не стал. Куртка оказалась очень удобной: со множеством карманов и утепленным глубоким капюшоном, приталенная и затягивающаяся на поясе широким ремнем.

Когда принесли курицу, в моей кружке уже показалось дно, и я, решив, что день действительно был удачный, заказала целый кувшин. Пьяное тепло разлилось по телу, я купалась в ленивой неге, рассматривая соседей.

— Эй, девка, скучаешь? — Соседи тоже не оставили меня без внимания. У улыбающейся мне физиономии не хватало, по меньшей мере, трети зубов, повернутый набок нос подсказывал, что выпали они не сами, а с посильной помощью. Его собутыльник, тоже персона во многом колоритная, громким шепотом (мне, по крайней мере, было слышно прекрасно), пихнув его локтем в бок, проговорил:

— Кто ж так с бабами разговоры начинает? — И продолжил уже для почтенной публики: — Девушка, вы зачем такая красивая и одна сидите.

Сам вопрос уже наводил на неприятные размышления, я проглотила так и просящийся наружу ответ и, продемонстрировав, что у меня все зубы на месте, сказала:

— Отдыхаю.

— Что же одна отдыхаешь-то, в компании оно веселее, — продолжал второй, также выказывая мне щербатый рот. Да уж, похоже, в Вирице нет проблем с услугами цирюльников, и предоставить их готовы всем и каждому. Я с ужасом представила себя по весне с подобной улыбочкой. Парни же отнесли мое вытянувшееся лицо на свой счет. — Не переживай, не обидим, а надыть защитим.

— А может, не надо, — умоляюще выдохнула я, — я уж сама как-нибудь справлюсь.

— Да ладно, не ломайся, — заскалился первый. — Мы парни справные, посидим, поболтаем, время скоротаем. — И довольный рифмовкой загоготал.

За окном заунывно плакал ветер, бросая в лица прохожих мокрые плети холодного дождя. В такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит и сам никуда не пойдет, придвинет стул поближе к очагу, наслаждаясь сухим теплом. Справные парни все скалились, будто бы незаметно пододвигаясь к моему столу. Я тоскливо оглядела корчму, ища взглядом более достойную кандидатуру на свое место. К моему сожалению, я была единственной молодой девушкой среди присутствующего здесь народа. Если не считать за сию вон ту валькирию в противоположном конце зала. Но она, похоже, была выше моих кавалеров на полголовы и почти вдвое шире в плечах. Валькирия в сердцах хлопнула по столешнице ладонью, доска жалобно хрустнула, сожми она ручку в кулак, промахнула бы насквозь, даже не заметив.

Кто еще?

Может, та тетка? Она, конечно, заметно старше меня, но собой недурна. Тетка откинула назад светлые распущенные волосы и погрозила пальцем своему собеседнику, тот улыбнулся и подмигнул. Женщина прищелкнула пальцами, подзывая подавальщицу, золотистая искра сорвалась с кончиков. Колдунья.

В противовес сим сударыням я ничего предъявить не могла, ни внушительной мускулатуры, ни заклинания поцветастей. Только серые глаза и длинные русые волосы, но такие вещи редко отпугивают мужчин. Устав ждать ответа от растерянно озирающейся по сторонам девки, парни приступили к решительным действиям, самовольно перебравшись за мой стол. Один устроился напротив, другой пересел на скамью, пододвинувшись ко мне так плотно, будто по краю скамьи, по меньшей мере, пропасть. Я отодвинулась, чуть не сверзившись на пол, и скинула с плеча загребущую ручонку.

— Ты чего, милая? — Ручонка плотнее вцепилась в рубаху.

Я приподняла голову к небесам, моля тех, кто там обитает, уберечь меня от драки и не дать мне пустить в дело нож, спрятанный за голенищем сапога. Убивать никого не хотелось: погода плохая, настроение мирное… Да и колдун меня бы по головке за это дело не погладил.

— Эй, Ивушка! — махнула я рукой подавальщице. — Принеси еще пару кувшинов, я плачу.

Видимо, парни были здесь печально известны, потому что Ивушка чуть шею не свернула, любуясь нашей компанией. Но кувшины принесла быстро и, поставив на стол, удалилась. Я разлила пиво по кружкам.

— Руку убери! — холодно добавила я. Потом повернулась и уставилась ему в глаза. — Пока.

«Пока» свое дело сделало: рука скользнула с плеча и обняла халявную кружку пива. В такие моменты хочется, чтобы рядом был кто-нибудь сильный и смелый, ну хотя бы с виду, дабы этим видом отпугивать таких вот ухажеров. Сильного и смелого не было. Только сирые и убогие.

— За что выпьем?

— За знакомство! — отсалютовал первый.

— И за его продолжение, — подмигнул его товарищ.

— И за окончание, — внесла я свою лепту.

Беззубые переглянулись, но кружки подняли и чокнулись со мной. Пила я залпом. Мягкое пряное пиво вливалось легко. По прежнему опыту знала, что выливалось оно тоже отлично. Наполнив кружки новой порцией, я снова подняла свою.

— Эй, куда? А речь?

— А я свою речь про себя произнесла. — Я приникла к кружке. Ей-ей, если бы не пиво, уже бы шла домой, вот только, боюсь, провожатые у меня не самые желанные.

— Что же это за тосты такие, которые про себя произносят.

— А какая разница? — удивилась я. — Или пиво не лезет?

Парень обиженно засопел и послушно опустошил кружку, второй последовал его примеру.

— Может, представишься?

— Айрин.

— Вулько, а это мой друг Ренар.

— И чем вы занимаетесь, судари Вулько и Ренар?

— Промыслом, — туманно ответили парни.

— Каким? — глупо захихикала я.

— Разным, — пояснил Ренар.

Он казался каким-то подозрительно трезвым, и я разлила следующий кувшин.

— Ну вот, пиво кончается… — тихо протянула я и уже громче поинтересовалась: — Вы вольные наемники, наверное?

Те дружно закивали, подтверждая свою вольность. Неужели я произвожу настолько тяжелое впечатление? Видела я вольных наемников, схожи они разве что кривыми мордами. Холодный блеск глаз подделать невозможно, как и изобразить — эти явно к ним не относились. Так, уличная шантрапа, ищущая дармовой выпивки и повода подраться. Они с удовольствием разложат меня в ближайшем амбаре, а потом обшарят карманы, но, покажи я зубы, оба бросятся подальше, спасая свою шкуру. Такие не любят рисковать жизнью, выбирая себе знакомства с некоторым преимуществом в свою пользу. Лучше двое против одного. А еще лучше одной… Таких я уже не боялась.

Была еще причина, отчего я не стала потворствовать желанию уйти отсюда подальше…

— Как здорово. Наверное, много путешествуете?

— Много. И туда и сюда.

— И так и эдак, — поддержал друга Ренар.

Не я, так кто-то другой. Другая. И кто знает, что она сможет поставить против двоих остолопов. Никогда не проходи мимо беды. Никогда. Это было первое, чему я научилась у Майорина. Первое и самое важное.

Я сморгнула и попыталась улыбнуться:

— А где вы были?

Парни лихо подбоченились и начали вдохновенно лгать. А может, и нет, с их каторжными мордами они и правда могли объехать пол-Велмании — каторжным путем.

— Были в Кордере, в Уралаке, ездили охранять Грионскую ярмарку.

Я судорожно вспоминала, через какие города проходят каторжные пути. Мою задумчивость истолковали неверно.

— Грион это на юге, на побережье, — услужливо подсказал Вулько.

— А… — Мы допили пиво, и оба с надеждой воззрились на меня.

Я развела руками, демонстративно помахала пустым кошелем — за ужин и выпитое пиво я уже расплатилась. Парни вряд ли были голышом, но платить не собирались. Еще бы, обманулись наивные новой курткой. Деньги я предусмотрительно оставила дома.

— Я могу спеть. Нам поставят! — пьяно икнула я.

Может, и поставят, чтобы заткнулась. Но вслух об этом говорить не стала. Я попросила у Ивушки лютню и, подстроив, взяла первый аккорд. Мои собутыльники как загипнотизированные уставились на плавно покачивающиеся бедра подавальщицы. Ивушка оглянулась, будто почувствовав взгляд, и подмигнула мне. Сочувственно так подмигнула.

Играла я не очень хорошо, пела — несколько лучше… Я прикрыла глаза, чувствуя, как мерно шатается пол под ногами, начала пристукивать стопой в такт его волнам.

Первый куплет публика встретила гробовым молчанием, но, распознав «Велманскую застольную», начала притопывать, а там и нестройно подпевать.

Второй куплет с припевом пели уже все, в гуле голосов четко различался густой и чистый альт валькирии, маги за соседним столом повернулись в нашу сторону. Ивушка прислонилась к стойке, поочередно скидывая с себя будто бы случайно тянувшиеся к ней ладони подвыпивших постояльцев. Мне показалось, что в дальнем углу в густой тени сидит знакомая фигура, но мужчина, на которого я уставилась, поднял голову и поймал мой взгляд карими глазами.

Показалось.

Довольный Ренар выставил шапку, Вулько же явно погрустнел. Слишком много внимания — теперь незаметно покинуть зал нам уже не удастся. Я отхлебнула пива и завела следующую песню.

Дверь корчмы хлопнула, вошли два мирно беседующих мужчины. У одного в кожаном непромокаемом чехле за спиной болталась лютня.

Вот это да! Пальцы замерли на грифе, вдавливая в дерево беззвучный аккорд.

Сам Валья. Я смущенно отложила инструмент.

— Что же вы замолчали, сударыня? Неплохо поете!

— Вам в подметки не гожусь! — Валья, не чинясь, подошел к нашему столу, с омерзением на лице оглядел моих «кавалеров» и вежливо осведомился:

— Вижу, вы одна, могу ли я составить вам компанию, как собрат по ремеслу?

— Составьте, почту за честь.

Парни было поднялись, готовя кулаки, но быстро сникли под тяжелым взглядом маячившего за спиной менестреля вышибалы.

— Играете вы, по правде, отвратительно, в такт не попадаете, ритм сбит… — Я насупилась, без него об этом прекрасно знала. Видя мою реакцию, менестрель засмеялся. — Позвольте, я поиграю?

Отвечать на такие глупые вопросы я почитала недостойным и молча налила в заботливо принесенную Ивушкой кружку пива. Валья отхлебнул. Одну за другой расстегнул пуговки чехла и достал лютню.

Так ласкают любимую женщину: нежно, трепетно, но вместе с тем уверенно. Так идут на смерть за правое дело, когда знают, что дело действительно правое… Так идет дождь, течет река и светит солнце — так, будто только для этого и существует… Ловкие пальцы, полные нежности и силы, легко изгибающиеся запястья, подвижные острые глаза, смотрящие прямо в душу… Так настоящие менестрели настраивают лютню.

В шапку авансом посыпались монеты.

Его приглашали во дворец, сам государь упрашивал прийти этого высокого, чуть сутулого парня. В пепельных вьющихся волосах проскальзывали выгоревшие прядки, а может, ранняя седина. Мальчишеская улыбка озаряла не слишком красивое лицо внутренним светом.

— Как вас зовут, сударыня?

Я представилась второй раз за вечер. И неожиданно поймала на себе холодный недобрый взгляд. Валькирия опустила глаза, но потом снова подняла голову, чтобы нежно смотреть на менестреля. Тот усмехнулся ей в лицо и залихватски подмигнул, набирая ритм. Никто не пел, все слушали. Песня была не менее известная, но с более затейливым сюжетом. Повествование шло от двух лиц: печалящейся девки, брошенной нехорошим ухажером, и сопровождалось комментариями ухажера. На втором куплете, где настала очередь жаловаться на бабью долю, Валья пихнул меня ногой. Кивнул и замолчал. Я сначала растерялась, но менестрель только хитро улыбнулся, делая вид, что заминка лишь красивый проигрыш. Пришлось петь.

Постепенно шутливые песенки кончились, да и в толпе начали просить спеть что-нибудь печальное. Менестрель завел красивую балладу о любви и томным взглядом обвел зал. Валькирия грустно, по-богатырски вздохнула. Я тоже оглядела слушающих. Вовремя, надо сказать. Щербатые, огорченные отсутствием моего внимания, двигались к выходу, прихватив с собой мою новую куртку и старую, но нежно любимую сумку. Пиво, может, и подвыветрилось, но не совсем. И истошно заорав: «Воры!!!», я бросилась в погоню. Настигла я их у самой двери, лютня, так и не выпущенная из рук (когда пришел Валья, я почувствовала себя сиротливо и нежно обняла сей инструмент), совершила полуоборот и приземлилась на голову Ренара, Ивушка за моей спиной охнула, моя душа тоже, следом охнула вся корчма.

— Хватай воров! Они певунью обокрали, — заорал кто-то в толпе, и добрая половина слушателей бросилась мстить за мою поруганную честь.

В пылу схватки сбив меня с ног, народ начал забывать, кого и зачем бьет. Кому-то досталось за неприятное выражение лица, кого-то били за отдавленную ногу. Следом за кулаками в ход пошли стулья и миски. Кружки вообще свистели снарядами, как силовые в магических войнах. На мне лежало как минимум человека три, и еще двое сверху самозабвенно мутузили друг друга.

Я, покряхтев, начала выползать из гущи веселья, отходя в тылы. Перед лицом замаячила рука помощи, и, приняв оную, я обнаружила перед собой светловолосую девушку своего возраста.

— Хорошо поешь, страстно. — Она указала на баталию за моей спиной.

— Надо драпать, — предложила я.

Куртка, отбитая в неравной схватке, была зажата у меня под мышкой, сумка висела через плечо. Как они вообще ко мне попали, я не знала.

— Быстрее, — кивнула незнакомка, и мы недолго думая вылезли в окно, которое кто-то добрый уже открыл своей головой. — А с лютней красиво получилось.

— Спасибо, — ухмыльнулась я и в третий раз протянула руку: — Айрин.

— Жарка, — представилась девушка.

Я присмотрелась к новой знакомице. Светлые волосы, раскосые глаза. Эльфийка? Полукровка? Только полукровки отличались такой соломенной гривой и не совсем правильными чертами лица. Красота девушки будто замерла меж двух рас, не решаясь перейти грань. В довесок был у нее мягкий, чуть вяжущий акцент, свойственный тягучей эльфийской речи.

— Полукровка, — поймав мой взгляд, пояснила она. — Отец у меня человек. Был.

Штаны были заправлены в высокие сапоги выше колен, короткая курточка, перетянутая поясом, облегала тонкий стан, довершал эту композицию черный берет из бархата. Так одевались богатые дворянчики, выезжая на соколиную охоту, но никак не девицы, вошедшие в брачный возраст. Девушка дернула коротким, чуть вздернутым носом, осматривая меня. Я надела куртку и накинула капюшон. Коса растрепалась в драке, вылезли коротковатые передние пряди — неудачная попытка год назад выстричь челку. Я подтянула сапоги за отвороты, беретки у меня не было, а так мы будто от одного портного вышли.

— Магичка? — недоверчиво спросила я.

— Наемница, — помотала та головой. — А ты магичка?

— Знахарка. — Скептический взгляд снова окинул меня с головы до пят. — Активно практикующая.

— Сначала наносишь повреждения, а потом их лечишь?

— Да нет, травлю помаленьку. Надолго в городе? Работу ищешь?

— Нет, сдала заказ, вот решила передохнуть пару дней. Слушай, может, посидим где?

— Только не в «Трех зайцах», боюсь, нас туда уже не пустят.

— Мало ли хороших мест в Вирице, — раздалось за спиной. Он натянул капюшон, но не узнать его было невозможно. Валья застегнул последний крючок на чехле лютни. — «Вирицкий очаг», к примеру. Замечательное место. Или вы хотите посидеть вдвоем?

— Ну уж нет! Когда я еще смогу напиться с лучшим менестрелем Велмании! — Я продела руку в выставленный кренделем локоть, Жарка пристроилась с другой стороны.

— А что вы скажете о творчестве милсдаря Ларка?

— Мне нравится, — сообщила Жарка.

— А вам, Айрин? — обернулся ко мне менестрель.

— Если вы хотите услышать низвержение соперника, так и скажите!

— Верно, хочу, — хохотнул парень. — Но не буду мучить вас сим трудом, лучше мы еще споем, ночь еще только начинается…

Прокрутив все это в голове, я подняла глаза на Майорина. И уже было открыла рот, дабы начать сочинять, как в дверь заколотили:

— Эй, есть кто дома?

Я метнулась стрелой к двери, опережая колдуна, и захлопнула створки перед его носом, заклинив кочергой, и будучи уже в сенях произнесла:

— Я открою. — Резко притормозила, гадая, кто стоит за дверью и в какую сторону, если что, драпать. В лучшем для меня случае там стоит отец девицы, пришедший разбираться с совратителем дочери, в худшем хозяин корчмы, к утру подсчитавший нанесенный мною ущерб. Со стороны кухни начал прорываться Майорин, с улицы колотили с двойным энтузиазмом, окна в сенях не было. Что ж, неизвестность страшнее, но и интереснее.

Я распахнула входную дверь.

Корчмарь, занесший руку для очередного удара, чуть не зарядил мне кулаком в глаз.

— Доброе утро, — мило произнесла я, припоминая, что сегодня уже говорила нечто подобное с той же интонацией.

— А оно доброе? — с сомнением воззрился на меня корчмарь.

— Сколько? — Мысленно придумывая, как сказать колдуну, для чего мне нужна такая сумма.

— Ну… много, если пойдешь на сделку, возьму меньше. Здравствуйте, — неожиданно произнес мужчина.

В сенях появился колдун, наконец догадавшийся отодвинуть заклинившую дверь кочергу магией.

— Здравствуйте, милсдарь Ловша, что привело вас к нам в столь ранний час?

Ох! Как я могла забыть, что они знакомы… Сейчас Ловша расскажет Майорину про вчерашний вечер, и колдун будет пилить меня с месяц. Но на крыльцо вступил мой спаситель, мой рыцарь на белом коне, мой… Правда, видела я его в первый раз. Симпатичный русоволосый парень обвел взглядом собравшихся и решительно ткнул в Майорина пальцем:

— Ты! — яростно начал он. — Ты соблазнил мою сестру.

«Вот и по твою душеньку пришли, милсдарь колдун», — злорадно подумала я.

— Теперь ты обязан на ней жениться или умереть. И будь я проклят, если не отомщу за ее честь!

Мы с Ловшей перевели заинтригованные взгляды на Майорина.

— За Илаину? — неуверенно спросил мужчина.

— Да! — жарко выпалил мститель.

Неизвестно, что произошло бы дальше, но к разыгравшейся у нас на пороге сцене присоединилось еще одно лицо, надо сказать, совершенно неожиданное. По дорожке к нашему дому мирно шла моя вчерашняя знакомая, помахивая моими перчатками.

— Айрин! — крикнула она. — Ты вчера обронила! А я забыла тебе отдать!

Уже вчетвером мы смотрели на радостную полукровку.

— Мне милсдарь Ловша объяснил, где ты живешь. — Тут она заметила Ловшу: — О! Добрый день, что же вы не сказали, что к Айрин собираетесь, я бы с вами передала.

— Значит, обронила ты их в «Трех зайцах»? — догадался колдун.

— Да, — ответила Жарка, — когда заваруха началась, они из кармана куртки выпали. Я подобрала, но потом народ свалку устроил, я их в сумку сунула, а заметила только, когда домой пришла. Думала Ловше отдать, но он отказался.

— Я даже догадываюсь почему! — Но поиграть в строгого наставника Майорину не дали.

В разговор снова вступил брат пострадавшей девушки:

— Эй! Колдун паршивый, ты забыл, что я призываю тебя к ответу?!

— Может быть, пройдем в дом? — предложила я.

В сени залетал промозглый осенний воздух пополам с дождем, и я уже окоченела, стоя на пороге в тонкой рубашке и босиком. В ответ мне разнесся многоголосый хор. Ловшин одобрительный — корчмарь вел дела основательно, Жаркин равнодушный — она задачу выполнила и могла идти дальше, и паренька яростно протестующий — он хотел решить все здесь и сейчас. Все решил Майорин, скрывшись внутри, парень сразу ломанулся за ним (видно, боялся, что колдун сбежит) и протолкнул собой внутрь Ловшу и Жарку, протягивающую мне перчатки.

Я закрыла двери и вошла на кухню.

— Садитесь. Будем разбирать проблемы по мере их поступления. Как вас зовут, милсдарь? — Колдун кивнул пареньку.

Парень, раскрасневшийся от тепла и гнева, выпалил:

— Ты не достоин знать мое имя, подлец! — Наверное, он не идиот, просто обижен за сестру, молод и вспыльчив. Колдун, не обращая внимания на оскорбление, все с той же насмешкой в глазах смотрел на него. Мстительный брат Илаи угрожающе посопел и на полтона тише изрек: — Солен мое имя!

— Так вот, милсдарь Солен, милсдарь Ловша пришел первый, позволите ли вы ему высказаться первым?

— Д-да, — ответил истец. И уселся на стул, скрестив руки на груди.

Ловша, которого вся ситуация явно забавляла, откашлялся и глубоким голосом начал:

— Вчера одна милая девица оказала великую честь и посетила мое скромное заведение.

Жарка, единственный невинный зритель, хрюкнула и, подавив смех, попыталась скрыть его чиханьем. Я ей не поверила — сама стояла спиной к собравшимся, вроде как подбрасывая дрова в печку и боролась с кривящимся ртом. Ловша тем временем продолжал красочное описание первой части вчерашней попойки, а я тихо радовалась, что он ничего не знал про вторую. Когда корчмарь начал воодушевленно обрисовывать сцену драки, я не выдержала:

— Не было такого!

— А кто дубасил обидчика моей лютней, — голос корчмаря наполнился возмущением, — ударил по морде грифом вышибалу? А после устроил грандиозное побоище прямо в стенах моей корчмы, чуть не раскатав ее по бревнышку?!

— Ничего я не устраивала, они сами! — вырвалось у меня.

По мере рассказа колдун все мрачнел лицом.

— В конечном итоге сумма причиненного вами ущерба составила шестьдесят корон.

— Сколько? Да там…

— Три сломанных стола, шесть стульев, две скамьи, семнадцать кружек, двадцать семь тарелок, синяк под глазом вышибалы, одна сломанная лютня, выбитое окно, вывороченный ставень, изуродованная стена.

— Я не одна была! — возмущенно крикнула я. — С остальных вы ничего требовать не будете? А те два типа, которые все начали? А та высокая тетка, проломившая стол? А Валья…

— После Вальи в шапке осталось десять корон, их могу списать!

— И всё?

— Где я буду искать тех двух типов? А что до той валькирии… она расплатилась за стол и извинилась. Еще пять я стряс с одного посетителя. Но, согласись, Айрин, что зачинщицей была ты!

Я помолчала, с печальным лицом готовясь расстаться с деньгами, но тут вступил колдун:

— Двадцать пять самое большее, но никак не пятьдесят.

Было что-то в его лице такое, что Ловша промолчал. Майорин, видно, решил, что молчание признак согласия, отсчитал двадцать пять корон золотом, кучкой ссыпал на столе.

— Хорошо, — надумал корчмарь. — Я готов закрыть глаза и не жаловаться на дебош в городскую стражу. — «Уф, пронесло». — Но при одном условии: Айрин никогда больше не будет пить в моей корчме. Больно это дорогое удовольствие.

— Хорошо, — согласилась я, в конце концов, Вирица город большой и трактиров с корчмами в ней достаточно.

Следующим мы выслушали Солена, причем ни Ловша, ни полукровка желания уйти не выказывали. Наоборот, с интересом уставились на говорившего. Монолог корчмаря не оставил равнодушным и ярого мстителя, так как тон, которым начал паренек, был позаимствован у Ловши.

— Вчера милсдарь колдун, — парень даже позу старался копировать, что при различии в комплекции выглядело комично, — во дворце познакомился с моей сестрой, состоящей в личной свите ее величества королевы Рианы. — Видно, сестрой он гордился, надувшись еще сильнее. — И околдовал ее!

— Я? Околдовал?

— А как еще объяснить, что она пошла с тобой, не помня себя, и отдалась тебе! — Про вальяжную манеру Ловши Солен уже забыл.

— Бабской дуростью, — ляпнул колдун, но тут же исправился: — Девичьей ветреностью!

Однако тон не поменял, так что еще оскорбительнее звучало, не знаю.

— Ты обесчестил ее! Растлил невинную девушку!

— Жалко тебя разочаровывать, но обесчестили ее до меня!

— Ты лжешь! — Парень встал, негодующе тыкая пальцем в колдуна, будто норовя того проткнуть.

— Простыню показать?

— Ах ты! — Броситься на Майорина ему помешал стол, а обогнуть стол помешала я, подставив парню подножку. Недолго думая огрела его чистой силой. Пускай полежит, подумает.

Все посмотрели на Солена, потом на меня и расслабленно засмеялись.

— С простыней ты переборщил, — произнес Ловша, неожиданно перейдя на панибратский тон.

— У вас каждое утро так весело? — Полукровка развалилась на стуле.

— Нет, только после того, как некоторые безумные напиваются в корчмах.

— Я девушку не совращала!

— Но если бы ты не устроила ей взбучку утром, он, — колдун указал на Солена, — так и думал бы, что его сестрица невиннейшее создание.

— А пьянка тут при чем? — удивилась уже Жарка.

— Она готова спать до полудня, но с похмелья встает затемно.

И тут Майорин вспомнил, что он опаздывает к Орнику Мадере, Жарка заспешила по своим делам, Ловша тоже поднялся.

— Пойду я…

— Заходи вечерком. Поговорим, — пригласил корчмаря колдун.

— Что ж… отчего не зайти… — пожал медвежьими плечами трактирщик.

Когда гости ушли, мы с колдуном начали судорожно собираться. Я рванулась было попить к горшку с кипяченой водой и наступила на что-то мягкое.

— Солен! — Забытье перешло в здоровый сон, и парень сопел, подложив под щеку ладонь.

Сейчас, когда он перестал возмущенно прыгать, я его рассмотрела. Русые волосы коротко острижены, резкие высокие скулы, волевой подбородок, довольно полные губы — похоже, ему лет двадцать, может, чуть больше. Вот дурачок, а если колдун на вызов ответит? Прибьет ведь мальчишку. Жалко.

— Майорин, а что с этим делать?

— Убери в шкаф, — задумчиво ответил колдун, перебиравший ворох свитков и откладывая нужные.

— Солена?

— Какого Соле… Я и забыл про него! — Колдун невнятно бормотал себе под нос, торопливо запихивая в сумку свитки. Смысл сбивчивой речи я уловила с трудом, ясно осознав лишь концовку. — Пойдем со мной во дворец, с Орником познакомишься.

— Но мне надо в лавку, потом в храм!

— Опоздаешь.

— Я уже опоздала.

— Отпросись, извинись. — Майорин стремительно вылетел за дверь, продолжая на ходу шуршать пергаментом.

Я усмехнулась, у колдуна была дурная привычка читать на ходу, несмотря даже на темень. Прохожие обычно шарахались в стороны, когда встречали человека со светящимися в темноте глазами, уткнувшегося в грамоту. И только благодаря этому он в них не врезался.

Парень очнулся от третьего хлопка, раскрыл глаза.

— Ты?!

— И тебе не хворать.

— Ты меня оглушила!

— И?

— Где колдун?!

— Ушел по делам, просил заглянуть вечером, — пробормотала я, ловя себя на мысли, что он чем-то напоминает мне Сворна. Хотя маг никогда не полез бы в пекло, не выяснив весь бестиарий там проживающий и не узнавши повадки того бестиария.

— Кем он себя возомнил? — Парень сел, потирая ушибленную макушку.

— Сама который год мучаюсь над этим вопросом, — честно ответила я.

Парень бешено повертел головой, но, не найдя объекта своих несчастий, немного успокоился.

— Ты его сестра?

— Да.

— Тоже колдунья?

— Травница. — После летних событий желания называться колдуньей у меня поубавилось. Протянув парню руку, помогла ему встать.

— Ты правда приходи вечером. Поговорите.

— Что с ним говорить! — в сердцах бросил тот.

— Подумай лучше, ну поссорилась твоя сестрица с полюбовником, с кем не бывает. Ты-то тут при чем?

— Она пришла утром, в слезах, заперлась в своих покоях, долго меня не пускала… Потом призналась, все мне рассказала.

— Так уж все!

— Моя сестра мне не врет!

— Ой ли?

Вытолкав вершителя справедливости за дверь и уговорив прийти выяснять отношения вечером, я отправилась в храм, объяснять, отчего опоздала в этот чудесный день и зачем собираюсь его прогулять.

Дождь кончился.

Умытая Вирица сияла в лучах утреннего солнца, переливаясь влажными каменными мостовыми и мокрой пожелтевшей листвой. Западная Велмания много переняла от королевства Луарского, и, как ни ворчали бы старики, не все перенятое пошло во вред. Каменные дома и крепь построили из светлого гранита, крыши покрыли красной черепицей, отчего город выглядел нарядным, если не особо приглядываться.

Два столетия назад выросли башни и дома с островерхими крышами, множество бесполезных, но прекрасных арочек, беседочек, мостиков, поставленных над сточными канавами, отчего красота, радовавшая глаз, оказалась изрядно подпорчена запахом гнили.

Перейдя последний такой мостик, особенно прекрасный и довольно вонючий, я увидела цель своего похода. Центральный район города — обиталище знати и элиты, вирицкий дворец государя и архимага, сияющий в солнечных лучах цветным стеклом витражных окон, как шкатулка самоцветов. Мостовая вымощена диким камнем. Дома в центре аккуратные и большей частью каменные, а деревянные украшены столь замысловатой резьбой, что можно еще поспорить, какие дольше удерживают восхищенный взгляд.

Верховный архимаг государства Велманского Орник Мадера ослабил тугой ворот бархатного кафтана. Он уже давно пересек рубеж зрелости, годы высеребрили виски, проложили морщины на смуглом лице. Но взгляд карих глаз был цепким — птичьим, а крылья крупного носа с горбинкой хищно трепетали. Архимаг носил франтовски подстриженную бородку и аккуратные усы. Мадера чуть улыбнулся собеседнику.

— У меня с утра ярмарочный балаган, — жаловался тем временем Майорин.

Колдун задумчиво уставился на солнце, пощипывая отросшую щетину, а из-под небрежно расстегнутой черной куртки вылезала белая рубашка.

Меня позабавила разность архимага и колдуна: так домашний пес, хранящий хозяйские покои — ухоженный, сытый, но оттого еще более опасный, — отличается от голодного волка, в эти покои рвущегося. Один готов защищать своих хозяев до последней капли крови, другому все равно — жить или умирать, — хуже уже быть не может. Схватись они, и погибнут оба. Но сейчас оба блаженно грели кости на осеннем солнце, дружески перебрасываясь словами.

Сейчас у них был общий враг.

— Что, заманил к себе таки Илаю?

— Да не в ней дело. Брат ее явился, не знаю теперь, что с ним делать. Он меня на поединок вызвал.

— Откажись, — коротко посоветовал архимаг. Я подошла вплотную, но мужчины как ни в чем не бывало продолжили разговор. — Не связывайся с дворянством. И заканчивай со своими похождениями, Майорин. Не приведет это к добру.

— Что ты можешь знать, старый хрыч. Ты давно променял радости холостяка на теплую женушку. Ты опоздала, — с укором сказал колдун мне.

— Извини. Знахарь ерепенился. Здравствуйте.

— Вот, Орник, знакомься. Это Айрин.

— Сударыня. — Архимаг подмигнул колдуну.

Я посмотрела на одного, на другого. Они переглянулись как два мальчишки-заговорщика.

Мадера направился к кованым воротам дворца, обманчиво легкомысленным, но если приглядеться, то становилось заметно, что в толстой стене в пазах прячется защита много надежнее тонких витых прутьев.

Майорин упер мне палец меж лопаток и очень вкрадчиво посоветовал:

— Ничего не бить, не трогать, Орника не оскорблять.

— Да я и не собиралась, — обиделась я, намереваясь возражать дальше, но палец между моими лопатками уверенно направлял меня за архимагом.

Мадера свернул к восточному крылу дворца и нырнул в очередную арку, за которой красивой дугой спускалась лестница. Виток за витком ступени уходили все ниже, погружая нас в подземелья дворца.

Несмотря на магический свет и горящий камин в лаборатории Орника Мадеры, меня пробрала дрожь, та, которая касается больше сознания нежели тела — одна мысль, что над головой тяжело висит громада камня, заставляла неприязненно поморщиться человека, привыкшего ходить по земной тверди, а не в ее глубинах.

В таком подземелье должен обитать скрюченный столетиями алхимик, ставящий неразрешенные опыты, а не главный маг страны. Но алхимика не было, как не было и сушеных крыс, куриных лап и веников трав под потолком, впрочем, последние здесь, скорее бы, сгнили.

Лаборатория была светлая, очень чистая и аккуратная. По стенам стояли шкафы с подписанными дверцами, посреди две пары больших дубовых столов с каменными столешницами. Светляки трепетали в круглых стеклянных лампах под выбеленными сводами лаборатории.

— Почему нужно так глубоко закапываться, — пробормотала я под нос, но мужчины меня расслышали.

— Чтобы отголоски чар не разносились по всей Вирице, — ответил Мадера, вставляя ключ в скважину невысокой двери. — Проходите.

Это помещение оказалось поменьше, стол был только один, а вместо шкафов по стенам жались полки. На столе лежал обнаженный мальчик с покойно прикрытыми глазами, будто спящий, за три месяца не изменившийся ни капельки, — заклинание хранило тело лучше мороза.

— Вот, значит, как здесь. — Я неуверенно подошла к химере. — Мертв?

— Да.

— Зачем вы приживили голову? — Я указала на шрам, пересекающий тощую мальчишескую шею.

— Надо было. — Майорин достал с полки пухлую книгу и вручил ее мне.

— Вам не кажется, что пора бы его похоронить.

— Он не человек, Айрин, — отрезал колдун.

— Но он был человеком! И он достоин быть погребенным, как подобает человеку, он ведь не виноват, что его сделали таким.

— Не виноват. — Мадера положил мне на плечо ладонь, и я со страхом инстинктивно отшатнулась, зная, как легко просыпается исток от прикосновений чужаков. Мадера убрал руку и, как ни в чем не бывало продолжил: — Но чтобы сберечь жизни других таких мальчиков, нам придется узнать про этого все.

— Зачем ты меня сюда привел?

— Открой. — Майорин кивнул на книгу. — Мы подумали, что тебе будет небесполезно это знать.

Лицо у него меж тем было такое безмятежное, что я даже злиться перестала. Книга оказалось рукописной, а почерк очень знакомым. Начиналась книга подробными зарисовками химеризации мальчика.

— Можешь пока сесть здесь. — Мадера указал на кресло, над которым висела гроздь светильников, сейчас погашенных. — А мы выйдем.

Мужчины скрылись за еще одной неприметной дверкой, я украдкой заглянула — там не было никаких лабораторных приспособлений, просто уютная комната с круглым столом и стоящими вокруг креслами. На столе мерцал белый кварцит — связной камень.

Архимаг провел рукой над камнем, и матовая поверхность налилась ровным белым светом.

Связь установилась.

Я не видела, кто появился в кабинете архимага, но поняла по голосу, доносящемуся из-за прикрытой колдуном двери.

— Наконец-то! — Я с удивлением признала в этом голосе собственную мать и с интересом подошла поближе, прижавшись к дереву щекой.

— Извините, — виновато произнес колдун.

— Нелегко тебе с моей дочуркой? — В мамином голосе послышалась издевка.

— Бывает.

— Что я вам скажу, господа магистры. — Несмотря на то что инесские чародеи настаивали на звании «колдуны», перейдя определенную ступень, они носили те же звания, что и маги Цитадели. Вернее, маги Цитадели оставили старинную иерархию. — Я была удостоена чести беседовать с милсдарем Айстом, который, естественно, впервые слышал о человеческих химерах. — Мама непочтительно хмыкнула. И продолжила: — Он страшно возмущен и сообщил, что Лоренц Фарт был изгнан из Цитадели пять лет назад. Как ни странно, я ему верю. Айст хороший правитель и опытный маг.

— Вот только отступника случайно прохлопал, — вступил Мадера.

— Айст говорит, что в последнее время в Цитадели неспокойно. Некоторым магам не нравится, что магия Велмании в руках инесского колдуна.

— Хотя по уставу, — усмехнулся архимаг, — занимающий этот пост не имеет права давать преимущества ни одной из сторон.

— Насколько я помню, ты беспристрастен, — иронично парировала Владычица.

— Вот только многие колдуны действительно ведут себя бессовестно, а власти, завидев ошейник Инессы, лебезят, будто короля увидели. Что ни говори, инессцы привилегированны по сравнению с цитадельскими.

— Цеховой знак, Майорин! — хором поправили архимаги.

— В Цитадели зреет раскол, напрямую Айст в этом никогда не признается, но намекнуть, значит, сподобился. — Майорин сделал вид, что не заметил хорового возмущения.

— Спасибо ему большое, — съязвил Мадера. — Похоже, те, кто взращивает этот раскол, хотят войны и основательно к ней готовятся.

— А если нам эти заговоры только мерещатся? И Фарт разводит химер для личного пользования? — Она всегда продумывала несколько вариантов развития событий.

— Берите, государыня, это грионские, свеженькие, только прислали.

— И что я с ним буду делать, Мадера? Смотреть? — А я бы посмотрела, о чем это они, впрочем, уже сама догадалась.

На столе, помимо ориентировочного камня (на эту роль сгодился бы любой булыжник, привезенный из Инессы, но архимаг оказался не чужд прекрасного, кусок гранита такого эффекта не произвел бы), стояла ваза с яблоками, наливными, зелеными. Так и манящими вонзить зубы в сочный бочок. Видно, мама соблазнилась и только потом сообразила, что в таком виде есть невозможно. То, что она была материальной, было уже чудом, мало кто обладал подобной силой. Обычно проекции были полупрозрачные, мигали и меняли цвет, делая подобные встречи крайне потешными. Однажды один луарский маг, приглашенный на ежегодный совет чародеев, по непонятным причинам не смог явиться во плоти. Но соизволил построить проекцию, сорвав совет. Слушать ярко-синего чародея было очень занимательно, он важно расхаживал по залу, вполне себе ощутимый, вот только с цветом вышла промашка. Отчего собравшиеся придурочно хихикают, маг сообразил далеко не сразу и продлил нашу жизнь на добрый десяток лет.

— Так что с заговорами?

— Я об этом подумал. — Зашуршала бумага. — В этих местах обнаружены те же периодичные нападения. Они достаточно далеко друг от друга, чтобы слухи не распространялись. Если бы вы не обнаружили Фартовых зверушек, мы так бы ничего и не узнали.

— Значит, не мерещатся, — вступил колдун.

— Майорин, я хочу дать тебе задание. Орник займется магической стороной проблемы. И хватит издеваться над химерой, похороните его. Ты же возьмешь на себя политический аспект. Поговоришь с наместниками и старостами, узнаешь, готовится ли переворот только в Цитадели, или они намерены предпринять что-то против Инессы.

— И как вы себе это представляете?

— Поговори со своим братом.

— Нет! — вдруг резко отрезал Майорин.

— Это приказ.

— Я не хочу лезть в государевы дела.

— Выполнишь задание и будешь свободен на все четыре стороны. Как ты любишь. И еще. Раз такая ситуация, то я считаю твой долг мне выплаченным, можешь телепортировать Айрин домой сегодня вечером. — А вот это уже интересно. Долг? Какой долг? И зачем от меня избавляться — я же не грудной ребенок!

Я напряглась, ожидая ответа колдуна.

— Нет! — Снова столь же категоричное.

Груз свалился с плеч и, кажется, с грохотом ударился об пол.

— У тебя нет времени нянчиться с капризной девчонкой, — несколько удивленно проговорила моя мать.

— Она не помешает.

— Я надеюсь, ты не…

— Нет. — Из всех трех это «нет» оказалось самым категоричным. И почти хоровым, я зажала рот, разделяя возмущение колдуна.

— Ладно, это твое дело. Береги ее.

— А яблочко-то она сперла, — с восхищением протянул Мадера. — Кремень-баба. Знаешь, мне кажется, что где-то в глубине души она хочет присоединить Цитадель обратно к Инессе.

— Даже не сомневайся.

— Ох уж эти правители, все им спокойно не живется.

Открылась дверь, я вовремя откатилась в противоположный угол, чтобы не получить створкой по голове, и даже успела раскрыть книгу на середине и сосредоточенно впиться в нее глазами.

— Кто бы говорил. — Майорин скептически уставился на Мадеру. — Видела бы ты, Айрин, как он радовался выбору его Верховным магом Велмании, хотя, по-моему, большей головной болью может быть только всевластие.

— Слушай, а что Верховная говорила про твоего брата? Он кто? Первый советник?

Майорин замялся, потом нехотя ответил:

— Государь.

— Редрин Филин? — Филином короля Велмании прозвали за удивленный немигающий взгляд.

— Да. И никому об этом знать не обязательно.

Архимаг Велмании Орник Мадера удивленно уставился в пустоту, а после посмотрел на друга. Я тоже покосилась на Майорина. А ведь мы оба думали, что знаем колдуна как облупленного. Или нам только так казалось. Мадера выругался недостойными архимага словами, впрочем, таким, как он, знать эти слова не возбранялось, ведь каждый архимаг когда-то, пусть и давно, был простым колдуном, работающим на тракте за десяток корон и кружку доброго пива, а порой только за ночлег. Майорин ответил ему не менее красочным выражением, ведь он и был простым колдуном, работающим на тракте. Или ему только так казалось.

В конце рабочего дня меня укусили за палец до крови. Не столько больно, сколько противно. Я быстро залепила укус клейкой мазью, которую теперь постоянно приходилось таскать с собой.

— Не кусайтесь, — сказала я мужчине, сидящему на скамье в лазарете храма Трех богов.

За день эта скамья сменила человек двадцать. Чего я только не услышала и не увидела. И радикулитные бабки, и прыщавые девицы, и целый ряд страдающих от зубной боли. Был даже один с отрубленным пальцем, не забывший прихватить оный в надежде, что еще не поздно приладить столь дорогую часть тела на место. Палец я выкинула, а обрубок обработала мазью, ускоряющей заживление. Нет, палец возможно было приживить на место, но это должен быть свежеотрубленный палец. В таких случаях надо бежать к знахарю сразу, а не ждать свободной минуты, которая наступит через седмицу. В качестве благодарности мне выдали щедрую порцию ругани, стараясь оскорбить вредную девку. Но Майорин ругался лучше и вдохновеннее, а поскольку повод для выволочки я давала часто, то и знала я много больше оскорбителя, не упустив возможности поделиться этим знанием с миром. За что получила втык от матери-настоятельницы, впрочем, довольно вялый. Та и сама была не прочь высказать хаму все свои чувства, но высокий пост не позволял. А так и овцы целы, и волки сыты. Я наконец закрыла дверь за кусачим пациентом и устало распласталась на скамье для страждущих. Вожделенно думая, что самый полезный раздел в лекарском деле — это яды. Средство от всех хворей.

— Устала, девочка?

— Устала, матушка.

— Иди домой. Ты славно потрудилась сегодня. Я пошлю брата Нежту тебя проводить.

— Спасибо, матушка. Я сама дойду, — попыталась отвертеться я.

Брат Нежта меня терпеть не мог, и стоило нам повернуть за угол от храмовых ворот, он испарялся в известном ему одному направлении, прощаясь со мной бранными словами, от которых даже у меня сводило челюсти. Мать-настоятельница вышла меня провожать, на прощание очертив надо мной священный знак треугольника, и я побрела домой, ежась от пронизывающего ветра.

Колдун спал в моей кровати, его постель пребывала в любовном беспорядке, сохранившемся с утра. Перестилать было лень, а ложиться в нее он отчего-то побрезговал. На кухне царили запустение и разруха, оставшиеся с утренней трапезы, и я взялась убираться, думая о Майорине. Колдун был весьма скрытен и о жизни своей говорил мало и неохотно, но мне и в голову не приходило, что он настолько знатен. Да и как взять в толк, что странствующий чародей оказался государевым братом. Боюсь, это не единственный его секрет и, быть может, не самый важный…

— Ты вернулась? — Он стоял в дверях моей комнаты, а я выронила тарелку, растерявшись, будто застигнутая за чем-то неприличным.

— Нет, я тебе снюсь. Ты спишь на моей кровати. Вот я тебе и снюсь, — пробормотала я, собирая с пола черепки.

— Извини, не нашел чистое белье.

— В шкафу на третьей полке сверху, где всегда. Если тебя так раздражает твоя постель после ночных оргий, мог бы приучить своих девок менять белье по утрам. — Я вернулась к нарезке овощей для супа.

— Злишься? — Колдун ловко выхватил из-под ножа морковку и захрустел.

— Да, злюсь. Теперь придется менять белье и на моей кровати тоже. — Все равно бы пришлось, я-то свое давно не меняла. Майорин, правда, такие мелочи не отслеживал, и я могла приплести еще и это. — А потом стирать, ты же до такого не опускаешься.

— Это женское дело, — задумчиво произнес мужчина и потянулся за второй морковкой. В этот раз я стукнула его ножом по пальцу, правда, плашмя: мне и одной отрубленной конечности на сегодня хватило.

— Дрова тогда наколи — это мужское. Или твое высокое происхождение не позволяет?

— Уже, и даже в поленницу сложил и вот, — он отдернул занавеску у печки, — приготовил немного, чтоб были под рукой.

Мне стало стыдно. Признаваться в этом я не собиралась, но Майорин и так все прекрасно понял. И решив ковать железо пока горячо, добил мою совесть предложением помочь. Совесть возопила и удалилась в глубины души — страдать. Но предложение я приняла, вручив ему миску картошки.

— Почему ты взял меня в ученицы? — спросила я, внутренне замирая.

Майорин вонзил нож в очередной овощ, кровожадно и очень увлеченно снимая кожуру.

— Да… так получилось. — Он будто меня не слышал, поглощенный чисткой картошки. — Подбрось дров.

— Майорин?! — Я сунула в топку поленце.

Колдун отложил миску, полную очистков, и начал ловко резать клубни.

— Не сочти за труд, принеси мне теплую рубашку из комнаты, пожалуйста. — Я не двинулась с места, колдун продолжал орудовать ножом. — Из твоей, и постели мне новое белье.

— Ты издеваешься?

— Да.

— Что же ты не стал государем? Ах да! — зло выпалила я. — Престол наследует старший брат, а младший становится подданным.

— Верно. Только я предпочел более подходящую деятельность. И стал колдуном.

— Сколько тебе? Сорок? — Я бросила в него одежкой.

— А это важно? — Майорин с легкостью поймал ее на подлете.

— Нет, просто любопытно.

— Держи. — Он протянул мне миску. Я задумчиво перебрала нарезанную соломкой картошку, колдун влез в рубашку. Из распущенного ворота показалась черноволосая голова. — Что тебя так заботит?

— Ты все время врешь.

— Да! — честно ответил мужчина. И захохотал. — Я все время вру. Я много лет ждал, когда меня перестанут узнавать, вот даже бороду отпустил.

Он шутливо изобразил растительность, достойную старого гнома.

— Я привык быть колдуном, магом, чародеем, если тебе угодно. Меня уважают…

— И боятся, — подсказала я.

— И боятся, — не стал спорить Майорин. — Только потому, что я это я, это мои способности, мой труд, мои знания, а не родовой герб и собственно род.

— Иди ты. Но кто-то же знает…

— Твоя мать, Ловша и еще двое.

— А твой брат?

Майорин презрительно фыркнул:

— Брат… Он не видел меня уже лет пятнадцать и наверняка похоронил.

— Но… — Договорить нам не дали.

В дверь заколотили и, не дожидаясь, пока гостеприимные хозяева соизволят оторвать задницы от лавок, вошли. В сенях послышался хлопок отряхиваемой от воды куртки и спор, куда эту куртку пристроить.

— Мы не помешали? — Скрипнула входная дверь.

Ловша с Жаркой несли, как хрупкий артефакт, пару кроличьих тушек. В заплечной сумке у Ловши звенело и булькало.

— А если помешали, то вы извинитесь и уйдете? — уточнила я.

— Не-эт, — протянула полукровка.

Мы с колдуном перестали друг на друга негодующе коситься и улыбнулись. Я вымученно, зато Майорин вполне искренне. Полукровка торжественно сложила кроликов на стол.

— А о чем разговор?

— О смысле жизни. — Я пощекотала кролику пузо. — А что готовим?

— Я готовлю. — Ловша забренчал чугунками в печи. — А вы ждете, благоговейно вдыхая ароматы.

— Не очень и хотелось. — Колдун вытянул ноги, понимая, что его не будут беспокоить. — Вина только налейте.

— Вино… В котомке кувшины с пивом. Сам варил.

— Ах, сам! Так наливай уже, — скомандовал Майорин.

— Обойдешься. Тебе надо, ты и наливай! — заартачилась я.

Ловша усмехнулся и развязал котомку.

— Давай кружки, гордячка. Ты еще не рассчиталась за погром!

— Надеюсь, вы не собираетесь мне за него мстить?

— Как мелочно. — Майорин пригубил пену.

— Месть бывает разная…

Ловша хлопотал над кроликами, мы втроем вели неспешную беседу, споря о мести и злодеяниях.

— Да, а хорошо ты тому обормоту лютней по башке залепила. Мелочь, а приятно, — сказала Жарка.

— А мне даже стыдно… немножко…

— За то, что ты их напоила? — приподняла бровь убийца.

Ох, зря она это сказала. Светлые глаза впились в меня, кусаясь побольнее иных зубов. И снова меня спас Солен. Мне начинала нравиться его сестра, раз уж ее брат который раз спасает меня от публичной порки. Он долбился в дверь, и похоже, головой. Потому что, когда Майорин распахнул ее, парень не глядя ввалился в сени и, распластавшись: голова на кухне, ноги на улице, остальное в сенях, — произнес:

— Где он?

— Да, хорош! — Ловша приподнял героя за подбородок и всмотрелся в пьяные стеклянные глаза.

Похоже, парень принял мои увещевания слишком близко к сердцу и перепуганный пошел воевать со страхом народным способом. Довольно успешно. Вот только воевать с колдуном он не сможет два дня. Может, это хитрый план, отодвигающий дату казни? Солен прикрыл глаза и захрапел.

— Ему просто нравится спать у нас на полу, — предположил Майорин.

— Дверь закрой, дует.

— А этого куда? — спросил колдун и недолго думая отнес горе-мстителя на мою кровать.

Может, и матрас поменять? А то у меня на ней скоро пол-Вирицы переночует. Майорин хоть участвует в осквернении своего места отдыха, а я за что страдаю? Решив, что смена матраса все-таки перебор, я скрепя сердце сунула Солену под запрокинувшуюся голову подушку.

Корчмарь с гордым лицом выставлял яства на стол. Кролики пахли божественно… Слопав две порции в церемониальном молчании, мы уставились на горшок, в котором лежал паек Солена. По привычке Ловша приготовил на всех ожидаемых гостей, а парня мы ждали, хоть вроде бы кормить не собирались. Три жаждущих взгляда перекрестились мечами и были обломаны звуком закрывающейся крышки.

— Пущай в печке постоит. Может, еще встанет.

— Кролик? — уточнила я.

— Разве что колом в желудке у особо прожорливых. — Майорин тоже с печалью проводил горшок взглядом.

— Паренек ваш, — буркнул Ловша.

Разочарованный стон гулким эхом разбился о бревенчатые стены.

Но звук откупоренной бутылки немного успокоил наши сражающиеся за крольчатину души.

— Разговоры ходят, Майорин… — начал Ловша.

— Какие разговоры?

— Что ни день, то кто-нибудь да словом обмолвится, что в Луаре неспокойно. Народ боится войны.

— Народ и леших боится, особенно когда с перепою в лесу ночует, — попытался отбрехаться колдун.

— Не дури мне голову. Ты дружишь с Орником. Ну. Скажи, есть у этих разговоров основания или нет?

— Есть. Как всегда. Нет-нет а что-то просачивается, кто-то проговаривается.

— И что Орник?

— Ловша. Теперь ты меня обдурить пытаешься. Чего хочешь, старый хрыч? Шило в заду зудит? Ничего Орник не знает. Ничегошеньки. Как и Филин. Но если ты спросишь мое мнение… мои домыслы и вымыслы. То я тебе скажу, что война с Луаром — фикция. И не более.

— Ради чего?

— Пока мы непонимающе косимся на запад, на востоке зреет огромный чирей.

— А ты опять о своем, колдун! — махнул рукой трактирщик. — Опять о магах, жаждущих инесской славы!

— Да, я опять о своем. — Я покосилась на Жарку. Не слишком ли откровенные беседы ведет колдун в присутствии незнакомой девицы?

Полукровка ловила каждое слово, напряженно вслушиваясь в разговор.

— Майорин!

Колдун отпил из кружки, утер ладонью рот.

— Что?

— Ничего, — сквозь зубы процедила я, кося глазами на гостью.

— Ах это… — Ловша засмеялся, полукровка побледнела.

Я непонимающим взглядом обвела публику, все остальные, похоже, были в курсе. И на руки дернувшейся было полукровки легли мужские ладони. На ее тонких запястьях они смотрелись двумя капканами. Справа «капкан» был смуглым, с длинными пальцами, слева расположилась широкая ладонь Ловши, поросшая рыжеватыми волосками. Жарка откинула назад голову и спокойно произнесла:

— Отпустите, не убегу. А откусить себе язык и так сумею.

— Кодекс?

— Да, кодекс. — Руки мужчины убрали, но пристальные взгляды продолжали сверлить девушку. — И, по кодексу, я имею право отказаться от заказа, если сочту его невыполнимым.

— А он невыполним?

— Если я даже попытаться не успела, а ты уже меня раскусил. — Полукровка наморщила носик и показала колдуну язык.

Я посмотрела на колдуна, на Жарку, на корчмаря и залпом опорожнила кружку.

— Не хотите меня посвятить?

— Отчего же, — ответил Ловша, — хотим. Эта милая девушка специализируется на отнятии жизней, причем совершенно легально и законно. Более того, если ее раздеть…

— Чего мы делать не будем, — хмыкнул колдун.

— Мы наверняка найдем татуировку ордена Белого Меча. Верно?

— Верно. И как вы меня засекли?

— Что же ты за Айрин ходишь как хвостик? Уже неделю ходишь.

«Хвостик» невозмутимо смерила Ловшу взглядом, потянулась к кружке и, с сомнением поболтав жидкость в ней, выпила.

— Не бойся, не отравлено, — хохотнул корчмарь и взъерошил свои рыжие волосы.

Я задумчиво оглядела присутствующих. Неделю… Орден Белого Меча, прозванный в народе «орденом убийц», имел своеобразную славу «карателей», нанять убийцу было легко, вот только сперва требовалось обосновать: за что и почему. И очень это дорогое удовольствие — услуги ордена…

— Зато мое, скорее всего, отравлено. — Колдун выплеснул содержимое кружки в ведро с отбросами.

— Думаешь, я такая дура? — спросила карательница.

— Нет, но попытаться ты должна была. Кто меня заказал?

— Откуда мне знать. — Она пожала хрупкими плечами. — Пришла ориентировка.

— Откуда пришла? — не поняла я.

— От руководства ордена, видимо, — вместо нее ответил колдун.

— Верно, — согласилась Жарка.

Мне показалось, что, несмотря на внешнюю неприступность, она все-таки нервничает.

— Что же ты так долго тянула, момента подходящего не было?

— Был, и не один.

— Что же тогда? — Колдун вопросительно приподнял бровь.

В его глазах сверкнул нехороший огонек, мне он сулил внеочередную выволочку, а уж тем, кого злопамятный колдун заносил в список своих врагов…

— А вы мне понравились, — невинно улыбнулась девушка.

— Чем же?

— Сама не знаю.

Майорин с сомнением фыркнул:

— Ты так и в орден сообщишь?

— А не твое дело, что и как я скажу в ордене. — Жарка с вызовом задрала подбородок, став еще больше похожа на задиристого подростка.

— Ладно. — Мне не понравилась угроза в тоне колдуна. — Ладно. Я должен тебя убить. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Майорин? Убить?

— Молчи, Айрин.

— Нет! Подожди! — вскрикнула я.

Колдун с неудовольствием фыркнул:

— Молчи. Но не убью. Иди. И пошли сообщение в орден, что отказываешься от задания, и передай Велору, и только ему: что, если ему так хочется меня убить, пусть сам приходит.

— А вы знакомы?

— Встречались пару раз.

Жарка, похоже, не чаявшая уйти отсюда живой, быстренько исчезла за дверью. Я посмотрела на мужчин, те на меня.

— Я, пожалуй, спать пойду.

— Иди. — Хоровое напутствие только прибавило желания откланяться.

Закрыв дверь своей комнаты, я бессильно сползла на пол. Боги, за что мне это? Каратели, охотящиеся на колдуна. Колдун, у которого тайна на тайне и тайной погоняет. Корчмарь, отчего-то посвященный в эти тайны. И в заключение ансамбля незадачливый защитник чести и благопристойности, который, кстати, дрых на моей кровати. Как я про него опять забыла?

Солен нежно обнимал мою подушку, из приоткрытого рта вытекала струйка слюны. Фу, гадость какая! На мою наволочку. Но представив, что сейчас я буду его будить, потом прогонять, потом уговаривать прийти мстить колдуну завтра, я решила отложить казнь до утра. И, прихватив ночную рубашку, тенью проскользнула в Майоринову комнату. Его кровать по-прежнему хранила память о прошлой ночи. Я сменила белье и, устроившись под одеялом, подумала, что было бы неплохо послушать, о чем говорят мужчины, и упускать такую прекрасную возможность глупо. Зря ушла. Внутренний голос меня, правда, утешил, сообщив, что вряд ли при мне они скажут что-то важное. Я возразила ему, что им совершенно не обязательно знать, что я присутствую при беседе. На что голос ехидно захехекал и сообщил о чутком слухе колдуна. Я решила задавить спор в зародыше и бессовестно прижалась к замочной скважине, радуясь, что в этот раз располагаю еще и картинкой.

Колдун шуровал ложкой в котелке, доедая порцию мстителя, еще и хлеба туда покрошил. И кто из нас после этого проглот?

Ловша спокойно смотрел на этот беспредел.

— Зря ты ее отпустил.

— Надо было убить?

— Хотя бы потрясти.

— Да не знает она ничего, с центром первый раз, что ли, встречаешься? Ей ориентировку дали, и всё, а от кого заказ поступил, она слыхом не слыхивала.

— М-да, вот делишки, кому же ты так мешаешь?

— Есть у меня пара недоброжелателей. — Колдун снова скребнул ложкой по дну горшка, вычерпывая густой соус.

Ловша, которому этот звук явно уже надоел, ловко захлопнул крышку и отодвинул неудавшийся музыкальный инструмент в сторону.

— Почему они только молодайку такую послали?

— Да этих эльфов не поймешь. Ей лет двадцать — двадцать пять. Даже для человека это немного.

— Значит, тебя недооценили, либо пугают.

— Скорей всего. Хотя, — Майорин зевнул, — есть у меня одна мысль.

— И какая?

— Проверю, скажу.

— Опять тайны?

— Да ладно тебе, Ловша, будто в первый раз, не люблю пустых гипотез, знаешь же.

— Ох, знал бы ты, как ты мне надоел за эти годы.

Они посверлили друг друга взглядами и рассмеялись.

— Кое-что мне все-таки не нравится. Если они наняли одну убийцу, значит, могли нанять еще.

— И?

— И это несколько напрягает. Как и то, что чьи-то ушки сейчас слушают наш разговор. — Колдун сделал пасс в сторону двери. Звук пропал. Осталась только картинка, а читать по губам я, к сожалению, не умела. Так что пришлось смириться и лечь спать. Уповая на воображение, бурно продолжающее недоступную мне беседу.

Солнышко резануло глаза, я чихнула и проснулась. Уже светло. Значит, я опять опаздываю в храм. Очередь страждущих мне гарантирована. Я села, точнее, попыталась, потому что поперек моего живота мертвым грузом покоилась мужская рука, пальцы изредка подрагивали. Ее хозяин мирно уткнулся мне в волосы носом (чтоб у него ноздри ими позабивало!), сложив свою не очень легкую тушку на мою левую верхнюю конечность.

— Майорин! — зашипела я. Но ответа не получила. Зато рука, будто сама по себе, поползла выше и уютно устроилась у меня на груди, откуда тут же была низвергнута. В отместку я пнула его ногой.

— Майорин, что ты тут делаешь?

— Это моя кровать, — ответил мне сонный голос.

— На мою ты сложил Солена!

— Разбудила бы…

— Это твой мститель, сам бы и будил. — Я села, стряхнув его руку.

— Я думал, ложась в мою койку, ты мечтаешь проснуться рядом со мной. — Мужчина окончательно проснулся, повернул голову и похлопал ресницами, став похожим на кокетничающего с добычей волка, который старается очаровать несговорчивую овечку. Овечка огрела его подушкой.

— Я брата посылать не стану, я сама тебя придушу. — И, оседлав вяло сопротивляющегося колдуна, попыталась претворить слова в действие. К моему неудовольствию, он оказался сильнее, и я капитулировала.

— Размечталась, мала еще со мной тягаться.

— Ничего, недолго тебе осталось! — воинственно ругалась я, натягивая штаны. — Кошмар, надо извиниться перед Илаей, раз ты ко мне в постель уже лезешь.

— Это ты ко мне в постель лезешь, — обиделся он.

— Я не лезу, мог бы и на лавке в кухне поспать.

— Сама там спи, она мне короткая.

— Мне тоже, — честно призналась я.

Мы переглянулись и захохотали, смущение от совместной ночевки схлынуло. Одевшись, я выскочила из дома со словами:

— Завтрак готовь сам.

Портной обошел его кругом еще раз, восхищенно цокая языком. У Майорина уже рябило в глазах, и, когда портной зашел на дцатый по счету вираж, колдун невежливо поймал его за шкирку.

— Вы меня померили?

— Да, милсдарь Майорин. Но так приятно взглянуть на хорошо сложенного мужчину. Знаете ли, они встречаются реже, чем ладные женщины.

— Может, тогда вы начнете работать?

— Ох! Конечно! — Портной удалился за занавеску и начал воодушевленно там рыться, при этом не замолкая: — Жаль, конечно, что время не терпит. Я сшил бы вам чудный костюм! А так… ну чего ждать от готового платья, тут морщит, там стягивает. Мы бы подобрали лучшие ткани — шелк, бархат, атлас.

— Не надо, — сдавленно выдохнул колдун, представив себя окутанным этим безобразием.

— Что вы, эти ткани подчеркнули бы вашу мужественность, сделав вас более привлекательным и величественным.

Майорин сжал зубы и старался молчать, рассчитывая в голове коэффициент разрушений, нанесенный чистой силой при попытке зажечь свечку, но все время сбивался на мат. Наконец, портной вынырнул из-за шторок с ворохом разнообразной одежи, половину из которой колдун отверг сразу. Особенно не понравившиеся ему бледно-голубые штаны мастер подсовывал дважды, уверяя, что именно они добавят его облику воинственности.

Когда они закончили, колдуну уже казалось, что живым один из них отсюда не выйдет. Причем, на его взгляд, шансы были равными. Он оглядел себя в зеркале и, как ни странно, остался доволен. Старые привычки притупились, но до конца так и не исчезли. Подобранный костюм был страшно непрактичный с точки зрения трактового колдуна, но вполне устроил бы дворянина, на которого Майорин старался походить. Узкие черные штаны из мягкой кожи. Дублет до середины бедра с воротником стойкой, также черный. И плащ, ниспадающий до пола.

— Интересно, во что он превратится после прогулки по улице? — задал Майорин сам себе риторический вопрос.

Фантазия у мужчины работала превосходно, и серая тряпка в аршинных дырах представилась очень живо. Какая-то деталь категорически не вязалась со всем этим благородно-надменным видом. Поняв какая, колдун загрустил.

— Мне нужен цирюльник. — Портной тут же забегал.

Совершив два круга по мастерской, он скрылся за дверью.

Майорин смотрел ему вслед, раздумывая, стоит ли бежать пока не поздно. Но колдун остался сидеть на стуле. Через четверть часа вернулся портной, таща на буксире цирюльника.

— Вот взгляните, неограненный бриллиант, да-да, бриллиант! Какая стать, какая мужественность, и прячет, прячет за этими лохмотьями и лохмами!

— Вы правы, друг мой, — согласился цирюльник. — Но мы это исправим.

Щеки непривычно холодило ветром, им же растрепало подстриженные волосы, обрезать их «по последней моде» колдун не дал. Так что теперь «подровненные» пряди лезли в рот и щекотали выбритое лицо. Майорин также заметил еще одну неприятную деталь. С одной стороны, если раньше люди просто проходили мимо, теперь прохожие склоняли головы. С другой стороны, именно этого результата он и добивался: дворянин шел по улице, не колдун.

Государь Велмании Редрин Филин восседал на резном троне. Он был грузен и немолод, его черные чуть вьющиеся волосы были коротко острижены, под легкой (домашней) короной пряталась лысина, пухлые пальцы государя сжимали свиток, в круглых чуть навыкате карих глазах плескалась ярость. Король Редрин вскочил с трона и быстрыми шагами пересек комнату, он был ниже своего собеседника на целую голову, но это мало его смущало, высоко задрав оба подбородка, он гневно отчитывал Верховного архимага Велмании.

— Что это значит? — Государь тряс свитком перед носом Мадеры. — Вы можете мне объяснить?

— Сейчас придет мой коллега и все подробно изложит, — в четвертый раз спокойно произнес архимаг.

— И где он?!

— Опаздывает.

— Как можно опаздывать на аудиенцию к государю! Это же не свидание!!!

Мадера промолчал, что на свидания Майорин частенько не являлся, порой забывая, что оно назначено или, что хуже, — кому назначено.

Филин продолжал кипеть. Мадера неплохо знал своего государя и знал, что, откипев, Редрин чаще всего принимал мудрые и взвешенные решения, иначе бы не смог удерживать на плаву столь большое государство. Хуже было с послами. Импульсивный Филин частенько рушил отношения с соседствующими державами в угоду склочному характеру, и хоть советники и Мадера каждый раз предупреждали о нраве Редрина, много сил (и средств) уходило на умасливание оскорбленных господ.

Редрин начал успокаиваться и обретать человеческий вид. Двери тронного зала хлопнули, и лакей впустил посетителя, не представляя.

— Ваше величество, прошу простить меня за задержку.

Орник Мадера никогда не жалел, что согласился помочь старому другу, потому что, кроме него, никому не довелось увидеть грозного монарха с таким лицом.

И конечно, Филин узнал своего брата.

— Позвольте представиться.

— Майорин! — выдохнул Редрин. — Ты?

— Я, Редрин, это я.

— Ты жив?

— Как видишь, живой.

— Но как? И ни капли не изменился, столько лет…

— Двадцать три года, со дня похорон отца.

— А на похороны матери ты даже не приехал.

— Приехал, только ты меня не видел.

Они смотрели друг на друга, а Орник смотрел на них. Его поразило, насколько порознь непохожие люди становятся похожи, если поставить их лицом к лицу. Оживший призрак сбросил плащ на кресло и уселся сверху, закинув ногу на ногу.

— Думаю, церемонии здесь излишни.

— Думай.

— Собственно, я пришел не для риторических бесед, — перебил его колдун.

— Тут и так все ясно. — Филин наклонил голову и по-совиному насупился, изучая свежеобретенного брата.

— У нас проблемы, Редрин.

— У тебя, — поправил король.

— У нас. У тебя, твоего государства и Инессы. Думаю, ты не будешь против и их выслушаешь.

Я сидела на полуразрушенном гребне стены, свесив одну ногу. Отсюда открывался прекрасный вид на город, освещенный закатными лучами, пронизывающими расступившиеся тучи. Мне нравилось здесь сидеть, тучи отступили ненадолго: скоро ветер снова сгонит их над Вирицей, и они разольются холодным осенним дождем. Но пока последние лучи играли на светло-сером граните, путались в завитках узорчатых фасадов дворца, стоящего на противоположном конце города на холме.

— Айрин!

— Что? — Я не стала оборачиваться, узнав окликающую меня монахиню по голосу.

— Что с тобой? Тебя что-то гложет?

— Нет, сестрица Нарина.

— К тебе пришли. Спустишься?

— Да, сейчас. Ты иди… — откликнулась я.

Вирица догорала в закатном огне.

Что меня гложет…

От дворцовых ворот до чертогов архимага колдун поздоровался раз пятьдесят, улыбнулся раз пятнадцать. Служанка, принесшая обед, ласково уговаривала милостивого государя отведать перепелиных ножек.

До вчерашнего дня я не задумывалась, куда он уходит утром и откуда возвращается вечером. Почему часто выглядит измотанным и засыпает тяжелым сном, шепча во сне незнакомые мне имена… Государев сын, брат… Друг Верховного архимага страны, приятель половины знати, любовник трети дворцовых красавиц. Сколько места было отведено мне? Десятая часть? Сотая?

Отчего-то меня это заботило… Может, потому, что в моей жизни Майорин занял очень значительное место, кроме него, доверять мне было некому. Все мои близкие, мои друзья оказались далеко. А засевший внутри страх мешал открыть душу новым знакомцам. И не думаю, что известный менестрель наутро вспомнил бы мое имя, даже если бы проснулся со мной в одной постели. А занесшая перчатки полукровка оказалась охотницей за головами…

— Айрин! — снова крикнули где-то внизу, я нехотя встала.

Храм Трех Богов больше напоминал отдельно стоящий замок, готовый к обороне, нежели мирную постройку, но вот уже столетие стены не подновляли и не ремонтировали, и постепенно те ветшали, рушились или разбирались местными жителями для более насущных построек. Я пробежала по стене, на которой могли спокойно разминуться два конника, к узкой лестнице — конный сход был чуть дальше и теперь почти развалился. Пересекла храмовый двор, миновав главные ворота в залы, где служили мессы, прошла мужское крыло и вошла в лазарет.

Она сидела на узкой скамье, поджав под себя худые ноги.

— Ты? — Я резко остановилась. — Чего надо?

— И ты здравствуй, Айрин!

— Уходи!

— Матушка Денера обещала принести мне травяного отвара, я замерзла и вот уже третий день маюсь насморком… — Полукровка улыбнулась.

— Уходи, убийца.

— Не гони меня. Выслушай. Пока я жду своих лекарств, я все равно не уйду. В горле свербит — ужас!

— Что ты хочешь?

— Поговорить. Не думаешь, что меня наняли не зря?

— Ты о чем? — оторопела я, оглядываясь на дверь, за которой располагалась храмовая кухня. Из кухни ароматно пахло съестным, опустевший к вечеру живот жалобно застонал.

Убийца усмехнулась.

— Не могу похвастаться длинным списком отнятых душ, но поверь, нашему ордену редко заказывают благородных и хороших людей. Все чаще подлецов, душегубов и трусов, до которых честному человеку нет никакой мочи добраться. Именно потому нас называют карателями, убитые нами считаются казненными.

Я жадно втянула ноздрями воздух: сквозь пряный запах трав пробивался аромат заправленной молоком каши.

Прикормленная монахинями кошка тяжело скакала по полу, гоняя мышиный череп. Жарка проводила игрунью взглядом.

— Зачем ты сюда пришла? Надеешься убедить меня выдать колдуна? — Я помедлила, скрипнула дверь. Матушка Денера неспешно шла к нам, намеренно давая время поменять тему разговора. — Убедила! Забирай!

— Ты уверена, что знаешь его так хорошо, что готова поручиться за него собственной жизнью?

Мать-настоятельница остановилась. Она поставила миски на громоздкий стол в углу и кивнула мне.

— Что ж… Я поручусь. В этот раз тебе досталась жертва, могущая дать достойный отпор. Твой орден послал тебя на смерть. Лучше выясни, где ты провинилась. А теперь уходи.

Убийца пожала плечами, шмыгнула носом.

— Ладно, давай поговорим, — сдалась я. Мать-настоятельница вышла из лазарета, я взяла миску с кашей, пошуровала ложкой. — Только я не понимаю о чем.

Жарка задумчиво почесала макушку, медля с ответом.

— Значит, по-твоему, меня подставили?

— Именно, — согласилась я и сунула ложку в рот. Каша была горячей.

— Мой орден подставил меня под раздачу, чтобы освободиться от неудобного им задания? — с вызовом сказала полукровка.

— Говоришь так, будто я тебе сообщаю, что небо в зеленый горошек.

— Небо в горошек вероятней. Быть такого не может!

— Почему? Ты глава ордена?

— Нет. Но Велор не мог меня подставить!

— Почему?

— Потому что! — разъяснила полукровка.

— А Велор кто? Глава?

— Да. Глава карателей. Тот, кто дал мне это задание.

— А задание дают не карателю, а ордену?

— Именно. И только потом глава разбирает заказы и принимает или отвергает их.

— То есть ты жертв не выбираешь?

— Объектов.

— Э? — Я чуть не прикусила ложку.

— Жертвы у грабителя на дороге, у нас — объекты. Нет, не мог Велор мне дать задание, с которым я не в силах справиться.

— А отказать мог?

— Мог. Но не отказал. А значит, есть другая причина. — Жарка повертелась на месте, поскребла ногтями скамью и продолжила: — Значит, он решил это задание провалить…

— Э?

— Дать его тому, кто провалит…

— Нет, это я поняла, не поняла зачем! И очень не поняла, зачем ты мне это сообщаешь.

— Хочу предупредить, в память о знакомстве в корчме со знаменитым менестрелем. Что в этом мире существуют и другие наемные убийцы. Не только орден карателей.

— Занимательно. Выходит так: на заказ орден ответил — ответил. А то, что ты облажалась… ну извинятся, ножкой пошаркают, мол, простите нас болезных, ну ошиблись с жертвой, сильнее оказалась, чем думали, так ведь предупреждать надо! Кто же знал? Вы знали! А нам не сказали! Плохие вы! Мы с вами работать отказываемся, так что забирайте свои игрушки, тьфу, денежки: и идите вон! Так?

Жарка улыбнулась:

— Что-то в этом роде…

— Но ты думаешь, что заказчик не стал полагаться на волю вашего ордена, а решил подстраховаться, приобщив еще парочку не таких профессиональных, но и не таких щепетильных убийц. И решила, из благородства, со мной поделиться своими домыслами. Я верно поняла?

— Верно.

— Кроме того, что я окончательно запуталась… Зачем вообще убивать Майорина? Кому он мешает?

— Может, напортачил где-то? И ему мстят?

— Хорошо, видимо, напортачил… Он мог… или…

— Что?

— Да так, ничего. Спасибо.

— Не за что… Теперь мы в расчете.

Я шагала домой, предвкушая скандал. Но разочарованию не было предела. На крылечке сидел встрепанный Солен. Дверь венчалась замком, ключей от которого у меня не было. Более того, я вообще этот замок в первый раз видела.

— Айрин! — Похоже, отчаявшийся мститель был рад даже мне.

— И тебе не хворать, колдун где?

— Не знаю, он утром меня вытолкал, и мы договорились о поединке. Я прихожу, никого нет, и замок висит.

— Вот от тебя и повесил. — Я поддела пальцем замок, и тот, обрадовавшись, ужалил меня защитным заклятием. — Даже зачаровал.

Хоть день сегодня был теплый, к вечеру заметно похолодало, а почерневшее небо начали затягивать тучки, закрывая и без того неяркие звезды и тощий месяц, шедший на убыль. Я поежилась. В такую ночь только на крыльце и сидеть.

— Может, ну его, этого колдуна, зачем тебе с ним драться?

— Уж назвался груздем, — пожал плечами парень. — Поздно на попятный идти.

— С сестрой-то поговорил?

— Да, рыдала долго, но призналась. Права ты была.

— Приятно слышать, — мстительно согласилась я.

Солен встал, размял затекшие ноги. Теперь настала моя очередь задирать голову — парень оказался значительно выше, хотя до этого казался мне мелочью пузатой.

— А ты откуда идешь?

— Из храма.

— Храма? Так поздно? — Рассказывать про полночную беседу с наемной убийцей я не собиралась, так что только многозначительно ухмыльнулась, позволяя ему додумать, что пожелает. — Может, Майорин в гости пошел?

— Может, в гости. Слушай, а Илая младшая сестра?

— Нет, старшая.

— Так сколько тебе лет?

— Двадцать, — огорошил меня парень.

— А отцу она сказать постеснялась?

— Нет у нас отца. Родители погибли два года назад. Хорошо еще, что в Велмании совершеннолетие с восемнадцати. А-то наши родственники готовы были разобрать все состояние по кусочкам.

— Большое?

— Не маленькое, папа был вторым советником Филина, так что было чем поживиться.

— Но Илая же старше?

— Она женщина. — Слова прозвучали так, будто я спросила, какого цвета небо, глядя прямо на оное. В Инессе никакой разницы не было — женщина ты или мужчина.

— А колдуну ты на кой в глотку полез?

— Сам не знаю! — усмехнулся он.

— Иди домой, не думаю, что он скоро явится.

— А ты?

— Что я?

— Куда пойдешь?

— Домой пойду, в окно залезу, — успокоила я.

Он еще посопротивлялся и, наконец, ушел. Я тоже пошла восвояси — усердный Майорин зачаровал не только замок, но и окна и дверь. Побродив по окрестным улочкам, упрямо возвращалась к дому, но колдуна так и не было. Зато пошел дождь. Да не пошел, а полил, усердно лупя по мостовой упругими струями. Я забилась под козырек. Подожду еще немного и пойду ночевать в лавку. Через час дождь утих, и ветер раздул тучи. Высоко в небе засветила обгрызенная луна.

— Где же ты? — Я раздосадованно ударила кулаком в дверь, дверь завибрировала, но не ответила.

Бес с ним, если он забыл про меня и нежится в постели с какой-нибудь девкой. А если действительно что-то случилось? Если Жарка не единственная убийца, охотящаяся за ним, как он и говорил Ловше? Я медленно брела к центру города, поминутно оглядываясь, правда, быстро перестала — как только заныла шея. Но острое чувство того, что за мной наблюдают, не исчезало. Я свернула в первую попавшуюся подворотню и вжалась в стену. Ждать долго не пришлось. Размытая ночным туманом тень, зябко ежась, последовала за мной. Подождав, пока преследователь пройдет немного вперед, я выставила ногу. Но тень неожиданно ловко увернулась и, перескочив, начала подбираться ко мне. Блеснул нож, загодя выуженный мной из-за голенища.

— Айрин! Да стой ты. Это я! — Голос и вправду был знакомым. Парень стянул капюшон.

— Идиот! — выругалась я и сунула оружие обратно в сапог. — Напугал меня!

— Я напугал?! Да ты на меня с ножом бросаешься!

— А ты зачем за мной следишь?!

— А ты зачем врешь, что в окно залезешь. Будто я первый раз магическую защиту у домов вижу! Даже детям ясно, что окна заговаривают чуть ли не крепче дверей.

— И откуда такие познания в магии?

— У меня дома такая стоит. Любой штатный маг ставит подобную сигнальную систему, хоть это довольно дорого. Но Майорину же по барабану, он сам себе и наниматель и исполнитель.

— Ладно, верю. — Я накинула спавший капюшон. — А ходить-то за мной зачем?

— Девушка одна, ночью, решил проводить. Если бы предложил, ты бы отказалась!

— Верно. Тоже мне образец благородства и рыцарства. Самому не страшно?

— Страшно немножко, — признался парень.

— Солен, ты идиот! — вкрадчиво сообщила я.

— Сама ты дура! Шла бы в «Три зайца» сразу. Что под дверью сидеть? Я думал, околею, пока ждал, когда ты на крыльце напрыгаешься!

— Иди ты. Никто тебя не просил. Вот они, «Три зайца», можешь быть свободен.

— Ага, так я тебе и поверил, ты сейчас пустишься на поиски своего дружка.

— Брата, — поправила я уже спокойнее.

Парень явно не был таким простаком, за коего я его сначала приняла.

— Кто же тебе поверит. Какой он тебе брат?!

— Сводный! — Я продолжала упрямо лгать, просто из вредности.

— Тоже чушь. Кто он тебе, Айрин? — Он начинал меня раздражать своей прозорливостью и вопросами, которые я сама себе задавала, никогда не находя ответа.

— Может, пойдем к Ловше, если сдашь меня из рук в руки, успокоишься?

— Успокоюсь, — кивнул Солен.

До корчмы мы не дошли меньше квартала, я проигнорировала предложенный локоть и поплелась за дворянином, то и дело спотыкаясь. Куда же делся колдун?

У Ловши горел свет, хоть питейное заведение и было закрыто на ремонт. Я отметила, что вывеску корчмарь снял: либо зайцев решил подновить, либо сменить на новых. Хотя трое косоглазых длинноухих давно стали символом заведения, да и всего района. Зайцы были до того кривые и пьяненькие, с обвислыми ушами и морковью в когтистых, как у порядочного медведя, лапах, что фраза «Напиться до зайцев у Ловши Левши» стала нарицательной.

Солен забарабанил в дверь, вот как бедному неймется от меня избавиться.

— Кто там? — Голос был женский.

— Ивушка! Это я, открой, пожалуйста.

Дверь неохотно распахнулась, простоволосая девушка в проеме недовольно сказала:

— Что стряслось?

— Отец твой дома?

— Дома.

— Позови его, пожалуйста.

Однако звать она его не стала. А провела нас на просторную кухню, где за столом чинно восседало все семейство, довершавшее поздний ужин.

— Айрин? Какими судьбами?

— Где колдун?

Семейство подняло на меня тяжелые взгляды, особенно недоброжелательно на меня косилась старшая дочь корчмаря. Жена его, напротив, добродушно захлопотала, заставила стащить мокрые куртки, усадила за стол, плеснула в кружки горячего отвара смородины. Винко (так, как выяснилось, звали жену) сообщила, что ужин окончен, и вышла из кухни, прихватив с собой все семейство. Ловша, все это время сидевший во главе стола, наконец заговорил.

— В чем дело?

Я описала ситуацию.

— Может, у бабы? — с надеждой в голосе протянул корчмарь.

Видимо, ждал, что я с ним соглашусь, и ущерб снизится только до выдачи мне одеяла и отправки в свободную комнату.

— Тогда он бы оставил мне ключ.

— Забыл? — Надежда таяла.

— Майорин?

— М-да.

— Он собирался во дворец к Орнику Мадере, — добавила я.

Ловша повертел в руках кружку.

— И что ты предлагаешь?

— Пойду к нему. — Я отставила свою кружку.

— Ты собираешься вломиться ночью к Верховному архимагу?

— А что?

— А кто тебя к нему пустит?!

— А кто помешает?

— Ладно, горе, проведу я тебя, а то засадят тебя в темницу.

— За что? — опешила я.

— За нарушение общественного покоя. — Ловша, кряхтя, поднялся.

— А вас не засадят?

— А я не буду покой нарушать!

— Я с вами, — встрял Солен.

Мы с Ловшей удивленно уставились на дворянина. Но возражать не стали. Бесполезно, с дураками не спорят.

Дождь зарядил снова, центр Вирицы щедро освещался фонарями, в которых старательные фонарщики ежедневно подновляли заклинания. У Майорина световые сгустки всегда выходили белесоватые — холодные, а в Инессе просто каждый вывешивал перед своим домом излюбленное освещение (или то, на которое дара хватило, и вокруг некоторых домов будто шаталось пьяное привидение, неспособное удержать отчетливую форму), Вирица же пестрела уютным желтоватым светом. Облетевшие деревья, казалось, тянули к фонарям голые ветви, образуя фантазийные тоннели, со светом в конце. Будто кто-то старательный специально оплетает фонари ветвями, чтобы было чем любоваться прогуливающимся в ночи прохожим. Вот только прохожих не было. Все нормальные люди уже устроились в теплых постелях, набираясь сил для следующего дня или щедро тратя накопленные за предыдущий.

Дворцовая ограда могла соперничать с крепостной стеной. А закрытые ворота, выведенные из скрывавших их днем пазов, явно превосходили въездные. Но мы и не к ним направлялись. Ловша свернул к левому крылу и, подойдя к неприметной дверце, которая в тяжелые времена наверняка легко заваливалась булыжником покрупнее, дернул за шнур колокольчика. При ближайшем рассмотрении тот оказался толстенькой цепью причудливого плетения. Ждать долго не пришлось. Нам открыла суховатая немолодая женщина, в застегнутом наглухо платье и накидке с капюшоном — жена архимага. Моя знакомая, работавшая кухаркой на дворцовой кухне, иначе как старой грымзой или зловредной мегерой ее не называла. Так что я представляла Регину Мадера несколько иначе. Ее седеющие волосы не стояли дыбом, периодически шипя, а были уложены в сложную и аккуратную прическу, на пальцах (вовсе и не скрюченных «аки куриные лапы», а вполне себе изящных) таинственно сверкали драгоценные камни. Сверкали глубоко и будто бы сами по себе, не стесняясь отсутствия света. Амулеты. Зачаровать можно любой камень или металл, в принципе можно зачаровать и кожу или ткань. Просто каждый из этих материалов имеет свои свойства. Драгоценные камни в этом плане были более универсальны, но и по карману были немногим. Майорин носил только пару кожаных браслетов на левой руке, кольца он терпеть не мог. Однажды я сунулась и их рассмотрела. В толстой коже явно был наполнитель, похожий на крупную каменную крошку. К несчастью, когда я уже занесла нож, чтобы подпороть это безобразие в уголочке, дабы узнать о содержимом, Майорин выхватил амулет из моих рук. Больше он их никогда не снимал, в отместку за проступок выдав мне толстенный фолиант, посвященный амулетам и накопителям. К своему стыду, я добралась только до конца введения, которое растянулось страниц эдак на двадцать. Проблема была в том, что, прочитав страницу этого бесценного труда, я сладко засыпала, нежно прижимая его к груди.

— Ловша? — удивленно узнала корчмаря дама. — Ты сегодня поздно, да и не ждали мы тебя.

— Регина, мне нужно поговорить с магистром Мадерой.

Жена Мадеры холодно оглядела нашу подмокшую компанию, скривила рот в недовольной гримасе и отодвинулась, пропуская нас внутрь. Леший его знает, может, и мегера или грымза, вон как глаза сверкают, глядишь, кинется, взглядом испепелит. И испепелила бы, вот только промокшая одежка плохо поддавалась возгоранию. Мы гуськом пересекли двор и ввалились в просторный холл, где самовольно, под неодобрительные вздохи хозяйки, шумно разделись и, оставив на идеально чистом мраморном полу отпечатки грязных сапог, прошли за Ловшей, уверенно ведущим нас по длинному залу. Я чувствовала себя нищенкой, по ошибке забредшей вместо паперти во дворец и уже не ждущей подаяния, дай боги живой выбраться. Зато Солен явно был в своей тарелке и по розовому мраморному полу ступал как у себя дома, с достоинством оставляя коричнево-серые следы.

— Ты был здесь? — дернула я его за рукав, стараясь разбить гнетущую тишину этих чертогов.

— Да, был пару раз, еще когда отец был жив. Они дружили.

— И как он тебе?

— Мужик как мужик. Важный такой.

— С подобной-то женушкой, — скривилась я.

— Айрин! — неодобрительно шикнул на меня Ловша.

— Она сзади идет, — шепнул Солен, сам он тоже улыбался и, наклонившись к моему уху, добавил: — Я про таких стервозин только в книжках читал, думал, земля их не носит.

— Может, она летает.

— Однажды мы с Илаей во время одного приема уронили нечто ценное в вазу с вареньем.

— А что конкретно?

— Какую-то дребедень. — Ловша остановился, ожидая, пока мы его догоним. Шептаться и идти быстро одновременно у нас не получалось. — Так вот. Выяснилось, что эти облезлые перья — любимый веер ее бабушки, какой-то там княжны.

— В варенье?

— Целую вазу испортили этой ветошью, но это папа с Мадерой так думали, а она чуть при смерти там и не полегла. Папа, правда, клялся, что нас выпорет, когда домой вернемся.

— А что с веером?

— Висит где-то здесь, только повыше, чтобы дети не добирались, еще более облезлый.

— А выпорол?

— Да нет, только с собой к архимагу больше не брал.

Мы, по-дурацки хихикая, дошли до корчмаря, за нами тенью тащилась жена архимага. Она нагнала нас и распахнула дверь. Тонкие губы неодобрительно поджаты, перстни зловеще сверкают. Орник Мадера в домашнем халате восседал в кресле с бокалом в руке, задумчиво хмуря кустистые брови. Мы вошли, дверь захлопнулась, прижав створками подол накидки нашей провожатой, но она этого не заметила. Я решила как можно деликатней ей об этом сообщить.

— Сударыня Мегера, у вас шлейф прижало. — В комнате наступила грозовая тишина. Жена Мадеры угрожающе побледнела. Я поспешила исправиться: — Ой! Простите! Сударыня Регина, простите, пожалуйста!!! — тараторила я. — Я просто беспокоилась, как бы у вас чего не оторвало.

Понимая, что сморозила очередную глупость, я прикусила язык. Мадера зажмурил глаза, Ловша в ужасе зажал ладонью рот, Солен кусал губы. Хозяйка аккуратно открыла дверь и молча удалилась в коридор. Первым не выдержал любящий муж, раскатисто захохотав, Ловша, похоже, решил подавиться ладонью, но промолчать. Зато Солен явно отдувался за двоих.

— Уф, Айрин! Ты сделала меня! Это было похлеще веера. Сударыня Мегера! Еще вежливо так… Ой, не могу! — Я покраснела, мечтая провалиться поглубже и выбраться подальше отсюда.

Отсмеявшись, архимаг встал с кресла.

— Здравствуй, Айрин. — Мадера протянул мне руку, и я нерешительно ее пожала, ладонь была шершавая и большая. Видно, магистр не чурался физического труда и мечного дела. — Теперь понятно, что имел в виду Майорин.

— В смысле?

— В смысле «сударыни Мегеры». Здравствуй, Солен, давненько ты не заходил, — улыбнулся он.

Я снова почувствовала, что у меня горят уши. И решила перейти к делу, пока мой поганый язык не завел меня в очередную волчью яму.

— Вы не знаете, где Майорин?

— Нет, а должен?

— У вас была с ним встреча во дворце, днем, после этого мы его не видели.

— А не думали ли вы, что он… — завел Мадера.

— Думали, — хором ответили мы с корчмарем.

— Так легли бы спать, завтра утром объявится, — хитро прищурился он, видимо, о похождениях колдуна знал без малого весь город.

— Он закрыл дом, и спать мне ложиться негде.

— Может, забыл?

— Не забыл он. — Опять та же песня, будто Майорин, увидев юбку, теряет рассудок. — Он оставил бы мне ключи или бы предупредил.

— Может…

Нервы у меня наконец сдали.

— Вы что, все с ума посходили? Я знаю, что колдун в жизни не исчезнет, не предупредив, без веских на то причин!

— А может, девочка, ты слишком высокого о себе мнения? — Мадера приподнял бровь и надменно посмотрел на меня. — Вот найдешь ты его в постели обольстительной барышни и будешь чувствовать себя полной дурой, ревнивой к тому же.

— Лучше я буду себя чувствовать полной дурой сейчас, найдя его тепленьким в постельке, чем с утра, холодненьким в канаве! — выпалила я и развернулась к выходу.

— Простите, магистр Орник, — развел руками Ловша, — но в чем-то она права. Майорин не безголовый мальчишка. Тем более он всегда чрезмерно опекал Айрин и не мог исчезнуть, не оставив указаний хотя бы мне.

— Он раньше не приходил ночевать?

— Да. — Я обернулась. — Но всегда оставлял на столе записку и запирал дом только на ключевую руну, которую я знала.

— Я правда не знаю, где он. — Мадера несколько поумерил спесь, и в его голосе чувствовались извиняющиеся нотки. — Вечером он ушел по своим делам, было часов шесть.

Значит, шесть, в это время я еще работала. Я вышла в коридор и медленно отправилась к выходу. Предчувствие кричало, что колдуна надо спасать. Солен догнал меня и положил руку мне на плечо, я тут же в нее вцепилась, опомнившись только, когда пальцы под моими неожиданно вырвались.

— Ну и хватка у тебя, как у волка. — Парень потряс ладонью.

— А ты не суй руки, куда не просят! — запальчиво отбрехалась я.

Дворянин дернул носом, мол, поддержать тебя дуру хотел.

— Ну, извини. — Я устыдилась и сама протянула ему ладонь.

Мне тут же отомстили, чувствительно пересчитав косточки. Пока мы ломали комедию, я несколько успокоилась, судорожно пытаясь придумать план дальнейшего развития событий. Ловша и Солен шли рядом. Жены архимага нигде не было видно, видимо, она решила больше с нами не пересекаться, полагая, что выход мы сами найдем. На улице было все так же недружелюбно промозгло, в воздухе витала мелкая водяная пыль, которая еще хуже дождя — от нее не спасают ни куртки, ни капюшоны.

Мы так и не придумали ничего более умного, нежели вернуться в «Три зайца», а искать колдуна уже утром. Но в корчме нас ждал сюрприз. В маленьком зале, где намедни ужинала семья корчмаря, уютно трещал камин. Пламя будто переливалось в такт мелодии, которую тихонько наигрывал Валья. Напротив него примостилась убийца, влюбленно таращившаяся на менестреля.

— Что вы тут делаете?

Полукровка зевнула:

— Ты задаешь этот вопрос при каждой нашей встрече. Живу. А вы тут что делаете?

— Мы Майорина ищем.

— В смысле? — спросил уже менестрель, откладывая лютню.

Взгляд у мужчины был разочарованный, он явно вел свою песнь к счастливому концу, где все любили друг друга и умерли в один день. Солен узнал Валью, тот также опознал парнишку.

— О! Какие люди? А ты здесь какими судьбами?

— Да вот с Айрин… — начал было парень, но Валья так многозначительно на него посмотрел, что дворянин только выдавил: — Майорина… ищем…

На подробное описание наших приключений ушло четверть часа. Ловша за это время поставил греться воду и наполнил горяченьким отваром кружки, уже смирившись с постоянно увеличивающимся поисковым отрядом. И беспрестанно ворча, что нынешняя молодежь безжалостна к старости и всегда готова поиздеваться над пожилыми людьми. На что тут же отхватил добрую порцию комплиментов от парней, что он еще «эге-гей!» и «ого-го!».

— Я вам не лошадь, — обиделся корчмарь, но гнев на милость сменил и подсел к нам.

Жарка же, задумчиво молчавшая все время, щелкнула пальцами, привлекая всеобщее внимание.

— Я могу его найти!

Мы удивленно на нее уставились.

— Майорин был моей официальной жертвой. — Валья с Соленом округлили глаза, пришлось еще и здесь пояснить.

После чего парни резко поменяли позы. Солен опасливо на нее косился, а Валья смотрел уже с профессиональным интересом, примеривая ее героиней новой баллады. Жарка же продолжала:

— С момента разрыва сделки прошли всего сутки, я еще могу чувствовать, где он находится.

— А что, с момента заключения ты знала, где он?

— Нет, не совсем, мне нужен был физический контакт. Я столкнулась с ним на улице и как бы посадила на крючок.

— Смотри быстрее! — выпалила я, с надеждой уставившись на Жарку.

— Вот так просто я не могу, мне надо к нему выйти.

— Пошли.

Надеяться, что хоть кто-то разумный останется в тепле, ожидая результата, было бесполезно. Так что теперь мы бродили по ночной Вирице уже впятером. Убийца шла впереди, как собака ищейка по следу, мы за ней в роли бравых охотников. Когда мы вышли к самой окраине города, мое сердце ухнуло и разбилось о пятки. Здесь жилых домов было мало, и вряд ли привередливый колдун остался бы ночевать в одной из этих развалюх.

Он лежал в проулке. Когда я увидела тела, ноги будто сами понесли вперед. На шее билась жилка, дыхание, хоть и слабое, тоже было. Второе тело — мужское, почему-то без головы, профессионально осмотрела Жарка.

— Наемник, не из нашего ордена, опознавательных знаков при себе нет. Видимо, Майорин отрубил ему голову, что с ним, кстати?

— Без сознания, и на боку рана.

Убийца подошла к колдуну и осмотрела его.

— Похоже на парализатор.

— Яд?

— Да, применяется некоторыми профессионалами, если жертва значительно сильнее. Достаточно небольшой ранки. Противоядие приготовить сможешь?

— Наверное, надо осмотреть его при свете, по окислению раны можно определить тип яда.

— Хорошо, — кивнула убийца, ее движения сделались скупыми, лицо невозможно было разглядеть, оно будто растворялось в тени.

Вот как они выглядят в деле — члены ордена Белого Меча. Хорошо, что она не собиралась убить меня. И если такова слабейшая, то каковы сильнейшие?

— Сможешь избавиться от тела?

— Да. Идите, я догоню.

Я впервые порадовалась, что с нами увязались Солен с Вальей: колдун был тяжелый. Нет, конечно, при большом желании я и одна бы его дотащила, но намного приятнее идти рядом и участливо вздыхать, беспокоясь то за Майорина, то за добровольных носильщиков. Солену Ловша поручил его ноги, Валье туловище, но, пройдя так пару кварталов, мне пришло в голову, что выглядим мы крайне подозрительно, и даже удалось убедить в этом остальных. После чего колдуна взвалили на плечи, как пьяного, и так и тащили. В корчме мы сгрузили колдуна на стол. По дороге я заглянула в лавку, прихватив с собой вероятные компоненты снадобья. Ребята устало уселись на лавку, а я занялась колдуном. Рана была нехорошая: ровный, хоть и глубокий разрез покрылся желтоватой пеной и сильно вонял. Зато я быстро вспомнила, что именно за яды дают такой эффект. Одним снадобьем промыла рану и на всякий случай царапины на коленях и руках. Второе влила в рот колдуну, заставив проглотить. К концу экзекуции вернулась Жарка — грязная, запыхавшаяся, но очень довольная. Она сообщила, что «этого» больше никогда и никто не найдет.

— Зря мы от него избавились, если Майорин окочурится, так и не узнаем, кто его убил, — вставил дворянин.

— Не окочурится. — Я завязала бинт на бантик. — Утром отойдет.

— Все равно… — возразил было Солен, но Жарка, тоном не терпящим пререканий, перебила:

— Все, что надо, я поняла. Это мой конкурент, в конце концов! Я в них разбираюсь!

— Еще скажи, за версту чуешь! — не удержалась я.

— А если и так!

— Может, поделишься?

— Завтра. Сегодня с меня хватит. — Девушка взлетела по лестнице, но на середине остановилась. — Ты тут останешься колдуна караулить?

Тот, к кому был обращен вопрос, вскинул кудрявую голову, улыбнулся и, подхватив лютню, поспешил за полукровкой. Кажется, песня кончилась хорошо, и конец вышел вполне счастливым.

— Ох уж эти эльфы, — вздохнул Ловша. — Ребят, вам, может, одеяла дать?

— Дайте. — Парень широко зевнул. — А комнаты свободные есть?

— Есть. Пойдем покажу, Айрин…

— Я здесь останусь пока. — Я уселась рядом с колдуном.

Ловша принес два одеяла и пожелал спокойной ночи. Он объяснил, где находится комната, в которой я могу переночевать, и напоследок помог подстелить под Майорина одно из покрывал. Я укрыла его вторым и уселась на скамью, смотря на мирное лицо с пробившейся черной щетиной.

— Поганый из тебя ужин, колдун, и неразделанный, и недожаренный.

Проснулась я от шевеления около лица. Колдун, которого я всю ночь караулила, так и уснув за столом, наконец очнулся.

— Майорин!

В ответ раздалось жизнеутверждающее кашлянье.

Я полезла смотреть рану, белки глаз, проверять дыхание и ритм сердца. Терпевший меня колдун не выдержал, когда медная ложка ткнулась ему в рот, а вслед за ней полез и мой палец — изучать слизистую, которая должна была показать гипотетические изменения.

— Прекрати, я в порядке.

Впрочем, я сама уже в этом убедилась и перешла ко второй части: ругательной.

— Если бы ты хоть раз сказал мне правду, то половина проблем исчезла бы сама собой! — Майорин закатил глаза, видно, мечтал потерять сознание. Но то, как назло, отказалось уходить от вновь обретенного хозяина, а умирать понарошку колдун не умел. Поэтому просто молчал. — Ты мог бы меня предупредить, и мне не пришлось бы всю ночь искать тебя по Вирице!

— И не надо было… — прохрипел он, опять закашлявшись, попытался смахнуть мою руку со лба, но поздно. Лоб был не горячий — раскаленный.

Под мое упрямое ворчание (а на ком еще срывать злость прикажете?) мы дошли до дома. Хотя «дошли» — сильно сказано, скорее, я волочила на себе тело, а тело, насколько могло, пыталось облегчить мою участь. Всю дорогу я жалела, что не привлекла к сей почетной обязанности дворянина или менестреля, последний наверняка бы с радостью согласился, это ведь еще одна тема для баллады. Хотя, может, ему и первых Двух хватит…

Когда отругиваться стало безопасно (вдруг брошу посреди пути?) и мы успешно оказались дома, колдун не выдержал:

— Перестань меня пилить!

— Ага, сейчас! Размечтался! Я только начала.

— Айрин!

— Что? — Я укрыла это горе одеялом и затопила печь. Дом за ночь не столько промерз, сколько отсырел. Последние запасы вина пошли на благо страждущего.

— Извини, но если бы я сказал тебе, что собираюсь делать, ты бы приняла посильное участие!

— И что?

— А твое участие было совсем некстати.

— Почему? — Я как раз раздумывала — обидеться мне сейчас или все выведать и только тогда обижаться.

— Ты все превращаешь в балаган с толпой зрителей. А нужно было действовать тихо, незаметно. — В отместку я смачно пересказала прошедшую ночь.

Майорин, кажется, еще больше побледнел.

— Какое счастье, что я этого не видел.

— Зато услышишь. Валья обещал балладу написать.

— Вот этого я и боюсь. Почему нельзя все делать по-людски?

— Ну конечно! — Я все-таки взорвалась. — Я и так выслушала два варианта событий, в обоих ты, кстати, сладко коротал ночку в нежных женских объятиях, а я — злая дура — хотела этому помешать.

Колдун хрипло рассмеялся из-под одеяла.

— Мне просто обидно, Майорин.

— Сядь. — Рука хлопнула по матрасу, будто я кошка.

— Обидно, что тебя считают таким бабником, а меня такой дурой.

— Сядь. — Я села на самый краешек, держа на вооружении кружку с молочным отваром хвоща. Сама знаю, что гадость, но при простуде самое то. — Ты ревнуешь?

Он уставился на меня своими светлыми глазами, кошмар какой.

— Я ревную, ага, разбежался лбом об стену.

— Самой не смешно?

— Искать твой труп ночью? Не очень. На. Выпей.

Колдун отпил и выпучил глаза.

— Гадость какая!

— Сам же научил!

— Я?!

— А кто?

— Может, Ильма? — В голосе проскользнули и мольба и надежда.

— Нет, мама учила меня только хорошему.

— Ну конечно! А доканывать больных?

— Ты меня полтора года доканываешь, я же терплю. — По полу дуло, и я забралась на одеяло с ногами, сапоги сиротливо стояли на пороге комнаты. — Надо дров подкинуть.

Идти к печке было лень. Я доползла до сапог, кинула в зев печки несколько поленьев. Огонь тут же жадно обвил их со всех сторон. Мне захотелось побыть поленом, спрятаться в чьем-нибудь огне, согреваясь и сгорая одновременно. Отдавая всю сущность на потребу этому пламени. Каждый вздох, каждое движение — все ради этого огня. Такого быстрого и такого вечного. Потухающего и разгорающегося вновь…

— Айрин! Ты куда пропала?

Я оторвалась от танцующих язычков в топке.

— Сейчас.

— У нас есть еще одеяло?

Только мое, больше нет… Но я принесла ему свое и укрыла. Колдуна колотило, жар все набирал силы. А зелье подействует далеко не сразу.

— Холодно?

— Да так, морозит чуть. — Улыбка вышла несколько деревянная и клацающая. Не дай боги волка с такой в лесу встретить, кондрашка сразу хватит, и гоняться не надо.

— Чуть? Посидеть с тобой?

— Посиди. — Я устроилась у него в ногах, облокотившись на стену. — Ты спишь совсем.

— Нет.

— Спишь.

— И что?

— Иди, ляг, раз устала.

«Хорошо тебе добродетельствовать, одеяло-то ты у меня забрал», — про себя съязвила я. Но вслух проворчала:

— Я не устала.

— Ах, ну да, конечно.

Спор кто упрямей, похоже, решился в мою пользу. Почему только мне от этого не лучше?

Проснулась я уже вечером. От надсадного кашля. Я открыла глаза, сумерки сгущались, и в окно бил чуть сероватый свет. Колдун спал, отвернувшись к стене. Моя спина разнылась ничем не хуже чем у радикулитных бабок, посещавших меня по сто раз на дню. Надеюсь, Жарка передала в храм сообщение, что я заболела, и надеюсь, матери-настоятельнице. Правда, с утра убийца с истовой искренностью обещала меня подменить. Я представила себе плакат: «Мертвые не болеют». Вполне в ее духе. Пусть меня сразу уволят, все лучше, чем так. Плюнув на приличия, да и поздно уже — и так вся девичья честь по Велмании растеряна, я растянулась рядом с колдуном. Грел он не хуже печки, правда, в отличие от нее, трясся.

Ночь вышла беспокойная и очень длинная. Разбушевавшийся ветер метал в закрытые ставни плети дождя и пытался сорвать крышу, приглушенно (поглубже забившись от непогоды в конуру) подвывали собаки без особого энтузиазма и старания. А колдун кашлял надсадно и жутко, моя больная фантазия уже мысленно приготовила тазик для легких. На кашель отвечали соседские шавки уже с большим ажиотажем, нежели выли. Мне оставалось только повыть за компанию.

— Ты же не болеешь? — Я сунула ему кружку, колдун постучал зубами по глиняному краю, грозя откусить кусочек. Надо будет в следующий раз в медной заварить, где-то у нас была одна с помятым бочком, я упорно таскала ее с собой на тракт, считая счастливой.

— Редко. Тем более парализатор убивает иммунную систему.

— Что?

— Парализатор.

— Убивает что?

— А… иммунная система это та штука, что не дает болеть.

— То есть яд эту штуку прибил, и теперь ты будешь все время так умирать?

— Нет, она восстановится.

— Уф, я уж думала, мне всю жизнь придется с болезным возиться.

— Боги! Не надо! — жалобно попросил колдун.

— Убийцы, химеры… — вернулась я к больной теме. — Что происходит, Майорин? За нами идет охота?

— Видимо, идет. — Мужчина прикрыл глаза. — Не думал, что тебя найдут так скоро. Плохая была идея жить в Вирице.

— Почему? — удивилась я.

— Мы здесь слишком подолгу находимся — легко найти.

— Но мы же убили того мага!

— Значит, он был не один. Расслабились мы, я — глупец, Айрин. Прости. Я надеялся выкроить время, дать тебе пару лет, чтобы ты привыкла к мысли, что ты исток.

— Я привыкла!

— Нет. Ты осознала, но жить с этим не научилась. Жаль.

— Я совсем запуталась, Майорин. Что ты имеешь в виду?

— Исток всегда немного в бегах и всегда немного не доверяет остальным. А ты все еще делишь мир на хороших и плохих людей. И теперь не доверяешь почти никому, ищешь подвоха там, где его нет. Не доверяешь ни в чем.

— Хочешь предложить доверять частично?

— В меру. Мне ты доверяешь полностью, лестно, конечно, но странно…

— У тебя жар и ты бредишь, — угрюмо бросила я и вышла из комнаты.

Я подбросила дров и долго сидела, смотря на огонь. Внутри что-то шевельнулось, робко подняло голову и снова нырнуло в недосягаемое сознанием место, я лениво попыталась поймать это что-то за хвост. Хвост оказался скользким и утек из пальцев. За окном ветер хлестнул своей призрачной плетью последний раз и утих, шуршал дождь, казавшийся таким тихим после завываний его товарища по ненастьям. Я растянулась на лавке, подобрав ноги. Незакрытая топка освещала кухню, блики прыгали по стенам, мне показалось, что зверушка выбралась из моего сознания, растянулась мохнатой кошкой. И заскакала по комнате, все так же неуловимо выскальзывая из мыслей.

Через три дня я на полном серьезе пересчитала свои сбережения. Да. Негусто.

— Я тебе скидку сделаю.

— Триста корон?

— М… много.

— Может, еще поищешь или продашь что-нибудь?

— Ты считать вообще умеешь? — Жарка сидела на столе, болтая ногами в воздухе. Ее короткие волосы торчали больше обычного, придавая ей вид тринадцатилетнего подростка, во рту у убийцы исчезал последний пирожок из партии, отвергнутой колдуном. — А вообще ваш труд хорошо оплачивается! Может, тоже податься?

— Попробуй. — Пирожок исчез полностью. — Так што, ты буфешь факашывать?

— Дорого, — протянула я. — Подумаю.

— Думай! — Под легким телом полукровки завибрировал стол, когда она с него соскочила.

— Мебель мне не ломай.

— А запиши на мой счет, сочтемся, когда заказывать надумаешь.

— Может, я передумаю.

— Ненадолго, — кинула она через плечо и выскользнула на улицу.

Из комнаты вышел колдун, шмыгающий носом и надсадно кашляющий. Бедный, он даже не подозревал, какой участи ему удалось избежать благодаря моему безденежью.

— Ты уже пришла? Почему не заглянула? — Как это почему? Может, оттого, что, когда я пришла вчера из храма, мне сообщили, что желают каши, причем непременно овсяной и обязательно на молоке. Раньше он ее терпеть не мог! Потом выяснилось, что у него спала температура и нужен свежий комплект белья, срочно! И еще ему скучно, поэтому не могу ли я зайти к Мадере и взять у него пару книг (список в полстраницы, еле дотащила). А что на ужин? Как ничего нет? Кашу я уже не хочу (не удивил). Пирожков? Можно. Почему с картошкой?! Я хотел с мясом! Как денег нет? Вот возьми. Ах, поздно! Сходи к Ловше.

Я послала его далеко-далеко его же словами. Спать легла, как в яму провалилась, а наутро поскорее сбежала в лавку, мстительно оставив в печке вчерашнюю кашу. Вечером за мной зашла Жарка, и мы распили бутылку вина, добираясь до дома. Именно во время распития убийца мне и предложила сделать заказ на кашляющего тирана.

Тиран воззрился на меня кристально чистыми глазами:

— А на ужин что?

— Картошка.

— Какая?

— Какую хочешь, такая и будет.

Я задвинула дверь на щеколду, забаррикадировавшись в своей комнате. Кроме картошки, дома и правда ничего не было. Хитрый колдун сдаваться не стал, и через полчаса в комнату поползли манящие ароматы жареной на сале картошки с лучком. Желудок капитулировал первым, наплевав на гордость, жалобно заурчал. Я высунула нос в щель.

— О, краса наша вышла. — Майорин сидел за столом, вооружившись ложкой, золотистая гора в его тарелке была посыпана петрушкой, от чего выглядела еще аппетитнее. — Хочешь?

— Хочу, — пристыженно призналась я и тарелку взяла, куда свалила остатки соблазнительницы. — Извини. Как себя чувствуешь?

— А ты?

— Я-то не болею.

— Может, устала?

— С чего бы? — Хитрое выражение лица сменилось издевательским, а в светлых глазах не то что прыгали, выделывали сальто, наподобие ярмарочных ловкачей, бесенята.

— Не надоело тебе вечно капризничающее существо, например?

Ах, вот оно что!

— Ну, ты и…

— Я?!

Картошка встала поперек горла. Ни туда ни сюда. Я закашлялась, из глаз брызнули слезы, заботливо колотящий меня по спине колдун сильнее, чем нужно, издевательски улыбался.

Я болела часто, подхватывая простуду в любых мало-мальски спокойных условиях. А характер у меня и так не очень, вот он, значит, и воспользовался случаем отомстить.

— Неужели я настолько противная?

— Да!

— По-моему, ты переиграл, особенно с пирожками.

— Я ночью стянул парочку.

— А я на мышей думала!

— Ты вообще чуть Жарку не наняла!

— Еще не поздно, теперь повод даже посолиднее!

— За здорового больше возьму! — раздалось в сенях.

Майорин закашлялся, сначала шутливо, потом по-настоящему.

— Если в неделю уложишься, то больного успеешь прикончить!

Полукровка зашла в комнату, на ходу стягивая мокрую куртку — дождь все не унимался. За ней втянулись Солен и Валья.

— Ужас, а не октябрь, льет и льет. О, картошечка! — Прожорливая эльфа спикировала на мою тарелку сизой соколицей, в последний момент мне удалось прикрыть ужин руками. Жарка, однако, силы духа не потеряла и хапнула горсть у колдуна.

— Я заразный!

— Да ладно! Эльфы такой ерундой не болеют! — Жарка бухнулась на скамью, парни смущенно потоптались рядом и тоже сели. — Мы, кстати, тут посылку принесли от Ловши.

На стол тяжело встал еще теплый горшочек, за ним пара бутылок вина и корзина с пирогами.

— Ух ты! — обрадовалась я, залезая под крышку.

— Вот решили навестить вас и познакомиться. — Валья ловко выбил пробку.

— А то таскаешь этих колдунов под дождем на собственном горбу, а они даже поблагодарить не сподобились, — закончила я за него мысль.

Менестрель с Соленом многозначительно на меня покосились, явно так и думали, вот только высказать вслух постеснялись.

— Айрин у нас деликатностью не страдает, — хмыкнул Майорин.

Я полезла за кружками, предусмотрительно поставив перед колдуном медную. Вино забулькало, Майорин сунул в рот тепленький пирожок с мясом. Валья достал лютню и начал наигрывать новую балладу, где какие-то странные наемные убийцы похитили бедного колдуна. Жарка с Соленом громко поправляли менестреля, возмущенно выкрикивая, что всё это неправда, и было не так. Я поставила в печку молоко, сунув туда пару хвощовых лапок, колдуна перекосило, но теперь он промолчал.

6

Колеса повозки на одну четверть увязли в жидкой грязи. Возница остановился, придержал повод.

— Приехали. Вона ваша корчма. Слазьте.

— Прямо здесь? — Мужчина выглянул из купола повозки, посмотрел под колеса.

— Агась! Вылазь, давай.

Седок презрительно фыркнул, выкинул вперед узловатую руку. Грязь волной отхлынула в стороны, обнажив щербатую мостовую. Возница уважительно присвистнул. Мужчина спрыгнул на землю, протянул вознице корону.

— Сдачи не надо. Сундук сейчас заберут.

— Благодарю, милсдарь. — Милсдарь снова издал малопонятный звук.

В корчме его ждали, загодя заказанная комната была готова. Расстелена постель, вместо грязного набитого соломой топчана мохнатым облаком лежала мягкая перина. Служки втащили сундук. Мальчишка долил кипятка в приготовленную бадью. Посетитель разделся, с удовольствием погрузился в горячую воду.

В дверь деликатно постучали.

— Можно, — протянул мужчина, лениво переложив ногу на край.

— Господин? Я не помешала? — Он посмотрел в темные глаза вошедшей женщины. Она была очень высокой, на поясе висел меч.

— Нет, что ты. Я как раз тебя ждал. Что скажешь?

— Можно попробовать выманить ее.

— Ты познакомилась с ней?

— Нет, господин.

— Познакомься. Слушай внимательно, сударыня.

Я всунула ноги в меховые тапки за мгновение до того как услышала отчетливый стук в дверь. А проснулась еще раньше. Ни звериным чутьем, ни слухом я не обладала. Что же меня разбудило?

Резкий толчок, как в воде… В какой-то миг тебя просто выбрасывает на поверхность за вздохом, за лучами солнца, которые маняще просвечивают через толщу воды.

И пошла смотреть. В соседней комнате раздавалось хриплое дыхание. Колдун спал.

— Кто там? — Рукоять меча легла в ладонь.

— Это Жарка.

— Так поздно? Ты одна?

— Не совсем.

Я все-таки распахнула дверь. За спиной девушки стоял мужчина. Эльф. Обычный эльф, неестественно красивый, высокий, худой, с миндалевидными горящими кошачьей зеленью глазами. Через плечо у эльфа была перекинута длинная золотая коса. Дорожная куртка из черной кожи в пыли, высокие сапоги изгвазданы грязью. Эльф сделал шаг вперед, качнулся короткий клинок на поясе слева, справа на нем умещался ряд метательных ножей. Над плечом у эльфа торчала рукоять еще одного меча.

Я перехватила меч, но доставать из ножен не торопилась.

— Так и будем стоять? — спросил эльф.

Жарка глянула на него исподлобья, взгляд у полукровки был виноватый. Как у напакостившей кошки. Эльф вышел вперед, прикрывая девушку собой.

Я наклонила голову:

— Не хочешь нас познакомить?

— А что знакомить, — ответил за нее эльф. Голос у эльфа оказался мягкий, обволакивающий. — По-моему, ты догадалась. Или я неправильно трактую этот меч в твоей руке, Айрин?

— Глава карателей? — на всякий случай уточнила я.

— Карателей! — презрительно фыркнул он. — Ордена Белого Меча. Карателями называете нас вы.

— Люди?

— Велмане.

— И зачем пришли, господин глава ордена? Решили довершить дело, начатое вашей подчиненной. Что, влетело за проваленное задание?

Жарка за спиной эльфа крякнула.

— Айрин. Пропусти меня. Долго еще прикажешь на крыльце стоять?

— Постоишь. До утра.

— Сыро, холодно… зима скоро, — поежился каратель.

— Велор… может, правда утром придем? — предложила полукровка.

Эльф ее проигнорировал.

— Я пришел поговорить.

— Неужто? А я думаю, зачем люди посреди ночи приходят. Дай-ка им хлеб — соль вынесу!

— Что-то хлеб у тебя черствоватый.

— А какой еще выносить наемному убийце?

— Какие-то предрассудки?

Мы стояли в дверях как два быка — лоб на лоб, не хватало только рогов для полной правдоподобности. Жарка невинно ковыряла кинжальчиком крылечный столб. На столбе очень реалистично появились две хари с вытаращенными глазами, от обеих харь расходилось по венику — видимо, коса. Теперь и умирать было не страшно, прижизненный памятник уже имеется.

— Уходи!

— Не уйду.

— Уходи. — Говоря по правде, при желании убийца давно мог меня вышвырнуть сам, схватив за шкирку. Он не начинал никаких боевых действий, но какое-то чувство намекало, что драться он не хочет, и только поэтому я еще жива.

— Я вижу, тебя хорошо принимают. — Майорин отодвинул меня в сторону.

— Но…

— К любому снадобью привыкаешь. Чем больше привыкание, тем меньше эффект, — объяснил колдун мое недоумение.

— Она пыталась тебя отравить? — удивился эльф.

— Усыпить, — поправила я. — И только для его же блага.

Майорин вышел на крыльцо.

— Куда?! — Я ухватила его за рукав, но колдун вырвал руку.

Высоко поднятый меч со страшным присвистом понесся на убийцу. Тот даже не подумал отклониться, просто вскинул руку, сталь мелодично столкнулась со сталью. Рукав куртки раскрылся, выпуская оттуда короткое, немного изогнутое лезвие. Вторая рука светлокосого взметнулась с тонким мечом односторонней заточки, колдун парировал заклинанием. А потом они сменили темп. Майорин рубился яростно и скоро, не переступая грани чувств. Его, казалось, эмоциональные атаки были только сложной тактической системой. Хотя разозленный колдун был еще страшнее. Он не думал о мече и магии как о взаимозаменяемых вещах, равноценно вплетая и то и другое в рисунок боя. Убийца был сильнее, много сильнее. И колдуна спасала только магия. Светлокосый менял оружие, разбитое или сплавленное колдуном, доставая из закромов бесконечные ножи, кинжалы, мечи, метательные звезды. Достал даже какое-то безобразие на цепочке, помахал, но выкинул уже оплавленные. Колдун покачнулся, повел рукой, будто отгоняя назойливую муху. Эльфу хватило…

— Майорин! — Экзотическое оружие Велора снова сменилось мечом, который несся к шее колдуна.

Я ничего не успею сделать. Только закричать.

Меч остановился на расстоянии ладони от шеи.

— Ты убит! — радостно сообщил эльф и протянул колдуну руку.

— Тебе повезло, а то стыдно быть главе карателей побежденным простым колдуном два раза подряд.

— Не настолько ты прост, чтобы мне было стыдно, — пространно протянул убийца. — Хотя бесовски приятно.

Мужчины обнялись, потом заметили наши вытянувшиеся физиономии и заржали. Я плюнула на все: утром выспрошу, и отправилась к себе — досыпать. Вернее попыталась. Колдун отловил меня на пороге комнаты и потянул в кухню.

— Я ждал, когда мы соберемся вместе. Чтобы по нескольку раз одно и то же не рассказывать. Когда я получил сообщение от Велора, решил, что расскажу все тебе с его приездом.

— Чуть не окочурившись накануне, — не смогла я промолчать.

— Да.

— А что за сообщение?

— Жарка.

— Я «сообщение». — Девушка зевнула. — Кошмар! Вы два ублюдка!

— Это точно, — согласилась я.

Два ублюдка явили миру четыре ряда ровных зубов. А убийца еще и косой кокетливо помахал. За которую я и дернула. Не со злости — для проверки. Дернула я сильно. Вдруг все-таки фальшивая? Велор взвыл и попытался отомстить мне тем же, но было поздно, я уже спряталась за Майорина, который ехидно сообщил:

— Она настоящая, Айрин, более того — она очень ему дорога. В их клане длина волос соответствует рангу, а срезать косу считается тяжким оскорблением и карается смертью.

— Вот поэтому ты официально до сих пор и числишься в моих врагах.

— Ты отрезал ему косу?

— Только пару прядей. За них я чуть не лишился головы.

— А ты попробуй по утрам каждый раз убирать ее так, чтобы никто не заметил.

— Что я, девчонка, из-за косицы страдать.

— Рассказывай, давай, хватит нам зубы заговаривать.

Но сперва мы усадили гостей за стол, я наполнила кружки, выставила хлеб.

— Охотятся они за Айрин, я им мешаю, — начал колдун, тоже ухватив кусочек, хотя накануне умял две порции Ловшиной стряпни. — Так что убрать меня это только один из ходов.

— А она им зачем? — спросила Жарка.

Мы с колдуном переглянулись и начали «колоться».

— Я исток. И кому-то очень хочется иметь меня в личном пользовании.

Жарка покосилась на меня, на колдуна и нахохлилась, как воробей.

— Ты отследил заказчика? — не обратил внимания на обидевшуюся девушку Майорин.

— Да, я даже его нашел, вернее его труп, не очень свежий. — Каратель посолил ломоть. — А ничего больше нет?

Нашлись и сметана, и молоко, и остатки гречки с бараньим боком, приготовленные Ловшей. По тарелкам застучали ложки, гости с аппетитом ели, позабыв, что изящные эльфы едят как птички: мало и только растительность.

— Хороший ход. Нет заказчика, нет ниточки. — Майорин подумал и тоже потянулся за тарелкой.

— Вот-вот.

— Может, дело в химерах?

— Может. — Колдун явно думал о том же, но как всегда делиться не собирался.

— Они были привязаны к источнику силы, — продолжала я размышлять.

— И если привязать их к тебе, то они станут отличным оружием, которое удобно перемещать. А создать небольшую армию таких тварей дешевле и удобнее, чем обучать бойцов.

— Или нанимать обученных. К тому же они совершенно управляемы и преданы хозяину.

— Но это все еще бабушка надвое сказала и пальцем растерла.

— Что теперь? — прервал нашу перепалку гость.

— Сначала я хотел поездить по селам, в которых видели химер.

— А теперь?

— Тоже хочу. Но боюсь, что подставлю тебя под удар.

— И? — Я начинала понимать, куда ведет Майорин, и этот путь мне не нравился.

— И тебя надо бы отправить в Инессу.

— Но… — Колдун недовольно повертел головой, мои наводящие вопросы его раздражали.

— Но ты не захочешь.

— Верно. Не захочу, вот радость-то сидеть дома. А если я поеду с тобой?

— Там, где я, там и ты, а отмахиваться от компании преследователей несколько неудобно, для путешествия инкогнито особенно.

— Есть еще варианты?

— Может, она поедет к нам? — встряла полукровка.

Ей надоело теребить кинжальчик с высеребренной рукоятью. Клинок со свистом пролетел комнату и с дребезжанием впился в стену.

— Прекрати выделываться! — одернул ее Велор.

— К вам? — Колдун с сомнением оглядел карателей.

— Почему нет? Сложно убить того, кто находится среди убийц, — не унималась Жарка, теперь она выковыривала оружие из бревна.

— О нашей дружбе многие знают… — Сомнение, сквозившее в голосе, смешалось с заинтересованностью. Майорин просчитывал варианты событий, связанные с подобным решением. — А вы сможете ее защитить?

— Не надо меня защищать.

— Надо, ты оружие, и если ты попадешь не в те руки, то не серчай, тебя будет проще убить. Тем более ты часто теряешь управление истоком. Представь, что это длится не десять минут, а месяцы — то растение, в которое ты превратишься, человеком уже не будет никогда.

Я молчала. Я оружие, и мои принципы, привязанности, желания не играют никакой роли. Меня нужно прятать или использовать. Для моего же блага.

— И мне не хочется оставлять тебя без поддержки, если тебя прорвет, кто закроет исток?

— Сама. У меня уже получалось.

— А если нет?

— У нас есть маги. — Велор уже иначе взглянул на меня, будто изучая.

— Маги, верно. Как ты думаешь, что испытают маги, когда рядом с ними появится источник силы?

— А если будет тот, кому ты доверяешь и кому доверяю я?

— Например? Ильма? Из этого выходит Инесса.

— А Орник?

— Нет, из Вирицы надо уезжать.

— Тупик. Пожалуй, я поеду с тобой, Майорин, у меня есть идея. — Майорин проглотил возмущенный вопль, что я ничего здесь не решаю. Подавился, закашлялся (а может, просто закашлялся, кто его знает) и скрестил руки на груди. А я, вдохновленная молчанием, продолжила: — Мы выедем по отдельности. Я с Велором и Жаркой, ты сам по себе, а потом мы тебя нагоним!

— Гениально! Великолепно! А их ты спросила? — Руки скрестились еще более протестующе.

— Они не против!

К ужасу колдуна убийцы согласно закивали.

— У меня отпуск, — сообщил Велор, — внеплановый.

— А я с ним!

— Это же самоубийство!

— Тем интересней, — порадовалась я.

Оставшийся в меньшинстве, колдун схватился за голову, не в силах противостоять энтузиазму двух убийц и одной самоубийцы.

— Куда уж. — Майорин пнул камень ногой, камень пролетел по красивой дуге. Ну, почти пролетел, Велор с разворота сбил снаряд и поменял траекторию полета, я вовремя шагнула в сторону, провожая взглядом булыжник.

— Вы еще представьте, что меня пинаете.

— А как ты догадалась? — Колдун шутливо попытался воплотить мечты в жизнь, я снова увернулась. — Я об этом второй день мечтаю. Надо же было придумать столь дурацкий план и на него повестись!

— Я не повелся, — парировал эльф. — И вовсе он не дурацкий, план как план. В меру рискованный.

— Не в меру! Это просто самоубийство!

— Ты нам вчера об этом говорил.

— И сегодня скажу! Может, еще самим убийц поискать…

— А мы, по-твоему, чем занимаемся? — встряла я.

— А еще можно герольдам заплатить, чтобы они всем продудели, где мы и чем занимаемся, — продолжал брюзжать колдун.

Каратель только скалился.

Мы подошли ко дворцу, где мужчины тут же попытались от меня избавиться. Я не стала им мешать. В зал приемов государя Велмании меня все равно бы не пустили, а куковать под дверью мне не хотелось. Я посмотрела, как их спины удаляются по парковой аллее, ведущей к парадному входу. В открытых воротах дремал стражник, опираясь на алебарду, она немного накренилась, ровно так, чтобы узкое острие впилось в щель между тяжелыми камнями проема. Так и хотелось шутливо поддеть ее ногой, но, боюсь, стражник шутки не оценит.

Осенних ярмарок было три. Первая встречала осень, вторая урожай, а последняя зиму. Торговцы сбывали оставшийся товар по низким ценам, столь заоблачным пять дней назад. Кто-то уже паковался, сворачивая шатры. Солен ждал меня у ярмарочных ворот, раньше дворянин пропускал столь сомнительные развлечения, но, как известно, с кем поведешься… Рядом дремал Валья, разумно оставивший лютню дома.

— Где эта? — Я всучила дворянину корзину, тот растерянно принял неожиданный дар, еще не понимая, какая честь ему выпала.

— Эта уже там! — Валья поправил перекидную суму, растрепал и без того лохматую голову, подбоченился, готовясь радовать своей улыбчивой физиономией многочисленных поклонниц. — Так сказать, нырнула в массы.

— Давно? — Жадных до дешевки горожан было много, и найти среди них полукровку будет проблематично.

— Да нет, увидела там что-то расчудесное и исчезла.

— Мы не сразу заметили. — Солен перекинул корзину в другую руку.

— За ней! — скомандовал Валья и устремился в толпу.

Разношерстная толпа толкалась у овощных прилавков, закупая картошку и прочие долго хранящиеся корнеплоды, оттуда же надсадно орала торговка.

— Мешок за серебряную корону, за одну серебряную. Большой мешок, очень большой. За одну серебряную!

Туго набитые мешки действительно пугали размерами. Там же торчала морковь, тоже плотно запакованная в мешковину. Капуста громоздилась тугими кочанами, соседствуя с кабачками устрашающей длины. Осенние яблоки разноцветными горками окружали это безобразие. Будто особы королевской крови на прилавках лежали зеленые тверденькие груши. А над великолепием последней распродажи витал дух дешевизны и гнили. Мы прошли овощные ряды, теперь изучая предложение зерновой продукции, от собственно самого зерна до пшеничного самогона, различной степени чистоты. Там народу было поменьше, зато и поколоритнее. Особенно у прилавка с бутылями, куда тут же попытался нырнуть менестрель, но был схвачен под белы рученьки. Мы с Соленом напомнили ему (достаточно было дыхания) о вчерашнем вечере. Валья сник и послушно пошел дальше к вещевым рядам. Тут уже хватали меня. Я с упоением перещупала различные отрезы остатков тканей, а хордримский купец, красочно расписывающий меня в сих шелках, получил два неприязненных взгляда, но быстро понял, что ни один из молодцев ни в мужьях, ни в женихах не ходит, продолжил обрабатывать податливую почву. Почва поддаваться отказалась, так что под расхваливание узоров и окраски меня оттащили в оружейный ряд. Там и Жарка нашлась.

Беру свои слова обратно. Ее сложно было не заметить. Девушку окружила плотная толпа с раззявленными ртами, но лишь с трех сторон. Взгляд убийцы упирался в тяжелую доску, где рядком выстроились метательные ножи различных видов и мастей. Сейчас в хрупкой ладошке уместился длинный нож цилиндрической формы, состоящий в основном из рукояти с небольшим лепестком лезвия на конце. Жарка высоко занесла руку над головой и резко, с незначительного разворота выбросила ее вперед. Нож сорвался в короткий полет, чтобы тяжело выбить несколько предшественников из носа улыбчивой хари, имеющей подозрительное портретное сходство с королем Велмании. Толпа восхищенно ахнула и захлопала в ладоши. Жарка потешно раскланялась.

— Этот возьму. Штуки три. И десяток стрелок. Только больше не подсовывай мне то…

— Что вы, сударыня. Только самое лучшее, — закивал бледный торговец.

— Опять все самое интересное пропустили, — разочарованно вздохнул Солен.

— Не, они сейчас еще торговаться будут. — Валья подбросил на ладони кинжал, чуть не порезался и поспешил положить опасную железяку на место. — Как вы с этой чертовщиной управляетесь?

— Ты же на лютне играешь, каждому свое. — Солен осторожно провел рукой по длинному голубоватому лезвию фальчина, лежащего на прилавке.

— Бери, парень, он будто для тебя!

— Да на что мне… — Дворянин задумчиво взял меч в руки.

Фальчин сделал несколько резких оборотов, повинуясь держащей его руке.

— Красавец. И баланс, похоже, хороший. Откуда он здесь? — Судя по виду, подобная вещь должна была стоить целое состояние.

— О! Это долгая и длинная история. Человек, владевший этим прекрасным оружием, отважный рыцарь, но была у него одна пагубная страсть. С которой он не мог совладать…

— Какая? — не сообразила я.

— Проигрался он, — хмыкнул Валья.

— И верно. Азартен был до одури, — согласился торговец.

Солен сделал еще несколько пробных взмахов и положил оружие на место.

— Не возьмешь? — Я с сожалением провела по узорчатой рукояти.

— Зачем. Чтобы висел на стенке в компании семейных реликвий?

— Мало ли. Пригодится. — Я проводила фальчин взглядом — для меня он был слишком тяжелым и громоздким. Мы прошли еще несколько палаток. Жарка довольная как ребенок с распухшими карманами и топорщащимися рукавами продолжала шнырять от прилавка к прилавку. От одних убийца отходила сразу, недовольно шипя и ворча на низкое качество, непомерные цены или безруких кузнецов, у других задерживалась подольше.

— На кой тебе столько железа? — Менестрель попытался обнять вернувшуюся девушку, но наткнулся на что-то острое и теперь пытался промокнуть платочком порезанную руку.

— Как это? Нужно! Знаешь, расход какой?

— То один со стрелой в заднице удерет, то другой меч в спине утащит? — уточнила я, взвешивая легонький кинжал, так и просящийся в руку.

Жарка заметила мое самоуправство, вырвала покупку и сунула обратно в ножны, из которых я украдкой его вытащила.

— Звезды так вообще расходный материал.

— Этих тебе на всю оставшуюся жизнь хватит, — пробормотал Валья, как прикованный таращась влево, где какой-то мужик с завязанными узлом на затылке волосами помахивал приглянувшимся дворянину мечом.

— Твою мать! — зашипел менестрель, прячась за наши спины. — Прикройте меня!

— От кого? — Я послушно встала перед Вальей, пытаясь разглядеть в толпе угрожающие рожи.

— От нее! — Палец указал в сторону мужика с пучком и фальчином. Мужик обернулся и неожиданно оказался знакомой по «Трем зайцам» валькирией. — Пойдемте отсюда скорей, узнает!

— Валья?

— Узнала! — выдохнули мы.

Дальнейшее напоминало дурные гравюры из детских книжек. Валья зайцем припустил по рядам, ловко маневрируя между покупателей, за ним подалась так и не выпустившая меч валькирия. Мы расступились, давая ей дорогу. А за похищенным мечом следовал обворованный оружейник, сопровождая погоню сочными комментариями. Толкущийся народ проводил их взглядом и лихо кинулся к опустевшей лавке. Не тут-то было! Из-за прилавка вынырнула прыщавая физиономия и фальцетом завопила:

— Не тронь, кому говорят! Ща стражу кликну. — Не знаю, что отпугнуло ворюг больше: бряцающая кольчугами стража, выходящая из-за поворота рядов, или пронзительный вопль прыщавого.

Солен потянул меня за рукав.

— Пойдем отсюда, там Валью спасать надо…

Валькирия бегала быстрее. Валья стоял с печальным лицом, понурив кудрявую голову, а перед ним высилась одетая в черную кожу брюнетка. Внушительная грудь часто колыхалась в такт нервному покачиванию меча. Пук растрепался, и прядки выбились, обрамляя довольно-таки симпатичное лицо. Рядом, с грозной миной, стояла Жарка, внимательно вслушиваясь в проблему. Поодаль сопел оружейник, который и меч получить хотел, и валькирии с полукровкой боялся.

— И куда ты пропал?

— Я…

— Я, я. Я неделю твой труп по городу ищу, решила, что тебя уже в канаве за твои песенки похабные утопили. А ты на ярмарке гуляешь!

— А что, нельзя?

— А почему ищешь? — встряла Жарка.

— А что он тебе наплел? — повернулась к ней разъяренная валькирия.

— Сударыня, меч отдайте, — тихо попытался вмешаться торговец.

— У-у! — помахала мечом женщина. Тот отступил назад, но не ушел. — И кто она?

— А ты кто? — вернула полукровка.

Валья, пятившийся все это время, попытался снова дать деру, но был отловлен Соленом.

— Нам тоже интересно, — добавила я. — Здравствуйте.

— А, это вы в «Трех зайцах» погром устроили! — обрадовалась валькирия.

— Это не я. Что случилось?

— Вон у коллеги своего спроси.

Все уставились на покорно повисшего в руках Солена менестреля.

— Предатели! — шипела жертва, не пытаясь при этом вырваться.

— Ну? — подбодрила его валькирия.

— Меч… — снова завел торговец.

— Да отстань ты! Говори давай. — Жарка, видно, вдохновившись примером, вытащила нож и тоже угрожающе им завертела.

Повествование менестреля часто прерывалось краткими, но очень емкими комментариями валькирии, которую звали Киата. В общем и целом, опустив подробности и ругань, выходила такая история:

Жил-был менестрель, любил он выпить и петь, и жила-была женщина, профессиональная наемница. И наняли сию прекрасную даму охранять жену одного богатого купца, у которого были проблемы с конкурентами. И очень эта жена музыку любила. Особенно в исполнении красивых молодых мужчин. Стояла Киата в уголочке, слушала, как Валья струны перебирает, да очаровалась. И так очаровалась, что, когда менестрель начал удирать от однозначных намеков хозяйки, она вместо того чтобы остановить сбегающего, как ей велели, затормозила любвеобильную купчиху, и удирали они уже вместе. Отсмеявшись над гостеприимством купцов, парочка посидела в корчме, здорово набралась и продолжила знакомство уже у менестреля дома. И было все хорошо, недели две было, пока в один прекрасный вечер Валья не исчез из корчмы «Три зайца».

— Хоть бы весточку кинул. — Фальчин завис в опасной близости от менестрельского носа.

Валья поднял глаза на валькирию и вздохнул:

— И ты бы меня отпустила?

— На все четыре стороны или сколько их там… — Киата отвела клинок и, не зная куда деть, сунула Солену в корзинку. Дворянин, похоже, даже не заметил.

Жарка покраснела и часто дышала, теперь в менестреля нацелился ножичек. Я аккуратно поддела убийцу за пояс, на случай если кинется. Нас плотно обступила толпа, жадная до зрелищ. А зрелища в нашем лице сегодня обеспечили ярмарке небывалый успех. Что там Майорин говорил про ярмарочные балаганы? Надо ему сказать, что сегодня я была исключительно в роли зрителя.

— Много. Жарка, ты не думай, я…

— Я поняла, — хмуро выговорила девушка.

— Не поняла! — баском хмыкнула валькирия. — Я замужем, и не за этим чудом-юдом. Просто жить мне негде было, вот он меня и приютил. Хороший он парень, только разгильдяй жуткий.

— А удирал зачем? — обеспокоенно спросил оружейник, он уже и про меч забыл, засмотревшись спектаклем.

— А ты зачем за мной гналась?

— Ты удирал. — Рассуждения зашли в тупик.

Я подтащила убийцу за пояс, а Солена под руку. За нами волочился Валья, которого дворянин так и не отпустил, Киата шла сама. Так мы и покинули ярмарку, не побывав в самой желанной ее части. В развалах и керамической утвари, а я так и не купила то, что собиралась.

— Слушай, а меч?

— Какой меч? — не поняла я.

Солен держал в руках пресловутый фальчин, обнаруженный в моей корзинке и уже изрядно ее подпортивший.

— Надо вернуть. Вы тут меня подождите. — Парень поставил корзину на землю и решительно отправился назад, на наши непристойные предложения послать все в известное место и оставить оружие себе — честный дворянин только презрением в карих глазах окатил. Впрочем, ходил он недолго.

Жарка с Киатой, выяснив, что делить им нечего и некого, наперебой хвастались покупками, демонстрируя богатый арсенал и глубокие познания в холодном оружии. Валья пасмурно таращился на высокую смердящую кучу гнилых овощей. Куча то и дело шевелилась и пищала, менестрель грыз яблочко, которое явно стащил. Рядом облезлая уличная кошка с воодушевленным урчанием обгладывала рыбий хвост, периодически поднимая пыльную голову со свалявшейся шерстью, и рычала на обнаглевших крыс, те, несмотря на численное преимущество, ждали своей очереди. А я, ругаясь на чем свет стоит, изучала сумку, подозрительно мокрую. Вернулся Солен, он помахивал мечом, одетым в простенькие деревянные ножны, и чуть не подпрыгивал от радости.

— Не нашел оружейника?

— Нашел. А меч купил. Тоже мне любители халявы.

— А что, бой был честный!

— Вот только рассказывать о нем я бы постеснялся. — Валья догрыз фрукт и бросил огрызок в кучу. Раздалось недовольное верещание, видно, попал в одного из местных покупателей. Что же, у каждого свой рынок: у людей один, у крыс другой.

— Пойдем отсюда. Смердит здесь. — Киата легко загнала кинжал в ножны на поясе, Жарка с бряцанием спрятала звезды, осматриваемые последними.

— И верно, смердит.

Мужчина посмотрел вслед компании, уходящей по узкой улочке. Молодежь смеялась и перемигивалась. Вот высокий пепельноволосый парень приобнял худенькую полукровку, та шутливо отстранилась и спряталась за спиной юноши в дворянской одежде. Дворянин насупил нос, подтаскивая к себе русоволосую девушку за длинную косу. Девушка захохотала, взяла его под руку.

Мужчина улыбался — он был доволен.

Валькирия, шедшая с ними, заметила его и помрачнела. Она кивнула мужчине. Он усмехнулся и, как ни в чем не бывало, направился в другую сторону. Все складывалось как нельзя лучше.

Король Редрин Филин поднял карие глаза на брата.

— От меня-то ты чего хочешь?

— Поддержки и помощи.

— И я должен тебе помочь?

— Это решать только вам, ваше величество.

— Ты появляешься спустя столько лет, ни капли не изменившись, да еще и архимага моего подговорил.

— Он меня не подговаривал. — Мадера развалился на ступенях монаршего трона.

— Боги, что вы от меня хотите, два пройдохи!

— Хотим пропуск во все дворы знатных семей Велмании.

— Майорин, ты же знаешь, назови свое полное имя — и ходи где хочешь.

— Нет. Я и так слишком долго прятался, ожидая, что меня забудут.

— Прятался?

— Ну… не мозолил глаза. Представь меня послом, дипломатом… Кем хочешь.

— Хорошо. Но на тебе написано, что ты колдун. — Рука короля нервно трепала тяжелый медальон на шее. Ему не нравилась просьба брата и очень не нравилась его деятельность. Все объяснения были выстроены в гладкую цепочку, но ощущение недосказанности не покидало государя. Но больше радовала полная лояльность Мадеры. Хитрый архимаг встал на сторону колдуна.

— Это мы исправим. Дай мне какое-нибудь звание.

— Я подумаю, — невнятно ответил Редрин.

Дверь в тронный зал скрипнула. Молодая женщина, почти девушка, подошла к королю.

— Ваше величество, звали?

— Знакомьтесь, господа, моя супруга, королева Риана.

Мужчины разглядывали юную государыню. Редрину она годилась в дочери.

— Мы закончили! — холодно отрезал государь. — Можете идти.

Эльф смотрел на воду в клепсидре. Капельки падали в чашу, отмеряли время.

Холодно. Унялся дождь, сразу пришел первый морозец.

Очередная капля сорвалась с узкого горлышка. Кап.

— Ну что?

— Ничего! — Колдун махнул рукой в сторону дворца. — Мы, видите ли, неясно излагаем. Недостаточно красиво.

— Успокойся. — Мадера спустился следом за приятелем. — Ничего еще не решено. Ну, потешит Редрин самолюбие, почешет коронованную маковку и решит.

— Ничего он не решит! Что, я первый год его знаю? Он сейчас будет слушать своих доносчиков, искать заговоры и третий смысл.

— И небось найдет, — сказал эльф, поднявшись с корточек. — Вы же не всю правду ему поведали?

— Почти. Почти правду.

— Как тебе государыня? — перескочил на другую тему Орник.

— Ничего себе государыня. Хороша государыня. Откуда взяли?

— Из Сауринии. Князя местного дочка, единственная.

— Захапали-таки Сауринию? — усмехнулся колдун.

— Пока нет. Но князь не вечен, а она единственная наследница.

— Прямо единственная?

— Прямая, да. — Орник одернул дублет, расстегнул верхнюю пуговицу.

— Так вот зачем ты летом гонял меня посыльным через всю страну, — припомнил колдун.

— Может, и так. Может, и так. Видишь ли, Луар…

— Ничего не хочу слышать! Моя проблема — это химеры. Плевал я на вашу внешнюю политику, господа, я внутренней сыт по горло. И что ему стоило подписать это бесово разрешение?

— Повторяешься, колдун. — Велор отряхнул где-то вымаранные штаны.

Терпение иссякло.

Уговоры и увещевания не помогли бы.

Вчера при посторонних он промолчал. Выяснилось, что Айрин тоже промолчала.

Соседям не показалось, что дом ходил ходуном.

Они не услышали ни одного вскрика или даже повышенного голоса.

Но сгустившийся воздух говорил сам за себя.

— Ну, говори уже! — не выдержал колдун, смотря на мрачно сопящую Айрин, с неистовой старательностью протирающую стол.

— Хм… — Тряпка хлестнула его по локтям, колдун поспешно отдернул руки и тарелку.

— Как хочешь, — буркнул Майорин.

Девушка задрала нос и вылетела в другую комнату. Там она чем-то забряцала. Он хмыкнул, развернул недочитанный отчет от смотрящего Лосиного лога.

Айрин снова вышла на кухню, налила себе воды. Ушла.

Колдун дочитал отчет до конца. Следующая бумага была из Береговниц.

В этот раз она пришла, чтобы поставить на место кружку.

— Сядь.

— Я там…

— Я сказал — сядь! — Командный тон подействовал моментально. Айрин покраснела, яростно выдохнула и захлопнула дверь своей комнаты.

В Береговницах дела обстояли лучше. Можно было туда не ездить. Майорин перелистал бумаги из Гоцовки.

В комнате шуршали вещами.

— Твою мать! — выругался мужчина, встал и пошел к Айрин.

Он знал, если не заставить выговориться ее сейчас, через какое-то время она выкинет нечто похлеще злобного молчания.

Знать бы еще, по какому поводу молчание…

— Айрин, открой.

— Сейчас. — Опять шуршание.

Дверь скрипнула. Если не считать покрасневшего носа и глаз, всё было в порядке.

— Что?

— Ничего! — насупилась она, отворачиваясь. — Насморк.

— Не ври.

Майорин сгреб с кухонного стола бумаги и перенес в комнату Айрин. Помолчит, попыхтит и расколется.

Так оно и случилось, через полчаса ей надоело впустую хлюпать носом, и она начала сдавленно и жалобно говорить:

— Я не хочу в Инессу.

— И все? — удивился Майорин. — Из-за этого вся демонстрация? Но мы же договорились с Велором.

— Будто это что-то изменило! — прошептала она. — Ты же никого не слушаешь. И сделаешь все так, как сам считаешь нужным!!

— Хм… — В этот раз ему было нечего сказать. Айрин оказалась права.

Холодно и солнечно. Первые заморозки прихватили лужи, и осенний ледок блистал на солнце. Там где он подтаял, вода отражала небо, яркое, голубое. На полянке, покрытой уже здорово подопревшими листьями, не было ни души. Гайтан, застоявшийся за неделю, останавливаться не желал и на мои «тпру» лишь немного умерил темп. Знаю, что сбегать глупо. Я посмотрела вверх, два сокола кружили в вышине, беззаботно касаясь крыльями друг друга. И снова это смутное чувство, будто я в клетке, будто внутри все разрывается от несвободы. Зверушка внутри меня развернула крылья и рванулась вверх к соколам.

— Но! — Жеребец только этого и ждал, уйдя с места в галоп.

Когда под тобой добрых двадцать четыре пуда, радостно скачущих, встающих на дыбы от избытка чувств и перепрыгивающих каждое препятствие, просто так, из любви к искусству, все остальные мысли вытряхиваются из головы. Конь взвился над очередной колдобиной на дороге, которую мог просто перешагнуть, меня тряхнуло и чуть не вытряхнуло. Я прижалась к лоснящейся шее.

— Отправлю тебя на колбасу! — выругалась я.

Гайтан воспринял мои комментарии по-своему и ускорил темп. Куда уж быстрее! Мать твою лошадиную! Но глаза боятся, а руки делают, в данном случае делали пятки.

Кто на ком скакал? Я сползла на землю, распахивая куртку. А солнышко еще греет, пусть неохотно, по-осеннему, но греет. Перекинув одежку через седло, я намотала повод на руку и побрела дальше, то и дело уворачиваясь от нахального конского рта, так и норовившего цапнуть дражайшую хозяйку. Гайтан кусался больно и регулярно. Наивные, полагающие, что бедного коника не кормят злые хозяева, уходили, баюкая добренькие ручки, протягивающие голодающему угощение. Впрочем, угощение с собой никогда не уносили, жеребец сначала поедал снедь, потом переходил на подающих. На эту скотину жаловались конюхи, прохожие, знакомые, лишь я не жаловалась: некому было. Конь обиженно заржал, получив по носу. Интересно, а куда мы идем? Еще одна идея, появившаяся в моей голове с утра пораньше, не понравилась бы Майорину, поэтому посвящать его в свои планы не стала…

Темное морозное утро инеем разлеглось на подоконнике, по полу сквозил морозец. Я умылась теплой водой из горшка, поставленного с вечера в печь, и заглянула в соседнюю комнату. Колдун спал, вольготно раскинувшись на узковатой для таких поз кровати. Нога в шерстяном носке торчала параллельно полу, рука свешивалась, касаясь пальцами досок. Лицо блаженное, мирное, так и хотелось разбудить, чтобы не завидовать. Я натянула холодные сапоги и куртку и вышла на улицу. Луна уже сползла на утреннюю позицию, уступая право освещать мир звездам, которые хищно и холодно мерцали на черном октябрьском небе. Конь, по обыкновению, попытался цапнуть меня за руку и недовольно закусил трензель, седло он воспринял уже более мирно или просто до спины зубами не дотягивался.

Что ж, можно и вернуться — и жеребца выгуляла, и мысли мрачные растрясла, и зверушка внутри успокоилась. Я поудобней устроилась в седле, поправила куртку впереди, заправила за уши мешающие пряди.

Человек, преградивший дорогу, внимательно наблюдал за всеми манипуляциями и вежливо ждал, когда я соизволю обратить на него внимание. Я попыталась его объехать, не тут-то было. Мужик тут же встал на пути.

— Аккуратней! Вы что, слепой?

— Да нет, вполне себе зрячий! — сообщил он и поднял ладонь со странно согнутыми пальцами.

Впрочем, не очень странно, я уже видела этот жест, когда Майорин… В следующий миг я слетела с обезумевшего коня и больно ударилась спиной о землю. Еще и макушкой припечаталась. Я проводила взглядом черный хвост, улепетывающий в сторону города.

— …! — вырвалось из меня вместе с резко покидающим легкие воздухом, который быстро удирал от боли.

Вот понесло же гулять с утра пораньше. Маг! Нарвалась же на мага! Или не нарвалась? Исток! Тогда с Фартом получилось, может и сейчас получиться… Я резко выкинула вперед руку, посылая поток чистой силы. Глупо. Сила охотно потянулась к мужчине и охотно же влилась в него. Он усмехнулся. Значит, только кровь. Но нож я успела только достать, металл, раскалившийся до предела, обжег ладонь и серебристой струйкой вытек из ладони. К сожалению, ожог не годился для выхода силы. Лишь заставил зашипеть и добавить еще одно выражение недовольства. Укусить себя, что ли?

Тяжелый удар по затылку прервал мои размышления, легко разрешив все вопросы. Острой болью и быстро спавшей пеленой забытья.

Часть вторая

ПОД ТЕМИ ЖЕ ЗВЕЗДАМИ…

1

Первый ворон вылетел две седмицы назад, а еще через восемь дней выпустили последнего. Птица взмыла в воздух, повертелась, выбирая направление, и ринулась на восток. Мадера проводил птицу взглядом.

— Вот и всё, — сказал он своему ученику. — Механизм запущен, теперь только ждать.

— Это вам всё, — отозвался Горан, — а мне ехать бес знает куда и искать бес знает что!

— Ничего, не сахарный, не рассыплешься. Поищешь.

— Поищу.

Горан недовольно вздохнул, но перечить не стал. Времени на сборы оставалось мало — шесть дней. Шесть дней, за которые надо собрать вещи, приготовить коня, привести в порядок дела. Шесть дней, которые архимаг Велмании просидел, что-то считая и выверяя по картам. Шесть дней, которые глава карателей провел в корчме, обыгрывая в кости местных задавак. Шесть дней, которые Майорин бегал из одного конца Вирицы в другой, донимая Редрина Филина, стражников и Ловшу Левшу. Шесть дней, за которые Филину надоел его брат сильнее, чем за всю прожитую жизнь.

Шесть дней… Они прошли незаметно.

Со дня исчезновения Айрин прошло пятнадцать дней. Никаких следов, только Гайтан вернулся домой к родной конюшне, по дороге сбив с ног стражника у ворот, который решил его остановить.

Майорин и Велор попытались найти девушку. Но нашли… следы телепорта, обрывающегося в пустоту. Колдун злился так, что метнул в Орника Мадеру кувшин, едва тот начал говорить о потере истока. Мадера был прав. Это разозлило Майорина еще больше. Мадеру волновали химеры, он долго тряс у колдуна перед носом готовыми картами с отмеченными местами пропажи детей.

Странно повела себя и Владычица, почти никак не отреагировав на известие о пропаже дочери.

Дни шли один за другим. Изготовили карты, собрали вещи, получили задания и четкие указания. И ни в одном не было сказано об Айрин. Будто ее и не существовало.

Но и Майорин, и Владычица, и Орник Мадера задумались, как удобно магам иметь химер, привязанных не к источнику, а к истоку. Но отчего-то никто так и не произнес этого вслух.

Велор лениво облокотился на перегородку стойла и жевал пожухлую травинку, выдернутую из тюка с сеном. Вид у него был задумчивый и одухотворенный, он смотрел, как мальчишка-конюх сосредоточенно седлает его лошадь. Лошадь отступила вбок, прижав паренька к стенке.

Эльф повернул голову. Мальчишка, приготовившийся стегануть кобылу поводом, опустил руку. Кто раздражал его больше — непокорная кобыла или ее хозяин, — он не знал.

Велор усмехнулся и перекинул травинку из одного угла рта в другой.

— Попробуй с другой стороны… — Мальчишка зло сверкнул глазами, хлопнул ладонью по лошадиному крупу. Мелькнул длинный хвост, хлестнул паренька по глазам. Конюх выругался сквозь зубы, эльф скривился. Его забавляло представление, и он никуда не торопился. Если бы торопился, давно бы вышел, и мальчишка вмазал бы кобыле вожжей, после чего мигом нахлобучил бы седло на конскую спину.

Вошел колдун, встрепанный, злой, он продолжал на ходу ругаться с придворным, который семенил следом, брезгливо ступая искусно расшитыми башмачками по соломе вперемешку с опилками и навозом.

— Но я не могу вам разрешить доступ!

— Почему?

— Потому что это не ваше дело! — Придворный замер перед лужей мочи: чтобы через нее перебраться, пришлось бы прыгнуть. Прыгать придворному не хотелось. Колдун широко шагнул, ступил пяткой в край лужи. Полетели брызги, испачкав штаны придворного. Он сморщился. — Доступа не будет!

— Мне нужна только ваша подпись!

Майорин посмотрел на придворного, усмехнулся.

— Подпишешь! — Времени на уговоры не было. Светлые глаза полыхнули ледяным огнем. Придворный встал как вкопанный. — Давай!

Придворный достал походную чернильницу, макнул в нее стальное перо. Расписался.

— Теперь иди! — скомандовал Майорин.

Расшитые башмачки, заляпанные навозом, прошагали к выходу.

— А печать ты откуда возьмешь? — насмешливо спросил эльф.

— А вот. — Майорин пошарил в котомке. — Забыл отдать, когда подписывал отречение…

— Забыл?

— Ну…

Колдун продолжил собираться. Велмания просыпалась.

Вот поднялся с кровати Рудник Грионский, выглянул в окно, где в серой хмари дождя уже сновали слуги, седлая коней, собирая пожитки знаменитого в приморье колдуна.

Плеснул ледяной водой в бородатое лицо Фотий Отшельник, хмурясь от шума во дворе. Добрались-таки к его скиту в Черных горах охальники-ученики. А старый чародей надеялся отдохнуть зиму, уже заготовил толстую стопу камышовой бумаги для нового труда о природе источников…

Распахнул дверь и поежился от сырости Лавт Борец…

Застегнул уздечку на лошадиной морде Филипп Инесский, слыша, как во дворе храмины Хорхе прощается с молодой женой. Та не плачет, не просит мужа остаться с нею и маленьким сыном, а звонко хохочет, шутя напрашиваясь с мужчинами в дорогу…

Вывел из конюшни жеребца Нежад по прозвищу Пересмешник, оглядывая зоркими глазами дальнюю степь, широко раскинувшуюся на юге Велмании, поправляя за спиной лютню в кожаном чехле.

Майорин легко подхватил объемистые седельные сумки и перекинул их через спину Потехи.

Ничего не знающие смотрящие наверняка удивятся, отчего сдвинулись с места столь сильные колдуны, куда понесла нелегкая чародеев-домоседов, зачем спустился с гор Отшельник, забравшийся туда на ежегодную зимнюю спячку, оставив учеников наслаждаться привычным отдыхом в предгорье. Никого не удивит только Пересмешник со своей лютней да Лютой, которого из-за угрюмости все звали Молчуном, давним другом и сподвижником. Этим двоим предстояло проскакать по степи, найти племена кочующих табунщиков, которые и без того сложно отследить. С западной стороны Черных гор поедет Фотий Отшельник со своими учениками, и ничего не упустит старый чародей, крепко сидящий в седле низкорослой темно-гнедой лошадки. Борец расправится с предгорьем от Уралакского хребта до Вирицы. Рудник исследует побережье. Горан Вирицкий — ученик Орника Мадеры, пройдет на север, Майорин с Велором пойдут от Вирицы до Урмалы, а в Долине Источников пронесутся вихрем Филипп и Хорхе.

— Не хочешь, можешь не ехать. В конце концов, тебя это не касается. — Колдун поправил чересседельную сумку.

— Ой ли… — Велор наморщил красивый точеный нос.

— Тогда пора, — скомандовал колдун.

Мужчины устроились в седлах, в последний раз проверяя, все ли на месте. Но тронуться они не успели.

Паренек с оседланной кобылой на поводу перегородил выход. От влаги русые волосы топорщились лихими завитками, глаза лихорадочно блестели.

— Я поеду с вами!

— Зачем? — удивленно спросил Майорин, он и думать забыл про это горюшко. Но «горюшко» помнило.

— Ты задолжал мне поединок, колдун! Я не могу тебя отпустить, но и задержать не могу. Поэтому поеду с тобой… — как всегда напыщенно начал дворянин.

— Мальчик, — в голосе колдуна появилась снисходительная ирония, — игры кончились, игрушки идут на настоящую войну, мы вернемся и еще поиграем!

— А вдруг не вернетесь?

— Тогда не поиграем! — рыкнул мужчина.

— И ты избежишь поединка! — Солен снова попытался проткнуть колдуна пальцем.

Колдун слегка отклонился назад, недобро усмехаясь.

— Уйди с дороги.

— Нет! — упрямился дворянин. — Помешать ты мне все равно не сможешь! Хочу и поеду с вами, а не с вами — так за вами! Или выходи со мной на бой, здесь и сейчас!!!

Майорин посмотрел на юного идиота, справляясь с острым желанием вывалять парнишку в грязи, дать тумака по макушке, чтобы под копытами у лошадей не путался.

— Ладно. Езжай, — неожиданно легко сдался колдун, передумав.

Эльф с дворянином удивленно переглянулись, не ожидавшие столь скорой развязки.

Бледное лицо Солена порозовело, хоть и хмурились широкие брови — не доверял он столь скорому решению колдуна, но все же радовался удачному исходу. «Хитрость» заключалась в том, что колдун, не желающий выходить с ним на бой, скорее возьмет его с собой, чем согласится драться. Естественно, колдун все прекрасно понимал. И утвердился во мнении, когда на серьезном лице мстителя появилась простая мальчишеская улыбка.

— Будешь отставать, ждать не станем. Паек поровну, никаких скидок ни на молодость, ни на дворянство, — добавил каратель.

— Конечно, конечно! — закивал парень.

Он бы сейчас и не на такое согласился. Настоящее приключение издевательски улыбалось из-за приоткрытой двери, суля странствия и прекрасные дали и умалчивая о тяготах, вроде холодных ночевок, бурчащего от голода живота и сбитой задницы.

— Всё, хватит землю топтать! — Эльф, довольный быстрым решением конфликта и раздосадованный его итогом, ударил кобылу пятками. Та заржала, будто, по меньшей мере, понесется галопом, а по большей — полетит, и… мерным шагом зацокала по улице. Рядом брел Гайтан, чей повод Велор намотал на переднюю луку своего седла.

Дворянин пристроился в хвосте, его конь наконец обрел столь желанный круп Майориновой лошади, так и норовя ткнуться в него мордой.

Тракт был оживленный, он соединял столицу с восточной частью страны. Караваны длинными вереницами шли на запад с полными фурами тканей, сладостей и пушнины, которую закупали на Гаарском перевале у северных охотников, а на восток — домой — возвращались груженные зерном и различными изделиями.

На воротах досматривали очередной караван, и купец с подозрительно мохнатыми и черными усами разъяснял стражнику:

— Да что ты, дарагой! Какой такой незаконный товар?! Вот шкурка, вот мандаринчик, вот платье шелковое. Купи жене. Недорого отдам!

Стражник тоже что-то говорил, но тихо и спокойно, зато крики торговца звоном разбивались о каменные городские стены и озвучивали всю предвратную площадь:

— Нэт жены — купи паадруге! Как украл?! Нэт! Не украл! Купил! Купил! Мамой клянусь! У северный человек! Дал ему шелка для жены, и бусы, и золото. А он мене мех! Хошь продам, шубу сыну пашьешь. Зима на носу. Зимой все мерзнут.

Усы топорщились, тюрбан качался из стороны в сторону, кольца на пальцах купца сверкали. Стражник честно отрабатывал свою зарплату и гонорар поверх оной, который щедро сыпал в его карманы усатый купец.

— Как нэт сын?! Такой мужчина — и нэт сын?! Будет! Купи впрок! Что? Да нэт, не тяжелый моя телега! Может столько весить, смотри, сколько шелк, сколько мех! А золота чуть-чуть. А? Это груз былых дней! Столько пэрэжил, и тэлэга пережил!! Вот и гнет к зэмле!!!

Видно, сумма, осевшая в карманах досмотрщика, его удовлетворила, так как купец замолчал и въехал в город. За ним потянулись не одна — четыре груженые телеги, которые действительно заметно проседали и оставляли подозрительно глубокие следы. Эльф, внимательно наблюдавший за этим действом, проводил купца взглядом, тот скрылся за поворотом. В повадках торговца мелькало что-то настораживающе знакомое. Велор перекинул поводья колдуну и тенью устремился за телегами. Майорин посмотрел вслед другу. Хотя следа уже не было — глава ордена Белого Меча заслужил свой пост отнюдь не играми и интригами.

Велор прижался к стене, слушая разговор.

— И что?

— Думал, золото везу, раз столько корон ему в карман напихал.

— Больше никаких проблем не было?

— Боги уберегли. «Ва-асточный купец — боги любить!» — изобразил он. Говорившие засмеялись. — Сам отвезешь?

— Да отвезу уж. Ты отдыхай. Поди, устал как собака?

— Да не говори. Цитадельские совсем ошалели. Припасы таскают, того им привези, этого достань, будто к осаде готовятся.

— А может, и правда к осаде.

— Ульрик! Тебе ль не все равно? Чем больше ввоз, тем больше спроса! Нам же и лучше!

— Ладно, Зенот, бывай, отвезу всё, зайду, пропустим стаканчик-другой.

Купцы похлопали друг друга по плечам и разошлись. Велор наконец-то смог разглядеть Зенота, без усов он мало напоминал уроженца солнечного Хордрима, а был одним из молодых и борзых цитадельских червей, что землю перероют и найдут искомое.

Караван закончился, и ворота стояли почти пустые, стражники вяло покачивались и позвякивали. Недаром дежурство на восточных воротах считалось самым удачным. Часть все равно придется отдать сотнику, прекрасно осведомленному о нравах купцов, но половина останется. А половина это не больше не меньше месячное жалованье. Поэтому начальник городской стражи ставил на восточные ворота только отличившихся, вроде как и поощрение, и казна городская цела. А начальник стражи должность нервная, тяжелая и вредная, вот и шли ему золотые сверх жалованья — за вредность. Стражники, привыкшие к такому порядку, на жизнь не жаловались, а мирно себе предвкушали вечер в уютной корчме, и три всадника, выехавших из города, их нимало не беспокоили. Да и с чего бы, выезд не въезд — много не возьмешь. А толку-то с них никакого, конь разве что лишний, но то для поклажи, которой на троих с гулькин… мало то есть. Стражник сплюнул и поискал глазами цель поинтересней, к ним шла фигуристая деваха: русая коса растрепана, шнуровка на платье распущена, да и холодно в одном платье…

— Ну вы и свиньи! — Взбешенная девушка грозно подпрыгивала на взмыленной лошади. Обе — и девушка и кобыла — отдавали жаром. — Могли бы и подождать.

— Тебя вообще-то никто не звал, — вставил Солен.

— Тебя тоже, — напомнил колдун.

— Может, оба отстанете? — помечтал Велор.

Два гневных взгляда вцепились в эльфа. Солен решил принять сторону девушки, пока не поздно. Ибо думать, что колдун — свинья, было приятно.

— Жарка, тебе что, работы в Вирице не хватает? Навязались на мою голову. Одному нечем заняться — удел карателя в печенках засел, другому не терпится шею подальше от дома свернуть. А ты чего? — Колдун откровенно издевался.

— Как нечем заняться?

— Ничего я сворачивать не собираюсь!

— Что за бред!

— Все высказались? Обратно ты не поедешь? — обреченно спросил Майорин.

— Нет!

— Садись на Гайтана, а то совсем лошадку загнала.

Лошадка, освободившись от груза, облегченно вздохнула, хотя, судя по комплекции эльфийки, ноша была скорее душевная.

С легкой руки Майорина, путники решили не продираться через чащу напрямую к цели, а ехать объездным путем по восточному тракту, рассудив, что хорошая дорога лучше гипотетически срезанного расстояния.

— Через чащу было бы быстрее, — бухтел Велор, ожидая очереди на проезд.

Дорогу завалило бревнами. Одна из телег лесорубов лишилась колеса и перегородила тракт ровно посередине, вокруг столпилась уйма народу. Десятая часть из которых желала помочь, остальные просто хотели набить морду неумехе вознице и лесорубам, плохо закрепившим бревна. Телеги и груженые возы встали, всадники объезжали это безобразие, но гуськом и медленно. Шило в эльфийских задницах не давало спокойно дремать в седлах, что легко проделывал Солен, или читать книжку как колдун. На вопросы, зачем тащить с собой этакий фолиант, Майорин отшутился: мол, скучно с вами, а тут хоть умные мысли проскальзывают.

— Что, не хватает философских бесед? — обиделась Жарка.

— Знаю я, чего ему не хватает, — хмыкнул эльф. — О, наша очередь.

Всадники тронулись с места, процессия обогнула воз с лесом и ползла бы себе дальше, если бы не колдун. Майорин направил коня к лесорубам.

— Из бора едете?

Эльф, начавший было костерить друга за вожжу, которая, как известно, вечно под мантию попадает, промолчал и прислушался.

— Да! Из него родимого!

— Мост на Вьюшке так и не поставили?

— Какой мост, лед скоро встанет!

— Сейчас не проехать?

— Только если в объезд, там проехать-то можно. Просека вот она, все лето рубится. Да моста в тех местах нема.

— А местные как?

— Да на лодках, но вы ж конные, вам никак, — развел руками мужик и почесал спутанную бороду.

Всадники, утомленные заминкой, ускорили ход и быстро разъезжались, частью уходя на Береговницы, частью устраиваясь на ночлег в ближайшем трактире. Жарка с Соленом печально посмотрели на уютно желтеющие в холодных сумерках окна и жалостливо на колдуна, тот равнодушно покачал головой: сами навязались, вас никто ехать не заставлял. Эльфийка покорно опустила серые глазищи и начала вздыхать. С каждой пройденной верстой вздохи становились все глубже и трогательней.

— Жарка! — не выдержал Велор. — Немедленно прекрати.

— Что? — Девушка захлопала длиннющими ресницами.

Эльф не мог объяснить что, хотя все прекрасно понимали о чем речь. Ну, вздыхает, может, детство вспомнила или парня любимого, а может, насморк у нее, вот и дышит ртом. Жарка картинно отудивлялась и продолжила вздыхать все жалостливее и печальнее.

— Хватит! Что ты как на паперти!

— Скоро встанем на ночь, не горюй, — «утешил» колдун. — Еще немного проедем и встанем.

«Немного» у колдуна оказалось понятием растяжимым, и, когда Майорин остановил коня у приглянувшегося съезда с тракта, вздыхали уже все, хором.

Съезд заканчивался круглой полянкой, увы, уже занятой. Хотя свободного места было достаточно, разбойные рожи расположившихся на стоянке путников не внушали ни капли желания продолжить короткое знакомство. Отделившийся от компании мужик, беспрестанно почесываясь, предложил колдуну поискать более приветливое место. Нормальный человек так бы и сделал.

— Да тут места до… — ответил ему Майорин на всем понятном языке, ну почти всем.

Солен густо покраснел, Жарка подавилась, а эльф лишь пожал плечами, уж он-то знал, что друг мог изъясняться и более витиевато.

— А я тебе говорю, катись отсюда к… — Майорин лишь поднял бровь.

Дворянин же продолжал багроветь, заботливая эльфийка положила руку на плечо спутника: мол, выдюжим, не переживай.

— Да я бы, может, и покатился, только лошади устали.

— Катись! — От костра подошли еще двое, объяснять непонятливому колдуну ситуацию.

Непонятливый колдун, однако, не растерялся. Про то, что он вообще колдун, он, похоже, забыл.

Троица за его спиной увлеченно продолжала наблюдать за спектаклем. Велор так вообще бы не отказался принять участие, но эльфийская спесь пока заставляла его мирно сидеть на лошади и ждать подходящего момента, впрочем, эльфийское шило уже жгло зад.

— Вы, ребята, не поняли, мы устали и вам нисколько не помешаем.

— Майорин, — малодушно сдался дворянин, — может, дальше поедем?

— Нет! Мы останемся здесь!

— Вот мальчик не дурак, а ты, мужик, на голову ушибленный.

— Жарка, займись костром. — Шило таки прорвало штаны, и Велор начал свою партию. — Солен, сходи за водой. Мужики, здесь есть ручеек?

— Да вы тупые, что ли! — Разбойничье трио пошло на колдуна, он спокойно спрыгнул с коня и начал расстегивать ремни седла. У костра не выдержали, и в бой пошла тяжелая артиллерия в лице главаря шайки, разумеется.

Главарь медленно подошел к полю брани.

— Что тут у нас?

— Да вот, человеческой речи не понимают, мы ему: «Тут занято».

— А я им: «Тут места на всех хватит», — тоном разбойника продолжил жаловаться Майорин.

— И в чем проблема?

— Не уходит, паскуда. — Паскуда развел руками: да не ухожу, и не уйду.

Главарь, в отличие от остальных, внимательно оглядел колдуна и увешанных оружием эльфов, по дворянину только мазнул взглядом.

— И вправду места много. Вон там ручеек, — указал он рукой.

Разбойники уставились на вожака.

— Дак… тык… Ай!

— Что «ой» и «ай»?! Брата-колдуна не распознали? Он на тракте первый сосед. — Главарь подошел к Майорину. И протянул ему руку с медвежью лапу размером и по волосатости почти не отстающую, впрочем, ногти были вполне человеческие.

Колдун пожал протянутую конечность.

— Как и брат-разбойник…

Мужчины мирно разошлись, каждый в свою сторону.

— Прямо на тебя посмотрел и отстал? — пораженно выдохнул Солен.

— Размечтался, будут ждать, пока уснем, — за Майорина ответил Велор. — Ты бы контур кинул, а то опять трупы поутру в лесочек стаскивать.

— Опять?! — Теперь парень побелел, девушка же невозмутимо разожгла собранный хворост.

— Да был один случай… — завел эльф. Уселся на оставленное предыдущими ночующими полено и вытянул ноги. — Ты вот к ручейку сходишь по воду, котел поставим, я и расскажу.

— А вдруг они меня того? — ладонью попилил шею дворянин.

— Я же сказал: ночью, когда спать ляжем, — тоном вещуньи из ярмарочного балагана предрек эльф.

Солен, попеременно оглядываясь по сторонам, пошел в указанном главарем шайки направлении. Колдун посмотрел на друга с укором.

— Если он заблудится?

— Там негде блуждать. Я этот ручей отсюда слышу. Разве только от страха ориентировку потеряет.

— Мне кажется, дворянчик уж не знает, кого больше бояться, их или нас.

— Увязался, так пусть отрабатывает, веселит нас, — хмыкнул эльф.

— Надеюсь, меня ты отрабатывать не заставишь? — Жарка вернулась к костерку с ворохом сушняка.

— Посмотрим. — Девушка удостоила главу своего ордена холодным взглядом, но спорить не стала.

— Кстати, хотел спросить, почему у вас такие панибратские отношения? Ты же его подчиненная.

— Да так, все одно, живем долго.

— Ой ли? — усомнился Майорин, но спрашивать перестал, захотят — расскажут. — Пойду лапника наломаю.

— Наломай. — Эльф вытянулся на бревне, повернув голову к костру. Идти помогать он не собирался. Собственно, Майорин и не просил, и, когда вернулся с охапкой веток, аккуратно уложил их рядком и застелил одеялом.

— А нам?

Колдун улегся на одеяло, заворачиваясь в него как в кокон, и уже оттуда ответил:

— А вы не просили.

— Да ну его! — всплеснула руками Жарка. — И куда Солен пропал?

— Да вон идет. — Дворянин тащил котелок будто бадью, попеременно останавливаясь и вздыхая, вокруг шеи на ремнях болтались выданные вдогонку кожаные фляги.

— Там склон, два раза наворачивался, пока поднялся. — Парень был весь мокрый.

— Давай рубашку высушу хоть, — сердобольно предложила эльфийка.

— А я в чем буду?

— В запасной.

— А у меня нет.

Чтобы посмотреть на эдакого идиота, даже Майорин выглянул из кокона.

— Как нет?

— Я не знал, что понадобится…

— Вот… — отозвался об интеллектуальных особенностях паренька эльф. Но в сумку полез и даже штаны пожертвовал. Солен переоделся и отдал девушке мокрые вещи.

— За это ты сходишь за лапником, — не растерялась та.

— Нет. Сам схожу, мне пока дорога моя одежда. — Велор поднялся с бревна, с усмешкой изучая дворянчика. Штаны обтягивали его как вторая кожа, казалось, если Солен сядет, то по швам разойдутся. — И не как некоторые, а нормально. — Он подопнул лежащего колдуна, но тот не спал, поймал за ногу ладонью и резко дернул на себя. Эльф на секунду потерял равновесие и не по-эльфьи замахал руками. Но быстро сориентировался и вывернул конечность, кувыркнувшись назад, в движении наддавая по другу второй ногой. Тут уж охнул колдун. Жарка, смотрящая на эту кошачью перепалку, отвернулась — засыпать кашу в котелок.

Наконец, все уселись вокруг костра, даже колдун выполз из-под одеяла на запах еды. Обидевшаяся на него эльфийка пыталась лишить злодея ужина, но тот туманно намекнул, как хорошо ехать одному, без навязчивых спутников, и получил-таки дымящуюся миску. Когда каша кончилась, а в котелке грелась вода для чая, Солен тихо напомнил про байку, обещанную эльфом.

— Было это, — начал Велор загробным голосом, — лет десять назад, мы с Майорином еще только познакомились.

— Ага, наняли меня человека защитить от одного убийцы.

— И ты, да, защитил, — хмыкнул Велор, но снова переключился на баюнский тон: — И вот мы, значит, встречаемся на поле брани. Я с мечом, он с магией. И встречаются две стихии, два начала, две…

— Пьяные в хлам морды. — Колдун черпанул кружкой кипятка и бросил себе травы из мешочка, засыпать же для всех в котелок ему опять в голову не пришло.

Эльф к повадкам друга давно привык, а Жарка с Соленом, как деревенская ребятня, слушали рассказчика и лишь шикнули на комментатора.

— Две расы, — исправил Велор. — Ну да, выпили мы тогда немного.

— Пол-литра рябиновки, — уточнил злодей. — Вместе причем.

— Заткнись или сам рассказывай.

— Нет уж, я лучше послушаю.

— Тогда заткнись.

— Молчу.

— Холодно тогда было, зима стояла суровая. Снег валил, что ни день, на локоть выпадает. Пока мы ожидали клиента, задерживающегося по важным делам.

— Запор, — развел руками колдун. — С кем не бывает.

— Майорин… — угрожающе зашипела компания.

Колдун театрально зажал себе рот рукой, откинулся на одеяло и, кажется, заснул, потому что голоса больше не подавал. Даже когда эльф в лицах описывал напавших на них разбойников, явно перевирая и преувеличивая.

Разбойники появились ближе к утру, о чем сообщили истошным воплем и отборными ругательствами. Колдун открыл глаз и перевернулся на другой бок — досыпать. Походив вокруг недосягаемой добычи, недоброжелатели плюнули и, пообещав вернуться утром, ушли. Однако утром нашли лишь кострище да бревно. Впрочем, Жарка выложила им послание камушками, прочитав которое уважительно присвистнул даже главарь. Хотя сама эльфийка значения этого слова не знала и подслушала его у Майорина, когда тот спросонья споткнулся о бревно. Разбойники не могли понять лишь одного: как они могли проспать отъезд четырех всадников, отнюдь не пытавшихся спрятаться или убежать.

2

Кружка с горячим вином приятно грела ладони. Первый морозец ловко пробирался сквозь толстые каменные стены, но жался по углам, побаиваясь огня в очагах, пышущего жарким теплом.

Крепь стояла на пологом холме на берегу речки Сабельки. Крепь здесь чаще именовали «замком». Я перехватила кружку поудобней и облокотилась на холодную стену. Долина раскинулась широко — между двумя быстрыми речками, сбегающими с Уралакского хребта. По весне речушки разливались, напитывая долину живительной талой водой.

Трудно найти место красивее. Здесь, где била из земли чистая первородная сила, росли высокие крепкие деревья, образующие густые труднопроходимые леса, булькало срединное болото, приносящее по осени обильный урожай клюквы, блестела изумрудная травка, похожая на шерсть чудного зверя. Сейчас, все еще зеленую, ее оплел белый иней.

Сабелька ершилась стальной рябью. Если смотреть с высоты, она действительно походила на обнаженный клинок, плавно изогнутый.

На гребне стены дул холодный пронизывающий ветер, я поежилась.

Хочешь не хочешь, а постоишь тут чуток, продрогнешь, да запросишься к очажному теплу, пусть и под надзором стражников — вечных конвоиров, поставленных ходить за мной радушным хозяином.

— Пора, госпожа.

— Хорошо. — Я обернулась, подняла глаза на провожатых.

Один молодой воин — старше меня года на четыре, второй — маг. На бледных скулах мага вечно пылал горячечный красноватый румянец, близость истока мучила его, заставляя постоянно сдерживать естественное желание напиться чистой силы. Меня он ненавидел, как ненавидят вожделенную вещь, доставшуюся другому человеку. И рад бы владеть, да не суждено.

Дни шли за днями, судьба старательно расшивала цветной нитью свое полотнище, покрывая хитрыми сплетениями узоров серую ткань бытия. Нашлось там место и для моей жизни, и здесь мастерица решила вышить воистину затейливый и кровавый узор.

Человек привыкает ко всему, так и я постепенно привыкала к своему узилищу, к конвоирам за спиной, бесшумными тенями преследующими меня повсюду.

Надо признать, что в плену оказалось не так плохо, как мне мнилось на первый взгляд. Голодом меня не морили и в клетке не держали. Наоборот, мой похититель был даже излишне гостеприимен. В первый наш разговор он накрыл щедрый стол, уставленный различными яствами. Слуга отодвинул мне стул, легкий замковый сквозняк колыхнул язычки пламени на свечах.

— Чего изволите?

— Я не голодна, — отозвалась я, отодвигая тарелку.

— Зря, — раздался за спиной голос. Слуга будто привидение соткался за спинкой стула по другую сторону стола и выжидательно застыл. — Есть нужно. Еда придает сил.

Он сел. Мужчине было лет пятьдесят, русые волосы тронула седина, поседела и темная щегольски выстриженная бородка. Внимательные темно-зеленые глаза изучающе меня осмотрели, ища признаки безумия. Ничего не приметив, он довольно кивнул.

В первый момент мне показалось, что я его уже видела, но стоило узнать его имя, как все сомнения рассеялись, а мозаика сложилась в цельную картину.

— Благодарю за заботу, милсдарь Фарт.

— Говорят, вы опять провели полдня на стене?

— Может, и говорят, — пожала я плечами.

— Все ждете, когда прибудет помощь?

— Может, и жду.

— Полагаю, вы не намерены сегодня разговаривать.

— Полагайте… — опять отозвалась я, надеясь, что мне удастся его взбесить. Но он все оборачивал в свою пользу:

— Тогда говорить буду я.

Вместо того чтобы продолжать, Агний Фарт принялся разделывать рябчика, щедро политого сметанным соусом.

Он молчал, я цедила вино.

— Кто учил тебя быть истоком?

Я пальцами вытащила маленький соленый огурец и с хрустом откусила. Фарт поморщился.

— Не думала, для чего тебя учили? Не для того ли, чтобы иметь сильное оружие, готовое к бою. Оружие, заточенное под определенного колдуна?

— Интересное предположение.

— Ты нужна им так же, как и мне. Только я говорю тебе честно.

— Чего вы от меня хотите?

— Силы, отданной добровольно.

— А мне что с этого?

— Жизнь, разумная жизнь человека.

— А чем вас растение не устраивает? Ни договариваться со мной не надо, ни нянчиться?

— Ты молода и здорова, сударыня Айрин…

Я еле удержалась от соблазна чахоточно закашлять, а он продолжил:

— В роли истока продержишься года два, в крайнем случае, пять. А при сотрудничестве я буду обладать твоей силой очень долго.

— И откуда такая осведомленность?

— Что ты знаешь про истоки?

— А вы?

— Моему отцу удалось пленить исток. Это был парнишка, твой ровесник. Около месяца отец брал у него силу, но делал это, не просчитывая последствий, и на двадцатый день исток начал проявлять первые признаки безумия. Думаю, тебе они знакомы… Знаешь, а ведь он сбежал… редкий случай. Отца заинтересовала эта проблема, и он всю жизнь исследовал старые записи, изучая истоки.

— И как вы представляете наш союз? Я швыряю в вас чистой силой, вы ее перерабатываете?

— Можно и так, но для химер этот способ не годится. Им нужно постоянное питание.

— Но не сейчас, мы ведь находимся на природном источнике?

— Чувствуешь?

— Чувствую.

— Я разработал систему отдачи энергии, для этого придется иногда отдавать немного крови.

— Немного?

— Что ж, думаю, мы договорились, — прервал маг.

Я растерянно уставилась в пустой бокал.

За минувшую дюжину дней мы не раз разговаривали. Фарт не таясь говорил об истоках, объяснял природу магии и открыто отвечал на все заданные мной вопросы. И я уже начала сомневаться — в плену ли я у врага, или все наоборот…

И только сны возвращали меня в прошлое, напоминали, что та жизнь не мираж, не бред, не осколки воспаленного сознания и не печать безумия…

…солнце заливает поляну, играет на бледных, еще только проклюнувшихся листочках, путается в ветвях, бликует на мече, танцует в черных волосах и отражается в светлых глазах. Я, кажется, сотый раз поднимаюсь с колен, отряхиваю штаны от земли, размазываю по коричневой замше сочные зеленые пятна, оставленные молодой травой. Меч в моих руках стал очень тяжелым, но я снова поднимаю его в исходное положение. Снова делаю шаг вперед и выхожу на круг, бастард взлетает вверх, чтобы столкнуться с другим полуторником и очень легко вывернуться из моих ладоней. Колдун проделывает этот трюк каждый раз и каждый раз подбивает мне ноги.

— Я больше не могу. — Я утыкаюсь лицом в траву.

— Можешь. Вставай! — Он поднимает мой меч и втыкает передо мной в землю.

Приходится цепляться онемевшими пальцами за крестовину и поднимать непослушное тело. В этот раз он не будет ждать, пока я встану в правильную позу, а нападет со спины, кусок дерна взлетает вверх перед выкорчевавшим его клинком, удар приходиться на крестовину. Успела.

— Молодец. Но теперь я сделаю так. — Неуловимое движение, ускользающая рукоять и сочный запах взрытой собственным носом земли. А на спине устойчиво устроилась нога в высоком сапоге. — Не останавливайся, начала движение — продолжай его.

— Я устала!

— Я тоже, пользуйся этим. — Колдун дает мне возможность подняться, и только я выпрямляюсь, снова нападает. И получилось! В первый раз, непонятно как, просто руки запомнили навязанный рисунок движений, а стабилизаторы мышц удержали удар и, перенимая инерцию, спустили клинок к острию моего меча. Я вздохнула.

— Молодец, на сегодня все. — Майорин отправляет полуторник в ножны и вытягивается на траве. Я просто стою, уперев меч в землю. Пахнет черемухой, краснопузая зорянка сидит на тонкой ветке, усыпанной белыми соцветиями, и деловито чистит крылышко. Колдун лежит на траве. — Теперь повторим теорию, с чего начнем?

— Майорин! — скулю я.

— Лучший отдых — смена деятельности! — гордо сообщает колдун, садится и вытаскивает из сумки увесистый томик, я с ужасом смотрю на потертый переплет — языкознание мое самое слабое место.

3

Майорин приподнял голову, принюхался — тянуло дымом. Путники свернули на юг два дня назад, минувшая ночь застала их в лесу вдали от всякого жилья.

— Кажется, впереди селение, — ни к кому особо не обращаясь, гнусаво сказал дворянин, шмыгая носом.

— Да, — согласился колдун. — Выбеленки. Именно там мы впервые столкнулись с химерами.

— Неужто они вас не испугались? — Велор отломил от молодой березки прут и, примерившись, стегнул по крупу кобылу эльфийки, которая бессовестно откинулась на седельные сумки и прикрыла глаза. Кобыла нервно дернулась и прибавила шагу. Жарка лишь слабо дрогнула уголком рта — будто загодя знала. Впрочем, наставника ослушаться не решилась и послушно выпрямилась.

— Кто их знает. — Колдун подобрал болтающийся повод. — Прибавим шагу, а то и сегодня ночевать будем в ближайших кустах.

И, не мешкая, ударил Потеху пятками. Финик сорвался за подружкой, и Солен уже на скаку ловил потерянные стремена.

Говорят, слепцы находятся в двух мирах одновременно. Врут, поди. Только если те, кто слеп с рождения, кто никогда не видел белого света и не хранит в душе память о днях, когда его глаза были живыми. Вот они, совсем не знающие истинного смысла слова «видеть», может, и ведают, каково по ту сторону. А может, баюны ошибаются, наслушавшись болтовни собственно слепцов, порой странствующих по свету с клюкой да кошелкой за плечами.

То что слепец ориентировался по слуху, колдун понял сразу, да был тот слух на порядок лучше обычного. Не каждый, потеряв зрение, обретает в другом — в тонком слухе, в чутких пальцах… Это больше присуще людям молодым, гибким, способным приспосабливаться ко всему новому, а вот старики чаще оказывались в коконе глухоты и слепоты, постепенно растворяясь душою по ту сторону, пока она не развеется совсем и не потянет за собою тело.

Этот света белого не видел никогда, родившись, кажется, вовсе без глаз, веки, прикрывавшие глазницы, будто провалились внутрь.

— Колдун. — Узловатая, в жгутах синих вен рука перехватила запястье Майорина, едва всадники миновали околицу села. Слепец чуть не попал под копыта Потехи, но увернулся.

— Дед, зачем я тебе?

— Смотрящий весточку просил передать.

Майорин угрюмо уставился на слепца.

— Ты не видишь моего лица и не спросил моего имени. Откуда ты знаешь, что весточку ты должен передать именно мне?

— А разве можно ошибиться, милсдарь Майорин, или много на свете таких как ты?

— Каких? — спросил Солен, рассматривая калеку, но Велор хлестнул Финика все тем же березовым прутом и заставил незваного слушателя уйти вперед.

— Пойдем-ка в корчму. Поговорим без свидетелей. — Колдун осторожно убрал со своего запястья пальцы калеки.

Старик покорно отошел и заковылял следом за лошадями, водя впереди себя сучковатой палкой.

Солен оглянулся на слепца и вопросительно посмотрел на эльфа, но Велор лишь малопонятно пожал плечами, мол, сам не знаю и тебе ничего не скажу.

Корчма нисколько не изменилась. Тот же корчмарь возил не слишком чистой тряпкой по столу, на потолочных балках висели плети прошлогоднего чеснока — отпугнуть нечисть. Староста Витяк щелкал пузатые семечки из широкой миски.

— Милсдарь колдун? — удивился он, увидев знакомое лицо.

— Здравствуй, староста.

— Что же вы в наших краях… снова?

Майорин малопонятно покачал головой. Безмолвно отвечая на настоящий вопрос Витяка: почто опять заявился, чудь белоглазая?

— Сядем туда. — Велор махнул рукой в угол.

Слепец было ринулся за эльфом, но колдун его одернул.

— А мы сюда.

Солен принял у Жарки поводья и поплелся за девушкой в конюшню, ведя на поводу Гайтана и Финика.

— О чем он говорил?

— Кто? — Жарка протянула конюху медяк, тот недовольно сморщился. Пришлось добавить еще одну монетку.

— Слепой.

— Мне откуда знать. И ты лучше не спрашивай. Мало ли о чем они говорят.

— А тебе, значит, не интересно?

— Наблюдай, — посоветовала Жарка. — Правду все равно не выведаешь, а вот увидеть, может, доведется.

— Не понимаю. — Солен оперся рукой о деревянную перегородку стойла.

— Сумки возьми. — Жарка взвалила на спину поклажу, свою и Велора.

Дворянин, костеря судьбинушку за выпавшие испытания, подхватил свой скромный скарб и с немалым трудом поднял пудовую сумку колдуна.

— Что он там таскает…

— А ты пошарь, не стесняйся. Может, отыщешь ответы на свои вопросы.

— Еще чего, — сквозь зубы прошипел Солен, шатаясь под тяжестью клади. — Нашла вора. Интересно, сама шарь!

Девушка фыркнула, задрала нос и гордо прошествовала мимо спутника. В полутьме конюшни парень заметил легкий стыдливый румянец на высоких скулах полукровки. Ей тоже очень хотелось задать множество вопросов и эльфу и его другу. Но выпытать что-либо у обоих и с каленым прутом в руке вряд ли удастся.

Похлебку в срединной части страны варили справную — сытную. Поутру знакомый рыбак рассчитался со старым долгом, притащив корчмарю две связки молодых судаков. Судаков распотрошили, ссыпали в котел и, заправив кореньями моркови, земляного яблока и петрушки, хорошенько выварили.

Ложки уже заскребли по донцам мисок, когда колдун пересел к спутникам и пододвинул к себе еду.

Все ждали, пока он не утолит первый голод. Майорин допил остывшую медовуху, на которую у местного корчмаря был особый талант, утер ладонью рот и заразительно зевнул:

— Спать…

— А чего слепец хотел?

— Весточку передал от Владычицы.

— Этот? — Велор удивленно бросил взгляд на место, где сидел калека, но того уже след простыл.

— Этот. Дальше не поедем. Кажется, Филипп нашел нужное нам место.

— Ты уверен?

— Я? — Майорин встал, опершись руками о столешницу. — Я ни в чем не уверен. Эй! Хозяин!

Корчмарь отвлекся от поршня, который аккуратно зашивал.

— Чего тебе, колдун?

— Комнаты есть свободные?

— Вон бирка, — пожал тот плечами. — Староста велел с тебя денег не брать.

Подобное сообщение явно далось ему с трудом, все помнили, какого шороху навел здесь белоглазый летом. Да только ни страх, ни благодарность не пополнят кошельки звонким золотом, а наглец колдун приехать изволил не один, а притащил за собой три прожорливых рта. И, дадут боги, уедет завтра, а не останется тут куковать до морковкина заговенья.

Майорин подвиг корчмаря оценил и, взяв с полки бирку, бросил на стол серебряный.

— Не люблю в долгу оставаться, хозяин.

Корчмарь удивленно поднял брови да уколол палец толстой сапожной иглой, поршень выходил косоватый.

— Что ж, колдун…

— Это задаток, — перебил Майорин. — Я помню твои цены.

Колдун развернулся и быстро зашагал к двери, за ним потянулась разномастная компания его спутников. Последним из корчмы вышел молоденький русоволосый паренек. Корчмарь обескураженно сунул в рот уколотый палец — из него жирными каплями сочилась кровь.

Зимние комнаты на три локтя уходили в землю, такие проще протопить в суровые морозы.

Вдоль стен выстроили широкие лавки, под потолком полати. Ложись да спи.

Кое-кто уже спал, заняв самое лучшее место — на печи.

Еще двое постояльцев вяло играли в кости, довольствуясь неверным светом лучины. Жарка тут же растянулась на свободной лавке в углу, Солен какое-то время вертел головой, не зная, куда приткнуться.

— Извини, мы люди бедные, — язвительно сказал колдун. — Кровать под балдахином обеспечить не способны.

— Хочешь, я схожу занавесочки у корчмаря попрошу? — сочувственно предложил эльф.

— Да я уж как-нибудь глаза закрою, а от здешнего смрада и каменная стена не поможет, — буркнул Солен.

Парнишка все никак не засыпал. Лежал неподвижно, укрывшись покрывалом с головой, но не спал. Колдун выждал еще немного, пока дыхание дворянина не стало глубоким и ровным, и откинул покрывало.

Он встал, уложил на тюфяк сумку и куртку, укрыл одеялом, поводил пальцами, придавая «кукле» человеческую форму, и добавил чар. Теперь казалось, что там действительно кто-то спит, даже одеяло колыхалось, издавая посвист.

Майорин с печалью посмотрел на сапоги и, не обуваясь, пошел к выходу.

Скрипучие петли в этот раз не издали ни звука.

В верхних — летних комнатах — не было печей. Мужчина зябко повел плечами, идя по холодному коридору. Открыл дверь.

— Ты похож на привидение.

— Ты тоже. — Он вошел в комнату. У женщины, сидевшей на кровати, были длинные белые волосы. — Зачем ты послала ко мне слепца?

— Что ты наврал своим спутникам?

— Могла бы не заставлять меня врать.

— Извини. Захотелось… тебя напугать…

— Ты меня уже пугала, когда полтора года назад один маг рассказывал мне, что держит тебя в плену.

— А я-то, дура, думала, что я у него в гостях.

— Летта. — Колдун сел на кровать. — Ты никогда не приходишь просто так. Говори.

— Вот так прям? — Летта игриво улыбнулась. — Разве ты не знаешь, что сразу переходить к делу невежливо? Ты должен спросить, как у меня дела, рассказать о своих…

— Летта…

— Ты всегда был хамом. — Она пересела к Майорину на колени, обняла рукой за шею. — Меня прислала Владычица, ее сын, кажется, действительно что-то нашел. Просила не терять здесь времени даром и ехать как можно скорее в Долину Источников. Все? Теперь ты спросишь, как у меня дела?

Я вынула из холодных пальцев меч, прохладная крестовина удобно легла в ладони.

— Нравится?

— И что? — Я развернулась, делая резкий выпад, но Фарт даже не шелохнулся.

— Дарю.

— Странный способ делать подарки. Жестокий.

— Я ему не приказывал кидаться на тебя со спины, даже предупреждал, что делать этого не следует. Хотя не думал, что ты увернешься настолько легко. — Агний Фарт обвел глазами узкую лестницу, где на первый взгляд и деваться-то от нападавшего некуда.

Некуда. Напавшему от мнимой жертвы тоже некуда.

— Как ты уже заметил, меня учили быть истоком. А истоку не стоит разбрасываться своей кровью, размазывая ее по стенам твоего замка. Она может для другого пригодиться.

— Ты не первый раз забираешь чью-то жизнь.

— Не первый, — согласилась я.

— А мой племянник тоже был не первым?

Я посмотрела на мага, который должен был меня охранять, но решил поступиться приказом. Невидящие глаза смотрели в потолок.

— Первым. И единственным.

— Исток, убивающий магов. У тебя есть шанс войти в историю, сударыня Айрин.

— У вас тоже, сударь.

— Но на чьей стороне ты будешь? — Фарт протянул мне руку.

— Исток, убивающий магов. — Я повторила фразу, смакуя слова. — Хотите быть третьим в моем списке?

Фарт убрал руку.

— Ты все еще пленница.

— Я помню.

Летта потянулась, зевнула.

— А как ты оказалась в Инессе?

— Ты все портишь, колдун, — буркнула она, но потом все же ответила: — Меня пригласили.

— Зачем?

— Для решения тех вопросов, в которых ты ни беса не смыслишь.

— Такие есть? — Майорин и не подумал обижаться, задумчиво пересчитывая пальцем позвонки собеседницы.

— Представь себе.

— Твой слепец сидит под дверью.

— Лучшего охранника не сыскать. Его не обманут глаза.

— Где ты его подобрала?

— А не скажу. Это мой эмпат, чувствует любую силу. Даже если ты вскользь подумал о чем-то неприятном, он будет об этом знать.

— И зачем он тебе?

— Лучше спроси, зачем ему я… — Летта повернулась к колдуну лицом.

Серебром сияли глаза с белой радужкой, которую отделял от белка лишь черный ободок. Будь в этой комнате кто-то третий, он непременно бы подметил странное сходство меж этими двумя.

Но только слепец за дверью знал о ночном разговоре, и все же он не слышал ни звука из произнесенных этими двумя слов в холодной комнате корчмы в селе Выбеленки.

Тем временем этажом ниже раскрыл глаза глава «ордена убийц», он мгновенно заметил неприметные для простого человека детали и понял, что место его друга на лавке заняла «кукла».

Эльф соскользнул с лавки и по-кошачьи вспрыгнул на печь. Человек, укрытый старой дохой, дернулся, но каратель успел раньше. Тонкие бледные пальцы коснулись лба человека.

Мышцы расслабились, а губы растянулись в довольной улыбке.

— Покойся с миром, — прошептал убийца и как ни в чем не бывало вернулся на лавку, где очень быстро уснул сном человека с кристально чистой совестью.

Свечей было столько, что, казалось, они могли соперничать с дневным светом. Воздух пах горячим воском и ароматическими маслами, которые жгла в латунных горелках старательная служанка.

Чистая сила пронеслась свежим ветром, срывая желтые лепестки пламени, распахнула плотно закрытые ставни, пуская в покои мелкий влажный снег, латунные горелки потухли, перестав источать сладкий удушливый аромат, пригнулось пламя горящего камина.

— Только натопила! — раздосадованно всплеснула руками служанка.

— Здесь нечем дышать. — Снег таял, оставляя на полу крохотные влажные пятна. — Было. Можете идти.

— Но…

— Идите.

Меч лег на стол, поверх раскрытых книг.

Исток — бездумный источник силы.

Исток — безумный источник силы.

Исток — неуправляемый источник силы.

Исток лучше уничтожить.

Все книги твердили об одном, но все же Фарт упрямо утверждал обратное.

Зачем?

Против окна на мраморном полу накопилась целая лужа воды, ветер полоскал богато расшитые занавеси, гармонирующие с пышным балдахином над кроватью.

Самая красивая комната, что у меня была.

Клетка для истока. В этот раз действительно клетка.

— Даже не думай, что я тебе заплачу. — Колдун звякнул о столешницу двумя серебряными и пододвинул монеты к корчмарю. Тот непонимающе уставился на постояльца, впрочем, до него быстро дошло, что слова белоглазого адресовались не ему. Эльф с косицей как у девки, немного подумав, ответил:

— Ладно, считай это подарком от старого друга.

— Лучше бы ты мне что-то более ценное подарил, — проворчал колдун.

— Что может быть ценнее человеческой жизни? — задумчиво протянул златокосый.

Корчмарь нервно сглотнул и вклинился в разговор, пока его уши не услышали чего лишнего. Впрочем, сердце подсказывало, что уже поздно.

Если уж на то пошло, то седмица у корчмаря выдалась неудачная. А если совсем по-честному, то весь год не задался, да не у одного корчмаря, а у всего села.

Когда колдун расправился с тварями на мосту, он нашептал что-то смотрящему чародею, да такого, отчего тот из Ускачки сам принесся, а за ним еще вирицкие понаехали. Рыскали по округе, жили в его корчме, да толку от них. За постой заплатили, а где жрать изволили — неизвестно. Зато купцов всех распугали. Раз в одном селе сразу несколько магов ошивается, значит, не то там творится. Так что лучше это село проехать. Мало ли…

Такого ублюдочного на заработки года у корчмаря давненько не было. Даже местные с лета попритихли, предпочитая возвращаться домой засветло.

И только народ ожил, стал засиживаться допоздна, только пошел расход яблочного вина, которое подозрительно начало вонять плесенью в нетронутых бочках, как опять заявился этот белоглазый колдун. А перед ним странный слепец.

Хлопнула входная дверь, пропуская в зал холодный сырой воздух и женщину.

Не то чтобы корчмарь был уверен, что она ведьма. Но нечто зловещее в этой молодой тетке было, и хоть платила она весьма щедро, но лучше бы все-таки убралась подальше. Со своей белой косой и повязкой на одном глазу. Второй закрывала спадающая со лба белая прядь, снегом белевшая на золотистой коже.

— Медовухи налей, сударь, — вежливо попросила посетительница.

Корчмарь отвернулся, покосившись на эльфа с колдуном, которые уже недовольно переглядывались, ожидая обещанный, но задерживающийся завтрак.

Корчмарь тяжело протопал к кухне, прикрикнул на кухарку и потащил миски, составленные на длинную сосновую доску к постояльцам. В другой руке у него бряцали пустые кружки.

Он опустил кружки на стол, смахнул тряпкой несуществующие крошки и начал сгружать миски.

— Майорин, Велор! — звонко прокричала короткостриженая полукровка, влетая в зал. — Там, местные…

Девушка рассмеялась, захлебнувшись словами. Но за ней подхватил высокий парень в дорогой дорожной одежде.

— Дракон! Мы видели дракона!

Кружка с глухим бряцаньем стукнулась об пол. Медовуха брызнула во все стороны, оставив мелкие мокрые пятна на серых замшевых сапогах женщины с белой косой и перевязанным глазом. Она брезгливо переступила лужу и, повернувшись к девушке с парнем, с плохо скрываемым сарказмом произнесла:

— Неужели?

Шел снег. Замковый двор, раскатанный телегами в грязевую кашу, с каждой снежинкой становился чище.

— Этот замок построил мой дед. — Фарт кутался в темный плащ, подбитый куньим мехом. — Уже тогда долина почиталась заповедной, но государь здорово задолжал моей семье и выписал послабление. Разрешил. Я лишь укрепил стену и достроил несколько зданий.

— Для чего вы пришли?

— Это мой замок, сударыня.

Над долиной медленно разгорался поздний осенний рассвет. Ветер трепал серый ковер сухого ковыля на предзамковье, снежинки путались в мохнатых метелках. Пахло близкой рекой, еще не стянутой коркой льда.

Я одернула рукава, поглубже пряча кисти.

— Нравится обновка?

— Хорошо, что ее вы не заставили меня снимать с трупа.

Мы помолчали.

— А где вы держите химер?

— К чему вопрос?

— Интересно.

— Что ж… Мой дед заложил нешуточный фундамент, с глубокими подвалами.

— Изолировал источник?

— Изолировал? Да, пожалуй. Догадалась?

— Прочитала. У вас хорошая библиотека.

— Вижу, тебя учили не только быть истоком.

— При встрече можете пожать руки моим учителям.

Фарт искоса на меня взглянул, в зеленых глазах мелькнул бесовский огонек.

— Надеюсь, не придется…

— Это правда! — обиделась Жарка, насупив бровки. — Буквально полчаса прошло!

— Может, чуть больше, — добавил дворянин.

— И это не было иллюзией. Меня нельзя обмануть!

— Тут она права, карателей нельзя заморочить. — Велор отодвинул тарелку, к еде он даже прикоснуться не успел. — И где видели? Сходим, поглядим! Эй, Майорин, слышишь?

— Слышу. — Колдун отвел тяжелый взгляд от женщины.

Та тряхнула челкой, показались брови и ресницы, по белизне не уступающие волосам. На ней был приталенный серый кафтанчик, из-под него широким колоколом спадали хордримские шаровары.

— В этих местах не бывает драконов. Последних в Велмании перебили полета лет назад.

— Но я видела! — крикнула полукровка.

— И как он выглядел? — Пухлые губы разорвала ехидная усмешка.

— Серый, как дорожная пыль. И будто бы с серебристым отливом. — Жарка приподняла голову, стараясь как можно точнее вспомнить облик дракона. — Шея длинная, крылья, хвост, голова плоская, треугольная… как у… как у… дракона!!! Что вы меня путаете, неужели можно принять другого какого зверя за дракона.

— Что, мы гравюр не видели?! — встрял Солен. — Это был не просто дракон, это был высший дракон, тот, который способен на речь, на мысли. Это не та тупая крылатая ящерица, которая жрет драгоценные металлы. Вернее, эта тоже жрет, но…

— Жрет разумно? — невинно уточнил эльф. — Или в разумных количествах? Мы знаем, что такое высший дракон, Солен. Но даже если бы это был не высший дракон, который, кстати, сильно смахивает на своих менее разумных собратьев, то и этих в наших местах давно нет. А те, которые остались, прячутся в затерянных уголках Черных гор, куда, кроме как по воздуху, не доберешься.

— Вот-вот, — кивнула женщина. — Именно так. Сударь, сударь! Может, вы все-таки принесете мне медовухи? Или я недостаточно вам плачу, чтобы могла прополоскать горло чем-то более сносным, нежели вода?

Корчмарь опомнился и, пятясь задом, направился к кухне.

— У нас нет времени, чтобы наблюдать за каждой безделицей, — тихо проговорил колдун.

— Безделицей? Да я, может, полжизни мечтал на живого дракона поглядеть! — Эльф встал. — Не хочешь, подожди нас здесь.

— Нет, ждать я вас не буду. Хотите, идите, ищите свой морок. Я дальше поехал.

— Упрямый сукин кот! — сквозь зубы процедил дворянин.

Колдун услышал и едва заметно поморщился.

— Я никого не держу. Все свободны.

— Мы тебя догоним. — Эльф поднялся и, подцепив девушку с дворянином под локти, потащил обоих к выходу.

Майорин сидел не шелохнувшись.

— Летта, сядь, — тихо сказал он. — Что ты намерена делать?

— Поохочусь на дракона, — усмехнулась женщина, но садиться не стала. Выхватила у растерянного корчмаря из рук кружку, опустошила ее в несколько глотков и, бросив на стол пару медных монет, ушла, на ходу затягивая ворот кафтана.

— Вот что, сударь. Забери это все. — Колдун указал на расставленные на столе миски. — И вели приготовить мою лошадь.

— Хорошо, милсдарь колдун. Только вот…

— Что?

— А какая из пяти лошадей ваша?

— Рыжая.

Майорин закрыл глаза, прислонился к стене затылком и тихо, длинно выругался.

— Как тебя звать? — Староста Витяк перехватил короткий нож, негодный для схватки с драконом. Он и сам об этом прекрасно знал, но другого оружия у Витяка не было, а с ножом он чувствовал себя покойней, хоть и выглядел глупо.

— Летта. — Ноги в серых сапогах сделали шаг вперед.

— А вас, милсдарь эльф?

— Велор. И что там?

— Улетел! — Жарка расстроенно развела сцепленные ладошки.

— И никто не видел? Здоровенная крылатая ящерица летала над селом, и никто ее не видел? — Витяк хлопнул по плечу высокого детину, схожего со старостой лицом. — Иди сам посмотри.

— Значит, он примерещился, — решил эльф.

— А я с самого начала это говорила. — Летта снова криво улыбнулась, заставив старосту побледнеть. Тот мимоходом подумал: как у такой красивой бабы может быть до того отвратная ухмылка.

— Не примерещился. Нет!!! — Дворянин, тяжело дыша, остановился. Он бежал по крутому склону холма, на вершине которого стояли люди. Холм порос редким березняком, уже облетевшим, отчего тальвег меж двух холмов хорошо просматривался. В тальвеге тек веселый ручеек с подболоченными бережками. — Пойдем. Покажу доказательства.

Спускались порознь.

— Воистину дракон, — засмеялся эльф, прикрывая рукавом нижнюю часть лица.

— Аж глаза режет, — умильно прошептал Солен. — Теперь верите?

Летта, к которой парень обращался, отвернулась.

— Пойдем, папа. — Детина дернул старосту за рукав.

— А этот ручей, кажись, в село течет, — буркнул староста.

— Так на бережку же. — Велор, забывшись, опустил руку, но тут же снова прикрыл нос и рот. — Глядишь, не сползет.

— Весенним паводком смоет. — Староста втянул ноздрями воздух. — Притерпеться можно… Велю убрать, пока не замерзло.

— Жаль. — Эльф хмыкнул и быстро зашагал на вершину холма. Его догнали Жарка и Солен. — Знаете, ребята, а может, так даже и лучше. Далеко не каждый может похвастаться, что видел живого дракона. Но уж точно никто не может похвастаться, что видел огромную кучу первосортного драконьего дерьма!

— А оно ценное? — задумчиво спросила девушка, оглядываясь назад, где шел запыхавшийся староста.

— Не думаю…

4

Книга — кладезь мудрости. Здесь была целая сокровищница.

Полки вдоль стен, полки — стены. Галерея вдоль них. Отдельно стоящие шкафы, конторки, полки для свитков. Целые горы книг, сотни верст исписанного пергамента, тростниковой, рисовой, папирусной бумаги. Языки, о которых забыли, на которых говорили в затерянных уголках ойкумены, о которых доводилось только читать. В том числе велманский и луарский, в том числе полузабытый бараалле — язык древних магов, использующийся сейчас только для заклинаний и наименований.

И целый ряд полок, посвященных истокам и источникам силы. И другой ряд, ряд, где стояли книги, написанные о химерах. А между ними стол на тяжелых дубовых ногах, высокое кресло, подставочка для ног и складная лесенка — лезть к верхним полкам.

На столе подсвечник со свечами, дающими хорошее ровное пламя. В кресле Агний Фарт.

— Я слышал, ты часто здесь бываешь. И почти истратила мои свечи, они, кстати, довольно дорогие. Заметила, не коптят и тают очень медленно? Заказываю в Алак-Луаре.

— Было бы светлее, будь здесь окна.

— Сквозняки вредят книгам. Ты много читаешь, не боишься испортить глаза?

— Они вам дороги?

— И выбор у тебя, мягко сказать, не разнообразный. Что же, сударыня, ты маешься дурью, когда здесь собрана неплохая коллекция эльфийских легенд, исторических хроник, романы, в конце концов. А ты, я вижу, увлеклась истоками и химерами. «Классификация химер», понравилась? Что еще? — Фарт бросил взгляд на полки, подмечая пустые места, и на память начал перечислять: — «История истоков» — Лизетт Фарт, «Страдания мученика Фартея» — Мордес де Бриск, «Бой с демоном» — Лазарт Вестарский. «Грань разума», «Становление беса», «Освоение источников Велмании», «Мантихоры, виды и способы». Ты действительно все это прочитала?

— Не нашла только труда о переделке человеческих детей.

— Он в работе. — Агний любовно провел ладонью по листу пергамента, лежащему на столе. — Хочешь обсудить прочитанное?

— Нет.

— Неужели у тебя нет вопросов?

— Нет.

— Не верю! — рассмеялся маг. — Уж прости, но не верю. Тебя должен был удивить старик Лазарт, ведь он так старательно насиловал ту девицу, которую подобрал в Шарпке. Все надеялся, что она нарожает ему много маленьких истоков. Знаешь, к какому выводу пришел бедняга?

— Он решил, что его семя потеряло былую силу.

— А ведь он настрогал уйму ребятишек от обычных баб. Будь у него время, он догадался бы отдать девку своим стражникам, но, к ее счастью, она довольно быстро сошла с ума.

— Тут любая бы сошла.

— Может быть, но не разнесла бы Вестарский замок по камешку взрывом силы. А луарец де Бриск тебя не поразил? Этот продержал свой исток в разумном состоянии дольше всего, даже подружился с ним. Он так думал. Паренек дождался, пока маг потеряет бдительность, и прирезал его, как свинью. Старина Мордес об этом написать уже не смог. Что глазки заблестели? Стал бы я тебе это говорить, если бы не предусмотрел подобного развития событий. И к твоему сведению, парнишка быстро погиб во время бойни, которую устроили коллеги де Бриска, выясняющие, кому по праву принадлежит наследство мага.

— Я только принесла книги. Чтобы положить на место.

— Клади. Кто ж тебе мешает. Вижу, ты уже и «Грань разума» прочла.

— Тоже расскажете историю? — Книга вернулась на свое место.

— Айрин, хочешь — читай.

— Может, и хочу.

— Но кое-что могу рассказать и я. Разве не интересно? Я изучаю истоки всю жизнь.

Полка отдавила мне плечо, я выпрямилась. Провела пальцем по длинному ряду корешков.

— Истоки стерильны?

— Да.

— Как часто они… мы рождаемся?

— Раз в двадцать, пятнадцать лет. По некоторым предположениям, намного чаще, не каждый исток удается обнаружить.

— В мире?

— Нет, здесь речь идет исключительно о Велмании и Луаре. Хордримские территории нам недоступны.

— Отчего же не все находят?

— Предположим, родился в велманской деревне мальчик, рос, пахал, косил, что там они еще делают? Лет в семнадцать он неожиданно порезал руку, взбесился и начал яростно кидаться на своих же собутыльников в корчме или пахарей на пашне. В первый раз ярость быстро схлынула. Сама знаешь. Второй, третий. Сколько понадобится времени, чтобы он окончательно обезумел? Сколько раз сила будет застилать его разум, пока его же приятель не пронзит его вилами? А когда тот встанет с торчащими вилами из груди? Что сделают селяне?

— Срубят ему голову. Довольно, я поняла. А если он научится контролировать свою злость?

— То, что произошло с тобой? Не у каждого рядом окажется маг, сведущий в истоках.

— Хотите сказать, что попадись вам вместо меня деревенская дурочка, вы бы учили ее держать себя в руках.

— Обязательно. На что мне дикий зверек. Думаю, я учил бы ее тому же, чему учили тебя.

— Уверены? Например, владеть оружием? Бить, чтобы не били тебя? Вы ведь для этого послали того мага? Проверить, на что я способна? Думали, я не догадаюсь?

— Не знаю. Зато теперь знаю, что рядом с тобой лучше держать того, кто сможет…

— Меня вовремя вырубить, припечатав чем-нибудь по макушке? Вы очень необычно изучаете истоки. Впишете в свой труд?

— В свой труд я впишу, что привязал к истоку полтораста химер. И это будет открытием.

— Не боитесь, что я рехнусь раньше времени?

— Боюсь, что доведешь меня до нервного тика. Ладно, иди. Что ты там хотела взять? «Способы химеризации рептилий»? Бери и уходи, мне надо работать.

— Как скажете, милсдарь Агний. Не смею спорить с вашим превосходительством.

— Айрин! — окликнул он меня уже в дверях.

— Что?

— Тот исток был неглупым мальчишкой, у него хватило ума сотрудничать с де Бриском, который начал видеть в нем сына. Из-за этого старик и потерял бдительность.

— Поверьте, если я найду способ вас убить, я постараюсь уничтожить и ваш замок. Просто так, из хороших побуждений. А что до простыней… Заберите их назад, если они вам так дороги, я посплю и на дерюге.

— Приму к сведению. И первое, и второе, и третье.

— Примите.

В коридоре, будто силясь проникнуть в библиотеку, гулял сквозняк. Мой провожатый встрепенулся, сгоняя сон. Второй — новенький — стоял букой.

— Госпожа?

— Что, Дарт?

— Время обеда…

— Я не голодна. Пойдемте на стену.

— Там нынче холодно. Скоро зима.

— Я знаю. Что, никак простыл? — У Дарта покраснел нос, а голос был хриплым. — Ладно. Посижу у себя. Попросишь у Еналле чего-нибудь горячего. И мне принесешь.

— Да что в самом деле! — взвился новенький. — Ты ее охраняешь! Она пленница, а вертит тобой как слугой.

— Замолкни, Щегол. — Дарт угрожающе лязгнул мечом в ножнах. — Спасибо, госпожа.

Я оглянулась на парней. Посмотрела на простуженную мину Дарта.

— Вообще-то он прав, Дарт.

— Нет, госпожа, он ошибается.

— И в чем же? — Сквозняк пробирался и под одежду, пришлось сунуть книгу под мышку и сложить руки в рукава, как в муфту.

— Не знаю точно. Но знаю, что прав.

— Хорошо бы так.

Колдун даже не шелохнулся, когда серая тень мелькнула среди деревьев. Летта села рядом с ним и без спросу зашарила в котомке с едой.

— Выпить нечего? — разочарованно протянула она.

— Нет. Как-то не подумал.

— Жаль.

— Чем закончилась охота на дракона?

— Полным крахом, твои спутники догонят тебя к утру.

— Крахом?

— Дракон улетел, помахав на прощание хвостом. Селяне празднуют труса, эльф с ребятишками гонятся за тобой, боясь оставить тебя наедине с самим собой.

— Именно этого мне чаще всего и не хватает. Хочешь солонины?

— Нет уж. Не буду я есть подобную дрянь.

— Как хочешь. — Майорин взял полоску темного вяленого мяса и лениво зажевал, заедая хлебом и половинкой луковицы. — Только не говори, что опять соскучилась.

— Я боюсь за тебя, колдун. Ты лезешь в пекло, а ты мне дорог.

— Ты тоже мне дорога, Летта. Но не переживай. Сдюжу, не сломаюсь.

— Все тебе смех! — обиделась беловолосая. — Ты зарвался, колдун. И на старуху бывает проруха.

— Ежедень умен не будешь, — равнодушно согласился Майорин.

— Что-то мало в тебе надежды на успех вашего похода, а где горящие глаза и жажда победить всех злодеев?

— Прости уж. Воистину сил нет кривляться.

— Помню времена, когда ты рвался защищать слабых и хороших от сильных и плохих.

— Помню времена, когда ты только научилась…

— Помни. Про себя помни, Майорин.

— Тогда и ты не тыкай меня носом. Если хочешь совет, Летта, отправляйся домой. Кажется, тебе раньше нравились окрестности Алак-Луара. Так отчего ты лазаешь по Велмании?

— Я лазаю по Велмании, колдун, — вспылила Летта, — потому что боюсь, как бы кто не подпалил твой пронырливый… нос, который ты везде горазд совать. И выбора у меня нет, мы с тобой повязаны кровью. Если ты не забыл.

— Не забыл. Как можно.

— А ты как ни в чем не бывало воняешь на меня луком и потчуешь солониной. Ты ворошишь осиное гнездо. И твои химеры посыплются со всех сторон.

— Что ты знаешь, Летта? Говори немедленно.

Майорин притянул к себе женщину и вперился взглядом в смуглое лицо, будто стремясь распознать мысль.

— В Алак-Луаре пытались ограбить одного известного мага, который занимается руническими заклятиями. Ничего не взяли, рунические заклятия его конек, и вор остался лежать на полу. Ты знаешь, о ком я говорю, Майорин. И знаешь, что у него можно взять!

Колдун разжал руку. Летта одернула кафтанчик, запахнула серый плащ.

Костер трещал, сжирая хворост. Пахло дымом. Летта подкинула веток, расстегнула пряжку плаща, укладываясь на подстилку из веток.

— Что ты делаешь?

— Ложусь спать.

— Здесь?

— Ты предлагаешь лечь мне на голую землю?

— Делай что хочешь, — проворчал мужчина, вставая.

— Ты куда?

— Отолью и замкну круг. Хочешь со мной? Боишься, химеры полезут прямо из кустов?

— Делай что хочешь, — отозвалась женщина.

Летты не было. Остался только легкий еловый запах с примесью камфары.

Лошадь дожевывала хлеб, растормошив незавязанную вчера котомку. Гнать ее было поздно — лошадь успела обслюнявить всю горбушку. Майорин потянулся, хрустнули суставы.

Он очистил вареное яйцо, съел, не чувствуя вкуса, затоптал тлеющий костер, оседлал лошадь и поехал дальше, особо не торопясь.

Спутники нагнали его уже на восточном тракте. Глаза у всех троих были красные, а челюсти то и дело грозили вывернуться от широких зевков.

— Ты, я вижу, выспался, — сварливо заметил Велор.

— А ты нет, — спокойно парировал колдун. — Но ведь дракон того стоил?

Жарка, на миг прекратив зевать, хихикнула.

— Стоил, — согласился эльф, тоже улыбаясь.

— Но что вообще делал дракон так далеко от гор? — Дворянин пришпорил жеребца, заставляя нагнать колдуна и эльфа.

На тракте было пусто, и четверка конников вполне могла идти бок о бок.

— Кто их знает…

— Я читал про драконов. Существо достаточно вредное, но маги и колдуны не берутся избавлять от их нападок. Отчего?

— Оттого, что дракон существо, как ты вчера заметил, вполне разумное. И пакостит исключительно по велению души.

— Тогда сами боги велели за них взяться. Если уж на то пошло, то всякая нечисть и нежить только добывает себе пропитание. — Велор потянул повод Гайтана, выбившегося было вперед. Его лошадь вяло трюхала позади.

— Если вы внимательно читали, милсдари, любители драконов, дракон никогда не убивает людей, если те на него не идут в поисках сокровищ. Кстати, это сказки.

— Знаю. — Солен снова зевнул. — Все золото и серебро дракон съедает, пополняя чешую необходимыми металлами. Помимо этого ест еще медь и бронзу.

— Начитанный молодой человек, — сообщил коню эльф.

— А драгоценные камни он не ест, но зачем-то собирает. Зачем?

— Откупаться от рыцарей и им подобных, — хмыкнул Майорин.

— Но остается непонятным, для чего он прилетал в Выбеленки.

— Бес его знает. — Колдун взъерошил спутанные волосы. — Мигрирует, наверное. Из Черных гор на Уралакский хребет. Были времена, там жило много драконов.

— И куда они делись? — спросила Жарка, хотя вроде бы дремала, накинув глубокий капюшон зеленого плаща из рыхлого сукна. Такие плащи шили в ордене Белого Меча.

— Когда гномы начали разработки киновари и руды, драконы им отчего-то сильно мешали. Часть гномы перебили, часть выжили.

— Но дракон много сильнее гнома! — Солен нахмурился, прикидывая размеры первых и следующих.

— Гномы шли хирдами, а дракон существо одинокое, они не умеют биться командой.

К вечеру взвыли все:

— Давай хоть поедим!

— Потом, — упрямо твердил колдун.

— Тогда просто отдохнем.

— Отдыхай.

— Там вода какая-то! Урмала! — радостно подскочила эльфийка. Ее костлявая задница натерла мозоль и себе и лошади. Спокойно сидеть девушка уже не могла, ужом извиваясь в седле.

Паром, который тянула пара пыхтящих воротовых, наворачивая толстый канат на здоровенную бобину, медленно двигался, рассекая реку.

Эльф позеленел, едва шесты оттолкнули паром от берега. Майорин, вздохнув, пошарил в закромах своей сумки и вручил другу склянку. Некоторое время златокосый крепился, но стоило волне чуть качнуть посудину, сдавленно сглотнул и откупорил зелье.

— Вы, ребята, куда направляетесь? — Другой пассажир хлопнул по холке рыжую корову, та недовольно вильнула хвостом и печально замычала. Больно ей не нравилась вихляющая посудина.

— А что? — Полукровка резко повернулась к вопрошающему, почти ткнув ему в лицо метательным ножом. Ножик нехорошо блеснул, будто с трудом удержавшись в узкой ладони.

Майорин опустил эльфийскую конечность.

— В Милрадицы. — Жарка бросила убийственный взгляд, но колдун только головой помотал, оттесняя девушку к скорчившемуся на скамье Велору. — Иди вон лучше помоги умирающему.

— Чем?

— Хотя бы морально. — Но дождаться моральной помощи от полукровки эльфу было не суждено, та отошла за спину колдуна и с интересом навострила острые ушки, выглядывающие из-под неровно остриженных светлых волос. Растрепанная речным ветром прическа девушки напоминала осенний стог сена.

Хозяин коровы оглядел компанию, присвистнул.

— Далеко же вы едете, — сказал он, обращаясь уже только к колдуну.

Зеленый эльф на заднем плане пытался, как мог, сохранить лицо и достоинство эльфийской расы.

В сгущающихся сумерках глаза колдуна начали слабо светиться, селянин сглотнул.

Девушка-полукровка любопытно таращилась из-за отстранившего ее мужчины. Молоденький паренек — ее ровесник — листал растрепанную книгу, явно давясь назревшими вопросами, так что выбора у селянина не было. Оставался только колдун.

— Женка у меня прихворнула, — продолжил он. Прихворнувшая женка с намечающимся животом под одеждой в очередной раз согнулась над бортом. Русая коса так и норовила слететь с плеча, следуя за содержимым желудка. Корова снова печально замычала, очень обреченно и грустно. — Совсем качки не выносит — брюхатая она. А мы к свояку едем. У него в долине энтот — постоялый двор для колдунов. А мы запаздываем уж седмицы на две, весточку бы передать…

— Долина Источников большая. — Майорин с сомнением уставился на корову и женку.

— Да он недалече от города сидит, там замок рядом еще большой господина какого-то, вот в предзамковье свояк и держит постоялый двор.

— Какого господина?

Мужик с удивлением отметил загоревшиеся нехорошим светом белесые глаза, хотя до этого колдун слушал нехотя и с опаской. Майорин оглянулся на своих спутников и под локоток отвел собеседника в сторону, подальше от лишних ушей. Молодежь тут же потянулась за ними, впрочем, одного жеста хватило, чтобы их ветром сдуло в сторону корежащегося на скамье эльфа.

Канат скрипел в пазах, плот плыл. Селянин посвящал колдуна в дела свояка, женка, отошедшая от борта, успокаивающе поглаживала рыжую корову. Велору было плохо. Очень плохо.

Паром подтянули к причалу уже в темноте.

Первым на землю сошел эльф. Он спрыгнул на мостки, не дожидаясь, пока паромщики привяжут судно канатами к лиственничным бревнам, торчащим по обе стороны от причальных досок.

— Солен, лошадь его отвяжи! — скомандовал Майорин, дворянчик послушно распутал повод эльфового коня.

Следующими сошли селяне с коровой, за ними спустилась команда гномов. Гномы всю дорогу смачно переругивались, чихвостя эльфов, слабых и чахоточных. А когда Велор сиганул с борта, раскатисто заржали, заставляя остроухого удирать еще быстрее. Гномы долго уговаривали лохматых пони, нагруженных поклажей, выйти на ненадежные мостки, дабы, наконец, оказаться на земле-матушке. Лошади от всей суматохи тоже начали нервничать. Гайтан опасно скреб копытом, позволяя висящей на поводе Жарке думать, что это она его держит. Девушка злобно шипела, потирая покрасневшее место на руке, ей уже грезился четкий синий отпечаток конских зубов и красивая вороная голова жеребца над ее кроватью. Ее гнедая переступила с ноги на ногу и по-козьи боднула жеребца Айрин. Жеребец всхрапнул и дернулся с места, волоча за собой эльфийку.

«Нет, пожалуй, эту паршивку над кроватью, — подумала Жарка, — а жеребца напротив!»

Внезапно лошади резко остановились и дисциплинировано встали на местах. Колдун, наблюдавший, как гномы чуть ли не на собственных горбах стаскивают с парома восьмерку упрямых пони, подмигнул.

— Спасибо, — буркнула убийца. — Майорин, ты что? Гнома ни разу не видел?

— Видел! — отмахнулся колдун, не отводя взгляда.

Гномы стянули последнего пони и медленно, вразвалочку пошли по тракту к виднеющемуся впереди трактиру.

Трактир был громадный. Двухэтажный, но благодаря колоссальным размерам казался приземистым, окруженный тяжелым частоколом с внушительными воротами, за которыми располагался двор с просторной конюшней, хлевом и курятником.

На цепи сидел раскормленный пес, при виде въезжающей во двор кавалькады он лениво приоткрыл один глаз.

Ни гномами, ни эльфами, ни колдунами здесь удивить никого было нельзя. Цены были одинаково обдирательскими для всех, а пиво для всех одинаково разбавленным.

Велор сидел на крылечке, по-прежнему бледный и печальный. И презрительно косился на гномов, которые шумно сдавали животину конюху.

— Лучше?

— Вроде. — Он поднялся навстречу спутникам.

В трактире усердно чадили два камина роскошных размеров, корова в них целиком не влезет, но теленок вполне мог уместиться. Майорин оглядел зал, выискивая свободный стол. Дверь за спиной скрипнула, он только успел заметить кисточку золотистой косы, исчезнувшую за миг до того, как створка ударилась о косяк.

Эльф быстро обошел здание в поисках укромного уголка, где расслабил подступивший к горлу желудок и часто задышал. Каким бы общительным и простым для первородного ни казался Велор, делать это при людях он не мог. А аппетитные для остальных запахи сейчас казались ему самой верной отравой. Немного поборовшись с собой, он все же вернулся в зал.

Жарка с Соленом пристроили скотину на конюшню и присоединились к колдуну за широким столом, куда их почтительно пустили гномы, уплотнившись на противоположной скамье. Рядом с колдуном сидел самый старший, седой бородач, о чем-то беседовавший с Майорином. Эльфа снова перекосило.

— На, — протянул дымящуюся кружку другу колдун, из кружки пахло терпкими травами и еще какой-то дрянью, от чего Велора опять затошнило. — Пей-пей, хуже уже не будет.

Эльфы редко кого приближают. И редко когда речь заходит о дружбе. Тем более с людьми — мелочным, склонным к предательству народом. Но если… Велор выдохнул, одним глотком опустошил кружку и крепко зажмурился. Желудок прыгнул и неожиданно встал на место. Тошнота ушла. Глава ордена Белого Меча открыл глаза и еще раз поблагодарил восхваляемое эльфами провидение за то, что его друг не простой человек, а паршивый колдун.

Паршивый колдун уже уплетал за обе щеки заказанный ужин, Велор посмотрел на стол и внезапно понял, что тоже очень хочет есть.

— А вы мне не…

— А мы думали, ты не будешь, — хором ответили спутники. И три пары честных глаз уставилась на чудесно исцелившегося.

— Нашли, у кого учиться, — пробурчал под нос эльф и пошел искать подавальщицу, затерявшуюся среди толпы посетителей.

Вернулся он уже с девкой, зачарованно смотревшей на раскачивающийся сзади маятник золотой косы. Гном подвинулся, освободив край скамьи. Унизительно маленький.

— Садись, хвостатый.

— Подвинься еще… — заскрипел эльф зубами.

— Боишься, косичке места не хватит, или для девки выгадываешь?

— Боюсь, что твоя борода, ни разу не мытая, изгадит мою трапезу. — Гном недоверчиво оглядел бороду и украдкой смахнул с нее капли пива. Остальные молча наблюдали за диалогом. Девка быстро составила с подноса снедь и скрылась из вида.

— Настоящему мужчине борода не мешает, но вы, эльфы, о таком понятии вряд ли слышали.

— Отчего же, слышали. — Велор налил в кружку пива и осторожно отхлебнул, прислушиваясь к собственному нутру. Нутро после колдунова зелья охотно приняло пойло, несмотря на его сомнительный вкус. — Например, что к понятию настоящего не относится клок растительности на лице, а намного важнее личностные качества.

— Например, слабый желудок? — хмыкнул другой гном. — Ваш народ славят как непревзойденных мореходов, но что-то я не вижу в тебе тяги к воде!

Сзади звучно стукнуло. Велор обернулся, давешняя девка поставила в торце стола тяжелый грубо сколоченный стул. Златокосый небрежно расстегнул ворот куртки, и гномы впервые увидели черную татуировку на бледной коже.

— Вот, милсдарь, садитесь.

— Мне редко приходится плавать. — Эльф устроился во главе стола.

— Что ж… Убийца. — Гном закатал рукава рубахи. — Как скажешь, может, ты и прав.

Метку смерти здесь знали все, а спорить с карателем, не имея кристально чистой совести, решался только глупец. Майорин неодобрительно нахмурился, слишком заметная метка и слишком известный орден…

Перепалка закончилась сама собой. Поддеть эльфа у гномов считалось делом чести, а эльфы сколько бы ни супили породистые носы, все одно отвечали. Ввязываясь в унизительный, на взгляд эльфийской расы, извечный спор — у кого длиннее. О длине чего шла речь, и те и другие выразительно молчали. Майорин, убедившись, что друг отвлекся от мучившего его недуга, свернул беседу в другую сторону:

— Дорога на Уралак еще не совсем заросла?

— Дорога как дорога. Не мостовая, конечно, — пробасил гном, сидящий рядом с колдуном. — По ней идти собираетесь?

— Думаю, да. — Майорин утер рукой рот. — Выспимся и поедем.

— Ну, тогда вы нас нагоните, мы по ней пойдем. Только мы на своих двоих.

— Вы же с лошадьми? — удивился эльф.

— Они поклажные. Лошадки наши. Не любим мы на животину эту садиться, еще скинет…

Эльф мстительно хмыкнул:

— А в телеги тоже сами впрягаетесь? Или тут до лошади снизойдете?

— Даже коли и снизойдем… — Гном шумно отхлебнул из кружки, по бороде заскользили две мокрые дорожки, — то намаешься с энтой телегой, как с эльфом на корабле. То увязнет, то колесо отпадет… Нет уж, покедова крайний случай не наступит, лучше во вьюки все грузить.

Эльф брезгливо поморщился, глядя, как гном утирает рот кончиком бороды, заплетенной в несколько толстых косиц.

— Скажите, милсдарь, а есть ли еще на Уралакском хребте драконы? — спросил Солен. Гном некоторое время удивленно на него таращился, будто с ним заговорила, скажем, кружка, силясь понять, откуда идет звук. — Милсдарь?

— Парень… — начал бородач, сидящий напротив дворянина, — с чего ты взял, что они вообще там были?

— Но… — Солен неуверенно покосился на колдуна, но тот и не думал выручать спутника.

— Были. — Рыжий гном смачно рыгнул, запил отрыжку пивом и продолжил: — Лет четыреста назад. Но с тех пор больше нет. Хе-хе, совсем нет.

— Хотите похвастаться, как истребили одну из прекраснейших тварей на земле? — надменно спросил Велор. Ох, не любят эльфы гномов. Впрочем, взаимно не любят.

— Вы, эльфы, только бренькаете на лютнях, да затыкаете маленькие носики в людских городах. Дракон страшная зверюга. Ворует скот, жжет постройки и гадит, мама не горюй. Скажи, эльф, доводилось ли видеть тебе здоровенную кучу дерьма?

— Предположим, — невозмутимо сказал Велор.

Жарка прикрылась ладошкой и тихонько захихикала. Солен улыбался во весь рот.

— Так вот драконья в сто раз больше.

— Что-то народу много. На нас комнат хватит? — резко сменил тему эльф, незнамо чему улыбаясь.

— Пока ты блевал… — Улыбка погасла. Эльф бросил убийственный взгляд в сторону колдуна. Теперь зал заполонил раскатистый гномий хохот. — …Я снял одну. Последнюю.

Уралакский тракт отличался от восточного, как конек для возки хвороста от скаковой лошади. Хоть начинался за здравие, видно, чтобы не пугать иностранных купцов.

Но через пару верст широкая отсыпанная и укатанная дорога в три раза сузилась, ужавшись до ширины телеги.

— Специально, что ли, ее наезжают? — фыркнул эльф.

Лес подступил к самому краю тракта, елово-сосновой стеной возвышаясь по обе стороны.

— Уралак же большой город, — удивился дворянин. — Что же тракт будто в деревню ведет?

— Уралак город горный, наполовину населен гномами, а подъездами к городу больше пользуются со стороны Милрадиц и вдоль хребта, дорога на Гаарский перевал на север ушла. Хотя вот пример, — колдун махнул рукой назад, где остались отставшие гномы. И хоть уехали спутники уже достаточно далеко, то и дело была слышна скабрезная песня о горных старателях. — Идут.

— Но и в Милрадицы она ведет, — удивленно протянул парень, вспоминая карту, на которой восточный, южный и западный тракты были отмечены как самые оживленные, а остальные — просто линии.

— На Милрадицы все направляются сплавом. — Все дружно повернули головы к Велору, но промолчали. — А зимой санным путем прямо по Урмале. И там через Роканку. Там и мост есть, уже после того как в Водицу впадает Рябушка.

Солен нахмурил брови, усваивая услышанное.

«А из мальчишки будет толк, — подумал колдун, — видел он для своего возраста маловато, но мысли выдает дельные и образован хорошо».

После развилки путники остановились на ночлег, упав тюками на одеяла. Только Майорин долго сидел у огня, помешивая угли. В холодных глазах колдуна плясало пламя, отражаясь как в зеркале.

Утром пошел снег. До земли он не долетал на ладонь. Майорин достал теплую рубашку и уже было начал одеваться, как заметил дрожащего Солена, замерзшими пальцами поднимающего ворот легкомысленной городской курточки, слишком узкой, короткой и легкой. Мужчина обреченно вздохнул и молча кинул дворянину рубашку.

— Но…

— Если ты заболеешь, я оставлю тебя в ближайшем селении, а оно будет через пару верст. — Солен подавился гордым отказом.

Куртка у колдуна была добротная, кожаная, подбитая тонким сукном, он вполне мог обойтись без верхницы. Убийцы облачились в одинаковые зеленые плащи с прорезями для рук, перепоясались форменными ремнями и теперь сверкали глазами из-под капюшонов, на которые тут же начал оседать первый снежок. Майорин пошарил в сумке и достал вязаную шапку, больше напоминающую обрезанный подшлемник, коим он раньше и был. Солен с сомнением оглядел очередной дар судьбы и попытался украдкой сунуть в карман.

— Слушай, а как болезнь та называется? — Жарка затянула ремни седла.

— Какая? — Эльф смотрел, как девушка легко взлетела на кобылу, не глядя поправила чересседельные сумки.

— От которой умом слабыми делаются. Ме… мя… гит?

— Менингит, — поправил Майорин. — Это на бараалле. Если голову застудить, мозги опухают, и всё — пиши пропало.

— А! Точно, точно! — Жарка тронула гнедую каблуками, за ней потянулись колдунова Потеха и жеребец Айрин, а там и Велор на своей кобыле. — Солен, ты чего застрял?

— Сейчас догоню, — крикнул парень, судорожно натягивая шапку.

На дороге Майорин пропустил вперед Велора и Жарку, а сам, спрятавшись в капюшон, досыпал. Сны выходили короткими, обрывистыми и больше напоминали похмельный бред. Да и чувствовал он себя как с перепоя.

К полудню солнышко разгорячилось, избавив землю от редкого снежка, опомнились птицы, снуя меж голых ветвей ограждающих поле деревьев. Поле чернело взрытой землей, готовой уйти под снег.

Лошади рысили по тракту.

Поле закончилось как-то неожиданно бестолково. Будто встретился селянам свободный луг и они решили его засеять, не мучая деревья вырубкой. Сначала среди голой земли показался островок берез и сосен, потом еще один, а потом и сам лес вырос плотной синей стеной сосен и елей, между которыми изредка белели гладкие стволы белых красавиц, чьи семена занес сюда человек.

— Скукотища, — бурчал эльф под нос. — Жарка, иди, что ли, зайчика добудь или белочку.

— Хрен тебе, а не белочка, — неразборчиво ответил колдун.

— Ты Жарка?

— Я — Жарка. Тебе надо, ты и добывай.

— Легко. Вот только…

Жарка махнула рукой на ворчание наставника, спрыгнула на землю и перебросила эльфу поводья. Она отстегнула притороченные к седлу лук и колчан. И сорвалась в лес, бесшумно скользя меж деревьев.

Горел костер. Путники доедали зайца.

— Ты мог бы быть очень богатым человеком.

— Ну и?

— Мог бы принести большую пользу, занимаясь исследованиями и изучениями, — продолжил Солен, старательно отводя глаза от насмешливого лица колдуна.

— Да что ты говоришь? А он мог бы поднять свой клан, увязший в грязи междоусобных дрязг.

— Мог бы, — согласился Велор. — Но, признай, я отказался от этого не ради брожения из деревни в деревню и забоя скота.

— Хочешь упрекнуть меня, что я не тем занимаюсь? — К кому обращался колдун — было неясно, поскольку смотрел он в костер. — Сказать, что я мечу бисер перед свиньями?

— Хочу. С этой работой справится и юный колдун, только прошедший обучение, — ответил Солен.

— Может, ты и прав, но сидеть в пыльной башне, ожидая, пока на мир не свалится очередная напасть, и не потребуется мое величественное вмешательство, неохота.

— Напасть уже свалилась. — Эльф вонзил зубы в заячью ногу.

— Я не берусь тебя осуждать, только не понимаю, почему ты выбрал такую жизнь.

— Она ни к чему не обязывает.

— Особенно ни к чему не обязывает обучать исток, который по совместительству приходится дочкой Владычице Инессы, — ехидно добавил Велор.

— Так получилось, — буркнул Майорин.

— Понимаешь, мальчик… — лукаво выговорил эльф, сгрызая мясо с кости, отчего речь стала невнятной, — наш колдун — колдун необычный. Полный жизненных принципов и благородных порывов. Он даже готов поступиться своим убеждением, что учителем быть неспособен, за-ради благой цели. Что молчишь? Не стремишься отрицать?

— Ты говори. — Майорин поболтал в кружке взвар, резко пахнущий мятой. — Мне интересно, что ты еще нагородишь.

Жарка, сидевшая молча, подняла голову и очень грустно взглянула на колдуна.

— Айрин говорит, что ты никогда не проходишь мимо.

— Мимо чего? — Колдун подмигнул полукровке.

— Ну, уж юбки ты ни одной не пропускаешь! — согласился Велор.

Жарка слегка покраснела, а потом зло фыркнула:

— Какое счастье, что я в штанах.

Лошади топтались у моста, Потеха обнюхивалась с Фиником, хозяин жеребца увлеченно спорил с девушкой. Эльф тряс друга за плечо.

— Чего себе всю ночь нервы трепал.

— Что ж не потрепать. — Майорин с трудом перекинул затекшую ногу и слез с коня, поморщившись от боли в пояснице. — Старость, мать ее, ни черта не гнется!

— Что надумал? — проигнорировал жалобу друг.

— Да ничего, — махнул рукой Майорин.

И эльф отстал.

Подхватив коней под узды, путники по одному перешли подвесной мост. Больно хлипким он казался на вид, угрожающе скрипел и раскачивался при каждом шаге. Жарке пришлось бегать два раза, Гайтан отказывался идти один, встав черной тенью перед дощатым настилом. Водица шумела под ногами. Берега у речки были высокие и крутые. К полудню снег прекратился, и выглянуло колючее осеннее солнце. Солен звучно хлюпал носом. Майорин с досадой подумал, что проспал обещанное парню селение и не избавился от дворянской обузы. Шапка криво сидела на светлых волосах, сползая на глаза, курточка здорово поистрепалась и испачкалась, приобретя вместо красного грязно-коричневый оттенок. Городские ботинки, дорогие штаны — все потеряло вид. Парень скорее походил на огородное пугало с торчащей из-под куртки серой рубашкой. Колдун догнал дворянина.

— Простыл все-таки?

— Это от холода.

— Насморк или простуда?

— Насморк. — Солен осторожно поднял глаза на Майорина, но вместо ехидной усмешки увидел лишь умеренное беспокойство. — Не переживай, не заболею!

— Я-то переживу. Держи. — Майорин протянул парню темную бутылочку.

— Что это?

— Стимулятор иммунной системы. В просторечье снадобье. Пей маленькими глотками перед едой. И не злоупотребляй. — Ругнулся на кобылу: — Что встала, сдам на живодерню! — и резко ушел вперед.

Солен повертел лекарство в руках и убрал в седельную сумку, смотря вслед колдуну. Мужчина сказал что-то скабрезное эльфу, и оба теперь хохотали, покрасневшая Жарка послала кобылу в галоп.

5

Со скрипом поднялась решетка ворот, во двор замка въехал отряд конников, за ними медленно втянулись груженые фуры. Что внутри было — не разглядеть: обозы затянули кожаными чехлами.

Встречать приехавших вышел хозяин замка.

— Отец! — Молодой мужчина спешился, не глядя бросил поводья подоспевшему слуге.

— Как добрались? — Фарт придирчиво оглядел фуры. Запряженные в них тяжеловозы терпеливо стояли, пока сноровистые руки конюхов высвобождали их из оглоблей.

— Ничего, как видишь, стрел в нас не торчит. Как исток? В сознании?

— В сознании. Вон на стенке околачивается, как всегда.

Молодой Фарт поднял глаза, я с трудом подавила желание пригнуться и спрятаться за зубцами.

— Много же ей позволено. Она нас слышит?

— Пожалуй. Я еще не разобрался, насколько ее возможности превышают человеческие. Поэтому пойдем-ка туда, где ничьи уши не доберутся до нашего разговора, сын.

— Еще бы неплохо горячего вина, воды и девку! Замерз, как собака!

— Вино получишь сейчас, с остальным изволь обождать, — засмеялся Агний Фарт. — Поговорим, и будет тебе бадья с горячей водой и с горячей девкой. Эй! Эленар! Слышал? — Прислужник в сером камзоле, такой же серый и лицом, кивнул. — Распорядись!

Разгружать обозы во дворе не стали, по одному затащив их в просторный амбар близ конюшни.

— Айрин! — Дарту ничего не оставалось, как последовать за мной по стене. Ноги быстро пересчитывали высокие ступеньки.

Но двери амбара захлопнулись у меня перед самым носом, а щелей в стенах, как назло, не было. А может, не было именно назло.

— Будь я на месте милсдаря Агния, я заключил бы тебя в клетку, чтобы не совалась куда не просят, — зло сказал запыхавшийся Щегол, нагнавший нас уже у амбаров.

— Будь ты на месте Фарта, ты сидел бы в инесском застенке, потому что ума у тебя не хватит так прятаться, — ответила я.

— Ты… поганая инесская шлюха! Дочь ведьмы, продавшейся хордримским псам! Подстилка ее прихлебателя, мнящая себя чем-то особенным, хотя не годишься в девки и конюху… — Звонкая оплеуха заставила мага замолчать. Он попятился, стремясь сохранить равновесие.

Дарт потер ладонь о штаны и тихо прошептал:

— Даже прикасаться к этой погани противно.

— Зря. Он расскажет.

— Пусть. — Стражник обернулся. — Как вы, госпожа?

— Ко мне плохо липнет дерьмо, Дарт. Я же паршивый исток, к нам вообще мало что липнет.

— Идемте в замок. Лучше, чтобы нас здесь не видели.

Щегол плелся следом, потирая ушибленную щеку. Дарт бил наотмашь — раскрытой ладонью, но силищи парню было не занимать, и щека горела алым. В коридоре с выцветшими гобеленами глухо отдавались шаги и голоса.

— Дарт, перестань называть меня госпожой. Я тебе не госпожа, а объект, который ты охраняешь. Представь, что я сундук.

— Как скажете, госпожа, — согласился стражник, улыбаясь в светлые усы.

— Значит, не перестанешь?

— Нет.

— И, Дарт…

— Да, госпожа?

— Спасибо.

— Сука! — буркнул Щегол. — Я расскажу Фарту, что ты околдовала этого идиота. И он…

— Беги сейчас. Жалуйся папочке, что тебе, магу, рыцарь надавал по шапке за твою поганую брань. А потом подробно опиши ему, что ты не смог остановить меня, когда я последовала к амбару, чтобы мерзостно подсмотреть и подслушать, что там происходит. Давай, не теряй времени, может, пустит тебя его сынулька к себе в бадью с горячей девкой.

Щегол сплюнул на пол, слюна оставила белесый след на засаленной ковровой дорожке, которой были выстланы жилые помещения. Некоторое время маг таращился на плевок, потом затер его сапогом и поплелся дальше.

— Знаешь, что меня удивляет, Дарт?

— Нет.

— Это я должна ненавидеть магов, а не они меня. Но вот уже второй, с которым происходит наоборот.

— Это потому, что вы их совсем не боитесь, госпожа.

Я посмотрела сперва на стражника, потом на мага. Он зло обжег меня глазами.

Дарт угадал.

Майорин сказал, что инессцы встретят их на том берегу, и Солен начал вертеть головой в поисках инесской гвардии, только они сошли с моста. Ему представлялась дружина суровых колдунов, всех как на подбор черноволосых и белоглазых, с полуторниками за спиной.

Эдакое воинство Майоринов. К удивлению паренька, ни воинства, ни намеков на то, что их вообще кто-то ждет, не было. Только осенний лес да ветер, беззастенчиво срывающий последнюю одежку с деревьев. Даже вечнозеленые сосны и елки печально клонились, будто прикрываясь от разбушевавшейся стихии. Майорин о чем-то говорил с Велором, Жарка, насупившись, ехала рядом, все еще дуясь на старших товарищей за грубую шутку. Что конкретно ей сказал колдун, девушка умалчивала.

Колдун тем временем внимательно слушал главу карателей, ясно ловя в его голосе нотки тревоги.

— …третий день, — закончил Велор. — Надо выяснить, Майорин, мало ли кто.

— Надо. Только незаметно. Вот только не понимаю смысла.

— Может, хотят тебя убить?

— Или Жарку украсть? — серьезно предположил Майорин.

— Зачем?

— Она красивая, можно сделать любимой женой хордримского вельможи.

— Издеваешься! Не веришь?!

— Тебе верю, вот только убивать меня нет никакого смысла. Айрин уже у них.

— А может, Редрин решил от тебя избавиться?

— Ради чего? Я не имею никаких прав на престол, если помнишь. Отрекся я добровольно, без всякого давления.

— А может, за нами следят.

— Кто?

— Оппозиция, — уверенно выдал дворянин, который незаметно подъехал к разговаривающим и слышал большую часть диалога.

— Оппозиция? — не понял эльф.

— Хватит тут демагогию разводить. Сделаем ночью вылазку, узнаем наверняка, — отрезал колдун.

Солен дремал в седле, Велор грыз сухую травинку, лениво перебрасываясь с Жаркой шпильками. И когда колдун резко свернул с дороги в непроходимые на первый взгляд кусты, остальные по инерции некоторое время двигались дальше. А когда опомнились, обнаружили неприметную тропку, уходящую в лес. По ней пришлось ехать поочередно.

— Их только двое? — удивилась Жарка, которая тоже представляла компанию повнушительней.

— А ты скольких хотела?

— На тебя и меня одного хватит, красавица, — улыбнулся один из них.

На колдуна он мало походил, скорее на воина. Немолодого, но матерого и опытного, от этого еще более опасного. Они ждали их на полянке у разведенного костра. Сейчас воин сидел, накинув одеяло, но рядом лежала перевязь с саблями, одну из которых мужчина сосредоточенно правил, когда путники приблизились к костру. Сабля легко вернулась в ножны. Он выпрямился, отбросил назад длинные волосы, седые, как и длинные вислые усы, и густые, сросшиеся на переносице брови. А вот морщин было мало, и стариком он не выглядел.

— Не переживай, этот кобель женат, — успокоил девушку второй. И тут же добавил: — А я нет!

Жарка, удивленная таким пристальным мужским вниманием, начала рассматривать следующего претендента. Тот оказался высоченным, худым и очень красивым, даже слишком красивым для мужчины. Каштановые волосы связаны в шелковый хвостик. Солен, коротко остриженный по последней человеческой моде, невольно провел рукой по волосам.

— Парни, вы давно в Инессу не заезжали? — Колдун подошел к седому и протянул руку. Тот пожал ее, а потом сгреб Майорина в охапку и крепко обнял.

— Я недели три, а Филипп так вообще два месяца в Илнесе безвылазно сидел, пока от Верховной сообщение не пришло.

— У тебя целибат? — фыркнул Майорин, обращаясь к Филиппу.

— О чем они? — шепотом спросил Солен у эльфа.

— В Илнесе почти нет женщин, там обучают мальчиков.

— Иди ты. Нашел кого слушать, это Хорхе от юбки дальше полета стрелы не отходит. Да и ты тоже, — ответил Филипп, он протянул колдуну руку, но обниматься не рвался.

— Знакомьтесь. — Майорин обвел рукой собравшихся, поочередно представляя спутников.

Путники представились. Филипп долго жал руку полукровке и очень неохотно ее отпустил, хорошее воспитание не позволяло зайти дальше. Жарка вырвала руку, гневно сверля молодого колдуна взглядом. Он лишь усмехнулся, мол, все сначала недотрог строят. Хорхе только скалился, вспоминая жену. Со скалкой в одной руке и сковородкой в другой, в случае колдуньи это было не только опасное сочетание, но и смертельное.

— Разделимся? — предложил Филипп, разворачивая карту.

— Смысла нет. — Воин оглаживал вздыбившийся на ветру пергамент, так и норовивший хлестнуть по лицу углом с красиво вырисованными Черными горами. — Только запутаемся.

— Что в Милрадицах? — Город был на пути от Инессы к месту встречи.

— Да ничего.

— Покажи места, где пропало наибольшее число детей, — попросил колдун.

Филипп послушно обвел пальцем всю долину.

— Шутить изволишь?

— С чего бы! — Воин обнажил зубы, трети из которых не хватало. — Все верно, Майорин. Дети пропадали по всей Долине. В том-то и смех, что, зная где, мы не знаем ничего.

— А если по источникам? — с надеждой протянул колдун.

— А теперь ты шутишь, — хмыкнул Филипп. — Это в Долине Источников-то, где через каждую версту выходит сила?

— Поэтому он и выбрал это место. — Колдун задумчиво водил по карте пальцем. Жарке так и хотелось метнуть в движущуюся мишень ножичек или звездочку, девушка плюнула и метнула. Зарубленная ни за что полевка, по недоразумению еще не залегшая в спячку, истошно заверещала. Девушка подобрала кинжал и брезгливо вытерла носовым платком. Майорин на все манипуляции внимания не обратил и продолжил размышлять вслух: — Или они, или она.

— Кто-то, — подсказал эльф.

— Кто-то, — согласился колдун, не оценивший эльфийского сарказма. — Думаю, все же надо искать по источникам.

— Да тут их как грязи, до самой Инессы штук тридцать.

— Значит, мы обойдем их все.

— Времени уйдет уйма.

— Правда? — Майорин издевательски вскинул голову. Он прекрасно знал, что времени не осталось вовсе. — Даже тех детей, которых удалось сосчитать, хватит на создание небольшой армии химер.

— Мобильной, — добавил Велор.

— Что? — Филипп нахмурил красивые брови.

— А зачем им, по-твоему, исток?

Осенний день короток, и сумерки быстро прекратили попытки выверить что-либо по карте, зато приблизили долгожданный ужин. Жарка, полагавшая, что она хочет есть больше всех, по-детски ныла:

— Нельзя попозже пойти? Когда птичка испечется? — Птичка, насаженная на толстый прут, сделала еще один оборот, соблазнительно показывая поджаренный бок.

— Нам оставят. — Велор стащил плащ, негодный для запланированного дела, и поежился — к ночи морозец кусался совсем по-зимнему.

— Сначала гоняйся им по лесу за дичью, а потом поесть не дадут по-человечески.

— Ты полукровка, — срезал убийца.

— По-полуэльфьи!

— Ты ее с первого раза сняла. Что ты ноешь!

— А где плата за профессионализм? — Несмотря на нытье, девушка уже застегивала пояс с метательными ножами и натянула темную шапочку, скрывшую золотистый стог волос. — Мог бы и один сходить!

— А если меня убьют, кто похоронит мой хладный труп по всем канонам?

— По каким? Есть народы, у которых честь быть сожранным лесным зверьем. — Колдун усмехнулся и сладострастно впился зубами в прожаренное крылышко. — Шпашибо, Жафка! Птишко прелефь!

Полукровка подтянула голенища сапог и отвернулась от костра, всей спиной выражая свое мнение.

— Пошли, Жафка! — Велор легонько пристукнул ее по затылку, толкая в недружелюбный ночной лес.

Майорин проводил убийц взглядом, за их спинами даже ветки не колыхались, они тенями растворились среди деревьев.

— Куда это они? — Хорхе присел напротив, плотнее укутываясь в одеяло.

— За нами «хвост» идет уже три дня, решили посмотреть какой.

— Наверняка лисий с темным кончиком. Как думаешь, готова?

— Горячее сырое не бывает. — Майорин снял закоптившийся прут с обескрыленной птичкой с двух рогатин и ловко разобрал по частям в подставленные миски с перловкой. Птичка, конечно, хорошо, но насытить четверых здоровых мужиков и пару прожорливых эльфов не в состоянии. На счастье остальных, пара прожорливых эльфов растаяла в лесу.

По обочине дороги росли вполне приличные сосны, не очень старые, но статные, внушающие немое уважение ко всему лесу за их зеленые гривы. Но подлые сосенки обманули, а шутник леший завел в низину, заботливо подставляя под ноги незамерзающие ручейки и чавкающую землю. Велору то и дело казалось, что из-за деревьев вынырнет зеленобородый старец и погрозит узловатым пальцем, так похожим на корень, о который эльф чуть не споткнулся. Работать в лесу эльфу нравилось, он легко приноравливался и к неровной земле, и к ветвям, и к дикому зверью, которое эльфов не боялось.

Но здешний лес Велор невзлюбил с первого взгляда, а точнее шага, после которого сапог стал мокрым и холодным. Жарка тихонько сопела позади, недовольно и очень тихо. С точки зрения профессионализма, вели они себя крайне неосторожно и расслабленно, но сидящие у костра все равно ничего не заметили. Двое, чьи лица освещались неровным вздрагивающим пламенем, и не думали таиться, спокойно разговаривая. Велор настороженно замер, рассматривая преследователей, и даже не сразу заметил, как его подчиненная своевольно вышла к свету и сварливо спросила:

— И что вы тут делаете? — Посыпать голову пеплом сгоревшей в огне конспирации было поздно, и у убийцы оставались лишь два варианта: первый — прикончить обоих на месте и спокойно пойти ужинать, по дороге отчитывая Жарку, и второй, который он, собственно, и выбрал.

— Сидим, — ответил пепельноволосый мужчина в дорожной одежде, с удивлением таращась на второго ночного гостя. — А ты? Вы?

— А мы идем избавляться от «хвоста», который за нами через всю страну тащится! — Жарка уперла руки в бока и прищурилась, уставившись в глаза незнакомца.

Женщина, устроившаяся на лежаке, отвела взгляд. Мужчина встал и неожиданно крепко обнял полукровку, потом отстранил, рассмотрел и жадно поцеловал в бледные губы.

— Что тут происходит? — не выдержал Велор.

— Жарка, а этот хвостатый кто? — За «хвостатого» эльф мог и убить. Подобные шутки прощались гномам, потому что их было много, и они находились посреди многолюдного зала трактира, и колдуну, потому что… просто потому что.

— Это мой наставник. Милсдарь Велор. Глава ордена Белого Меча.

— Простите, — тут же пошел на попятную наглец. — Простите. Позвольте представиться: Валья Шельц, менестрель. А это моя боевая подруга и напарница: Киата, она из Кордера. Воительница.

— Свободная воительница. — Женщина встала и неожиданно оказалась заметно выше эльфа. Да, подобные дамы несвободными быть не могут.

Велор сел на ее место, без спроса взял кружку, пристроенную рядом с костром, и отхлебнул. Подогретое вино оказалось очень хорошим и скорее всего довольно дорогим.

— Так, — холодно произнес он. — А теперь меня введут в курс дела с деталями и прибаутками, иначе вас, — он указал кружкой на Валью и Киату, — я убью. А тебя, — кружка чуть не плеснула содержимым на полукровку, — дисквалифицирую и с позором выгоню из ордена. Ясно?

— Ясно. А мне вина нальют? — Жарка, совершенно не испугавшись, присела на лежак рядом с грозным начальством.

— Держи. — Валья протянул девушке вино.

Велор внимательно выслушал подноготную знакомства и его развития. Повосхищался лютней менестреля, решительно отказался от сиюминутного концерта и перевел разговор на интересующую его тему.

— А за нами вы зачем тащитесь? — Более крепкое выражение застряло в горле, но так и рвалось на свободу, подпихиваемое уже выпитым вином. Для верности и молчания эльф сделал еще один долгий глоток.

— Ну… это… — замялся музыкант, растерянно смотря то на Жарку, то на спутницу, и отводя глаза от Велора.

— Дурак! — Голос у Киаты был звучный и низкий, с волнующей хрипотцой. В темных миндалевидных глазах отражался костер. — Менестрель он и в Хордриме менестрель, и в Луаре. Очень его ваш поход заинтересовал, да и к девчонке вашей он неровно дышит.

— А вы тут зачем? — Велор сделал еще глоток. И без того красивая воительница стала казаться ему самой очаровательной из знакомых женщин. Пока сидела, по крайней мере.

— А меня он нанял от убивцев всяких его оборонять, он у нас мальчик нежный, какую страхолюдину увидит — сразу наутек. Далеко так не уйдешь и много не увидишь.

— Как нанял? — удивилась Жарка. — Вы же вроде друзья?

— Друзья это, конечно, хорошо, — кивнула Киата. — Но у меня дите дома, а его и кормить надо, и обуть.

— Дите? Одно?

— Отчего одно. С мужем. Вот заплатит мне этот охламон, поеду в Сауринию, гостинцев вирицких сыну привезу. А то прошлый мой работодатель так и не расплатился.

— Слава богам, к градоначальнику не пошел, — фыркнул Валья. — Так что, мы к вам присоединяемся?

— Только через мой труп! — в сердцах бросил эльф.

— Ну, это не так уж и сложно устроить! — хмыкнула Киата, кладя широкую ладонь на рукоять меча.

Дверь отворилась с легким скрипом. Дремавший у косяка караульный подобрался и схватился за алебарду.

— Это я, — тихо сказал Дарт. — Открой.

— Она спит, поди. — Караульный неохотно потянулся к связке ключей на поясе.

— Вот и проверим, — осклабился молодой воин.

— Дарт, ты того. Господин не велел ее трогать.

— Думаешь, она расскажет?

— Не знаю.

— Зато знаешь, что я расскажу, если ты не дашь мне ключи сию минуту! — выругался Дарт.

Караульный сдался и протянул стражнику связку.

Ключ встал в скважину, и я откатилась от двери в угол. Темную комнату, освещаемую лишь пламенем в камине, прорезала полоса яркого белого света. В караулке стояли магические светляки. Дарт захлопнул дверь.

— Вот, — прошептал он. — И пискните, что ли…

Пришлось пискнуть. Я развернула пергамент.

— Почему ты мне помогаешь?

— Знаю, что в сундуке.

— Не понимаю.

— Это не страшно, госпожа. Страшно будет позже.

— Спасибо тебе, Дарт. Большое спасибо. Ты помогаешь не только мне, но и…

В свете камина буквы казались живыми, написанные неровным быстрым почерком. Писавший явно торопился.

Дарт, ожидая, сел на стул и замер, не двигаясь. Внезапно он разомкнул узкие губы:

— Не за что, Айрин.

Он их ждал. Все давно спали. Майорин водил ладонями над костром, пытаясь отогреть хоть одну часть тела. Все остальное надежно замерзло. Можно было и под одеяло залезть, но колдун боялся, что как только ляжет — уснет. Он походил вокруг костра, выпил отвара. Эльфов все не было.

— Эй, все, похоже, спят, — тихо произнесла полукровка.

— Я не сплю, вы что там полночи выясняли? — Майорин резко встал, сбрасывая навязчивую дрему.

— Ты бы лег, вторую ночь караулишь. А завтра расскажем, — попытался отодвинуть Велор неприятный разговор.

— А что нам ничего не оставили? — Жарка заглянула в чисто вымытый котелок.

— Дольше шастать надо было, мы бы вообще ушли. Все в порядке?

— Даже лучше, чем ты думаешь. Так что спи спокойно.

— С вами я вообще скоро сна лишусь. — Майорин свернулся под суконным покрывалом, пытаясь собрать хоть немного тепла. Рядом устроилась полукровка.

«Толку то от нее, — подумал колдун, — как от белки. Та тоже мелкая».

Филипп умылся ледяной водой, расчесал волосы, потянулся своим долговязым телом и застегнул куртку. Утро выдалось морозное. Солнышко еще только показалось из-за горизонта, но полностью вылезать не торопилось, как ленивый стражник, пришедший на службу, но застрявший за разговором или завтраком в служебной комнате. Он как бы и есть, но на стене никого нет. Так что путникам приходилось довольствоваться светом костра да колючих звезд. Хорхе варил кашу, по старой учительской привычке в деталях объясняя Солену, что и зачем делает.

В отдалении, будто бы занимаясь лошадьми, стояли колдун и эльфы.

— Идиоты. — Колдун в сердцах хлопнул Потеху по крупу. Обиженная лошадь шарахнулась в сторону. Пришлось ловить под узды. — И вы их отпустили?

— А что ты предлагаешь, убить?

— А если они потащатся за нами?

— Они обещали! — попыталась выгородить друга Жарка.

— А ты вообще молчи, нашла себе хахаля в собутыльниках!

— Ты, между прочим, тоже с ним пил!

— И что, думаешь, я помню всех, с кем пил?

— Да ты и с кем спал не помнишь!

— Жарка! — одернул ее Велор. — Замолчи, а? Хотя она права…

— Вот только не надо… Пил и спал это одна история, а здесь совсем другая. И мне совсем не хочется, чтобы за нами… — Умоляющий взгляд полукровки. — …и с НАМИ шел кто-то, кому я не доверяю.

— Я им доверяю!

— А что ты про них знаешь?

— Про Солена ты же тоже ничего не знаешь, — попыталась подкопаться девушка.

— Вот про него-то я как раз все знаю. Выяснить оказалось несложно. И что они вам пообещали?

— Что вернутся в Вирицу.

— И вы им верите?

— А мы Киате пригрозили. Чтобы она Валью проводила. — Велор зевнул, большую часть ночи караулил он, лишь под утро растолкав Хорхе. — Даже если они нас обманут, то на глаза лезть не будут. Побоятся.

— Леший с вами и с ними, — проворчал колдун. — Поехали уже.

6

Деревня встретила холодно. Более чем холодно.

Исподлобья косилась девка с узорчатым коромыслом на плечах, шедшая от колодца с полными ведрами. Брезгливо сплюнул беззубый нищий, разворачивая подложные культи на ногах. Шедший мимо прохожий, одетый в добротную кожаную куртку, многозначительно положил ладонь на рукоять меча. Только трактирный кот, сидящий на заборном столбе, остался равнодушным и продолжил увлеченно вылизывать подхвостье.

Хорхе поправил перевязь с саблями, подтянул ремни. Теперь рукояти хищно щерились над плечами змеиными мордами, любовно отлитыми хордримским оружейником.

Филипп подвесил несколько готовых заклинаний, которые оставалось лишь «довязать» и пустить в ход.

— Не надо. Прекратите. Все. — Эльф, пристегивающий к поясу связку непонятных закорючек, замер. Майорин помотал головой. — Хотите, чтобы они думали, что мы собираемся нападать?

— Хочешь, чтобы напали на нас? — Филипп втянул носом холодный вечерний воздух.

— Убери хотя бы «подвеску», она даже меня раздражает. А ты свои пыточные орудия, неужели мало меча?

— Примитивизм. — Велор досадливо сморщился, пряча крючки в сумку, а на смену им приладив пояс с двумя чуть изогнутыми мечами с круглой гардой и обмотанными шелком рукоятями.

— Это еще что? — недовольно рыкнул колдун.

— Мечи, — как ни в чем не бывало сообщил каратель.

— Посмотреть дашь? — Майорин даже перестал настороженно озираться, но после опомнился. — Потом…

— Дам, — величественно разрешил каратель. — И тебе дам, глаза не потеряй.

Солен смутился и отвернулся. С другой стороны от него Жарка, ерзая в седле, упихивала под курточку нечто стальное и острое, но совершенно неизвестное дворянину. Парень уставился на нее, не шибко понимая, что больше удерживает взгляд. Необычное оружие или округлая грудь полукровки, соблазнительно белеющая в распустившемся вороте рубашки.

— Хватит глазеть. — Девушка пнула спутника ногой и одним резким рывком стянула завязки ворота куртки, спрятав грудь.

— И как ты намерена его оттуда вынимать? — с усмешкой спросил парень. — Разденешься?

— Увидишь! — пообещала Жарка.

В трактире прием был не более теплым.

Хорхе и Велор остались во дворе с лошадьми, не доверяя конюхам, которые даже не потрудились выйти встречать дорогих гостей.

Колдун резко распахнул дверь и медленно, нехотя вошел в зал. За ним Солен, лицо у парня было несколько растерянное. Он не понимал причину такой напряженности, а спросить постеснялся. Филипп и Жарка встали по обе стороны двери, одинаково скрестив на груди руки, затянутые в перчатки.

Трактир смолк.

Замолчал хозяин, бранивший безрукого подавальщика, вдребезги разбившего несколько новеньких доставленных накануне от гончара кружек. Замолчал подвыпивший мельник, костерящий проклятущих мышей, кота, некстати обрюхатившего местную мышкодавку. Замолчала некрасивая женщина с короткой стрижкой в мужской одежде, спорившая сразу с тремя мужиками. Она замолчала, пыхтя трубкой и презрительно смотря на шедшего к стойке колдуна. Ее собеседники оглянулись и одновременно сощурили глаза.

На стойку вспрыгнул давешний кот, коротко мяукнул и нахохлившись уставился на вошедших зелеными глазами.

— Доброго вечера, хозяин, — хрипло сказал колдун.

Трактирщик отпустил ухо мальчишки, зажатое мертвой хваткой, перекинул на плечо мокрый рушник.

— Вечер был добрым, — согласился он. — До того, как ты переступил мой порог, колдун. Ты еще можешь все исправить и выйти вон. А мы, так уж и быть, забудем о твоем присутствии.

— Разве не велит вам традиция встречать хлебом и солью каждого гостя, переступившего порог с добрыми намерениями и не замышляющего зла?

— Велит. Да только не здесь. И в намерениях твоих я сомневаюсь. В их доброте уж точно!

— Милсдарь… — Майорин вопросительно изогнул бровь.

— Зубок.

— Милсдарь Зубок, ночь застала нас в пути, лошади устали, а мои спутники голодны и жаждут очажного тепла.

— Пусть останутся! — звонко крикнула короткостриженая женщина, вздевая трубку вверх. — Кони могут остаться, девка, мальчишка и тот симпатяга эльф с косицей тоже. Но вы втроем выметайтесь. А мы уж обеспечим им теплую ночку! Не сомневайся!

В одном из ее собеседников колдун узнал прохожего с мечом. Успели, значит, нашептать… Трактир одобрительно загомонил. Майорин поморщился — из тридцати четырех посетителей тринадцать были магами. Магами Цитадели. Слишком много для спора.

— Дай хотя бы корма коням. Я заплачу, — процедил Майорин, он спиной чувствовал немое бешенство Филиппа. Трактирщик засомневался. — Дам две цены. И за ночевку тоже.

— Заехал я как-то в Кедровники. — Один из магов встал, лениво подошел к стойке и правой рукой погладил кота. Левая висела на перевязи в лубках. — Мороз стоял не чета нынешнему, дай, думаю, в трактире заночую, ну стребуют втридорога инесские крысы, зато зад морозить не придется.

Майорин молчал. Солен схватился за фальчин.

Маг продолжал:

— Я не успел доехать до трактира, как мою лошадь развернули к селу задом и к воротам передом. Впрочем, тут я согласен. Поворачиваться к вам передом противно, но спиной небезопасно. Как быть, колдун? Может, посоветуешь, как с вами быть? С той ночи у меня недостает пальцев на ногах, а они были мне дороги. Что скажешь?

— Ты не умеешь разводить зимние костры и рассчитывать время. А насчет зада… — На висках колдуна выступили голубые венки. Майорин злился. — Ходи боком.

— Вот как? — Маг приблизился почти вплотную к колдуну. — Тогда выматывайся боком, чародей. Ночь теплая, не околеешь. Тем более что я рекомендую тебе выматываться быстро, выжимая из твоих лошадок все силы. Потому что каждый из присутствующих расскажет тебе, как нелегко нынче найти работу на тракте и в велманских городах. Как нас выпроваживают храмовники и старосты, подкупленные вами. Как часто мы берем половину цены, чтобы сделать хоть что-то. И какие мерзкие и крупные кровососы в Сауринии, докуда не добрались еще длинные руки инесской ведьмы! Выматывайся вон и забирай своих посвистов!

— Эльфа можешь оставить! — встряла магичка.

— Замолкни, Игнеса! — рявкнул тот на нее.

— Тридцать лет назад, — тихо сказал колдун, — когда Верховным архимагом был Айст Аарский, при Вигдисе де Морре, то же самое происходило с инесскими чародеями.

— Значит, ты не отрицаешь, что это происходит. — Игнеса подошла ближе, взбивая темные волосы рукой. Она хромала — ее нога была в лубках.

— Я лишь говорю, что это закономерные процессы.

— Так, значит, мылить тебе шею также закономерный процесс, милсдарь колдун. А мы благородно даем тебе уйти. Ты должен проникнуться! — Женщина затянулась, оставляя на трубке цветной след. Майорин заметил, что цвет губ был слишком ярок для настоящего. — Может, не будем их отпускать, Грид?

— Нельзя. — Трактирщик руками раздвинул чародеев, заставив обоих попятиться. — Уходите.

Майорин развернулся и пошел к выходу. Филиппа трясло:

— Мы не можем просто так уйти!

— Можем.

— Мы ничего не узнали!

— Узнали!

— Но они ничего не сказали.

— Они сказали все, что хотели, больше не скажут, только покажут.

Колдун, игнорируя стремена, вскочил на Потеху. Остальные тоже себя ждать не заставили.

Плавная рысь перешла в легкий галоп, заверения магов восприняли серьезно.

Всадники поскакали.

Если когда-нибудь у кого-то из путников появится охота рассказать о той ночи, то они скажут, что не заметили момента, когда Филипп отстал.

Молодой чародей рванул повод, заставив коня резко выгнуться и развернуться полукругом.

— Куда? — крикнул Солен.

— Я должен! — бросил Филипп, прижимаясь к лошадиной шее.

— Придурок! — прошипел колдун. Потеха затанцевала на месте.

Все медлили. Достал саблю Хорхе, сделал два взмаха и вернул ее на место.

— Прости, Майорин, но мне этот придурок как родной. Не могу я его бросить. — Конь взрыл копытами подмерзшую землю и помчался вдогонку за всадником.

— Старый придурок, — подтвердил колдун мысли остальных. — Солен, Жарка, останьтесь здесь. Берегите поклажу.

— Но… — взвыла полукровка. — Майорин?!

Но колдун не ответил, он отстегнул седельные сумки, на две дырки затянул ослабленный ремень ножен и ударил кобылу пятками.

Хороший слух позволил эльфам услышать, как Майорин сквозь зубы матерится, поминая Филиппа и всю его родню, не исключая из длинного списка Владычицы Инессы.

Агний Фарт мазнул зелеными глазами по череде портретов, висящих на стене по правую руку от него. Посмотрел на левую стену с новым гобеленом. На гобелене был изображен светловолосый юноша с нетопыриными крыльями и ликом мученика. Он воздел одну руку к небесам, где сияло вытканное золотом солнце, другая покоилась на рукояти клинка, воткнутого в землю — чернозем угольного цвета. От чернозема расползалась цветная карта, несколько искаженная в пропорциях, но оттого не менее понятная. Сразу под мечом рос замок, видимо, символизирующий Цитадель Магии, ниже и западней полз Уралакский хребет, чуть сокращенный в длину и раздавшийся в ширину, — иначе бы не поместился на заданные размеры полотна. Потому как под хребтом явственно угадывалась Инесса. А на западе от хребта изумрудным переливалась Долина Источников. Не поленился неизвестный ткач обозначить и названия. Но вместо Инессы значилось: «Южная Цитадель Магии», а над долиной изгибался флажок с вычурными буквами: «Срединное Королевство магов».

— Нехилый размах, — оценила я.

Фарт сладко вздохнул, потом нахмурился и метнул шаровую молнию в нижний угол полотна с юго-восточным приболотьем. Дабы заполнить пустоту с унылыми кочками, ткач разместил в том месте звезду «Север — Юг». Жирный пасюк, решивший попробовать гобелен на вкус, свалился на спину, выказав миру толстое брюхо. Серый хвост некоторое время колебался, но и он скоро замер.

— Будь потолки чуть повыше, — съязвила я, — вы бы и Хордрим сюда вместили? И как бы его назвали? «Очень южная Цитадель»?

— Хм… — многозначительно проигнорировал Фарт мою шутку.

— А еще можно дойти до самой Урмалы… Представляете, Урмала — великая граница меж государством Велманским и Королевством магов. Гордо, а? Знаю-знаю! Второй гобелен еще ткут. Это будет диптих! Стена-то длинная. И на триптих хватит…

— Ну и чувство юмора у тебя, сударыня…

— Какое есть. У вас вообще нет, не завидуйте.

Всадника, несшегося во весь опор по деревеньке со странным названием Уктопица, заметила магичка с перебинтованной головой. Она была молода, порывиста и довольно сварлива, что сильно отражалось на заработках. Позволить себе приличную комнату в большом трактире около ярмарочной площади она не могла. Поэтому, когда голодная упырица полоснула ее по виску, проложив в черепе четыре глубокие борозды, девушка не могла раскошелиться на полноценное лечение со всеми радостями пребывания в Долине Источников. Магичка пожертвовала комфортом в угоду качественной терапии местных лекарей и сняла пыльный чердак на самой окраине.

Голова страшно болела по ночам, что усугубило вечернее чтение при неровном свечном свете, и магичка тоскливо глядела на неполную луну. Она видела, как шестеро всадников въехали в деревню, различила среди них трех чародеев. После того как всадники спешно ретировались, она догадалась, что чародеи были инессцами, а значит, вражинами первой величины.

И вот теперь один из них споро возвращался, сшибив с ног магией старенького сторожа, прикрывающего на ночь деревенские ворота.

Магичка была не только молода, но и хороша собой, что не могли не оценить маги, прибывшие сюда на лечение. Один из них, выставленный по случаю недуга — головной боли, имел привычку развеивать грусть-тоску в трактире «Уктопийский жальник» (поговаривали, что на месте жальника трактир и поставили, это уже потом деревня вкруг него разрослась). Девушка поморщилась, предчувствуя, что головная боль будет мучить ее до самого утра, но дело того стоило. Сначала в голове загомонили мысли соседей, потом дело пошло лучше, громкая беспорядочная волна чужих чувств, заполнивших трактир, сбивала с толку.

Любовник был изрядно навеселе, но мгновенно отозвался на зов подружки. Выслушав четкий комментарий событий, он пошутил, что давно не чесал кулаки об инесских крыс, и пожелал магичке спокойной ночи.

Девушка утерла пот, льющийся из-под повязки. Удивленно посмотрела на руку, выпачканную темным, — открылась рана, старательно зашитая лекарем, похожим на исхудавшего гнома. Она тяжело вздохнула и вскользь подумала, что чесать кулак магу придется только один — вторая рука у него была в лубках.

С того мгновения, как всадник сбил сторожа с ног, минуло четыре секунды…

— Прочитала «Химеризацию рептилий»? — Фарт разделывал ножом ляжку жареной косули.

— Нет. Закончила «Освоение источников», — вежливо ответила я, прихлебывая вино из хрустального кубка.

— Интересно?

— Очень.

— Как тебе понравилась Бромира из Бэздена, которая приносила жертвы на каждом открытом ею источнике?

— Чудесная женщина. Принесла в жертву всего-навсего двадцать человек, по пути убила чуть больше. Вы ее давно переплюнули.

— Про другие двадцать я не знал. Слышала раньше?

— Проходили в Инессе. Нас тоже кое-чему учат.

— Например, читать на бараалле?

— Я на нем еще и ругаться могу… Хотите, выругаюсь?

…они стояли перед трактиром. Все тринадцать.

В лубках, с перебинтованными головами, руками, шеями.

Кто на костылях, кто с тростью.

С растраченной силой, магическим истощением.

Их было настолько больше, что недуги не помешали бы стереть Филиппа в порошок. Никто из тринадцати магов не думал о последующем конфликте с Инессой. Никто не сомневался, зачем вернулся инесский колдун. Никто не спросил его имени.

А стоило бы…

Он и рта раскрыть не успел, как земля под ногами коня вздыбилась проросшими корнями. Корни опутали хрупкие лошадиные ноги, животное жалобно заржало, споткнулось. Хрустнули суставы и кости. Филипп покатился по земле, едва успев сгруппироваться, чтобы не сломать себе шею.

Окна в домах начали распахиваться. Магов стало значительно больше, но никто не торопился участвовать, довольствуясь ролью ротозеев.

Филипп встал. Ему позволили встать.

— Красивый мальчик, — с сожалением произнесла Игнеса, ее рука неестественно искривилась.

Филипп взвыл, снова падая. Его корчило.

Блеснула сталь, рассекла невидимые нити заклятия. Седоусый воин, соткавшийся из пустоты, скрестил сабли перед собой.

— Мы пришли поговорить.

Но никто из тринадцати не проронил ни слова, даже Игнеса промолчала под предупреждающим взглядом мага со сломанной рукой.

Земля посреди дороги разошлась уродливой раной, корни затянули в рану коня. Земля срослась, на месте разлома весело зазеленела молоденькая травка.

Пыль в глаза — демонстрация силы. Филипп оценил. Хорхе не обратил внимания, продолжая молчаливый диалог с магом.

— Тринадцать против двоих! — презрительно выплюнул воин.

— Хочешь честной схватки, отложи свои сабли, — отозвался маг.

— Я похож на дурака?

— Похож, умный бы не вернулся. — Маг провел здоровой рукой по лубкам. Повязки с искусно выточенными дощечками слетели.

— Грид! — крикнули в одном из окон. — Кость еще хрупкая!

— Бес с ней, — ответил Грид. — Давай, колдун! Один на один! Согласен?

— Отчего ж нет? — усмехнулся Хорхе.

— Игнеса, проследи, чтоб не вмешивались!

— Но, Грид…

— Я сказал, проследи. Давай, седоусый, покажи, что вы там в своей Инессе не только лясы точите…

Воин осклабился. С пальцев мага сорвались две шаровые молнии, понеслись к Хорхе, обогнули его и устремились на Филиппа.

— Надуть меня решил? — Неуловимый взмах саблями. Стальные отблески нагнали молнии, разрубив их пополам. Два маленьких взрыва грохнули в локте от молодого колдуна. Филипп, пытавшийся встать, снова повалился навзничь.

— Неплохо… для отвлекающего маневра.

Вокруг Хорхе серым туманом расползлась вязкая дымка, замедляющая движения втрое. Воин рубил ее саблями, но те будто в кашу попали.

— Это «болотный морок», — прошипел Филипп, поднимаясь.

Но Хорхе уже сам догадался и исчез, появившись в сажени от кокона заклятия.

Филипп остался в коконе. Молодой колдун выпрямился, из ноздрей черными дорожками бежала кровь. Морок задымился, сгорая в белом огне. Дорожки прошли через рот, достигли подбородка и закапали на ворот куртки.

Воин сделал шаг вперед и увяз по колено.

— Вижу, кто-то хорошо владеет магией Земли.

Грид согласно кивнул.

— Но не ты, — продолжил Хорхе, чувствуя, что увязает все глубже, — тебе больше нравится Воздух и Вода?

— Быстро думаешь. Но поздно.

— Не встречал еще цитадельца, который бы бился честно, — тяжело вздохнул воин, разочарованно водя кончиком сабли по земле.

— Вас двое — твой друг снова в строю. — Игнеса грустно улыбнулась. — Придется убить и его.

— Жаль мальчика, правда? — посочувствовал Хорхе.

— Жаль, — согласилась магичка.

— А зря. — Лицо воина перекосилось, сабля ушла в землю по рукоять, вторая кругом пронеслась над землей, отсекая воздух. Пыльный вихрь бросился в тринадцать лиц.

Хорхе кувыркнулся в воздухе, издав заливистый боевой клич хордримских сабельщиков. За вихрем рванулась волна полуденного жара пустыни и тут же зашипела, притушенная водой. Запахло рекой.

Мостовая шипела, в воздухе клубился мокрый туман, в этот раз вполне естественный.

Филипп выбросил вперед руку, снимая подвешенное заклинание.

Огонь жадно впился в дранку на крыше трактира. Дранка тут же посыпалась на головы магам. Хочешь не хочешь пришлось им разбежаться. Двое кинувшихся от стремительно осыпающейся крыши попали под серебристые росчерки сабель. Цитаделец вскинул перевязанную голову, прикрылся рукой, выпуская впереди себя силовую волну — единственное, на что хватало времени. Сабля притормозила. Маг нырнул вниз, спутывая воина воздушным потоком. Вторая сабля разрубила заклинание. Филипп ринулся в самую суматоху, чуть не столкнувшись лбом с Гридом. Тот ловко рубанул ладонью молодого колдуна по шее. Филипп попятился. Заклинание зависло на кончиках пальцев и…

— Раз ты так хорошо владеешь бараалле, может, расскажешь мне о книгах, которые взялась читать на сон грядущий, о последних разработках спайки, посредством улучшенной кайминовой соли??

— Первый раз слышу. А что такое «кайминовая соль»?

— Хорошая мина при плохой игре тебя не спасет, сударыня. Я же сказал, Айрин, стоит только спросить, и я отвечу на любые твои вопросы.

— Любые? — невинно уточнила я.

— Любые, — величественно согласился маг.

…все исчезло. Маги вертели головами, трясли руками, но ничего не происходило.

Опомнившийся Хорхе полоснул саблей противника, рассекая тому живот. Грид безжалостно саданул Филиппа кулаком в подреберье и ногой отбросил в сторону. Игнеса подбиралась к воину со спины с ножом.

— Я бы не стал этого делать. — Острие диковинного меча уперлось в незащищенный живот магички. — Он очень острый. Кишки мигом выпадут.

Два мага, готовых броситься на молодого чародея, подались назад. Перед Филиппом сидел черноволосый колдун с безумными белыми глазами. Его меч лежал в ножнах, и он, казалось, не торопился им воспользоваться, выставив вперед голые руки.

Магия вернулась так же внезапно как исчезла, резким толчком ворвавшись в тела.

Черноволосый бесцеремонно схватил спутника за шкирку, с разворота смел мощным силовым потоком все заклинания, нацеленные в него, и исчез… Объявившись в трех саженях от трактира, подцепил под узды сонную, будто опоенную кобылу, исчез снова.

Хорхе крутанулся на месте, легонько коснулся рукой эльфа и последовал за колдуном.

Кто-то успел поставить барьер, мешающий «мерцанию» и любому другому виду телепортации. Но этот сообразительный маг неожиданно завалился набок, взвыв диким котом. Из носа и рта обильно лилась кровь.

Трактирщик почти плакал, хотя крышу потушили вовремя, и трактир почти не пострадал. Он сел на стол и, раскачиваясь, заохал.

На стойке лежал пухлый мешочек.

Трактирщик перестал стонать, спрыгнул на пол и очень медленно пошел к стойке. У мешочка лежал пергамент. Некоторое время трактирщик тупо таращился на незнакомые предметы, а потом вышел вон из зала, где злющая, как кошка, Игнеса зло ругалась с Гридом и Вистером.

Маги перестали орать и оглянулись на трактирщика. Все четверо с опаской зашли в трактир. Изучающе осмотрели мешочек, но не нашли к чему придраться. Грид развернул послание.

— «Прошу простить за причиненный ущерб, также заранее извиняюсь и за неосмотрительность, принесшую нам всем столько неудобств. И дабы не дискредитировать в ваших глазах Инессу, приношу скромную материальную компенсацию», — зачитал Грид. — Ничего не понимаю. Ну-ка, развяжи этот бесов кулек!

Трактирщик распутал шнурок и, порядочно труся, заглянул внутрь. Увидев содержимое, а за этим и осмелев, высыпал монеты на стойку.

— Пятьдесят корон золотом, — сосчитала Игнеса. — Хорошо инессцы зарабатывают.

— Тут еще приписка.

— Читай!

— «Надеюсь, полученной суммы хватит, чтобы мы забыли об инциденте, благо ни Владычица Инессы, ни Верховный архимаг Цитадели не обрадуются, услышав о подобном происшествии». Каков нахал!

— Айст будет в ярости, — прошептал Вистер.

— Лучше ему не знать. Тут инесский крысюк прав, что несколько прискорбно. — Грид подкинул лист и попытался испепелить его в воздухе. Но только обжег края. — Весь запас сил к лешему в задницу!

Остановились лишь тогда, когда взмыленные лошади начали хрипеть. Майорин спешился, рывком стащил седло с кобылы, снял уздечку и, подновив отпугивающее хищников и воров заклинание, отпустил пастись на полянку. Остальные кряхтя сползали на землю.

Хуже всего пришлось кобыле полукровки — та несла не только всадницу, но и двойную поклажу. Сама девушка выглядела не сильно лучше.

Филипп нетвердо стоял на земле, уцепившись рукой за стремя Гайтана.

— Давай расседлаю, — предложил эльф. Его конь уже брел к Потехе, которая носом копалась в земле.

Филипп покорно отошел от жеребца. Вдруг хлесткий удар сбил его с ног, и в который раз за ночь парень растянулся на земле.

На небе было предостаточно звезд, вполне, чтобы оставшуюся часть ночи посвятить их разглядыванию. Но звезды быстро сменились взбешенным лицом Майорина.

Колдун схватил Филиппа за грудки и поставил на землю. Хотел снова ударить, но, передумав, опустил руку.

Некоторое время Майорин часто дышал, широко раздувая ноздри, потом развернулся и пошел к сваленным кучей сумкам.

Филипп слепо пошарил в воздухе ладонью, а потом кулем осел на землю. Жарке померещилось, что на грязном лице пробежали две мокрые дорожки. Девушка хотела подойти к чародею, но наткнулась на Велора. Каратель развернул подопечную и всучил ей котелок.

— Наши животины, похоже, ручей нашли, пойдем и мы воды наберем. Солен, прихвати фляги!

Хорхе притащил ворох веток, свалил в кучу рядом с Филиппом и начал деловито устраивать костер, под нос бормоча что-то на хордримском.

— Что со мной сделают?

— Я бы выпорол… — перешел на велманский воин.

— Майорин…

Седоусый посмотрел на колдуна, который стоял, прислонившись к сосне, и дымил трубкой.

— Майорин сейчас мучительно пытается найти тебе оправдание в собственных глазах, потому что раньше ты казался ему умным мальчиком.

— Но мы ничего не узнали…

— И, видимо, не найдет, — философски заключил Хорхе, с хрустом ломая ветки и любовно устраивая их шалашиком.

Костер, разожженный по-честному — без магии, — греет лучше. Так полагали многие из колдунов, в том числе и Хорхе. Он долго крутил палочку ладонями, пока искра не взялась за мелко нарванную бересту. Такое тепло — настоящее.

Майорин усмехнулся, закусил трубку. Ноги подгибались от усталости, и колдун медленно сполз по стволу, усевшись на холодную землю.

Костер быстро разгорался, освещая лица Хорхе и Филиппа.

Когда ярость схлынула, пришел стыд, но и он недолго занимал почетное место в воспаленно-ясном сознании колдуна.

Поступок Филиппа понять было невозможно, а вот объяснить оказалось очень легко. Майорин уже давно познакомился с логикой подобных поступков. Обычно оправдания начинались со слов: «Мне показалось, что…», дальнейшее Айрин украшала различным бредом разной забористости. Впервые сходство брата и сестры стало столь явным.

Настолько явным, что Майорин разрешил себе подумать об Айрин. О чем тут же пожалел. Недремлющая совесть заскрипела старческим голосом.

Он знал, что заезжать в деревню, негласно принадлежащую Цитадели, было глупостью. Жаль, не знал какой…

Что ж… ему было о чем подумать.

Например, о вражде, все ярче разгоравшейся меж магами и колдунами. Кто-то подогревал эту вражду.

Зачем?

Еще год назад его бы ободрали как липку, не упустив возможности вычистить карманы инессцу, готовому платить.

Еще полгода назад вернувшемуся Филиппу рассмеялись бы в лицо, облив скабрезностями.

Еще этим летом кто-нибудь из молодых и порывистых магов, похожих на самого Филиппа, вызвал бы его на поединок.

Но не встали бы стеной все тринадцать, будто защищая последнее, что имели…

Или так оно и было?

Трубка потухла, Майорин досадливо сплюнул, выступал прогоревшую труху.

— Уж не хотите ли вы сказать, милсдари, что пропадающие в селениях дети дело рук колдунов Инессы? — Колдун зевнул, спрятал кисет с трубкой в карман куртки, встал. — Очень интересно… Это все меняет.

— А если и так? — раздалось из-за дерева.

Майорин тихо ответил:

— А если так, то страшное дело выходит. Вот как… вот как, милсдари. Мы охотимся на вас, пока вы охотитесь на нас. А кто-то третий в то время, отвлекая нас междоусобицей, рисует на картах новые границы…

— И кого мы будем подозревать, милсдарь фантазер?

— Всех, милсдарь скептик. Пойдем к костру, жрать очень хочется. Как поколдую, жрать хочу, мочи нет.

— Так какого беса ты сидишь в темноте, отмораживая зад, и разговариваешь сам с собой?

Две фигуры шли к костру через поляну.

Двое мужчин, очень разных.

Шагал колдун, легко неся сухое поджарое тело. Шагал, как лесной кот, свободно и плавно, но мощно, будто каждым шагом обещая взвиться в прыжке.

Шагал каратель. Шагал, почти не приминая травы подошвами высоких мягких сапог, совершенно бесшумно. Тонкую, по-эльфийски гибкую фигуру можно было спутать с юношеской.

Две фигуры шли к костру через поляну. Эльф и человек. У них было очень мало общего, очень немного похожего. Кроме одного — у обоих были глаза убийц.

7

— Едой пахнет, — мечтательно протянул Хорхе.

Правую сторону лица Филиппа затянул фиолетово-пурпурный кровоподтек. Майорин отвел взгляд.

— Ага, только мы опять будем довольствоваться запахом… — охладил пыл воина эльф.

— Может, и не будем, — сказал колдун.

— Хочешь сказать, это инесское поселение? — Велор указал на распахнутые ворота, помеченные синим квадратом с белой поперечиной посередине — знаком Цитадели.

— Нейтральное. — Вторая створка скрипнула, поехала вперед. На ней кто-то намалевал красный колос, больше напоминающий метлу.

— М-да… Любят здесь Инессу.

— Главное, не гонят. — Эльф турнул лошадь пятками, ему на политкорректность было плевать.

— Ниче здесь не было, я тебе говорю! — Сапожник потюкал по лбу мозолистым от дратвы пальцем. — Дубина!

— А я говорю, было! И была здесь деревня на четыре двора. И называлася она не абы как, а Истоковицы. — Горшечник глянул в кружку, но та давно опустела.

— Не четыре, а три! — возмутился сапожник.

— Ты уже реши, Клуха, или не было, или было, но три двора.

— Так три двора, что это такое? Это ж разве деревня?

— Дальше-то что? — жалобно застонал молодой дворянин, утомленный бессмысленной перепалкой.

— Ща расскажем! — единодушно ответили ремесленники, бурно жестикулируя девке-подавальщице, кокетничающей с колдуном на другом конце зала.

Девка быстро кивнула и поспешила к их столу, где, помимо дворянина, сидел эльф.

Эльф здесь был в диковинку, чем заслужил всеобщее внимание. Впрочем, насмотревшись на живого перворожденного, все быстро удостоверились, что ест он ртом, а за задницы девок хватает рукой, и быстро потеряли нездоровый интерес.

Получив пиво, сапожник с горшечником продолжили рассказ. Солен уже жалел, что вызвался выспрашивать народ.

— Четыре двора стало быть…

— Три!

— Заткнись, и жила здеся девка, красавица, что твоя эльфийка. Вот как она! — Горшечник ткнул в полукровку кружкой. Жарка, чистящая ногти кинжалом, фыркнула. — Был у нее женишок. Тоже весь из себя, чтоб ему пусто было. За душой ни кола ни двора, но вроде как уговорились с родителями…

— А может, не уговорились… — перебил сапожник. — В общем, дело так было…

— Посетила энту деревеньку колдунья — Бромира. Остановилась, значится, у женишка в доме.

— У девки! — заспорил сапожник, но горшечник махнул на него рукой.

— И полюбился он ей! Но она не просто так приехала, она источники силы искала. Ходила по округе, травки искала, посохом махала.

— Не посохом, а палочкой чародейской!

— Посох та же палка, только большая!

— Главное, что источник нашла, — сдался сапожник. — Нашла и говорит: «Что, собаки деревенские, кто своей кровью источник отопрет? Жертва мне нужна. Да не просто жертва, а девица, в брачный возраст вошедшая!» А окромя той красотки больше никого и не было…

— Брешешь опять! Ничего она не говорила, взяла ту и втихушку в речке утопила, на почве ревности!

— А жених ей все равно не достался!

— И тогда она его утопила!

— Да… — Сапожник откусил от луковицы и смачно захрустел. — Тута у нас дело спорное вышло. До сих пор никак не согласимся… Не утопила она его, и он топиться не стал. Погоревал немного, да женился быстро.

— А главное, выгодно! На дочке проезжего купца, получил за ту девку хорошее приданое, ибо девкой она уже не была!

— Так, Дубок, не сочиняй! Никто не знает, сам он ее обрюхатил или нет, вот только на те деньги он речку запрудил да трактир построил. После того деревня и начала расти, а маги стали к источнику приезжать, лечиться.

— А второй какой вариант? — спросил Велор, он давно сидел, прикрыв глаза, и, казалось, дремал.

— Что утоп женишек-то. Сам али не сам — неведомо, да только родила от него Бромира ублюдка, и уже он женился на купеческой дочке.

— А дочка, значит, везде фигурирует? — не унимался эльф.

Солен тихонько застонал, так чтобы никто не слышал. У него уже голова болела от селянских россказней.

— Фигу… что? Вы, милсдарь эльф, нас не путайте, мы люди воспитанные, при барышнях не ругаемся.

— Без поводу, — поправил его приятель, дружески улыбаясь полукровке.

Та одарила его ледяным, полным презрения взглядом.

— Дочка купеческая, спрашиваю, в обоих версиях есть?

— Вере… Чего? — Эльф прищурил миндалевидные глаза. — А… да. Так оно и выходит.

— А ежели милсдарям интересно, то есть и две корчмы. Большие и богатые, в обеих лежат доказательства правдивости истории.

— Какой из них? — обреченно спросил дворянин.

— Дык и той и другой!

— Но как?

— А бес его знает. Но лежит ведь?

— И как корчмы те называются? — увлеченно поинтересовался смеющийся эльф, явно забавляющийся человеческими байками.

— «У жертвенного омута», а вторая на противоположной стороне: «Купеческая дочка». Токмо там дорого, — пояснил горшечник. — Мы туда не ходим. Энто все для приезжих.

— Ясно, ясно, — пробормотал эльф.

На другом конце зала раздался раскатистый хохот. Сапожник с горшечником обернулись.

Смеялся высокий седой мужик с длинными усами, его пьяно колотил по плечу местный лекарь, командующий на лазнях, блестела белыми зубками полнотелая хозяйка «Серого коршуна». Черноволосый колдун сидел, откинувшись на спинку стула и широко расставив ноги, чтоб кудрявой рыжей девице, пристроившейся на его колене, было удобнее удерживать сомнительное равновесие, в руке у колдуна была кружка, венчающаяся пенной шапкой. Лекарь шептал на ухо седоусому, да видно так, что сидящим за столом было прекрасно слышно. Тут зазубоскалил даже печальный молодой чародей с синяком на пол-лица.

В общем, на том конце зала было весело. Солен завистливо вздохнул.

Рыжая тряхнула кудряшками, слезла с колена, чмокнула в щеку седоусого, послала воздушный поцелуй парню с кровоподтеком, которого даже кровоподтек не портил, и пошла по залу, мерно покачивая бедрами. Колыхалась синяя юбка, собранная из непонятных лоскутков, юбка была коротковата и обнажала сапоги с серебряными носами. Меж лоскутков мелькали штаны. Ворот шерстяной верхницы она распустила — в корчме было жарко.

— Чародейка, — присвистнул сапожник. — Гуина зовут. Хороша зараза, но подойти к ней не каждый осмелится. Видел сапоги?

Эльф промычал нечто неразборчивое.

— Я шил. Она ими страсть как ловко пинается. А когда пинается — видно ножки, чтоб у моей жены такие были! Может, попросить? Вдруг наколдует…

— Дуралей ты, Клуха. Даже если она и смогет, то сдерет с тебя три шкуры, вовек столько ты не заработаешь.

Солен прикрыл глаза, чтобы не смотреть, но, услышав глухой всплеск, все равно сжал зубы. Он сдуру сначала снял сапоги и зашел в воду по щиколотку. Ступни свело сразу — темная осенняя вода была ледяной.

— Он и летом-то не шибко прогревается, — повествовал местный лекарь, тоже отводя глаза от фигуры, резко рассекающей черную гладь пруда. — Ключей много. Так что на сажень самое большее вода еще ничего, а дальше ледяная.

От такого монолога у дворянина снова онемели ноги, хотя они уже согрелись, тепло укутанные портянками и обутые в сапоги. Солен накинул капюшон новой куртки, купленной по цене, которая в полтора раза превышала даже столичную.

— А крепкий он, да? — Лекарь дернул Солена за рукав, подступаться с болтовней к остальным он не рисковал. Хорхе сидел с закрытыми глазами на берегу, наблюдая за Майорином через следилку. — Усатый сник что-то? Спит?

— Нет. Он контролирует заклинание. — Филипп взял навязчивого лекаря под локоть и попытался отвести подальше, не тут-то было. Лекарь пыхтел, уворачивался и продолжал говорить:

— Как рассекает! О! Пропал! Утоп, что ли?

— Слушай, я наложу на тебя немоту, если ты еще хоть слово скажешь! — вспылил Филипп. — Утопнет он, как же. Нырнул просто.

— Как нырнул? Я же говорю, на сажень… — Лекарь продолжал двигать губами, сначала по инерции, потом проверяя.

— Я предупреждал. — Филипп присел на корточки, изучая подмерзшую траву.

— Давно тебя не видел. — Голос показался молодому колдуну знакомым, и он с неохотой повернул голову к говорившему.

— А, и ты здесь, Рилат. Здорово.

— Как мама?

— Не переживай, получишь ты больничные. Как всегда, — ответил Фил на настоящий вопрос.

— Как всегда! Да мне этих больничных как раз хватит, чтобы лечение здесь оплатить.

— А они, Рилат, для чего, по-твоему? — Филипп встал, с сожалением оглядел плывущего к берегу колдуна. Нет — не утоп.

Майорин был вполне живой, хоть слегка и отливал в синеву. Филипп без особой любви посмотрел на Рилата:

— Еще что?

— Да.

— Знаешь, милсдарь Рилат… — Но молвить пламенную речь сыну Владычицы не дали.

Колдун выскочил на берег и скачками понесся на говоривших.

— Чтоб вас всех! — Майорин остановился, тяжело дыша. Потом повертел головой, ища стоящего в отдалении старосту, натянул штаны, набросил на мокрое тело куртку и пошел ругаться.

Староста, очумевший от потока льющейся на него брани, не сразу понял о чем речь. Но разобраться как следует ему не дали. Колдун сильно толкнул его вперед, заставляя взрыть лицом землю. Что-то грохнуло.

— Твою мать! — Филипп прикрыл ладонью непроизвольно открывшийся рот.

Седоусый пружиной взвился в прыжке. Там, где он только что сидел, дымилось темное выжженное пятно. Где стоял староста — тоже.

Майорин опять выругался, сбросил куртку и, вдохнув побольше воздуха, с разбегу вошел в пруд.

Тело, только отошедшее от холодной воды, отозвалось судорогой. Колдун сжал зубы, чувствуя как быстро промокают штаны. Он нырнул глубже, от черных волос пробежало неясное золотистое сияние, коконом опутывая всего колдуна.

Он ушел еще глубже.

Тварь успела уйти с насиженного места, где устроилась на зимнюю спячку. Майорин знал, добровольно сифигла на сушу не выйдет. Пока есть мишень в воде, будет ловить ее там, дабы схарчить. Мишенью быть не хотелось, но сифиглу разбудил он…

Вода по правую руку стала теплее, в полусажени от колдуна, стремительно рассекая водную толщу, пронесся заряд раскаленной жижи, святящийся зеленоватым. Сифигла не мазала — загоняла.

Золотистое сияние всколыхнулось и начало раздуваться, делая человека в глазах твари в два раза крупнее. Глаза было четыре: два по бокам черепа, два на шишковатом лбу.

Майорин сильно забил ногами, уходя вправо — в гущу раскаленной воды. Брани, которой он обложил градоначальника, показалось недостаточно, хотелось еще и врезать промеж глаз.

Сифигла, извиваясь змеиным телом с рудиментарными лапами-плавниками, поплыла за колдуном, полукруглая беззубая пасть плотно сжата — там зрел следующий заряд раскаленной слизи. Колдун считал секунды, надеясь, что правильно соотнес размеры твари с предположительным возрастом.

Сифигла плюнула, вроде как подтверждая, что она старше, чем показалось на первый взгляд. В этот раз вода забурлила прямо под животом. Колдун с трудом подавил острое желание уйти вверх и продолжил плыть в заданном направлении. Сифигла беззвучно взвыла — жертва оказалась верткой и неправильно себя вела.

«Чтобы я еще раз подписался на доброе дело! — злился Майорин, ожесточенно работая руками. — Да я теперь меньше чем за полета золотых задницу не подниму, даже если вся Вирица во главе с Орником будет при смерти валяться!»

Водяная толща начала давить на уши, зеленые плети водорослей таинственно колыхались, будто в них пряталось еще несколько сифигл. Колдун задрал голову — сюда почти не доходил солнечный свет.

Здесь.

Золотистый морок начал стремительно съеживаться, контур дымки совпал с человеческим, полыхнул пламенем, на миг ослепив все четыре глаза сифиглы, и погас.

Колдун замер, тело начало медленно рваться на поверхность.

Легкие горели.

Сифигла задумчиво оглядела добычу, сочла пригодной в пищу и поплыла к колдуну.

Майорин прикрыл глаза, чувствуя, что готов хлебнуть воды, пытаясь сделать столь желанный вдох.

Полукруглая пасть широко распахнулась, серая слизистая часто сокращалась, готовясь разминать в кашу пищу. Майорин сглотнул. Слюна у сифигл разлагала плоть, а мелко сокращающиеся мышцы растирали ее в кашицу.

«Давай, — думал колдун. — Быстрее уже, ты же голодная!»

Пасть змеиным броском устремилась к колдуну.

«Раз!» — Майорин дождался мгновения, когда тварь не успеет отпрянуть назад.

«Два!» — Он кувыркнулся, уходя вниз, и резко оттолкнулся пятками от нижней челюсти сифиглы, заодно прикрывая раззявленную варежку.

«Три!» — Коварно скрытая сила вновь опутала тело, вырисовываясь узорчатыми рунами, испещрившими кожу.

Золотистый туман теперь был черным маревом, окутывая и колдуна и тварь. Сифигла задергалась, пытаясь вырваться из крепких пут заклинания.

Колдун чуть было не вздохнул. Внутри разливалась странная пустота — воздух кончился слишком давно. Он очень долго ждал момента, когда сможет прикоснуться к сифигле.

Темное марево постепенно рассеивалось, на дно мягко падали белоснежные кости.

Глаза колдуна закрылись, тело колыхалось, будто было одной из водорослей.

Поверхность пруда, покрытая толстой серой коркой, треснула, пропуская темную воду, корка начала таять, отдавая серным душком.

— Таки помер… — выдохнул лекарь, время действия чар немоты прошло, а подновить их Филипп позабыл.

Молодой чародей и Хорхе одновременно ринулись в воду, они уже стояли на изготовку, костеря колдуна.

Солен сделал шаг вперед, но подошедший эльф удержал парня за плечо:

— Двоих достаточно.

Казалось, не было мужчин очень долго, лекарь опять начал сетовать о трупах, загадивших водоем и потравивших всю рыбу, о вреде трупного яда вообще и для Истоковиц в частности. Видя как бледнеют Солен с Жаркой, эльф подошел к лекарю и прошептал тому что-то на ухо. Лекарь заткнулся и поспешил отойти подальше.

Первым вынырнул Хорхе, жадно задышал, хватая ртом воздух. Он завалился на спину и греб одной рукой, второй придерживая синюшное тело утопленника. За ним появился Филипп, у того рука была занята плоским змеевидным черепом, размером со средний ушат. Череп явно был довольно тяжелый и тянул чародея ко дну, но расстаться с находкой он ни за что не согласился бы. К воде тут же ринулся градоначальник со свитой. Свита гомонила, староста прикрывал ладонью обугленную по краям дыру на ватном кафтане.

— А я говорю, мало ли что на дне валяется? Гляди, какой белый, давно небось лежит! — важно вещал староста, жестикулируя рукой.

Дыра на кафтане зияла розовеющей на холоде кожей, в толпе позади говоривших раздались сдавленные смешки. Староста поспешил закрыться. Смешки стали громче — ладонь полностью не могла прикрыть дыру, а стоять с двумя руками, прижатыми к заду, было еще потешней, чем просто с дырой. Староста это понимал, но ничего поделать не мог. Посланный за другим кафтаном служка где-то затерялся, а одежки свиты на бочкообразного старосту не лезли, треща по швам.

Был еще один выход — попросить о помощи чародеев, но он как раз и занят был тем, что с теми самыми чародеями переругивался, жмотясь на объявленную ими цену.

— Это заклинание такое, — в который раз начал Филипп, тихо заводясь.

Хорхе, занятый тем, что помогал Майорину отхаркивать воду, тихо фыркнул. Ротозеи перестали хихикать и замолчали.

— Сейчас покажу, есть претенденты? — Филипп приглашающим жестом обвел толпу. — Ну же, этот милсдарь мне не верит, а если я лгу, то зачем бояться?

— Тебя там не было! — предъявил последний аргумент староста. — А он пока только кашляет. С чего мне верить?

Майорин выругался, не переставая кашлять, с водой изо рта пошла кровь — легкие он надорвал.

— Ни медяка не получите!

— Сукин кот! — пробубнил Хорхе под нос. — Вот сукин кот!

— Просто идиот, круглый, — выкашлял колдун. — Источника больше нет. Так что недолго ему в старостах ходить.

— Хватит болтать. Кровью изойдешь! — перебил его воин, колдун ссутулился. Мертвенная синева перешла в неестественную бледность.

— Эй! Мужики! — Знакомый лекарь, встретившийся им вчера в корчме, приветливо замахал руками. — Грузите его сюда, в лазни его окунем, снадобье дадим, водички целебной.

— Не надо меня никуда окунать, мне хватило… — бормотал Майорин, вяло сопротивляясь цепким рукам, тащащим его на носилки. — И водички тоже…

— Ну-ну. — Кто-то заботливо накрыл его суконным отрезом, резко пахнущим кошачьей мочой. Где-то на периферии Филипп продолжал лаяться со старостой, теперь явно перетягивая канат на себя.

Майорин приоткрыл веки и столкнулся с серо-зелеными глазами эльфа. Велор стоял приобняв за плечи подопечную.

— Прости! Сдуру ляпнул! Да кто же в своем уме поверит, что такое вообще может водиться на земле. Ну кадушка, а не череп! Это что за тварь с таким кумполом! Эй! Колдун! Милсдарь Филипп! Куда? А источник?

— Потом. — Филипп отжал мокрые волосы, с сожалением посмотрел на теплую сухую куртку, взял ее в охапку и зашагал к городской стене, оставляя за собой на земле беспорядочный след из вереницы капель.

— Можно ли вернуться? А если можно, то вернешься ли ты? Или от тебя останется только оболочка, призрак… Знаете поговорку? Нельзя дважды войти в одну реку… Останутся берега, деревья, кусты, но вода… вода утечет, и мы уже зайдем совсем в иную реку. Да и мы ли? Ведь с той поры, как наши тела омывала та вода, из нас тоже утекло много воды, а в нас влилось…

— Зачем ты мне это говоришь, сударыня?

— Не знаю… Мне больше некому это сказать… А вы опять стоите здесь. Опять стоите рядом на стене, мешаете мне думать.

— Мешаю мечтать, как за тобой прискачет твой брат, твой наставник, твой отец или твоя мать? Мешаю?

— Мешаете. Зачем вам все это? Химеры, война, опыты? Что вы приобретете? Славу, земли или смерть? Чего вам не хватало? Зачем все эти жертвы? Эти дети могли вырасти, стать родителями, они могли полюбить или возненавидеть, могли жить, радоваться, страдать. Вы лишили их выбора…

— Выбора? Не смеши меня, Айрин. Какой выбор может быть у селянина? Пахать или не пахать сегодня? Напиться в корчме или пойти домой и трахнуть жену? О каком выборе ты говоришь, выбор — привилегия людей образованных и знатных, людей, способных мыслить.

— Тогда… — Она на миг задумалась, привычно накручивая на палец кончик косы. Кончик был совсем светлый, сильно отличающийся от макушки. — Тогда зачем вы лишили выбора меня? Или я недостаточно умна? Может, я тоже всегда выбираю между корчмой и возможностью быть… быть… трахнутой муженьком?

— Что ж… ты жертва, которую придется принести ради цели. Ради дела всей моей жизни.

— Наклепать как можно больше химер? — грустно усмехнулась Айрин, в серых глазах пропали бесовские искорки, заставляющие Фарта бояться, что исток опять выкинет нечто неудобное для мага. Глаза погасли, девушка, стоявшая перед ним, смирилась со своей судьбой. — Простите… Я просто хочу понять…

— Я попробую объяснить… Магия это не только природное чудо, сударыня Айрин, — это наука. Алхимия, астрономия, генетика — без магии все эти слова пустой звук, но стоит дать небольшое вмешательство чар, как они обретают новый смысл. Инесса поддерживает природный баланс, но не дает этой науке развиваться. Ваши новые заклинания только искажение старых, вы двигаетесь по горизонтали, Айрин, и ты это понимаешь. Мы шагаем по вертикали и, не спорю, частенько падаем, но и взлетаем тоже. Мы на пороге открытия, прогресса.

— Чего — как превратить человека в слепо подчиняющееся вам чудовище?

— Химеры — промежуточный этап. Кому как ни тебе не понимать смысл данного эксперимента, ведь и ты в своем роде химера. Химера из человека и источника силы. И твой разум не способен справиться с этим соседством сам. Без посторонней помощи. Ты умна, обучена контролировать свою силу, но однажды… однажды, когда ты на миг отпустишь контроль, ты превратишься в безумствующую стихию, в ураган силы, в химеру, сорвавшуюся с поводка.

— И вы благородно решили мне помочь? Чтобы сила даром не пропадала?

— Ты родилась в Инессе, я понимаю, наши убеждения тебе чужды. Но ты только представь, медицина станет не уделом цирюльников и заезжих магов, а будет доступна любому, кто хочет учиться. Пара несложных операций — и готов хороший целитель, осталось только дать ему нужное образование. Школа магии и науки. Новый мир. В котором чума и оспа не будут выкашивать целые города. Новаторство, вот что я хочу принести в мир.

— Не слишком ли много крови для новаторства?

— А когда люди хотели нового? Сама знаешь — никогда, всегда все новое прививалось кровью. Огнем и мечом.

— Я не хочу быть вашим мечом. Я не считаю, что ваша цель оправдывает ваши средства. Вы безумец.

— Но я не один. За мной стоят и другие маги, и другие колдуны из твоей Инессы. Теоретики, мастера амулетов, исследователи, положившие не один десяток лет на изучение бараалле, раскопку древних храмов. Они ездили по всему миру, искали ответы на свои вопросы.

— Ради чего? Вы должны знать, что, истребив одни болезни, вы обнаружите другие. А на смену вам придут другие «сеятели добра» и снесут ваши нагромождения уже другой «светлой идеей».

— Но ты же ешь, сударыня. Ешь, хотя знаешь, что съеденное тобою потом окажется в нужнике.

— Намекаете, что мир все равно извлечет пользу из вашего существования?

— Прямо говорю.

— Хм… Знаете, милсдарь Фарт, мне кажется, что у мира скорее будет понос. Если останется кому гадить и вы не истребите всех детей.

— Дети — это вопрос цены, Айрин. Человек размножается на удивление быстро, как бы это ни возмущало эльфов и гномов.

— Чтобы принять вашу теорию, нужен не столько острый ум, сколько гибкий. Изворотливый, как взбесившаяся змея, который легко сможет извернуться и не попасть под удары чести и совести. Мой, пожалуй, слишком деревянный.

— Знаешь, сударыня… — Фарт засмеялся и тепло посмотрел на свой исток. — Мне нравятся твои сравнения.

— Идите к бесу, Фарт! Хотя, видят боги, большего беса, чем вы, я не встречала!

После третьего глотка колдун заметно повеселел.

— Майорин, — лекарь попытался отобрать фляжку, но пальцы у того уже обрели былую цепкость, — это не лекарство. Это…

— Это самогон. Знаю. Ох… как хорошо! Дай закусить.

— Ты бы хоть из ямы вылез… — Лекарь протянул колдуну руку.

— Хватит дурить! — оборвал спор воин. — Объясняй, что с источником сталось?

— Да, да, милсдарь Майорин, извольте! — поддакнул седобородый низкорослый старичок, похожий на помесь лешего и козла.

— Ох! Милсдарь Зятлик! Подоспели-таки?

— Был в селе, лекари просили подъехать, у них там чрезвычайные события, чрезвычайные, — замекал старичок, потрясая бородой. — Но я вижу, что здесь, хе-хе, вам тоже скучать и печалиться не пришлось.

— Что же! Как можно! — Лекарь наконец отобрал у Майорина флягу, повертел в руках, а потом отхлебнул.

— Лука… — Майорин встал и полез из ямы, цепляясь руками за веревочные перильца. Мышцы после предыдущего купания одеревенели и зверски ныли. — Есть место, где нас никто не услышит?

Лекарь поджал губы, а потом широко растянул в неестественной улыбке.

— Пожалуй, есть.

Несмотря на заверения Луки, Майорин придирчиво осмотрел каждую стену маленькой комнатки, потом перешел к потолку. Больше всего колдуну не нравился пол, от которого тянуло сыростью и близкой водой, сейчас закрытой дощатым настилом. Домик, построенный на сваях над озером, с ведущими к нему мостками, был хорошо изолирован от чужих ушей, но и ловушкой был первосортной.

— Бес с вами! — выругался Хорхе, которому надоело нервическое лазанье колдуна по стенам. — Поставь инверсию и сядь!

— Угу… — промычал колдун, косясь на Зятлика.

— Какой недоверчивый мальчик. Даже сына Владычицы не позвал, очень недоверчивый.

— Я не взял его не потому, что ему не доверяю… Но… пока не важно. Готов поклясться, что источник отвели от вашего города, предположительно предоставив ему другую вену.

— Как? — удивился Лука. — Разве такое возможно?

— Вполне, — ответил Хорхе. — Вена, русло, путь, по которому движется сила в толще земли, чем-то сходен с водоносными потоками и слоями. При должном умении и те и другие можно разворачивать и выводить на поверхность в нужных для мага местах.

— Собственно, большинство источников силы были открыты искусственным путем. Именно поэтому в Долине Источников их так много. Здешняя аномалия состоит в том, что слой концентрированной силы проходит очень близко к поверхности.

— Хватит лекций, мальчишка! — мекнул Зятлик. — Я сам писал трактат об аномалии этой долины!

— Но Лука не писал… — равнодушно заметил колдун. — И не читал.

— Больно нудный. И ни слова о медицине.

— Между прочим, твои лазни вместе с грязью вышли на поверхность, вытолкнутые чистой силой! И целебные они именно оттого…

— Хватит! Хватит! — прикрикнул Хорхе на спорщиков. — С чего ты взял это, Майорин?

— Выход источника не закупорен. Он просто пуст. Сила ушла из этого места. Зятлик? Вы что-то знаете?

Старичок подергал себя за бороду и ответил:

— Там, куда я ездил, та же история. Совершенно та же.

— Кажется, я знаю, как их отследить, — задумчиво протянул Хорхе. — Кажется, кому-то мало силы и хочется больше, настолько больше, что они не пожалели труда отвести источники.

— Хе… — Зятлик опять ухватился за бороду. — Не слишком ли просто?

— Все равно, нужно проверить. Должны же они хоть где-то ошибиться…

— И верно. Хе-хе…

В двери завозился ключ. Айрин даже не пошевелилась, она перелистнула страницу, пробежала глазами.

— Быстро читаешь, сударыня.

— Милсдарь Агний? Чего изволите?

— Позвать вас на ужин.

— Разве я пропускала его раньше? — удивилась девушка.

— Сегодняшний ужин будет весьма необычным. У нас ожидаются гости. Я принес вам красивое платье, изволите облачиться?

— Какая честь! — ядовито усмехнулась Айрин. Она отложила книгу и встала из кресла, в котором сидела, поджав ноги в вязаных копытцах. — Не хочу гостей. Простите.

— Я сообщаю, не прошу. Платье на кровати, служанки придут через час. Не гони их, они не виноваты в твоем скверном характере.

— И верно. Не виноваты, что у вас мания величия, милсдарь. Надеюсь, платье не пропитано ядом?

— Только если твоим…

Фарт вышел из комнаты. Айрин некоторое время сверлила взглядом дверь, будто пытаясь прожечь в ней дыру побольше.

Филипп дулся. Он видел, как колдуны ушли в сторону пруда, но позвать его с собой они не пожелали. Теперь молодой чародей сидел на скамье в «Сером коршуне» и злился. Злился на Майорина и на Хорхе, на цитадельцев и инессцев, на Айрин и на родителей.

Злился и цедил самогон. Солен с карателями сидели на другом конце зала, ему вполне успешно удавалось притворяться, что дворянина он знать не знает.

Просто чахоточный дворянин с охраной, ничего примечательного. В Истоковицах таких дворянчиков пруд пруди.

— Молодой чародей грустит?

— Гуина? Ты забыла мое имя?

— Я помню твое имя, чародей. Но стоит мне произнести его и придется добавить к нему «господин».

— Отчего? Сядь, Гуина.

Колдунья послушно села, откинула за спину рыжую гриву.

— Ты ничего не понимаешь в политкорректности, чародей.

— Ничего… — согласился Филипп. — Но она уже стоит у меня поперек горла.

— Так запей ее, — улыбнулась колдунья, отчего на ее лице, покрытом веснушками, появились мелкие морщинки. — Можно?

— Пожалуйста. — Филипп протянул чародейке маленькое блюдце.

Она налила из глиняной бутылки, выпила залпом. Кожа под веснушками зарумянилась.

У нее были синие глаза. Будто вечернее зимнее небо.

— Стало лучше?

— Да, — соврал Филипп.

— Смотри, кто к нам идет.

— Нашел-таки целый кафтан. — Чародей покосился на старосту, медленно идущего к их столу. Сидевшие в проходе постояльцы стремительно отодвигались, давая ему дорогу.

— Еле вас нашел, милсдарь Филипп.

— Решили расплатиться за сифиглу? Так то не ко мне, а к милсдарю Майорину.

— Это, конечно, обязательно… — Староста тяжело вздохнул, видно, пришел наущенный мудрыми советчиками, да растерял по дороге все мысли. — Да только бы… Правда, что источника больше нет?

— Правда, — согласился чародей.

— И чего делать теперь? Мы же без него все по миру пойдем!

— Зато посмотрите, — съязвила Гуина.

Староста дико на нее посмотрел. Филипп хихикнул.

— Милсдарь Филипп!

— А можно попробовать вернуть исток в русло. Это дело, конечно, неспешное, сложное, но если… — Он чувствовал себя мальчишкой, обдуривающим тетку-соседку.

— Можете пожизненно приезжать сюда лечиться бесплатно!

— Требует тщательной проработки, — подлила масла в огонь чародейка.

— Всем инессцам скидка!

— Какая? Ведь знаете, это еще и опасно…

— Десять процентов!

— Жены не поймут, если смелые…

— Двадцать! Двадцать пять!

— Ну… А может, те и сами…

— Тридцать! Без ножа меня режете, милсдарь Филипп, только источник восстановите.

— Хорошо, вернем. Через месяц я пришлю вам команду, которая этим занимается.

Староста откланялся.

— Ты действительно собираешься восстанавливать им исток?

— Если буду жив… А если они будут принимать инессцев в две трети цены, то и расходы на лечение и восстановление уменьшатся на одну треть. А сейчас мы тратим на это восемь процентов годового оборота денег. Также, если он сбавит цены нам, а, чтобы компенсировать затраты, поднимет цитадельцам, следовательно, это пробьет небольшую брешь в их бюджете или просто выживет из этой части долины.

— Стратег… — хихикнула Гуина. — И когда ты собрался умирать, стратег?

— Скоро.

— Я снимаю комнату в этой части Истоковиц, у меня неплохой вид на местную ратушу и башню смотрящего. Хочешь, покажу?

— Но…

— Я не настаиваю. — Чародейка перекинула ногу через скамью, оседлав ее. Юбка растеклась синим озером складок.

— Почему, Гуина?

— Ты даже не знаешь, идешь ли ты на войну, или на бойню, или в ловушку. Знаешь, что там будет опасно… Думаю, да. Будет опасно… И я… господин Филипп… тоже бы пошла. Я не видела химер, но слышала, что говорили про них раненые колдуны. А ведь они говорили о химерах — зверях.

— Ты хочешь с нами? Зачем?

— Хочу быть в гуще событий.

— Далеко твоя ратуша, Гуина?

— Ты успеешь насладиться снегом, чародей, но не успеешь замерзнуть и промочить ноги. Идем?

— Идем.

8

Айрин передернула плечами: у платья были длиннющие рукава, достигающие пола, а руки предлагалось высовывать в прорези, начинающиеся на уровне груди.

Вместо привычной косы служанка завернула ее волосы в сложную гульку на затылке и нашпиговала эту гульку шпильками, царапающими кожу. Голова стала страшно тяжелой.

Айрин уставилась в зеркало, недоверчиво себя осматривая. Но служанка, оказалось, не закончила, и теперь занялась лицом. Девушка шипела, как дикая кошка, когда тонкие щипчики выдергивали лишние волоски из бровей. Стонала, когда кисточки возили по лицу, оставляя красочный след.

Она выглядела на несколько лет старше и… намного красивее. Хотя страшно себе не нравилась. Накрашенное лицо оживилось, только когда служанка протянула ей кольца. Ее собственные три кольца, отобранные Фартом больше месяца назад.

Но перед этим служанка вооружилась деревянными лопаточками и миниатюрными ножничками и обработала ногти, обросшие заусеницами. Но сейчас Айрин молчала.

Пальцы с аккуратными, уже теперь, ногтями прикоснулись к тонкому кольцу с овальным гематитом, мало отличающимся от металла, в которое он был оправлен. Это был подарок Майорина. В гематите был спрятан маленький секрет. Еще два кольца — произведения инесских мастеров — были просто орнаментальными, заклятые на уровне отливки. Одно ускоряло сворачивание крови, но не настолько, чтобы остановить исток, а второе позволяло не заблудиться в чаще или незнакомом месте, выводя к желаемой цели. Либо маг не обнаружил чар, либо счел их совершенно безобидными.

— Госпожа Айрин, — Дарт заглянул в комнату, — пора.

— Пора. Ведь Фарт будет хвастать перед своими дружками новой игрушкой. Он даже велел ее начистить и отмыть, дабы не позориться.

Зал был полон.

— Позвольте представить гостью нашего вечера — сударыня Айрин из Инессы. Исток, согласившийся работать на благо будущего нашей страны. — Все уставились на меня, пронизывая взглядами.

Маги. Перед истоком стояла толпа магов.

Я попятилась назад, но Фарт придержал меня за локоть.

На возвышении восседал менестрель. Нарядный дуплет темно-зеленого цвета, сережка в левом ухе, изумрудная — под стать дуплету. Пепельные волосы художественно растрепаны, лютня лежит на одном колене, а длинные тонкие пальцы нежно бегают по грифу, лаская серебряные струны.

Менестрель поднял голову, кудри хлынули назад, вопреки обыкновению они были чистыми. Он удивленно пригляделся к объекту всеобщего внимания, посмевшего перенять у него расположение публики. И замер.

Стоящая за его спиной Киата легонько ткнула его в плечо. Валья вернулся к настройке лютни, едва заметно подкручивая колки.

— Послушаем еще одного нашего гостя, заезжего менестреля из Вирицы, который, на нашу удачу, проезжал мимо.

Гости устроились на приготовленных скамьях и креслах, слуги разносили кубки. Я изучала толпу, сидя рядом с хозяином вечера, который не спускал с меня взгляда.

— А вы, оказывается, очень привлекательная женщина, сударыня Айрин.

— Да что вы? — Я приняла предложенный кубок и принюхалась.

Ничего не унюхав, кроме сухого вина, я отпила. Вино наверняка было хорошим и весьма дорогим, но мне отчего-то захотелось его тотчас выплюнуть.

— Только излишне саркастичны и недоверчивы. Но сегодня прекрасны. — И уставился мне в вырез.

Я прижала руку к груди, надеясь, что этот жест можно истолковать и иначе. Портной, шивший платье, явно пустил большую часть ткани на рукава, поскупившись прикрыть вырез, куда таращился маг. Второй мой сосед — сын Агния, кокетничал с дамой, сидящей по правую от него руку, хрупкой брюнеткой с высокой прической. Она нежно ему улыбалась, но то и дело дергала за руку маленького пепельноволосого мальчика с хитрыми зелеными глазищами, мальчику было скучно, и он вертел головой в поисках занятия поинтереснее, чем светская болтовня. Муж брюнетки, представленный Хенриком Аарским, холодно смотрел на Валью, который воодушевленно пел «Сагу о магах». Эта баллада никакого отношения к цитадельцам не имела. Она бродила от менестреля к менестрелю еще со времен единой школы магии. Речь шла о войне двух магов, но отчего-то полюбилась и в Инессе и в Цитадели, как баллада о зарождении вражды.

Баллада растянулась на шесть длинных куплетов.

Украдкой читал карманную книжку сероволосый паренек в серебристом камзоле.

Дремала старуха волшебница в черном шелковом балахоне с серебряным пояском, старческий рот приоткрылся, извергнув протяжный свист. Старуху толкнула узкоплечая магичка с посохом, инкрустированным серебром и сапфирами, годящаяся волшебнице в правнучки. Волшебница завалилась на бок и захрапела. Магичку залил пурпур стыда.

Молоденькие юноши, сопровождающие высоколобого мага, внимательно слушали балладу, раззявив рты, окруженные щенячьим пушком. Маг лениво крутил кубок, величественно цедя вино. Я заметила, как один из юношей аккуратно достал из-за пазухи флягу и наполнил подставленный кубок. Видно, не вино.

Мужчина с соболиной бородкой в ослепительно-белой рубашке озирался, будто ища знакомые лица. Ему явно было неуютно… Еще бы… Непад, чародей из Инессы, как тебе может быть уютно среди магов из Цитадели!

Щурился высокий эльф с золотистым ежиком на голове, в котором я с удивлением признала Алимарна Яриния. Его спутница что-то шептала ему на ухо. Яриний гнул красивый рот в омерзительной усмешке. Он заметил меня и вежливо кивнул. За эльфом выстроилась целая ватага его товарищей, все как на подбор в бирюзовых одеяниях. Женщины с распущенными волосами белого золота, мужчины, коротко остриженные, с очень неприятными холодными лицами.

Клан Яриния. Один из ортодоксальных эльфийских кланов, так и не принявший новые законы и отрицающий их.

Яриний наклонился к уху спутницы. Мелькнула бриллиантовая сережка. Эльфийка выслушала Алимарна и оценивающе оглядела зал. Она была красива. Миндалевидные зеленые глаза, точеный прямой нос, резкий изгиб полных губ, узкий треугольный подбородок и длинные заостренные уши — ни капли человеческой крови.

Валья закончил петь, публика аплодировала, большей частью искренне. Все прошли к столу.

Стол накрыли знатный. Он весь был уставлен блюдами и стеклянными кувшинами с вином, последнее было баснословно дорогим шиком. Стекло ценилось не меньше хрусталя, а стоило несколько дороже. Меня Фарт усадил рядом с собой — во главе стола, и мне кусок не лез в горло под пристальными взглядами магов.

Маги же между перебиранием голубиных, рябчиковых, оленьих косточек, разделыванием креветочных и омаровых панцирей, жеванием каких-то щупалец и плавников, зеленых листьев умудрялись переговариваться и вести светскую беседу, истекая на тарелки соусами и ядом. Я сравнительно долго жевала желтые шарики, с чем-то красным содержимым внутри, совершенно не чувствуя вкуса. Тем же занимался и Валья, он удивленно разглядывал фиолетовую каракатицу, которая выглядела вполне живой и достаточно опасной. Наконец решившись, менестрель вонзил в нее нож, распилил надвое и сунул в рот, страдальчески вылупив глаза. Некоторое время он так и сидел, вызывая смешки у соседей. Потом медленно заработал челюстями и с опаской сглотнул. Выяснив, что, несмотря на всю сомнительность, каракатица не отравила его мгновенно, он решил, что терять уже нечего, и доел остатки.

В тарелку плюхнулось нечто жидкое и серое, сверху спикировала веточка петрушки. Я пораженно потыкала нечто вилкой. Фарт галантно отобрал у меня миниатюрный трезубец и вручил изящную ложечку.

— Это телячьи мозги в сливочном соусе. Попробуй, — шепнул он. — Это вкусно…

Где мозги, а где соус, осталось загадкой. Я зачерпнула жижу ложечкой, брезгливо понюхала и отодвинула тарелку.

— А можно мне еще тех желтых шариков? — жалобно промямлила я.

— Понравились зародыши яиц?

— Зародыши…

— Да, это старинный рецепт моего рода. Курица…

— Можно мне выйти?

— Что?

— Я выйду, или меня стошнит прямо в мозги, не думаю, что они от этого сильно изменятся, — простонала я.

— Дарт! Иди сюда. Отведи сударыню в… куда она попросит, и сразу назад.

За дверью я прислонилась к стене и, судорожно всхлипывая, рассмеялась. Несмотря на все, желудок у меня был крепкий. Стражник бесстрастно наблюдал за моей истерикой.

— Пойдем на стену? — просительно протянула я.

Парень немного помедлил, махнул рукой и кивнул.

Штаны оказались дальше, чем ему помнилось. Гуина лежала, загадочно улыбаясь потолку.

Плечи и грудь тоже покрывали конопушки. Филипп торопливо натянул штаны.

— Может, ты откроешь? Это же твое жилье.

— Хорошо, — не споря согласилась колдунья, легко вскочила, прикрывшись покрывалом, и пошла к дверям. Покрывало шлейфом тянулось следом. Филипп затянул пояс ремня и влез в рубашку, путаясь в рукавах.

— Доброй ночи, Гуина. Спала?

— Что ты. Только готовлюсь. — Чародейка звонко рассмеялась. — Проходи, Майорин, будь как дома.

— Вижу, не я один тут… как дома…

Филипп покраснел, но продолжил деловито затягивать шнуровку рукавов рубашки.

— Что ты хотел?

— Забрать у тебя этого молодца. Мы уезжаем.

— Ночью?

— Ночью, милая моя. Так уж получилось.

— Я… Я хочу поехать с вами. — Чародейка блеснула глазами, умоляюще стиснув руки на груди. Простыня начала сползать.

Майорин изучил простыню и то, что она теперь не скрывала.

— Не сегодня. Извини.

— Но, Майорин! Неужели и ты будешь нести бред, что женщине не место на поле боя?

— Не буду. Нас и без тебя слишком много. Больше нельзя.

— Трое? — Зрачки чародейки расширились от смеси удивления и возмущения. — Вас только трое!

— Нас трое. А лучше был бы один я. Если хочешь помочь… действительно хочешь, поезжай на границу долины, мост у Бочажного погоста знаешь?

— Да.

— Вот там ждет весточки один старичок, колдун. Держи. — Майорин протянул ей заранее заготовленное письмо в плотно закупоренном от влаги медном футляре. — И не открывай. Он заметит. Ты оделся?

Филипп подвязал голенища сапог.

— Да.

— Идем. Нас ждут.

Мужчины вышли, спустились по лестнице на первый этаж, вышли на улицу, где стояли привязанные кони.

Они уже выезжали за ворота, когда молодой чародей решился спросить:

— Что в том письме?

— Ничего.

— В смысле ничего важного?

— В смысле ничего вообще.

— Стой! Ты ей не доверяешь?

— И не доверяю… и хочу вывести из-под удара молодую глупенькую ведьмочку.

— Из-под какого удара?

Майорин не ответил.

Столы убрали. Гости разбились на стайки по интересам. Девушки и юноши слушали Валью, который усердно отрабатывал заявленный гонорар. Маги постарше бродили парами, перебрасываясь незначительными на первый взгляд фразами.

Дарт отвел меня к Фарту, но маг, обсуждающий качество вина с Алимарном Яринием, отослал меня в сторону, предложив насладиться творчеством лучшего менестреля страны. Я приткнулась в уголке, стараясь не замечать пристального внимания Щегла, который тенью скользил за мной по залу.

Валья пел, посматривая в мою сторону. Слишком часто, чтобы это оставалось незамеченным. Киата пихнула его в бок. Опять.

В группе матерых магов наметилось легкое беспокойство, голоса стали выше и надрывнее. Яриний, холодно выслушивающий распаленного Кавеля Фарта, вежливо прибрал того под локоток и ненавязчиво потащил к неприметной дверце. Агний, ворча на ходу, потащился за ними. Стало тихо, отчего голос Вальи, которому больше не ставили препон, птицей разнесся по залу.

Валья пел «Ласковую кокетку», девушки были в восторге, парни скалили зубы. Каждый понимал балладу по-своему. Окончив петь, менестрель отложил лютню и соскочил с помоста. За ним последовала верная Киата, не раскрывшая за весь вечер рта даже для еды. Совершив три круга меж гостей и собрав ворох лести и похвал, менестрель остановился возле меня.

— Милсдарь Валья. Вы великолепны. — Щегол позади крякнул. — Моему спутнику, милсдарю Щеглу, — тот крякнул еще раз, — очень понравилось.

— Да-да, — выдавил маг, пожимая протянутую руку.

— Значит, вы Айрин из Инессы, — взяла инициативу в руки воительница, пока Валья соображал, что к чему. — Киата Воительница, я путешествую с величайшим певцом, охраняя его покой от злого умысла.

Я вежливо кивнула, громко восхищаясь талантом Вальи. Менестрель перестал очумело крутиться и начал слащаво и нескладно, к тому же привирая на каждом слове, воспевать вечер и все доступное взгляду, в том числе и меня. Щегол зеленел на глазах, давясь возражениями.

Когда менестрель кончил истекать патокой, я примерилась и вставила мучивший меня вопрос.

— И какими судьбами столичная зад… знаменитость, — исправилась я, — оказался в наших краях? Глушь ведь какую поискать?

— История моя долгая и сложная… Вели нас звезды за песнею звонкой, наш путь был достоин баллады, — изливался Валья.

Щегол зеленел, я давилась смехом. Валья продолжал дурачиться, удивляя и меня.

— Очаровательно. Звезды — это прекрасно. Вы путешествуете вдвоем? Без прекрасной спутницы?

— Один. Я совершенно один, моя любовь покинула меня в этих краях. Она променяла меня на последних мужланов, неспособных срифмовать и строчки.

— Как, сразу на двоих?

— На троих! — возопил Валья, косясь на меня, как заяц во время гона. — Распутница.

— И правда, — согласилась я.

Неприметная дверка распахнулась, и оттуда вылетел Агний Фарт. Маг подскочил ко мне и, ничего не объясняя, потащил прочь от менестреля.

— Больно много треплешь языком.

— Прикажете молчать? — Я не вырывалась, но брюзжала.

Вечер подошел к своему логичному завершению, захмелевшие гости стали группками исчезать в искристом проеме портала, красиво раскрытого в торцевой стене зала. Последним в переход шагнул его собственный сын.

— Благодарим за ужин, но нам пора, — откланялся Валья.

— Что вы, оставайтесь, куда вы ночью поедете, — ласково предложил хозяин замка.

— Да нет, спасибо, мы торопимся, — отнекивался менестрель.

— Вы не поняли, — усмехнулся Фарт. — Это не предложение. Взять их!

Щегол бросился Валье наперерез, менестрель увернулся, откатываясь в сторону. И упал.

Киата ловко ударила менестреля в скулу носком сапога и придержала его голову ногой, пока он не затих.

— Дурман, — пожал плечами маг. — С отлично замаскированным вкусом.

— Дрянь! — зашипела я, смотря, как мою последнюю надежду отволакивают в неизвестном мне направлении.

Радовало одно: для химеры Валья был слишком стар. Значит, его просто убьют. Печальная кончина известного менестреля.

9

Порыв ветра потревожил заснеженные ели, всколыхнул тяжелые темные ветви, запорошенные снегом. Белые слипшиеся комья посыпались на всадников.

Хорхе выругался, дергая плечами, — снег попал за шиворот.

— Надень капюшон, — посоветовал Филипп.

— В нем ни беса не видно, — буркнул воин. — Смотри лучше под ноги, тьфу. Под копыта!

— И что я должен там высмотреть?

Хорхе не ответил, соскочил с коня и закопался в сугробе, как охотничий пес, учуявший лисью нору. Полукровка любопытно вытянула шею.

Полдня медленной езды по заснеженному лесу без дороги и ясной цели мучили.

— Ну и куда дальше? — Велор покосился на победно потрясающего выдернутым с корнем ростком папоротника воина.

— На северо-запад.

— Что хоть означает твоя травка? — вздохнул эльф.

— Он зеленый!

— И?

— Тьма. Папоротник, проросший в ноябре! Под ним проходила вена источника. Папоротник не выносит чистую силу, но семечко, попавшее в землю, начало прорастать не ко времени, стоило силе уйти.

— Ахинея, — восхищенно цокнул языком колдун. — Ой, извини, Хорхе, хотел сказать: наука.

До ближайшего источника по карте было треть версты. Решили сделать небольшой крюк, посмотреть, цел ли источник. Все насторожились и потянулись к оружию, когда за деревьями показалась поляна, на которой мирно паслись белые мохнатые козочки, обгладывая ядрено-зеленую траву, выросшую на дармовой силе, струившейся из земли.

— Вот…

— И… — добавил Солен, дурной пример, как известно, заразителен, и парень начал перенимать самое доступное.

«Лучше бы он драться научился», — мрачно подумала Жарка.

Вяленые окуньки с подсохшим хлебом вязли в зубах, оставляя лишь дикую жажду и горьковатый привкус.

Растопленный снег с запаренными в нем травками расходился с куда большим успехом. Филипп расстелил замусоленную карту и страдальчески над ней навис, морща бледный лоб.

— Мы здесь, — подсказал Майорин, тыкая в пергамент черным хвостиком недоеденного окунька.

— Я знаю.

— Эй, Хорхе, отвлекись от своих сабель. Иди к нам.

Воин последний раз провел замшевым лоскутом по изогнутому лезвию и с маху вернул оружие в ножны.

— Велор! — позвал Майорин и эльфа, втолковывающего подопечной очередное поучение. Колдун поглядел на ее расстроенное личико, потом на поникшего у костра дворянина, который с безучастной физиономией ломал хворост. — Солен, Жарка, вы тут останетесь или соизволите узнать, куда мы дальше пойдем?

Дворянин вскочил с места, роняя ветки и щепки, и рванулся к кружку у карты, чуть не наступив на колдуна. Майорин задрал голову. Парень смутился и начал торопливо извиняться.

— Сядь. Итак, мы здесь. Вот этот и этот источники, — хвостик заездил по карте, перемещаясь от точечки к точечке, — и этот отведены. Здесь же не тронут.

— Может, они не знали о его существовании? — предположил дворянин. Все повернулись к нему. Парень опять затараторил: — Ну, на вашу карту источники вы наносили сами, в смысле в Инессе. А у цитадельцев могут быть другие карты. Ведь нет единой карты истоков?

— Нет, — согласился Майорин. — Есть только обозначение сел и деревень. Но ненайденные истоки являются великой ценностью, и мы не рвемся обмениваться с Цитаделью открытиями.

— По вашим словам, выходит, в Цитадели сидят идиоты, неспособные исследовать местность, — проворчал воин.

— Они могли его пропустить. Он довольно слабый, — вмешался Филипп.

— Будь я на их месте, я бы стягивал именно такие источники. Не слишком сильные, но и неизвестные. Уход которых не был бы особо заметен. А то, что произошло в Истоковицах, заметили все.

— Коварный колдун… — хмыкнул эльф. — Может, главный злодей — ты?

— И куда дальше? Хорхе?

— Пойдем на север, по всем приметам нам туда. Вот эти истоки на очереди.

— Вот и славно.

— А что это за кружок? — Солен кивнул в сторону карты.

— Это отпечаток от кружки. Я поставил… случайно. — Филипп провел пальцем по желтому следу.

— Да нет! Я имел в виду вот этот — маленький. Про кружку я сам догадался…

— Там замок, кажется. — Воин задумчиво ковырял коросту от зажившей царапины на руке.

Мужчины сталкивались головами, рассматривая черную загогулину, будто силясь разглядеть подробности. Жарка улыбнулась, наблюдая, как они воодушевленно разглагольствуют. Девушка встала, отошла от поляны, уминая ногами пушистое податливое одеяло свежего снега. Она поежилась под теплым плащом. В лесу ухнула птица, заскрипело дерево, трещал костер.

«Как могут жить в одном мире такие разные люди? — подумала она, наблюдая за своими спутниками. — Ведь мы все чем-то похожи. Наши желания, мысли очень схожи, так отчего мы не можем договориться? Найти ту точку равновесия, баланса, которая есть у хорошего клинка. Такую, что он легко держится на ладони. Мы все живем под одними звездами и под одним солнцем. Любим, верим, разочаровываемся. Так зачем все это? Химеры, мертвые дети… Неужели, просыпаясь, тот человек, который это затеял, видит то же, что и я? Разве такое возможно?»

Девушка постояла еще немного и неторопливо пошла к костру, мужчины угомонились и стали укладываться по лежакам. Ночевать нынче решили вповалку, экономя тепло и поближе придвигаясь друг к другу. Высокий костер из кедровой сушины ярко полыхал, отпугивая холод и лесную тварь. Девушка легла между Соленом и Велором.

Майорин сидел у костра, листая карманную книжку. Но никто не сомневался, стоит скрипнуть снегу, хрустнуть ветке, колдун окажется готов к обороне не меньше, чем броди он вокруг с обнаженным мечом.

Дворянин долго ворочался, не мог улечься удобно — ныла спина, зудела кожа, непривычная к грубой одежде и редкому мытью. Он мучился почти час, а потом встал и присел рядом с Майорином.

— Зачем ты позволил мне ехать с вами?

Колдун оторвался от книги, белесые глаза мерцали в темноте, заставив паренька внутренне содрогнуться.

— Ты сам хотел.

— Но ты мог мне отказать.

— Если честно… — Майорин запрокинул голову, на небе висела плотная пелена облаков. — Думал, ты сбежишь еще до поворота на Выбеленки.

— Ты серьезно?

— Да. А ты не сбежал. — Он опять заводил пальцем по странице, быстро читая мелкие убористые буквы.

— Я не думал, что окажется так… сложно. Я не о том, что мне тяжело ночевать в лесу, нет, я об этом читал и мог себе представить такую жизнь. Но в Вирице противостояние Цитадели и Инессы было игрушечным. А выяснилось, что вы действительно друг друга ненавидите. Я только не могу понять почему? Ведь и те и другие маги. И что плохого в химеризации? Я читал о химерах, были довольно интересные экземпляры, тот же крылатый конь. Красивый же зверь. И удобно, он может домчать тебя в несколько раз быстрее, чем обычный.

— На то существуют порталы. — Солен не заметил, когда колдун перестал читать и начал внимательно слушать пламенную речь паренька. — Ты видел химеру? Не на картинке, сам. Видел?

— Нет.

— Держи. — Майорин захлопнул кожаный переплет и передал книгу дворянину. — А теперь послушай. Химера стерильна — это раз. Она не способна размножаться. А сам процесс химеризации действо настолько мучительное, что переживает его только половина ему подвергнувшихся. Будь то зверь или человек. Нет, мальчик. Нет ничего хорошего в исправлениях ошибок природы. Потому как природа редко ошибается. Отчего лошадям не даны крылья? Посмотри, — колдун указал в сторону стреноженных дремлющих коней. Гайтан поднял черную голову, из ноздрей, как у дракона, вышли струи пара. — Они им не нужны. Лошадь должна скакать, а летать — птица. Человек наделен разумом, что же мешает ему думать? Нам дано даже больше, чем мы можем использовать, так куда рваться постичь неведомое, когда и ведомое не постигнуто?

— Ты колдун, — грустно сказал парень. — Ты никогда не был простым человеком, ты можешь помочь, когда я не могу, можешь телепортироваться, когда мне остается только бежать, можешь отбиться, когда мне суждено принять смерть!

— Я колдун. И я сильнее тебя. Ты прав, я могу все то, что ты перечислил. Но и не могу ровно столько же. Колдуну нужен источник силы, как тебе пища, подавленный дар мучает подавившего. Много достоинств, но немало и недостатков, Солен. Очень много. И еще… химер придумали колдуны, и поверь, приживляя детям крылья и когти, они не думали о том, что те будут защищать себя. Они думали, что смогут завоевать беззащитных.

Солен повертел в руках книгу, прочитал заглавие.

— «Тактика ведения магических поединков и сражений. Атака, отражение, осада и оборона». Ты готовишься к…

— Нет, пока я просто читаю. Пока… Иди спать, Солен, завтра мы пройдем верст тридцать самое меньшее, и не знаю, насколько длинными нам покажутся эти версты.

— Хорошо.

— Солен?

— Да?

— А что тебя побудило поехать с нами? Неужто только тяга к приключениям? Или что-то большее?

Парень покрутил в ладонях книгу, руки покраснели от холода.

— Нет, конечно. Просто я хочу тебя убить. Ты соблазнил мою сестру.

Майорин усмехнулся в бороду. Солен за его спиной возился с одеялом, спихивая с него раскинувшуюся полукровку.

— Мальчишки быстро взрослеют, — прошептал огню колдун.

— Как и девчонки, — прошептал костер в ответ.

Майорин удивленно вскинул брови. А потом нахмурился.

Показалось. Как часто кажется в ночном лесу всякое неясное человеческому разуму.

Я не сразу поняла, зачем она пришла.

Поглумиться над моей глупостью, посмеяться над доверчивым Вальей?

— Видишь ли, Айрин, — начала валькирия, без спросу усевшись на край моей кровати, — летом сего года ты убила одного человека. Лоренца Фарта, помнишь?

— Помню.

— Я, конечно, из Кордера, в этом я не соврала, но вот муж мой родился немного южнее. Он родился здесь, в родовом замке Фартов, в семье, которая много лет исследовала химер и истоки. И вот его опыты увенчались успехом, но сообщить об этом он не успел. Отгадай, о ком я говорю. — Я окончательно проснулась. Резко села, смотря во все глаза на Киату.

— Так это ты меня подставила?! Ты навела на меня Фарта!

— Сам он в жизни бы тебя не нашел. Твой колдун так тщательно оберегал тебя от магов, но не подумал, что от людей тоже нужно поберечь. Валью он проверил тщательно. Но про меня ничего не знал, даже о том, что я существую. Ну, живет менестрель с какой-то бабой, и живет… С вами сыграло злую шутку отношение твоего наставника к женщинам. Тебя-то он к ним явно не относит. Зато я за вами наблюдала.

— И зачем ты пришла?

— Я не люблю Фартов, Айрин. Должна тебя поблагодарить, я давно хотела избавиться от Лоренца, да случая не представлялось.

— Поблагодарила? Вали отсюда.

— Подожди. Тебе будет интересно, что я скажу. Они близко подобрались к Фарту, они и сами еще не поняли, насколько близко. Фарт не знает об этом. Он инстинктивно ожидает подвоха, скоро его соглядатаи заметят возню в долине, может, уже заметили. Но даже если они придут, даже если смогут прорваться в замок, даже с ними тебе отсюда не выбраться, а вот я могу помочь.

— Вот это да! Какое непревзойденное коварство! — почти искренне восхитилась я. Со здоровой долей иронии восхитилась.

— А ты можешь помочь мне. Потому что уйти отсюда живой я тоже не смогу.

— По-моему, ты преувеличиваешь, вон как по Вирице бодро шастала, очень даже живая.

— У них мой сын. И без него я отсюда не уйду.

— Не видела я тут детей. — Но тут же припомнила фуры, плотно затянутые чехлами.

— Они внизу. В подвалах. А мой сын в покоях Агния.

— Слушай, Киата, а ты не думаешь, что Фарт нас подслушивает, есть парочка заклинаний, неплохо действующих при должном умении.

Киата приподняла медальон на цепочке. Опал в центре был расколот.

— Инверсия, к сожалению, он одноразовый и действует недолго, так что предлагаю тебе меня выслушать.

— Вся внимание, — нахмурилась я, вникая в проблемы и планы сидящей напротив женщины, которая за последний месяц только и делала, что предавала доверившихся ей людей, устраивала ловушки и лгала. Она предлагала мне поверить ей, она предлагала помочь ей и принять помощь от нее.

Без гарантий.

Без подтверждений.

Для чего?

— Нельзя сказать, что Лоренц был плохим человеком. Когда мы познакомились, он казался несколько странноватым парнем, но очень приветливым. А у меня, как ты догадываешься, из женихов очередь не стояла. Кому нужна жена, которая на горбу тебя унесет и с одного удара прихлопнет? А время уже поджимало, все девчонки, мои ровесницы — уже замуж повыскакивали, да и мне двадцать первый год шел.

Я согласилась. И уехала сюда. Сначала все было хорошо, на руках он меня носить конечно, не мог, не поднял бы. Но цветочки, клятвы, поцелуи, первая брачная ночь — все было как у людей. Странный он был?.. Да, очень, его даже не особо раздражало, что я продолжала наемничать. Отлучалась на несколько месяцев, а Лоренц будто не замечал. Потом он меня все-таки обрюхатил. Пришлось дома осесть, вот тогда-то я начала подмечать, что здесь нечисто. То они детей привезут и из подвала по неделе не вылазят, то уезжают куда-то на груженых телегах. Дождалась я, пока они в очередной раз на свои вылазки уйдут, и пошла подвалы изучать. А там замок на замке и двери одна другой крепче. Я соблазнила одного из стражников и ключи у него сперла, знала, что не признается, за это тут и убить могут. Осуждаешь? Вижу, что осуждаешь. Не осуждай. Тебе бы даже в голову такого не пришло. Верно, Айрин?

Ты девочка из хорошей семьи, дочка Владычицы, все с тобой с самых пеленок носятся, глаз не спускают. Даже колдун твой, хороший мужик, хоть бабник страшный, все тебя опекал. Чтобы и спать не жестко, и кушать вкусно, и скучно тебе, милашке, не было. А я из простых, Айрин. Из тех, кто сам наверх царапается. Расплачиваясь тем, что имеет. А имеем мы, как водится, немного. Далеко я не прошла, только куда стражников пускают, дальше магическая защита стоит, я на чары всегда слаба была. Но мне и того хватило, куска потом в рот неделю взять не могла. Все воду пила и мужа к себе не подпускала.

У меня сын грудной в люльке плачет, да я и его боюсь, потому что знаю, чей он выродок. Они решили, что у меня расстройство послеродовое, отстали, на мое счастье. На это же счастье, у них там что-то получилось, и теперь они в своих подвалах безвылазно сидели и к ребенку не лезли. Я уж потом поняла, что он-то ни в чем не виноват, но ходу мне отсюда не было, это я сразу сообразила. Два года как в кошмаре прожила, а потом ты Лоренца и убила. Я впервые за эти два года расплакалась. Веришь, нет, Айрин, но плакала я от счастья. Да только недолго счастье это длилось. Еще двое их осталось, и уж они со мной церемониться не стали. Приказ был прост и понятен — я должна привести тебя к ним, иначе сына я не увижу. Я привела, но теперь я снова пленница у собственного свекра. Хотя домом я это место никогда и не считала.

— Ага, — выдавила я. — И что ты предлагаешь?

— Я хорошо знаю замок, стража ко мне тоже неплохо относится. Не косись так на меня. Другого выбора не было. Ключи у меня есть почти от всех дверей, но вот с магией мне не совладать, а ты, говорят, мастерица чары смывать.

— Кто говорит?

— Есть такие. Согласна?

— Я должна подумать — это раз. Надо освободить Валью, два. И мне нужны гарантии, что ты не врешь. Три.

— Моя жизнь — лучшая гарантия. Если хочешь, и Валью освободим. Зачем он тебе сдался только, трус он…

— Не тебе судить. А заманила его сюда ты.

— Мне нужно было прикрытие. А этот дуралей решил преследовать твоих дружков.

— Что мне с твоей жизни?

— Нет смысла тебя обманывать, Айрин.

— И мне нужны мои вещи. Это четыре.

10

Жарка сладко потянулась, выпростав руки из-под стеганого сукна. Стало холодно.

— Почему убийца? Странная профессия для женщины. — Полукровка распахнула глаза.

Рядом лежал Филипп, синяк слегка сошел, позеленев. Но молодой чародей все равно был хорош, как эльф. Бледная кожа светилась в темноте — до восхода солнца было еще далеко.

— Не убийца. Каратель. И это не твое дело.

— Такая красивая и убийца. — Филипп зевнул, повернулся на другой бок и зарылся поглубже в покрывало.

— Прекрати лезть к ней… — буркнули справа, где окопался Солен.

— Ты вызовешь меня на поединок? — закончил Филипп.

Жарка сдавленно хихикнула.

— Он может, — добродушно отозвался Хорхе, сидевший у костра, теперь была его очередь караулить.

— Ничего, я тебя научу, как переносить даты сражений, — не открывая глаз, вставил Майорин, который, казалось, крепко спал.

Первым засмеялся дворянин, за ним остальные.

Колдун натянул поводья, остановился. В мохнатом снежном ковре оставались полукружия конских следов, наполнялись талой водой, но снова подмерзали.

— По крайней мере, мы точно знаем, что здесь ничего нет. — Лошадь эльфа перешла на шаг, поравнявшись с колдуновой Потехой.

— Тоже нет, — добавил воин.

— Даже мне уже надоело! А если все это просто ловушка, и нас дурят! — Филипп приподнялся на стременах, рассматривая открывшийся пейзаж. На горизонте чернел разрушенный замок.

— Заткнись, — бросил Майорин. — Мы будем искать.

— Здесь вообще ничего нет, — сменил тему Велор, стараясь сгладить момент.

Замок превратился в груду закопченных камней, припорошенных снегом, магией здесь и не пахло, и источником тоже.

— Пойдем, прогуляемся. Эй, ребята! — Ребята, обрадованные долгожданной остановкой, уже спешивались. — Подождите нас немного.

— Мы пока воду найдем и привал устроим, — сказала Жарка. — Все равно дальше сегодня не поедем, скоро темнеть начнет.

— Мне с вами идти? — с неохотой спросил Филипп, он незаметно потирал спину.

Дворянин же вообще повалился на тюки и не двигался, надеясь, что ноющая боль в пояснице, вечно прилагающаяся к подвигам и боям, пройдет сама собой.

— Нет, оставайся здесь и окружи стоянку защитой. Мы вернемся — впустишь.

— Я пойду, — неожиданно сказал Хорхе. Уж кто-кто, а этот воин знал о боли в пояснице все, и о заднице в форме седла тоже. И знал, что надо это дело размять, лучше бы, конечно, нежными женскими ручками, но, на худой конец, сгодится и прогулка в компании колдуна.

Мужчины оставили коней и пошли к руинам.

Камни потемнели и прокоптились. Эльф легко вспрыгнул на здоровенный валун в половину своего роста.

— Слушай, Майорин, ну хорошо, замок снести я и сам могу, с армией, конечно, но источник? Опять отвели?

— Или закупорили, — подсказал Хорхе.

Колдун поднялся к эльфу. Для этого ему пришлось забраться сначала на фрагмент кладки, лежащий рядом, и только потом перепрыгнуть на валун.

— Здоров ты прыгать, Вел… как белочка, и хвостиком так же машешь.

— Вы, люди, — патетичность перемешалась со сдавленным смешком, и эльф чуть не подавился, — умеете чужие достоинства превращать в повод для насмешек. Ты-то так прыгать не умеешь.

— Ну, мне зачем, я же не белочка…

Почти в центре развалин уцелело несколько комнат. Спутники, перелезая через разбитые стены и обнаженные валуны фундамента, пробрались ко входу в бывший подвал. Здесь пришлось разобрать заваленный камнями дверной проем. Ступив на разбитые ступени, Майорин бросил вверх световой сгусток. Бледный свет заструился от низкого треснувшего потолка к стенам — стены были прокопчены отнюдь не готовкой жаркого, колдун растер в пальцах сажу.

— Магия, — подтвердил его вопросительный взгляд воин. — Похоже на руины последней войны. Давненько я такого не видел.

— Тут как кувалдой все разнесено. — Велор указал на мелкую сетку трещин, потолок угрожающе хрустнул.

— Большая, видать, была кувалда. — Хорхе что-то прошептал, и звук исчез. — Здесь был эпицентр силы источника.

Майорин зашел в соседнюю комнату.

— Или истока, — мрачно добавил он.

— Это еще подтвердить надо.

— Надо. Но подумайте сами, Айрин — дочка Владычицы, использовать ее — значит, объявить войну Инессе. А тому, кто и без того собрался воевать, незачем соблюдать осторожность.

— Думаешь, что химеры и похищение Айрин все-таки одних рук дело? — Эльф механически теребил мочку острого уха.

— Даже надеюсь. Иначе нам ее не найти.

— Но если они ее используют, то война превратится в бойню. И мы будем отнюдь не в роли забойщиков. — Хорхе присел на корточки, ковыряя землю. — Источник был здесь. Как обычно, выходил с водой.

— Вода есть?

— Нет.

— И что это значит? — Велор подошел к воину и встал у него за спиной.

— Что источник тоже отвели.

Пока не стемнело окончательно, Солен уселся у костра с книгой, которую вчера дал ему колдун. Филипп пытался заслать его за водой или хворостом, но дворянин довольно успешно отругивался, и на него махнули рукой. Жарка взяла фляги и котелок и пошла искать родник, который, по заверениям чародея, был совсем близко.

Филипп трещал ветками, ломая лапник.

Дворянин перевернул третью страницу, уже поражаясь, насколько принципы сражений обычных отличаются от магических.

Мор, проклятие, дальние и меткие сгустки пламени, плазмы, шаровые молнии, волны тлена, тьмы… — сам не заметишь, как начнешь просить о крыльях, чтобы улететь из этого хаоса.

Филипп принес охапку веток, бросил и ушел опять. Солен его не заметил.

11

Жарка обернулась и чуть не выронила котелок.

— Филипп! Что тебе надо?

— Решил проводить тебя до ручья, мало ли, места здесь неспокойные.

— Отвали. Сама справлюсь.

— Как грубо.

— Ну, извини. — Полукровка набрала воды из родничка и начала подниматься по тропинке к стоянке. Парень шел почти бесшумно, но убийца чувствовала его спиной.

— Может, все-таки объяснишь, почему ты выбрала такую жизнь?

— Не хуже других.

— Кошмары по ночам не мучают? Клиенты во снах не являются?

— Если убивать наверняка, то не являются. Хочешь, докажу? Убью тебя сейчас, прикопаю в тех кустиках и буду спать спокойно.

Серебристый клинок со свистом рассекает воздух, заканчивая аккорд победным звоном осыпающегося стекла разбившейся жизни. Маленькая девочка выползает из-за сундука, так и забыв встать на ноги, прямо на четвереньках торопится к лежащей на полу женщине. Молодой эльфийке. Та смотрит вверх, не моргая и не дыша. Некоторые эльфийские кланы жестоко карают своих собратьев, осмелившихся сблизиться с человеком. Не все, а точнее, только два. Девочка теребит мертвую мать, но, не дождавшись ответа, начинает тихонечко скулить. Отец лежит рядом, он тоже не дышит.

— Что там еще? — удивляется убийца.

— Ребенок.

— Человечий выродок? Прикончи его. — Но тот сомневается, смотрит в огромные серые глазищи перепуганной девочки. И медлит.

Стрела тоже свистит, рассекая пространство.

Но тише. И врезается в основание позвоночника. Убийца не дошел до ребенка, только кровь веером брызнула на льняную ткань платьица.

Главный был немного проворней, и вторая стрела завибрировала, глубоко уйдя в дерево.

Но третья попала.

Эльф выбежал к дому и как вкопанный встал, не доходя до крыльца, трупы было видно и с улицы. Девочка даже головы не подняла.

— Не успел. — Эльфийские кланы отказались от убийства оступившихся и их семей, попросту исключая неслухов из рода, потому что любовь смела и безрассудна и ей все равно, человек то или эльф. И не все близкие отрекаются от оступившихся. Даже те, кого когда-то отвергли, предпочтя человека. Эльф все же подошел к женщине, наклонился и закрыл мертвые глаза, потом мужчине. И только тогда заметил маленькую полукровку.

— Это твоя мама?

— Да. Ты меня убьешь? — очень по-взрослому спросила девчонка.

— Нет, я тебя заберу с собой.

— Зачем?

— Не оставлять же тебя здесь одну. — Мужчина поднялся с колен, протянул руку малявке, та недоверчиво на него покосилась и встала сама.

— А это ты убил тех дядек?

— Я.

— Научишь меня так стрелять?

— Научу, — усмехнулся эльф.

И научил, воспитав Раджаэль как собственную дочь.

— Что же ты злая-то такая?

— А ты не приставай ко мне, и я буду добрая. — Филипп и сам не знал, зачем прицепился к полукровке, поэтому смолчал.

Внезапно Жарка поставила котелок на землю. И присела, показывая парню рукой, мол, тоже присядь.

— Что?

— Тсс.

— Да что случилось? — одними губами спросил он, но тут услышал сам. Рядом кто-то шел.

Голоса были отчетливые, хоть и говорили шепотом.

— И на что им энта кошка? Вот приспичило, вынь да положь кошку. Да еще и крысодавку.

— Для внучка егойного, что ли?

— Да не, ему, мол, крысы по углам мерещатся, а мы кошку в деревне ищи, потом кради… Все руки исцарапает и ползамка обгадит! И как мы догадаемся, что это крысодавка?

— Тебе-то что?

— Да… — Мужчины отошли дальше, и голоса стихли.

Жарка встала и отряхнулась.

— Не нравятся мне они. Проследить бы за ними.

— Нормальные мужики: служаки или дворовые.

— И все же я прослежу. Если к утру не вернусь, идите дальше. Я вас догоню.

— Я пойду с тобой.

— Нет.

— Жарка, ты…

— Я каратель, а не экзальтированная девица. У тебя есть деньги с собой?

— Да, пара медяков. И корона, кажется.

— Найми меня.

— Что?

— Найми меня. Закажи мне убийство, кого-нибудь из наших.

— Зачем?

— Спросишь у Велора, он объяснит.

— Ну, Майорина.

— Не так. Проси меня убить колдуна. И предлагай цену.

Филипп, наконец, произнес нужную формулу, и убийца, выхватив у него монету, исчезла. Парень покрутил головой, Жарка будто растворилась в лесу. Ни следов, ни магической ауры, ни скрипа снега, только котелок стоял, где оставила его убийца. Парень подхватил котелок и пошел к стоянке.

Солен сидел на одеяле у костерка, жадно читая в свете отблесков пламени.

— А Жарка где?

Филипп только развел руками.

— Остальные еще не вернулись?

— Нет.

— Уже темно.

— И где все-таки Жарка! — Дворянин подозрительно посмотрел на молодого чародея.

— Почуяла добычу и растворилась в темноте. — Он водрузил котелок на костер, поворошил дрова, подкинул пару сухих веток и присел на одеяло.

Вода закипела, Филипп высыпал в котелок содержимое холщового мешочка — сразу резко запахло смородиной и мятой. Дворянин черпанул заварки.

— Подожди ты! — одернул спутника молодой колдун.

— Я люблю зеленый. А то с вашего зелья опять всю ночь проворочаюсь.

— А, ну тогда ладно. — Филипп хлопнул парня по плечу. — Извини, просто…

— Ты привык, что я ни беса не знаю?

— Ну, пару бесов ты все-таки знаешь. И очень близко. — Фил поочередно изобразил Майорина и Хорхе.

Солен захохотал.

— Забыл еще вот это! — Дворянин скрестил руки на груди и гневно нахмурился.

В этот раз смех разорвал ночную тишину. В темное небо сорвалась одинокая птица, напуганная громким хохотом, потом, поняв, что опасности нет, птица опустилась на ветку на дереве около стоянки. Она осуждающе надулась и уставилась на крикунов черными бусинами глаз.

— Убить! Всех убить! Чтобы к завтрашнему дню ни одной твари в замке не было!!!

— Но, господин! Я уже послал за крысодавкой, утром будет.

— Утром?! А что будет ночью, ты подумал? Ты подумал, что они схарчат за ночь? Меня? Тебя?

— Но, господин…

— Сам будешь ловить, Эленар. И дворню заставь! Боги, ну почему эти твари имунны к магии! Как вы могли такое создать!

Под скамьей, придвинутой к стене, закопошился серый комок. Фарт взмахнул рукой. Брызнула кровь, раздавленный крысеныш издал последний писк.

— А вы говорили, имунны…

— Я его раздавил, если его прихлопнуть камнем, он тоже его раздавит! Всех, всех перебить! Ясно?!

— Да, господин.

Агний Фарт стрелой вылетел из зала. Слуга медленно пошел вдоль стен, задувая свечи в канделябрах. Укоризненно смотрели портреты с одной стены и печально таращился юноша с гобелена, на котором крысы съели «Южную Цитадель Магии». Слуга равнодушно пожал плечами, туша язычки пламени возле объеденного произведения ткацкого искусства. Потом наклонился к гобелену, понюхал. И удивленно округлил глаза. Пахло горячим воском, дымом, крысиным пометом и салом. Совсем чуть-чуть. Слуга подогнул ткань.

Так и было. Сальный, лоснящийся след пролегал ровно по границе Инессы, именованной на полотне «Южной Цитаделью Магии».

Никаких доказательств не было, но он знал совершенно точно, кто это сделал.

Лохматая лошадка уралакской породы переступила тяжелыми копытцами по заснеженной обочине, на ней дремал согбенный годами старичок с козлиной бородкой, торчащей из-под надвинутого на нос капюшона.

— Зятлик! Старый хрыч!

— Кто старый хрыч? — пробудился старичок. — Я старый хрыч? Да ты на себя посмотри, морда давно плесенью подернулась! А челюсть наверняка в Инессе справил, знаю я там одного цирюльника, которым этим балуется!

— Сам, поди, и заказывал! — нисколько не обидевшись, хохотнул собеседник.

Он стащил суконную шапочку с лысой головы и шутливо помахал ею, раскланиваясь. Два черноволосых молодых мужчины позади переглянулись.

— Я? Да я младше тебя на добрых семьдесят лет!

— Поганое здоровье у нынешней молодежи, говорил я Ильме, надо лечебницы поднимать, денег не жалеть. Но девчонка еще, куда ей про здоровье думать. А горный воздух лечит, ничем не хуже вашей хваленой силы.

Лысый легко спешился, поправил сбившуюся бороду, заправленную за пояс для удобства.

Зятлик тоже слез с мохнатого конька, оказавшись по плечо приятелю.

— Ну, здравствуй, Зятлик, старый пердун. Дожили мы до новой встречи, смотри-ка, не развалились.

— Эх, Фотий, дожили! И цены бы тебе не было, если бы ты не болтал, как мальчишка. Намолчался в своих горах?

— Куда! Видишь двух молодцов?

— Вижу, не ослеп пока.

— Ученики. Пока не наорешь — не поймут! Стар я уже молодняк гонять. Годы, Зятлик, годы…

— Поехали, покормлю вас и двинемся. Времени мало.

— Баню бы, Зятлик…

— Будет тебе баня. Будет. Но потом. Однажды…

Заяц убегал.

Заяц был жирненький, белый, но драпал быстро, спасая недавно полинявшую шкурку.

Тень перескочила прикрытый снегом бурелом, метнулась в сугроб, азартно виляя волчьим хвостом. В лунном свете блеснули длинные острые клыки. Зайчишка затрясся и припустил еще быстрее. Стук маленького сердца сливался в монотонное гудение, волк это слышал.

Волк прыгнул. Распласталось поджарое, иссушенное годами лесной жизни тело.

Тяжелая лапа сбила зайчишку, острые зубы умело перекусили шею, выпуская кровь.

Снег под зайчиком потемнел. Волк сидел, не двигаясь, перестав дышать.

Молодой мужчина подошел к волку и покровительственно потрепал серого по голове. Волк преданно посмотрел в светящиеся в темноте желтые глаза человека.

— Молодец. Теперь беги. Поймай себе еще одного, — сказал человек, убирая руку.

Зверь послушно сорвался с места.

Желтоглазый стянул шапку и утер пот, бегущий по лицу. Набрал в пригоршню жесткого подтаявшего днем, а теперь застывшего коркой снега, окунул в ладони лицо. Правый глаз мужчины сильно косил.

Человек подцепил зайчика за уши и зашагал к маленькому, притаившемуся среди елей, костерку. Ночевать на полянах Лавт Борец не рисковал.

— Лови ее!

— Царапучая зараза!

— Заходи справа и на меня ее гони, на меня!

— А это точно она?

— Да она, она! Говорила же бабка: трехцветная, один глаз зеленый, другой коричневый!

— Похожа! — Один побежал за кошкой, второй, расставив руки, шел с противоположной стороны. Кошка резко свернула и взвилась на стог сена, за ней, не успевая притормозить, впечатался ловец. Зверюга победно мяукнула и одним прыжком перелетела на столб, поддерживающий крышу, вскарабкалась на потолочную балку.

К счастью мужиков, в амбаре, кроме сена, ничего не было. Иначе простыми царапинами ущерб бы не ограничился, разросшись до разбитых голов и сломанных конечностей.

— Чертова тварь!

— Может, ее на молочко подманить?

— Где ты молочко возьмешь, уж за полночь.

— Там коровник рядом, подоить…

— Да они уж все подоены, и мне ловли кошки по горло хватает, еще и за коровами бегать.

Жарка, сидевшая на потолочной балке под крышей амбара, лениво свесила руку.

«Как бы не заснуть?» — думала девушка.

Кошколовы уже битый час гоняли жертву по амбару. Сначала эльфийка делала ставки: кошка против мужиков. Теперь, позевывая, дожидалась конца представления. Рука покачивалась.

Время шло, кошколовы устали и устроились отдохнуть, развалившись на сене. Кошка заметила ритмично качающуюся конечность и пристально за ней наблюдала, настороженно дергая ушами. Достать до руки крысодавка при всем желании не могла, но сторожить не перестала, тем более со стога доносился раскатистый храп. Наконец зверюга взвилась и в одном длинном прыжке чуть не коснулась лапой ладони, и то только потому, что она была вовремя отдернута. Кошка зацепилась за другой столб когтями, повисла.

— Ох ты! — прошептала девушка. — Теперь понимаю, отчего крысы тебя боятся.

Кошка спрыгнула на пол, мягко приземлилась, снова превратившись в маленького зверька. Казалось, что она сама-то чуть больше крысы. И только глаза сверкали охотничьим азартом. Жарка опять свесила руку, дразня охотницу. В этот раз острые коготки успели оцарапать бледную кожу полукровки. Жарка чертыхнулась, поминая бесов, и руку убрала. Кошка побродила по запертому амбару, попыталась просочиться в крысиный лаз, но не пролезла.

— Смотри, сидит! — очнулся один из охотников и толкнул напарника локтем.

По разговорам Жарка уже поняла, что зовут его Пирт. Мужчина кувырком кинулся к кошке, та с мявом отскочила, цапнув мимоходом ловителя за щиколотку. Второй накинул на зверушку мешок и затянул горловину. Мешок задергался, пронзительно визжа и шипя. Жарка встала на балке, приготовившись следовать за кошколовами дальше.

Они вышли из амбара и направились уже знакомой убийце дорогой, девушка скользила тенью за мужчинами, легко прячась между деревьями. Пару раз они оборачивались, но видели только лес. Ближе к утру охотники и их преследовательница вышли к небольшому замку, почти особняку, если бы не пять башенок и внушительная стена вокруг. На карте его не было…

Мужчины зашли в неприметную дверь в стене, Жарка осталась снаружи. Полукровка провела ладонью по кладке и замерла — кладки не было, стена была монолитная, будто вытесанная из цельного булыжника гигантского размера.

— Что за бесовщина.

Дожидаться рассвета полукровка не стала, она развернулась и стремительно заскользила к лесу, не оставляя следов.

Но ее все равно заметили.

Нет, не караульные на стенах, дремавшие в предрассветные часы.

Не мужики с кошкой.

Жарка бежала.

Но ее догоняли.

Волк нагонял быстроногую полукровку, оставляя позади рытвины в сугробах.

Жарка бежала, впархивая над пнями, взлетая над поваленными стволами, проносясь, будто не касаясь земли, над оврагами и расселинами ручейков.

Но волк был быстрее.

Девушка остановилась, тяжело дыша, развернулась. Вытянула вперед тонкую руку. Зверь притормозил взъерошил серый загривок. Щеря зубы.

Полукровка закрыла глаза, дыхание выровнялось.

Зверь зарычал.

Предупреждая. Зарычал и прыгнул.

Девушка повалилась на спину, инстинктивно отодвигаясь от огромной смердящей пасти. Зверь не был волком, слишком крупный, а страшная морда тупее волчьей — горбатая.

Женская ладонь утонула в густой длинной шерсти. Сжала шею стальной хваткой.

Вой мог разбудить замок. И волк не издал ни звука. Хлестнула горячая алая кровь, полилась на серо-зеленый плащ, испачкала кожаную курточку под ним. Девушка поднатужилась, застонала, сбрасывая с себя тушу.

Вместо горла у волка зияла кровавая дыра, клокочущая кровью.

— Убийца я иль не убийца. — Жарка вытерла руку о чистый угол плаща.

И все же волк был слишком крупный. Полукровка поразмышляла, достала из-за голенища длинный кинжал.

Голову она завернула в испорченный плащ, завязала его узлом и приладила на спину так, чтобы не мешал двигаться.

12

Ночь была светлая. Настолько светлая, что Рудник решил не вставать на ночлег, а двигаться дальше, доверившись яркому лунному сиянию, отраженному снегом. Ему приходилось бывать и не в таких местах в любое время года, но все же уроженцу теплого Алак-Гриона было зябко, несмотря на добротную одежду и обувь.

Рудник хотел поскорее вернуться домой в аккуратный особнячок на побережье, смотрящий окнами на линию прибоя. Колдун не любил надолго покидать своего убежища, не любил длительных поездок, наполненных неудобствами и лишениями пути. Он предпочитал просыпаться в кровати, завтракать в теплой столовой, гулять по набережной, одетым по погоде, и ежедневно умываться согретой водой. И все же он не был ни теоретиком, ни лекарем, а, значит, при случае обязан был мобилизоваться в боевую единицу и доказать Инессе, что длинные счета за его многочисленные исследования не бесполезная трата.

Получив приказ, Рудник выехал незамедлительно. Владычица великолепно умела объяснять. Объяснила и на этот раз.

Тени казались синими и живыми, скрипели деревья. Судя по луне, дело шло к утру. Рудника клонило в сон.

Конь брел по неглубокому снегу, выпуская длинные мохнатые клубы пара. По его ногам мела поземка — конь не оставлял следов. Поземка едва заметно светилась. Рудник мерз и клевал носом.

Чтобы не свалиться с коня, колдун начал мысленно ругаться на инесских зазнаек, сидящих в теплых теремах, за бревнами по полсажени в обхвате.

«Вот сами бы и не заезжали в корчмы, — брюзжал Рудник. — Сами бы не ехали трактом, сами бы не останавливались близ селений и шли чащей, путаясь в подлеске!»

Порыв ветра оборвал горячие мысли, где-то вдали взвыл волк. Он не плакал, не жаловался, не праздновал победу, не ликовал. Нет, волк взвыл коротко, зло, чтобы через мгновение умолкнуть навсегда. Рудник поторопил коня.

Конь пошел быстрее, радостно подчиняясь человеку, так правильно пожелавшему уйти от странного, страшного воя.

Вот потому он ее и не заметил. Маленькая фигурка ловко увернулась из-под копыт, но, вопреки привычке городских и сельских жителей, не стала браниться, а замерла.

«Испугалась», — понял колдун.

Луна продолжала светить, и он прекрасно разглядел женщину.

Белые катанки чуть ниже колена, выше обшитый белым сукном кожух и белый пуховый платок на голове. Немудрено было принять согнувшуюся фигурку за небольшой, прикрытый снежным одеялом холмик, притаившийся за маленькими, в полтора локтя елочками, которые его конь не счел преградой для спорой рыси.

— Сударыня, не бойтесь. Сударыня!

Она сверкнула глазами, фыркнула и очень быстро заспешила прочь от всадника.

Рудник нагнулся и посмотрел на раскопанную в снегу ямку, где виднелся серебристый побег подснежного стельника.

Травница!

Заботливо выкопав ножом растение, колдун поспешил по округлым следам катанок.

Нельзя сказать, что он был слишком бескорыстен или его грызло чувство вины за доставленное женщине неудобство. Больше всего Рудник надеялся, что у травницы окажется неподалеку протопленная землянка и найдется что-нибудь съестное в печи.

Подготовка любой серьезной операции требует кропотливой и долгой работы. Во-первых, важно произвести расчеты, которые сопровождаются вычерчиванием хитрых схем и таблиц. Во-вторых, собрать достаточно подробные сведения, внедрить их в расчеты и откорректировать последние. В-третьих, расписать, самое меньшее, пять возможных вариантов поворота событий, рассчитать вероятность каждого, распределить полученное в порядке возрастающей вероятности. Следом начать практическую подготовку, где собрать все нужное, набрать команду, подходящую к выполнению данного задания, раздать указания и амуницию. После этого стратегу полагалось взять небольшой отпуск, открыть бутылку красного грионского и, потягивая вино, предаться увеселениям.

Айрин отложила криво и неумело нарисованный план замка. Подумала и внесла некоторые коррективы. Дело не шло. Команду набирать было не из кого, амуницию добыть не удастся. Это во-первых. Во-вторых, при удачном исходе полагалось не отдыхать, а драпать подальше и побыстрее.

Обо всех остальных процессах и речи не шло. Девушка третий раз провела по дрожащей линии, нанесенной рукой воительницы. Линия истока был ровной, тонкой — линия того, кто много чертил, писал и возился с углем или пером с чернилами.

Было еще кое-что. И девушка прекрасно понимала — этого ей сделать не удастся, а значит, провалится все.

13

Солнце слепило глаза. Майорин прищурился привыкая. Руки без рукавиц мгновенно покраснели. Колдун стоял в тени елей. Он ждал.

Солнце слепило глаза, но прикрыться заклинанием было опасно. Заметят. Он заслонился рукой. На дороге, ведущей к замку, показалась маленькая худенькая фигурка.

Колдун усмехнулся и убрал руку от лица. Тут не до удобства, руки должны быть свободны.

Фигурка быстро приближалась к серым стенам без кладки.

— Дяденька, а покушать не найдется? Дяденька! Я шел, шел, смотрю — замок! Думаю, вот тут добрые люди живут, ще-е-е-дрые, — затянул паренек, стаскивая со светлых встрепанных волосенок грязную шапку. На фоне свежевыпавшего чистого снега мальчонка казался особенно замухрыжным и грязным. — А, дяденька?

— Ладно, заходи, — сдался стражник, больно жалкий вид был у паренька. — Тебе годков сколько?

— Тринадцать зим мне, дяденька. Мамка зимой померла, вот я к тетке в Вирицу и подался, да токмо тетка меня вытурила. Иду теперь домой, да денежки кончились… Я работать с радостью, дяденька. — Голубые глаза мальчонки просияли. — Я мамке завсегда помогал.

Стражник почесал лысеющую макушку, посмотрел на пацаненка и отечески направил того подзатыльником ко входу на кухню. Выглянувшая стряпуха недовольно проворчала, кабы этот отрок не своровал чего, но, утонув в омуте кристально чистых глаз, умилилась и отправилась отмывать грязный нос от следов долгого пути.

Увидев, как фигурка скрылась за воротами, колдун нахмурился и пошел по собственным следам. Он устал.

Ох, как бесовски он устал.

Он отвязал Потеху, почти перегрызшую ветку, за которую он зацепил поводья, и пустил лошадь рысью, путая следы.

Жарка наконец нормально поела. Еда была горячая, приготовленная с любовью, и сильно отличалась от черствого хлеба с вяленым мясом. Слупила полукровка столько, будто и вправду месяц голодала. Перед торжественным входом внутрь они с колдуном тщательно обошли сооружение по периметру, убив на это важное дело часа три.

Главное здание, как выяснилось, было небольшим, но огораживающая его каменная стена со странным отсутствием кладки занимала приличную территорию. Зарисовав себе на снегу примерный план объекта, убийца вдохновенно нафантазировала содержимое и сейчас мысленно вносила коррективы. Стена действительно оказалась очень толстая, к ней липли пристройки, которых снаружи, естественно, было не видно. Вход в сам замок оказался похож на длинную пасть с раскрытыми клыками. Жарка задрала голову. Так она и думала, тонущий во тьме потолок был изрезан дырами бойниц, а щели в стенах коридора говорили о том, как легко он превращается во множество маленьких клеток. Стряпуха, квохтавшая над Жаркой, рвалась искупать «бедного сиротинушку», «сиротинушка» отчаянно сопротивлялся, так как при ближайшем рассмотрении оказался вполне зрелой барышней, может, чуток худосочной.

Девушка доела и, блаженно откинувшись на стул, жалобным голосом попросилась спать.

— Всю ночь шел, тетенька, ночевать в лесу страшненько, я шел-шел…

Стряпуха, чуть ли не рыдая от умиления, постелила сиротинушке в кладовке, забитой всяким хламом. Стоило сердобольной тетке завернуть за угол коридора, как сиротинушка выскользнул из отведенного ему помещения и отправился изучать замок в реальности.

Внутри он был вполне обычным: стены каменные — привычной кладки, обстановка богатая. Мягкие ковры глушили шаги. Висели зеркала, и девушка, проходя мимо них, сама себя сперва не узнала. Постаралась она на славу: короткие волосы распадались на желтые сосульки, сверху возлежала шапка, тщательно вывалянная в грязи. Босые ноги «по случаю холодов» обмотаны тряпками (а такая хорошая была нижняя рубашка!). Шерстяная верхница выпущена из мужских штанов, явно чужих, и суконная куртка Хорхе. Славная бродяжка.

Жарка, привычно укрываясь тенями, бесшумно шествовала по коридорам. Замок делился на два крыла, объединенных центральной частью. То тут, то там виднелись подготовленные, но не взведенные ловушки. Полукровка достала из мешочка на шее кусок пергамента и карандаш, быстренько зарисовала увиденное, обозначив также и самые подозрительные места. И продолжила осмотр. Башенок было пять, четыре оказались смотровыми и примыкали к стенам, с главным зданием никак не сообщаясь, но пятая — самая высокая, несимметрично вылезала из левого крыла. Она нарушала всю композицию замка, будто была построена по нужде, вопреки задумке строителя.

Левое крыло разительно отличалось от центральной части. На окнах парчовые занавеси, ковер узорчатый, стены обиты деревянными панелями. Жарка поплутала по левому крылу и, расслабившись от запустения, чуть не столкнулась со стражниками, еле успев в последний момент вжаться в стену.

Как ни странно, лат на стражниках не было, но оба они были при оружии. Они шли молча. Между ними шла Айрин.

— Не нравится мне все это, — сообщил Редрин Филин придворному архимагу.

Вместо ответа Орник Мадера провел рукой по седеющей бородке. Государь продолжил:

— То, что вы затеяли, грозит войной, сударь архимаг.

— Милостивый государь! Боги с вами! Мы ли?

— А кто? Вы, Владычица Ильма и мой брат. Айст строчит мне послание за посланием, и все как одно вопят вопросом: что происходит?! Мой брат требует незамедлительно возвести его если не в короли, то хотя бы в консулы или князья. Владычица устроила охоту на химер, в существовании которых я, надо признать, еще сомневаюсь. А вы всему этому потакаете и склоняете меня к пособничеству, уговаривая быть лояльным. Тогда резонно задать вопрос: а вы, Орник, готовы к войне с Цитаделью? Есть ли в Инессе сила, способная противостоять магам Цитадели? Или опять рубите сук не по себе?

— Ваша милость, Редрин, позвольте…

— Не позволю! — рявкнул Филин. — Замолчи, дай договорить! Дворяне хотят больше земель и квот на содержание, в Сауринии бардак, в Грионе бардак! В Луаре только и ждут, когда мы увязнем в междоусобице… А ты мне толкуешь об оппозиции, которая вроде как существует, но ни одного доказательства, кроме вашей мышиной возни, я так и не видел!

— Хотите голову химеры? — спросил Мадера.

— Не хочу. Не надо тыкать меня носом в труп мальчишки, который притащил мой брат. Твои соглядатаи вернулись? Что они говорят?

— В том-то и дело… Ваша милость…

— Мадера, прекрати лебезить и лизать мне зад, а то меня так и тянет проверить, не сел ли я в медовую лужу!

— Вернулся Горан, он ничего не обнаружил.

— Значит, доказательств нет?

— Остальные пропали.

— Значит, нет?

— Десять доверенных людей пропали без вести. Разве это не доказательство?

— Вызови Яриния, бес тебя подери. Пусть пустит своих…

— Нет! Редрин, я ему не доверяю.

— А-а! — протянул государь, выпучивая и без того круглые навыкате глаза. — И тут заговор! Значит, еще и Яриний! Кто еще? Кухарка пытается меня отравить, стражник на воротах на тебя странно косится, первый советник ночами точит кинжалы, а второй тайком подмешивает слабительное в компот первого?

— Нет, ваша милость! Кухарка ворует мясо, но ровно столько, сколько ей положено, стражник на воротах, тот, который дежурит по нечетным числам, спит с женой дежурящего по четным. Первый советник ночами пишет трактат об управлении государством и надеется через месяц-другой вам его показать, а второй страдает лунатизмом, отчего гуляет по ночам. И да, он пытается подсидеть первого советника, но у того, несмотря на написание трактата, хватает времени, чтобы мешать злодейским помыслам, умудряясь воровать все неглупые идеи второго.

— Хм… Какая осведомленность, вы забыли, что второй советник состоит в любовной связи с княгиней… Впрочем, оставим имена.

— Забыл, — согласился Орник, — но коли вы столь много знаете о своих подданных, то почему слепо доверяете Яринию!

— А вот тут еще интереснее, Мадера. Ибо Алимарн считает, что я слишком слепо доверяю тебе! И, думаю, вы оба правы. Я не даю тебе разрешения открыто вступать в конфликт с Цитаделью, и скрытно тоже. Так и передай Ильме и моему брату.

— Ваша милость! Редрин!

— Довольно. Что по луарскому конфликту? Где послы?

— Я не занимаюсь этим вопросом, ваша милость. Я колдун, — огрызнулся Мадера.

— Тогда иди отсюда. И где мой советник? Трактат пишет?

— Успокойся, Мадера. Не пори горячку. Сядь, выпей. Нам не привыкать действовать за спинами государей. Сделаем как обычно.

— И как?

— Не мы развязали эту войну, не нас и судить!

— Но он хочет доказательств!

— Значит, я предоставлю доказательства. У меня похитили единственную дочь, похитили, чтобы бессовестно использовать как тупой источник силы! Как метод воздействия на мое хладнокровие и на мои решения! — Ильма сложила пальцы под подбородком. — Это нельзя простить.

— Вы воспользуетесь этим?

— Я воспользуюсь всем. — Владычица сузила глаза. — Я воспользуюсь всем, что у меня есть, Мадера. Всем…

В библиотеке не было окон. Сквозняки вредят фолиантам, свиткам, особенно тем, которым больше тысячи лет. Так же им вредит и магия, даже самая простая, даже чистая сила может нарушить хрупкое равновесие старости. Агний Фарт с ужасом смотрел на полсотни световых сгустков силы, парящих под потолком. Он специально возил свечи из Луара, зажигал не больше одной единовременно.

— Фарт! — кликнул его Аарский младший. — Вы больше переживаете за свою шкуру или за культурное наследие?

— А?

— Милсдарь Агний, очнитесь. Я говорю, что сюда идут инессцы. И их достаточно, чтобы разобрать ваш замок по камешку.

— Замок готов к обороне! — буркнул Кавель Фарт.

— Нет никакой обороны. Хенрик прав.

— Отец! Но это же наш замок!

— Как только мы вступим в бой с инессцами, Владычица объявит войну. Мы не готовы. Оставим замок, пусть чувствуют себя дураками.

— Как не готовы? А химеры, а войска?

— Войска в Цитадели, химеры неуправляемы, как и исток. Мы уйдем и вернемся позже. Вернемся так, что у них будут поджилки трястись!

— Но… — Кавель печально склонил голову. — А как же библиотека, вещи…

— Ценное вывезем, — тихо проговорил Фарт. — Что успеем… Остальное сожжем. Можно, конечно, сделать еще кое-что…

— Все было так, как нам хотелось бы видеть. Мир не изменился. Мир вообще меняется с немалым трудом и с большой неохотой. Тот, кому судьба пророчила пахать землю, — пахал, кому обещали золотые горы и немалые успехи, получал и первое и второе, идя по головам тех, кому напророчить забыли. Те, у кого что-либо не случилось, канули в Лету, ибо такова судьба большинства. Нет, мир не изменился, он шел по накатанной и будет идти и впредь. Однажды закончится вражда магов и колдунов, ведь никакая вражда не длится вечно. И добро всегда побеждает зло, а право называться «добром» получают победители, ведь они смогли доказать это право. Так, однажды победившие маги Цитадели будут возносить хвалу торжеству прогресса и просвещения. И назовут прогресс и просвещение добром. А если Инесса сломает Цитадель, то колдуны скажут, что остановили бесчеловечные дела магов. И назовут «добром» гармонию природы, естественный круг развития всего сущего.

Объединенные княжества Сауринии, сейчас потрясающие кулаками, назовут Редрина Филина государем единения, который подавил междоусобную вражду, и восславят его, присоединившего вольные земли к государству Велманскому. Эльфы в Грионе будут радоваться его милостям и небольшим налогам. А история запомнит конфликт с Луаром как маленькое недоразумение, ведь, видят боги, государь Редрин был большим другом короля луарского. «История рассудит», — гласит пословица! И не врет! Нет, не врет! Мир полон свершений и подвигов, а о тех, кому ради подвигов срубили голову, бывает, слагают баллады! Слагают менестрели, мастера своего ремесла. Такие, как Валья из Вирицы, славный малый, лучший в поэтическом цеху! Я докажу! Он был из тех, кто, несмотря на страх, бросался в пламя и горел рыдая! И ради правды был готов упасть на… Эй! Хоть кто-нибудь меня слышит! Эй!

Бесы! Я совершенно один, совершенно! Моя публика нынче грязные и голодные крысы. Что смотришь на меня, усатая! Али я тебе не мил? Хочешь сухарик? Хочешь! А не дам, а нету! Даже дерьма нет, ибо мне нечем! И ради славы был готов упасть… или правды! Эй, магики, колдуны, короли, драконы! Вы губите меня, губите, проклятые невежды, свет культуры! Уйди, серая, а то я тебя съем. И напишу балладу о том, как Валья Вирицкий — поэт, менестрель, певец, столичный зазнайка и балагур — жрал крыс! И хрустели белые кости на грязных вонючих зубах!!! Чтоб вас всех с вашей враждой, оппозицией! И опытами. Мне уже по горло ваши крики и вопли, меня тошнит от запаха горелой плоти, мутит от детских стенаний за стеной, я не могу больше это слышать. НЕ МОГУ! Выпустите меня, бесы!!! Или убейте, убейте уже. О боги, как я хочу жрать! Крыска… крыска… иди сюда…

А тебе чего надо? Ты уходи, я на тебя в обиде, стенания твои не тронут слух, как только призрак твой в ночи я видел, дрожали жилы моих ловких рук. Из пальцев вон — и выскользнула чаша, ах, прочь! Злодейка, прочь же, смерть моя…

— Валья…

— Не сбивай! Не сбивай меня! Ах, бесы, сбился. Крыска…

— Валья!

— Почему мне мерещишься именно ты? А? Вчера мне виделась Раджаэль, дева-карательница. Она ехала на прекрасном вороном жеребце, развевались ее волосы, пахло лугом в цвету. Уходи! Кыш!

— Валья. Я тебе не мерещусь! Валья. Ах, боги, что они с тобой сделали? Что с твоими руками, Валья? На вот, попей.

— Отрава. Видение решило меня отравить, видишь, крыска?! Люди! Лю-ди! Даже ты не понимаешь весь ужас этого слова, крыска…

— Валья…

— Вон! Прочь!!! Уходи!!! Уходи, проклятый призрак. Вон! Ты уничтожила меня, убила!! Разве могу я этими пальцами построить аккорд? Разве смогу извлечь сложный многоступенчатый звук, полный печали и праведного гнева? Вон! Кыш! Вон!!! ВОН!!!

— Я оставлю тебе воду. И хлеб. Поешь. Не отдавай крысам…

Косой глаз настороженно смотрел в сторону севера. Моргнул. Борец наморщил нос, но не чихнул.

Источник был махонький, едва заметный. Силы чуть. Колдун осмотрелся и подошел ближе. Присел. Сила потянулась в подставленную ладонь.

Что-то было не так. Мужчина насторожился, мигнул. Глаза засветились желтым, по радужке пробежала золотистая волна.

Меж ветвей ближайшей ели заскользила сероватая тень, почти неотличимая от ствола. Спрыгнула на снег, распушив мохнатую прихотливую шубу, чуть-чуть отливающую рыжиной. Толстые мохнатые лапы не проваливались в снег, оставляя четкие когтистые следы.

Кисточки на острых ушах стояли торчком, рысь подошла к колдуну, мазнула боком по ноге и села рядом, как сторожевая собака. Борец запустил ладонь в густую шерсть загривка. Рысь тихо мяукнула, преданно заглядывая в глаза человека.

— Смотри. Слушай, — приказал он.

Кисточки послушно взлетели выше, встав двумя фонтанчиками.

Он опять сосредоточился на источнике, запасаясь силой.

Что его волновало, Лавт Борец не понимал, но подумал, что лучше оставить кошку при себе.

Говорят, когда-то Долина Источников была долиной гигантской реки, держащей путь к морю. Может, оно так и было, посреди долины ползла цепочка болот и болотцев, изобилующих живностью и ягодой. Болотца были совсем близко, деревья стали тоньше и реже, влажно пахло водой, чуть севернее желтела осока. Рысь лапой недоверчиво подцепила мохнатую травинку, венчающуюся белой куделью.

— Кис, сторожи! — напомнил колдун.

Борец оторвался от источника, подхватил брошенную на снег сумку, перекинул за спину. Желтые глаза засветились ярче, перестали косить. Внешние уголки век поползли к вискам. Челюсть подалась вперед, из-под верхней губы показались длинные белоснежные клыки, переносица, наоборот, ввалилась, череп сделался звериным. Рысь снова мяукнула.

В этот раз ухмылка у Борца вышла жуткая, совсем не человеческая. Под широкими штанами ходили мышцы не совсем человеческих ног.

— Шкор-р-рейш! — рыкнул он и припустил с места, легко перемахивая болотные бочажины, прикрытые снегом. Три пролетит, от одной оттолкнется.

Рысь устремилась вслед за хозяином. В папоротнике чуть замедлилась, шурша по желтым стеблям лапой. Но хозяин зарычал, и киска подняла уши, кисточки затрепетали.

«Иду, родич, иду», — читалось в рысьих глазах.

Он подобрал ее котенком, когда охотник убил кошачью пару и не подумал поискать логово с малышами. А Борец поискал.

Рудник Грионский открыл глаза. Плясали зеленые огни, полыхали красно-оранжевые разводы. Пахло чем-то дурным, дурманящим. На углях в очаге медленно тлел пук трав, испуская сладковато-тошнотворный запах. Рудника мутило.

— Очнулся, — резюмировал женский голос. Сделав немыслимое усилие, колдун поднял голову. На женщине по-прежнему были белые катанки, но кожух и платок она сняла. Волнистые темные волосы разметались по плечам и спине неровными прядями. Прическа была городская, прихотливая, требующая чистых волос, не примятых платком. В мочках ушей у женщины были дырки, брови, хоть и обросшие, незнакомка явно выщипывала. Принять ее за лесную знахарку можно было только в темноте. Рудник выругался. — Поговорим, колдун? Как настроен?

— Иди ты в…!

— Ох! Не посылай туда, где не был. Давай вдохни еще чуток! — Она шутливо погнала на него дым. — Славная травка, конопля зовется. Расслабляет. Не нервничай, наслаждайся, знаешь, есть и такие, которые не делают таких скорбных рож, когда им предлагают первосортную коноплю.

Дым ел глаза. По щекам бежали слезы, мир продолжал пульсировать и сокращаться. Маленькая комнатушка землянки гуляла, как несущаяся по колдобистой дороге телега.

— И куда ты путь держишь, колдун?

— Решил навестить любимую бабушку.

— Мало дыма? Или путы ослабли?

— А тебе, значит, нравится?

— Может, и так, так о чем это мы? О бабушке… И как звать твою бабушку? Не Ильма, часом?

— Что-то ты передышала своим дурманом, ведьма. Не хочешь выйти проветриться? Избушка маленькая, задохнешься!

— Инессцы! Вечно вы лезете с поучениями, как дедки, которые сами уже ни на что не годны, но так яро воспитывают других. Что тебе здесь надо, южанин? Куда ты едешь?

— К бабушке! — Рудник поднял голову, с трудом преодолевая противную мышечную слабость.

Это была даже не избушка — землянка, стены из бревна, а пол земляной, оконце всего одно и то волоковое, высокая дверь — на уровне груди, и вырубленный в земле сход. Глиняная печь топилась по-черному.

Женщина подошла ближе, в расширенных зрачках плескалась злость. Она хлестнула его по лицу ладонью. Голова мотнулась в сторону, у Рудника не было сил ее поднять. Магичка примерилась и врезала по другой щеке, в этот раз кулаком.

— Говори, колдун!

Рудник глубоко вдохнул тяжелый запах горящего дурмана.

— Обойдешься.

— Смотри, как он тут оказался?

— Убег, наверно. Иди сюда, малец, подобру.

— Не пойдет. Давай быстрее, господин велел не медлить. — Стражник быстро пошел на мальца. Паренек косился на них из-под соломенной челки.

— Кто-то вздумал драться. И как он убег… — вздохнул стражник. — Может, отпустим?

— Совсем умишко растряс? Заходи справа!

— Захожу, — буркнул второй.

Парнишка, вжавшийся в стену коридора, освещенного белым магическим пламенем, подскочил на месте, заставив стражников вздрогнуть. Приземлившись, он сгруппировался и колобком покатился им под ноги.

Не дожидаясь, пока с лиц противников схлынет удивление, паренек распрямился и без замаха въехал ногой чуть пониже живота. Босая пятка показалась стражнику подкованным каблуком. Мальчишка извернулся, и второй стражник получил ребром ладони по шее. Второй удар переломил позвонки у основания черепа.

Стражник тихо отползал, прикрывая руками пах. Паренек растопырил пальцы рук и звонко хлопнул в ладоши. Мужчина затих.

Магический свет не оставил места теням, пламя факелов казалось тусклым.

В замке что-то происходило. Жарка откинула волосы назад и трусцой побежала прочь от трупов. Надеясь, что их не сразу найдут.

Тени нет. Прятаться негде. Полукровка бежала открыто, больше не прячась. Она пожалела, что не прихватила у убитых стражников оружия.

Стоило так подумать, и ей навстречу вывалилась еще одна группа.

Прыжок. Хрустнула сломанная шея. Жарка выхватила из ножен мертвеца меч. Слишком тяжелый, но все же острый. С двумя другими она расправилась еще быстрее.

Покачнулась, пальцы разжались.

Тело потеряло чувствительность. Деревянно завалилось на пол.

— И как она пробралась в замок?

— Это мальчик, господин.

— Ты слепой! — прикрикнул Фарт, указывая на скованную мышечной блокадой полукровку. — Девка, полуэльфийка. Возьмем с собой. Что встал, бери ее на плечо.

Развилку они нашли, когда солнышко почти скатилось к горизонту. Хорхе придержал коня.

— Здесь. — Никаких примет, помимо убежденности воина, не было.

— Дальше-то куда? — спросил эльф, которому не нравилось долго стоять на открытом месте.

— Во-он туда, — махнул рукой воин.

Путники свернули под прямым углом и направились дальше.

— От Жарки с Майорином нет вестей со вчерашнего дня, — бросил Филипп. — Велор, ты ее чувствуешь?

— Нет. Как только она попала в этот замок, она будто исчезла.

— Зачем мы вообще месим снег, когда есть такой подозрительный замок! — возмутился дворянин.

— Потому что так надо! — проворчал Хорхе. — Тем более…

— Что, Хорхе?

— Прямо посмотри, дурень!

Лес постепенно стал реже, деревья расступались, а в излучине речки, питавшей истоковицкий пруд, стояла темная серая крепь.

В дверь заколотили, пахнуло грозой, пеплом, деревянные доски, хрустя как сломанные кости, посыпались на пол. Старики, коротающие вечер за разговором, встрепенулись. Ровно гудело пламя.

Зятлик взмахнул ладонью, гоня красные горячие языки. Пламя отпрянуло, но понукаемое чьей-то волей с двойным усилием устремилось дальше.

По лысой голове Фотия тек пот.

— Как в бане прям, — сказал он, заслоняясь от огня.

Вокруг двух старцев засветилась голубоватая сфера воды.

— Решил нас сварить? — уточнил Зятлик, утирая глаза бородой.

— Жареное в нашем возрасте вредно.

Огонь продолжал гудеть, постепенно расправляясь со стенами Зятликового дома.

— Надо уходить. — Фотий развел ладони в стороны. — Держись за мной.

Лестница хрустнула, ломаясь. Зятлик, бледнея от усилия, поднял в воздух уцелевшие ступени, они послушно повисли в воздухе. По ним тоже гуляло пламя, обжигающее даже сквозь водяную сферу. Фотий зашептал, пристукнул ногой, от нее серебристым узором побежала ледяная корка. Огонь топил корку, Отшельник пристукивал ногой, восстанавливая защиту.

Первый этаж горел, плотная стена дыма не позволяла разглядеть, что впереди.

— Мои книги… резной сундук из Атыней, мои…

— Зятлик! Приглуши вой. Чую я, что к выходу пробираться бессмысленно.

Будто в подтверждение слов Фотия, хрупнуло перекрытие, оседая. За спинами обвалилась потолочная балка.

Огонь гудел.

— Мой дом…

— Тряхни стариной, друже. А я сферу подержу…

— Но тогда…

— Зятлик, если ты останешься жив, я завещаю тебе всю свою библиотеку! — прикрикнул Отшельник.

Глаза старика, похожего на козла, заблестели. В библиотеку Фотия посылали даже из Инессы.

— Давай уже, старый козел, соображай! — брюзжал Отшельник.

Зятлик тряхнул козлиной бороденкой, кхекнул, поднял тонкую иссушенную годами руку со скрюченными пальцами и тихонько запричитал:

— Мой домик, мои книги, мои записи… — Пламя пригнуло красные жадные лепестки. Зятлик продолжал: — Мое креслице, такое удобное, у меня болит спина, я заказывал его у специального мастера… — Стены становились прозрачней, исчезая. Пламя, еще недавно поглощавшее все вокруг, осталось без пищи. — Мои сапожки, расшитые Зуричкой. Ее уж годочков пятьдесят нет на свете, я их не носил. Хранил, чтобы в них похоронили…

Последней, исчезла крыша. Зятлик печально вздохнул, побелел и завалился на друга — заклятие развоплощения требовало полной растраты резерва. Колдун поймал Зятлика, с тихим щелчком лопнула сфера. Два старика в закопченной одежде стояли посреди черного выжженного участка, где три минуты назад стоял добротный двухэтажный дом истоковицкого колдуна.

С каждым днем просыпаться хотелось все меньше и меньше. Остатки, дребезги нормальной привычной жизни приходили хотя бы во снах, иногда в очень странной форме, но все же приходили.

Я просыпалась по ночам, резко, будто выныривая на поверхность, и только когда толстые одеяла скатывались с разморенного во сне тела, просыпалась по-настоящему, разбуженная зимним холодом.

А зима уже вошла в полную силу, раскинув шлейф своего белого богатого мехами одеяния на троне.

Зима…

На речках наверняка пасется ребятня, самые смелые из которых уже сейчас приматывают лезвия к катанкам, чтобы закружиться на льду, оставляя прихотливые узоры резкой вязи.

В Вирице пахнет печным дымом, город чадит из всех труб, пытаясь согреться. Тысячи и тысячи печей жадно поедают дрова, меняя на тепло и густой смолистый дым. Вечером не протолкнуться в корчмах, в каждой сидит по менестрелю, и все как один провели лето в боях и подвигах, даже если и далеко, даже если и в шуточных… Все равно люди слушают, потому что они: башмачники, трубочисты, кузнецы, портные, горшечники, кухарки, стражники, мастера печных дел и мастера деликатных дел, цирюльники и целители — все они скучают по неведомому, отличному от их обычной жизни. А в зимний вечер, когда есть свободный часок, хорошо и приобщиться к обширности и разнообразности мира.

А менестрель перебирает струны и мурлычет про странный праздник ведьм и колдунов, про пляски и пиршества во время Йоля.

В Инессе это время строить большую ледовую горку, когда собираются все от мала до велика и упрямо таскают снег для столь необычного сооружения.

Зима…

Пробуют лед длинными посохами купцы. Стучат, недоверчиво изучают. Можно ли уже поставить на эту дорожку груженые сани. Срок ли? Не потонет ли мой товар в глубокой полынье, не отправится ли на корм рыбам, водянкам, водяным и болотникам с тинниками.

Даже нечисть, нежить и прочая тварь готовилась к долгому холоду, коротким дням и длинным, студеным ночам.

Водяные, тинники, болотники, кикиморы, вьерды — все тихо укладывались по своим норам под толстой коркой льда, выпустив на волю стайки хитрых кэльпи. Заканчивал устраиваться в просторном дупле леший, или лесовик, грибной дед. Он приготовил запас продуктов, созвал в соседки рыжих белок. Оборотень забился в свое логово в лесу, притворившись волком, а может, наоборот, удачно устроился в городе, где сейчас здоровается с соседкой, нахваливая ее квашеную капусту, а та даже не подозревает, что у приветливого парня или девушки иногда вырастает хвост.

Мир живет, полный привычных рутинных забот и дел. Мир живет, краем уха прослышав про возню в Долине Источников, но менестрели так часто врут…

А мир живет…

Но засыпать было все труднее, все труднее было закрыть глаза, ожидая, что передо мной появятся детские круглые глаза, не понимающие — за что? Каждый раз, каждый раз во сне, в полубреду они спрашивали меня об одном:

Почему ты ничего не делаешь?

Почему не освободишь нас?

Почему не остановишь Фарта?

Неужели не можешь?

Во снах я бродила по подземельям замка от решетки к решетке, рвала руками каленые прутья. Выпускала силу, пытаясь смыть заклятия. Кричала, искала стражников, хотела отомкнуть засовы…

И ничего.

И только ближе к утру, под тремя меховыми одеялами, свернувшись клубочком, я видела Вирицу и Инессу. Но стоило мне с кем-то заговорить, стоило присесть за стол в корчме, как снова передо мной стояли полные ужаса глаза и бледные губы заученно повторяли:

— Почему ты ничего не делаешь? Ты же знаешь!!!

Ты же знаешь!!! Знаешь!!!

А страх, тот же ужас сковывал меня, связывал по рукам и ногам.

Сил храбриться больше не было. Пропала и Фартова усмешка, и снисходительное понимание. Агний и Кавель Фарты страшно нервничали, наполнив замок мышиной возней и суетой. Куда-то таскали вещи. За мной следили уже не двое, а четверо наблюдателей.

На каждом повороте стояло по караулу, закрыли выход на стену.

От меня отозвали Щегла, и когда я видела молодого мага, он был измучен, будто колдовал с утра до вечера.

А химеры кричали все громче, настолько, что приходили в каждый сон каждую ночь.

И спать тоже стало страшно…

Фотий придержал приятеля. Поделился силой.

— Накопитель? — прошептал колдун.

— И накопитель тоже, — покивал головой Отшельник. — Где здесь источник?

— Нет источника. Больше нет.

— Но ведь…

— Отвели, — проскрипел тот плохо слушающимся ртом.

— Близнецы должны приехать на рассвете, сколько до рассвета, Зятлик?

— Часа три.

— Не продержимся, — грустно заключил Фотий. — Значит, пора.

— Но тут неподалеку есть дом. Дойдем.

— Зятлик, ты чего, ослеп? Там… — Он внимательно подсмотрел на друга и грустно покачал головой.

Бывало и такое, истощенный резерв проявляется самым странным образом. В этот раз он лишил Зятлика зрения.

— Сядь. — Фотий усадил колдуна на землю. — Сядь.

Три тени, которые Отшельник видел как днем, приблизились. Ночь была светлая. Луна отражалась в лысине Фотия, несмотря на испарину, которой она покрылась от холода.

Сфера вновь начала расти из старческих ладоней, покрытых глубокими бороздами прожитых лет. Фотий шире расставил ноги в кожаных сапогах, раздалась полами расстегнутая стеганка, подшитая в плечах и локтях кожаными вставками. Они тоже блестели в темноте. Пояс болтался в петлице, но колдун, казалось, про него забыл.

Сфера отдавала краснотой только потухшего пламени. В полупрозрачных стенках мерцали всполохи огня.

Маги шли к ним. Незнакомые, чужие маги. Два мужчины и женщина со светлыми распущенными волосами.

Ее непременно бы узнала Айрин и надолго бы задумалась, где же она ее встречала.

Маги шли. Женщина прищелкнула пальцами, с них эффектно сорвалась маленькая шаровая молния и начала стремительно увеличиваться. Молния впилась в сферу голодной волчицей. Там, где они соприкоснулись, появились тоненькие язычки огня, оплели молнию и втянули в себя.

Женщина поджала узкие губы. Мужчины переглянулись.

— Что происходит, Фотий? Что за шум?

— Маги, те маги, которые подожгли твой дом.

— Я ослеп, друг. Совсем ослеп…

— Зрение вернется. Погоди чуток, нужно только время, — улыбнулся старый колдун, хотя знал, что друг не может видеть его улыбки.

Фотий Отшельник покачнулся, по лысине бежал пот. Старик, проживший без малого триста лет, знал: времени больше нет.

Зятлик понял, он ослеп, но не потерял слуха.

— У меня еще есть силы… Возьми…

— То, что у тебя осталось, нужно тебе, чтобы продержаться, дождаться накопителя или источника.

— Фотий, я буду знать, что ты похоронишь меня по моему желанию. И оставишь моему внуку библиотеку, которую мне обещал, старый ты хрен! Бери, я сказал! Все равно я покойник!

Отшельник хотел воспротивиться, возразить. Но сила, выпущенная слепым старичком, так похожим на козла, уже ткнулась ему в ладони, теплом пробегая по телу. Зятлик замер с полуулыбкой на бледных старческих губах, козлиная бороденка задорно топорщилась, указывая на луну, шедшую на запад.

Зятлик присоединился к ней. К бледной слегка овальной луне, стареющей и вечной.

Отшельник сжал зубы, сфера разгорелась жарким огнем, оттесняя магов в стороны. Пахло паленым. Плескались языки огня на стенках.

До рассвета еще далеко…

Маги переговаривались кивками и знаками. Меж ними натягивалась сеть, в руках появились серебрящиеся от магии мечи. Скользили по ним блики Фотиева огня.

Ударили синхронно, копируя движения друг друга. Ударили единовременно, вспарывая магическую ткань сферы. Рубя полыхающие стенки, краснея от нестерпимого жара. Волосы женщины плавились, скручиваясь в темные — обугленные — катышки.

Сфера треснула, от мечей расползались дыры. Фотий ждал. Когда дыры соединились в единую рваную рану, маги ступили вперед.

И раны начали заживать. Языки пламени переплетались друг с другом, вились в единый узор. Стягиваясь за спинами магов Цитадели, сфера затрепетала, пульсируя, сжимаясь, толкая магов в спины.

Первой догадалась женщина, она рубила пламя мечом, ругаясь как пьяный гном, сбивая огонь со своих чудесных волос, с одежды. Но внутри сферы гудело, жужжало, стреляло.

Высыпавшие из домов на шум горожане с ужасом смотрели, как внутри круглого красного шара заживо горят три человека, корчась от жара. А посреди сидит сгорбившийся старик, прижимая к себе тело мертвого друга.

Сфера становилась все меньше.

Пока не исчезла совсем.

Посреди пепелища лежал тот самый старик, обугленный, обессиленный, но еще живой. Кто-то из колдунов, проснувшийся от шума боя, заковылял к нему на костылях, на всякий случай прикрываясь щитом отрицания.

Старик что-то шептал.

Колдун на костылях нагнулся над ним, пытаясь разобрать невнятные слова.

Уже позже — перед рассветом, два взмыленных коня ворвутся в Истоковицкие ворота, понукаемые всадниками, которых мучило всю ночь нехорошее предчувствие. Два брата, близнецы Оверкаллен, черноволосые сильные, молодые, высоченные, так похожие на своего отца в молодости, услышат от инесского колдуна по прозвищу Серая Шельма последние слова своего наставника и учителя. Серая Шельма отведет их к телу, и парни упадут на колени, совершенно одинаково, склонят красивые головы, глотая слезы. И один, старший, прошепчет:

— Хоть на смертном одре ты признался, что ты наш отец, старый хрыч!

А потом тихо разрыдается. И Серая Шельма, почитавшийся страшным болтуном, никогда никому не расскажет, что видел. Он так и унесет с собой в могилу события того утра, разболтает лишь о том, как видел последний бой колдуна Фотия по прозвищу Отшельник. Расскажет, какие у него сыновья, унаследовавшие силу и мудрость отца.

А братья Оверкаллен с тех пор будут зваться «близнецами с Черных гор», сыновьями легендарного Фотия Отшельника, колдуна, объездившего весь мир, где, как говорили, на северных островах была у него любимая женщина — светловолосая Глед Оверкаллен.

— Элина! Ты здесь?

— Здесь, — отозвалась магичка из глубины землянки. — Помоги мне!

— Он мертв?

— Да. Чертов инессец, насмехался надо мной всю ночь.

— И ты его убила?

— А что прикажешь делать? Я израсходовала на него весь запас развязывающих язык снадобий, а ему хоть бы хны! Молчал и кидался плоскими шуточками.

Она появилась на пороге растрепанная, в белых катанках и незастегнутом полушубке.

— Плохие новости, Эли. — Маг привязал к морде коня торбу с овсом.

— Еще хуже, чем мои? — скривилась магичка.

— Фотий Отшельник убил Леймиру, Клавта и Нестарка, до этого они прикончили Зятлика из Истоковиц. Отшельник умер от истощения. Инессцы подобрались к замку и ходят вокруг, как лесные коты, не решаясь на более явные действия. Пересмешника не видно и не слышно, хотя соглядатаи передали, что границу долины он пересек. Борца еще не нашли, по его следу пустили химер, но ни одна не вернулась.

— А что Фарт?

— Фарт судорожно собирается покинуть замок.

— Порталом?

— Химер — порталом, слуг и стражу — санями. Они собрались подняться по Сабельке к хребту.

Элина поморщилась:

— Помоги мне его вытащить.

— Да, сейчас. Нам надо найти Пересмешника и Борца.

— Нам? Или тебе?

— Мне, — признался мужчина. — Мне. Но я надеялся, что ты мне поможешь…

— Ну что ж, Сворн… — Магичка криво усмехнулась. — Пожалуй, помогу, но сначала ты поможешь мне вытащить это тело на улицу.

— Не вытаскивай. Не надо. Лучше сожжем землянку вместе с ним.

— Хм… а это идея…

Рысь насторожилась, кисточки затрепыхались, бегущий позади остановился, озираясь.

Рысья морда сморщилась — кошка зашипела, заложив уши назад. Лошадь одного из всадников шарахнулась назад.

— Дура! — выругался всадник. — Тихо! Опа-опа!

К рыси подоспел друг. Теперь обе лошади рванули удила, забывая о боли в зверином страхе перед оборотнями. Спутник рыси не был ни зверем, ни человеком. Всадники переглянулись, силясь справиться со взбесившимися лошадями.

Глаза оборотня погасли, один начал косить, из ярко-желтого сделавшись светло-карим.

— Тшшш… — прошептал оборотень. — Хватит… Тсс…

Копыта, молотящие снег, остановились.

— Ты напугал наших лошадей! — зло выкрикнул всадник.

— Не надо было выезжать мне навстречу. Кис, тихо, не шипи.

— Борец, — буркнул второй всадник. — Наш.

— Борец? Лавт Борец? Оборотень. Как я не догадался.

Косой скептически посмотрел на незнакомцев. Заметил раскосые глаза и рыжие волосы первого всадника и длинную русую бороду второго. Заметил, что у рыжего за плечом вместо меча была лютня, а шапка сидела довольно косо.

— Владычица Инессы не велит доверять всяким проходимцам, — буркнул оборотень.

— Да, государыня у нас осторожная… Но неужто илнесцы не узнают своих собратьев на чужбине.

— Кому где чужбина… Пересмешник, — все еще сомневаясь, сказал Борец. — А ты, значит, Люта Молчун?

— Он самый, — ответил за приятеля Пересмешник. — Ты не думай, прозвище он свое оправдывает, молчать может седмицами, ибо не видит в словах особого смысла.

— А ты, я вижу, за двоих горазд трепаться.

— А ты в тварь какую-то обращаешься. В какую, кстати?

— В мохнатую. С четырьмя лапами и хвостом. Кис, иди ко мне.

— А это твоя подружка?

— Умгу, — промычал Лавт. — Сестрица. И куда вы путь держите… Коллеги?

— А ты куда?

Мужчины замолчали, в воздухе повисло напряжение.

«Не так уж легко подделаться под менестреля и молчуна», — думал Борец.

«Мало ли оборотней?» — тревожился Нежад Пересмешник.

Только Люта Молчун ничего не думал, благо привык молчать даже в мыслях.

— Есть тут…

— Один…

— Замок…

— Надо бы…

— Проверить.

— Поехали уже… — неожиданно изрек Люта. — Павлины!

— А вдруг он…

— Наш он, — доверительно сообщил Люта и замолк.

Нежад мысленно подсчитал, сколько Молчун произнес слов за сегодняшний день, выходило, что следующих дожидаться придется около месяца.

Город спал. Дремали стражники на стене, избалованные спокойной жизнью. Храпели в своих домах горожане, прижав к бокам супруг или любовниц. Свистели носами одинокие старые девы, зажав одеяла меж дряблых коленей. Мурлыкали во сне девицы, сопели дети, причмокивающие во сне губами. Город спал.

Но не весь. Редрин Филин ходил по своей опочивальне, как зверь по клетке. Будь у него чуть меньше спеси и достоинства, он начал бы бросаться на стены. Но не бросался, ему хотелось думать, что честь и достоинство еще не пустой звук. Вспоминать про спесь он не стал, ибо не считал себя спесивым. Филин грузно ходил, пересчитывая узорные квадраты хордримского шерстяного ковра, который ткали тридцать восемь лет. Государю было чуть больше сорока, немного старше ковра, совсем чуть-чуть.

Редрин Филин прошелся по каемке, повернул на углу и пошел на дцатый круг.

Он старательно вспоминал донесение Яриния, отчет Мадеры, сплетни, пущенные им для вящей надежности, песенки одной залетной птички — одного из лучших соглядатаев, и донесения армии шпионов, которых Филин для удобства про себя именовал «мышками».

И ничего из вышеперечисленного ему не нравилось.

Не нравилось ему донесение Мадеры, что Цитадель полна сил и желания развязать противостояние с Инессой.

Не нравилась пламенная речь Яриния, что в Цитадели что-то де происходит, знать бы что, и с какой стороны на это смотреть.

Не нравилась песня птички о пропавших детях, драке в Уктопицах и неясной пока гибели Фотия Отшельника, в которой яро обвиняли некого Зятлика из Истоковиц, мол, чего-то не поделили старики-колдуны.

Не нравились и сплетни, собранные дворецким, эдакой дворцовой крысой. Крыса была умна, стара и пронырлива. Подслушала везде, куда смогла пролезть, а это был очень длинный список мест и личностей. По словам крысы, выходило, что Яриний слишком много и слишком часто беседует с цитадельскими магами и слишком долго и слишком часто спит с его — государя — женой.

Редрин Филин остановился, потоптал угол хордримской крашеной тряпки, взмахнул руками и очень неуклюже прыгнул в середину.

«Мышки» тоже поработали на славу. Первая мышка — знатная дворянка из свиты Регины Мадеры, рассказала, что Орник Мадера страшно любит говорить с Владычицей Инессы об аграрных новинках, и оба в них великолепно разбираются. Филин прекрасно понимал, что в лучшем случае его архимаг отличает свекольную ботву от морковной, и то только потому, что любит по жаре перекусить свекольником, куда эту ботву класть положено.

Вторая мышка тоже не подвела и поведала загадочную историю о бытии его брата в Вирице, который, как выяснилось, прекрасно поживал в столице последние семь лет, выдавая себя за обычного колдуна, не отягощенного высокопоставленными родственниками. По мышкиному рассказу выходило, что последние два года колдун жил не один, а с таинственной девицей, проводившей короткие зимние дни в храме Трех Богов и вроде как усердно там впахивающей. Девицу звали Айрин, по странному совпадению так же звали и дочь Владычицы, с которой так нежно любил ворковать архимаг.

Добила его третья мышка. Третья мышка пришла хромая на одну — сломанную ногу. Ногу мышке сломал не абы кто, а настоящий дракон, сверзивший эту мышку, на ее мышиное счастье, с пологого склона холма, где изволил трапезничать, доедая краденую у пастухов овцу. Дракон ел воодушевленно, с большим аппетитом, и, видно, находился в благостном настроении, так как мышке удалось уйти живой и относительно невредимой, вернее уехать. Мышка долго благодарила государя за предоставленную столь своевременно и великодушно лошадь, обученную забирать раненых с поля боя.

Филин тяжело сел на обитую тканью скамеечку. У него заныли ноги и заломило спину. Он запустил пальцы в чуть вьющиеся черные волосы, доставшиеся вместе с большими темными очами и полнотой от матери-хордримки.

Когда он был ребенком, отец часто поминал ему и волосы, и глаза, и «куриные мозги», унаследованные от матери. Майорину повезло больше: стоило отцу начать ругаться, как мальчишка впивался в него своими невозможными беловато-голубоватыми зенками, и отец млел от восторга, что сын так на него похож. Филин злорадно улыбнулся, несмотря ни на что, с братом он особо не враждовал. Тот частенько вставал меж отцом и розгами, когда дело доходило до наказания Редрина. Или делил кару с братом, шипя от боли и грязно ругаясь. За ругань он обычно получал еще одну порцию хлестких ударов, и у отца уже не хватало сил пороть Филина так, как бы хотелось.

Мог ли брат его предать? Будь их разлука чуть менее долгой, а расставание не таким загадочным, может, Филин и ответил бы, что не мог. Но прошло слишком много времени, и не раз он посылал на дыбу тех, кому сначала безоговорочно доверял. Именно поэтому у него водилась армия шпионов, доносящих друг на друга, это здорово добавляло путаницы, но в угоду достоверности Редрин жертвовал своим временем и старательно разбирал все узлы.

Мог. Майорин мог его предать.

Могли и Яриний и Орник.

Надо только сообразить — зачем.

С Яринием было все более и менее ясно, ничего тот не ставил выше своего треклятого клана. И служил государю только потому, что государь этот клан содержал. Неужто кто-то предложил эльфу более выгодные условия?

Орник сделает то, что скажет ему Ильма, а вот что в голове у старой ведьмы, Редрину и помыслить было страшно.

Оставался брат. Брат, он знал совершенно точно, был до тошноты принципиальным и делал только так, как считал правильным. Оставалось догадаться, что этот сумасшедший считал правильным…

Ему было лет пятнадцать, когда он впервые напился. Напился так, что мало помнил о прошедшей ночи. Редрин, постанывая, сполз с кровати, оглядел в зеркале свою разбитую физиономию. Как такое вышло, он совершенно позабыл. Помог вспомнить Майорин. Брат привел с собой придворного чародея, и тот лишь одним пассом освежил память Филина.

— Видишь, Ред, — ухмыляясь, сообщил ему брат, — как порой случается. Теперь ты знаешь!

— Ах, ты гад! — завопил Филин, кидаясь на брата с кулаками.

— Нет. Это ты гад, Ред, нечего было лезть на ту девчонку, которая пищала и вырывалась.

— Ну, Май! Вот… — Слов у Редрина не хватило, и он пнул брата под коленку, тот сжал зубы и удержался от вопля.

— Ты должен это помнить, Ред, но кроме этого… помни, что после того, как я дал тебе в зубы, она сама же мне предложила то, чего ты от нее добивался!

Конечно, он изменился за столько-то лет. Но тот день Редрин действительно запомнил. Запомнил и уяснил, что Майорин преследует исключительно собственные цели. Кроме того, Редрин знал, что с его братом ложилась почти каждая дворцовая девчонка, и не нужно было бить морду кому-либо, чтобы их завоевать. Он дал урок брату. И хоть архимаг быстро свел жуткие синяки и приладил на место выбитый зуб, все равно Редрин помнил до сих пор. Как и хотел Майорин.

Чего добивается он в этот раз? Защищает кого-то? Или разыгрывает сложную партию? И ради чего? Кого?

Еще одна мышка донесла о самом страшном секрете, который так упрямо скрывал от него Мадера…

Чуть больше месяца назад девица, с которой жил его брат, таинственным образом исчезла. И именно после этого началась бурная возня в Долине Источников. Кто она, эта девица?

Филин тихонечко застонал и распечатал конверт, доставленный на закате гонцом. Гонец был взмыленный и несчастный, и Редрин отправил его спать, разрешив подождать с устным посланием до утра.

Писал Базилевс, отец Рианы, князь Сауринии. Текст был скрыт простеньким заклинанием, которое мог наложить и раскрыть даже человек, не обладающий магическим даром. Условие было лишь одно. Редрин приложил к углу указательный палец правой руки, по пергаменту поползли змейки витиеватого почерка князя. Базилевс писал красиво, с юмором и природным даром к словоблудию. Вот только содержание подкачало. Баронства, с которыми не так давно подписали мирные договоры, неожиданно передумали соблюдать условия и начали собирать армии. Не все, конечно, но Базилевс настоятельно просил помощи и поддержки, напоминая, что в грядущем Сауриния ему — Филину — и достанется, ибо других наследников у князя, помимо дочери, нет. Государь ругался ничем не хуже собственного брата, а может и лучше, ведь поводов у него было больше.

14

Последние слова были лишними, и Хорхе пожалел о них сразу, как только их произнес. Он думал, Майорин не ответит, сочтет оскорблением на них отвечать, но ошибся.

Колдун ответил:

— Стоит ли рисковать шкурой ради призрачной возможности пресечь войну? Или вернее будет сказать, стоит ли рисковать шкурой тех, кого ждут дома любящие родственники? Верно, меня никто не ждет. Тут ты попал, Хорхе, не в бровь, а в глаз попал. Меня никто не ждет, единственный человек, для которого я хоть что-то значил, пропал без вести. И мы даже не знаем, жива ли она. Есть еще кое-кто, но и этот человек сможет пережить мою кончину, не меняя привычного уклада жизни. Ты, безусловно, прав. Тебе нужно вернуться домой живым — у тебя жена, сын и теща. У Филиппа мать и отец, у Велора целый орден, который без него если не развалится, то пошатнется. Ты совершенно прав. Вот только, помимо ордена, у нашего эльфа есть воспитанница, и она сейчас в замке, в том самом, куда тебе так неохота идти. Кроме того, химеры за седмицу доберутся до Инессы, где очень быстро расправятся с твоим сыном и с твоей женой. Кстати, есть основания полагать, что именно в этом замке мы узнаем хоть что-то об Айрин, которая должна быть небезразлична Филиппу, ведь он ее брат. Я надеюсь, она не отбирала у тебя медовые пряники в детстве, и ты не жаждешь ей за это отомстить? — ехидно уточнил колдун, глядя на молодого чародея. — Что до подмоги, которой надо дождаться… Если они подойдут, то нам повезет. А если нет? Мы просидим здесь, морозя зады, в ожидании пока кто-то все сделает за нас? Что ж… Сидите, я вам мешать не стану.

Майорин был в ярости. Самообладания хватало ровно настолько, чтобы не сорваться в крик. Но спокойный тон выдавал едва ли меньше. Ноздри часто раздувались, губы, стоило прикрыть рот, сжимались в нитку, а глаза превратились в щелки, с пляшущими внутри белыми огоньками. Белое пламя оказалось ледяным, но обжигало сильнее раскаленного.

Хорхе жалел о произнесенных словах. Лучше бы он молчал.

— И что ты намерен делать? Осадить замок? Мы вчетвером сядем по сторонам света, а Солена пустим с белым флагом парламентера и предложением сдаться? — спросил эльф.

Ироничные слова Велора показались компании последней каплей. Солен, Хорхе и Филипп нервно переглянулись, понимая, что колдун точно сейчас взорвется и пошлет их к бесовой матери, так сладко коротающей ночи с лешевым дедушкой, любящим устраивать винопития с личным виночерпием тинника болотного, сына кикиморы и падшего рыцаря, рожденного самкой собаки в новолуние под Велоровым боком.

Велор знал колдуна куда лучше.

— Нет. У меня другой план, — ответил колдун. — И парламентером буду я, только можно без белого флага? Совсем неохота тащиться в цитадельский змеиный клубок с чьими-то портами наперевес. Еще сочтут за оскорбление и начнут войну раньше времени. Да какую позорную.

— Война драных портов, — пробормотал Солен себе под нос.

Услышали все.

— Грязных драных портов, — добавил колдун.

— С чего бы? — тут же напыжился эльф. — Мои порты чистые!

— Правда? — Майорин фыркнул настолько красноречиво, что даже у Хорхе, мучившегося совестью, возникло нездоровое, но острое желание проверить. — И ты готов ими пожертвовать?

На рассвете Борец перекинулся полностью, позволив спутникам рассмотреть свою вторую ипостась. Нежад восхищенно прицокнул языком и потянулся погладить серебристую, с черной остью шкуру, но вовремя отдернул руку — клацнули аршинные клыки. Рысь подошла и села рядом со зверем и нежно потерлась башкой с кисточками о его плечо.

Больше всего он напоминал Нежаду волка.

— Хватит на меня пялиться! — рыкнул измененный голос. — Мне не по себе, когда меня так рассматривают мужики, а когда мне не по себе — у меня страсть как настроение портится.

— Я думал, ты котик, а ты песик… — нахально фыркнул Пересмешник. — Поймал бы себе волчицу…

Рысь, подчиняясь безмолвной команде оборотня, взбежала по стволу сосны, цепляясь за кору мощными изогнутыми когтями. Добежав почти до тонкой макушки, кошка извернулась и еще быстрее понеслась вниз. Когда до земли оставалось чуть больше сажени, кошка прыгнула. Пролетела, распластавшись в прыжке, еще несколько саженей. И только после этого потрусила к хозяину, неся в пасти вороний трупик.

— Волчица так не сумеет, — согласился Пересмешник, принимая у кошки добычу. — Ворона, дохлая.

— Посмотри, — посоветовал Лавт. — Там должно быть что-нибудь.

Нежад обшарил ворону и стащил с тонкой птичьей лапки свернутый кусочек пергамента.

— Пустой… — буркнул чародей, рассматривая послание.

Ворона в сугробе начала таять. Борец поддел птицу носом, принюхался и сообщил:

— Майорин. Его птичка.

— С чего ты взял? — Птичка уже стала полупрозрачной.

— Знаю. — Молчун вырвал из рук приятеля письмо и быстро бросил пергамент в ворону. Бумага, попав в размытое пятно, начала стремительно темнеть, словно втягивая в себя остатки заклятия. Мужчины дождались, пока ворона полностью исчезнет. В снегу остался черный, будто обгорелый лист, с белыми резкими рунами.

— А ты откуда знаешь? — недоверчиво спросил Нежад у друга.

Молчун пожал плечами.

Борец навис над письмом, глаза светились. Рысь, как будто тоже умела читать, уткнулась носом в бумагу.

— Похоже, нам надо поспешить…

— Может, он решил взять их измором? — ехидно сказал Велор, наблюдая, как Майорин третий раз обходит вокруг замка.

— Скорее он возьмет им нас, — посетовал Солен.

Парнишку давно трясло, хоть он и сидел у маленького костерка, разведенного Хорхе, несмотря на крики Майорина о конспирации.

— Нашел! — Колдун бежал к ним как мальчишка.

— Что нашел?

— Водосток. Водосток, по которому можно пробраться в замок.

— Пойдешь один?

— Вел…

— Ха, полезть под лед, проплыть неизвестно сколько без кислорода, чтобы потом шататься мокрым умертвием по всему замку?

— А мы попросим у Хорхе фляжку, он ведь даст?

— Дам.

— А, ну если с фляжкой… — Эльф поднялся с корточек. — С фляжкой можно. Она обеспечит и комфорт и веселье. Когда пойдем?

— Как только стемнеет.

15

Ни эльфа, ни колдуна темнота не смущала. Майорин одним мощным ударом всадил в лед маленький топорик. По синеватой поверхности пробежала длинная трещина. Колдун выбил топорик, посмотрел на эльфа, насторожившего уши будто зверь. Велор кивнул, разрешая продолжить работу.

Топорик снова вонзился в лед в пальце от первой трещины.

— Крепкий, зараза. Вел, есть кто-нибудь?

— Только ребята в полуверсте, но это наши. И в замке…

— Пойдет.

— Ты никак колдовать собрался, братец?

— Не говори никому, — прошептал Майорин, присев на корточки перед трещиной. — Готов?

Эльф кивнул. Он выпрямился, подтянул ремни у ножен, защелкнул на клепки куртку. После этого Велор залпом выпил черную жидкость из склянки. Майорин ждал.

Кожа эльфа побелела, зрачки заняли всю радужку, а по лицу побежали голубые дорожки сосудов.

Колдун снял рукавицы, убрал их за пазуху. Убрал топорик за спину, застегнул чехол на мече.

— Сколько у нас времени?

— Пять минут, — сухо ответил Велор, голос стал ломаным и бесстрастным.

— Тогда вперед.

Ладони с длинными чуткими пальцами легли на лед. Обветренная кожа облупилась красными трещинками. По этим трещинкам сперва побежали багровые капельки крови. На жилистых запястьях, на перевитых венами кистях, на сильных пальцах высветился странный золотистый рунический узор. Зашевелился, как живой, и пополз на лед, растапливая снег, расползся кругом, заключив в себя две мужские фигуры.

Эльф, несмотря на эликсир, почувствовал как ледяная вода пробирается по телу, сжимая его в смертельный захват. Ему захотелось на поверхность, инстинктивно вынырнуть, выбраться из образовавшейся полыньи. Но над головой была тяжелая, нетронутая твердыня льда.

Майорин указал в нужную им сторону и стремительно поплыл. На его лице тоже плясали бликами огня золотистые руны. Велор вскользь подумал, что впервые видит подобное проявление его способностей.

Рыбы ушли на несколько слоев вниз, туда, где вода была порядком теплее. Эльф позавидовал рыбе, ему здорово мешали одежда и оружие. Особенно оружие, оно упрямо тянуло вниз, а скованные холодом мышцы била мелкая дрожь.

Велор изо всех сил работал ногами. Колдун обернулся, округлил глаза, замахал рукой, пуская волну воды. Светящийся палец указывал на Велора. Эльф непонимающе помотал головой, Майорин явно выругался, хоть рта и не раскрыл.

Карателю было все хуже и хуже, тело деревенело.

Колдун устремился к нему, на ходу вынимая нож. И тут Велор обернулся.

Перепончатые лапы, плотно обхватившие его ногу, карабкались выше. Лапы были белыми. Круглая рожа с удлиненной пастью мерзостно улыбнулась, подвигала скошенной челюстью взад-вперед.

Колдуна ухватили за предплечья такие же тонкие бледные лапы с полупрозрачными пальцами. Майорин не глядя попытался отмахнуться ножом, лезвие когтем пропороло белую кожу, покрытую подобием чешуи. Показалась синеватая плоть. Вода шумно забурлила. Лапа до хруста сдавила эльфийские голени, еще несколько обхватили запястья и шею. Голова эльфа бесчувственно мотнулась, глаза закрылись. Колдун крикнул что-то, выпустив ряд пузырей, набрав полный рот воды. Пузыри оставили на белой чешуе черные следы, одна из тварей хлопнула его по шее рукой-лапой. Майорин затих.

Перед ним стояла девушка со столь совершенной фигурой, что не будь у него кляпа во рту, он бы восхищенно присвистнул. Кляп вонял рыбой.

— Славная парочка. Человек и эльф. Да не простые… И что вы забыли в моей Сабельке?

Майорин сверкнул глазами. Попытался повернуть голову. Велор все еще лежал на холодном камне, не подавая признаков жизни.

— Достаньте кляп. — Мерзкие скользкие лапы пробежались по лицу, ласково поглаживая кожу.

— Теплая, — смакуя протянул длинный рот с мелкими рыбьими зубками.

Майорин поморщился, на этих существ он предпочел бы смотреть издалека.

— Отвечай, человек! — повелительно продолжила главная, чьи формы ему сперва приглянулись. Она подошла ближе.

— А нельзя? — Со словами изо рта хлынула и вода. Колдун закашлялся.

— Можно, если купаешься в последний раз. Может, дать тебе попить? Вон как в горле свербит…

— Издеваешься, русалка?

— Немножко, — согласилась та, заправляя за ухо полупрозрачную прядь похожих на водоросли волос. Ухо, как и у эльфа, было заостренным, только хрящик по-рыбьи изгибался, отчего оно походило на плавник. За ухом виднелись прорези жабр. Сейчас жабры были плотно закрыты и напоминали зажившие шрамы, русалка успешно дышала носом. — Мы не слишком любим гостей, человек.

— Я не человек.

— Вижу… Вернее, ты не совсем человек. Именно поэтому ты еще жив и мои рыбки не обгладывают твою довольно аппетитную тушку.

— Хм… аппетитную…

— Я смотрю с точки зрения еды. С точки зрения еды, на тебе достаточно мяса…

— Вы охраняете реку? От кого? Вы должны спать в это время года…

— Человеческие предубеждения! Спать! — Она рассмеялась, булькая горлом. — А кто будет воспитывать мальков? Кто посмотрит за рыбами, протопит полынью, если речка начнет задыхаться? У нас нет времени дремать месяцами, но вода холодна, и мы уходим глубже, где немного теплее.

— И где мы?

— На дне. Не верти головой, ты не почувствуешь особого давления, купол разгружает. — Майорин тут же задрал голову вверх. Ледяной купол не пропускал свет, был плотен и бел. — Думаешь, как выбраться? Отсюда никак.

— Он мертв?

— Эльф? Да нет, отходит после той дряни, которую выпил. Скажи мне, колдун… ты же колдун? Отчасти…

— Отчасти да. Меня зовут Майорин.

— Майорин, вы к нам или к ним? — Русалка указала на поверхность.

— К ним.

— Чем докажешь?

— Шел бы к вам, взял бы гарпун, — буркнул колдун.

— Ха-х! Ты тоже шутишь!

— И не думал.

— Но почему такой странный способ, зимой, подо льдом? Не решился постучаться в ворота?

— Думаешь, они меня бы пустили?

— Весельчак! Может, мне тебя оставить? — Русалка оценивающе склонила голову и прищурилась.

— Меня пучит от рыбы.

— Не переходи на оскорбления, Майорин.

— Ты не назвалась.

— Гургулина.

— Похоже на бульканье, — пробормотал колдун под нос, но у русалок был отличный слух.

— Я умолчала, какие ассоциации возникли у меня с твоим именем. Ты дрожишь, Майорин. Замерз?

— Нет, что ты! Это от страха! — огрызнулся колдун, которого колотило. Велор застонал. — Может, ты меня развяжешь?

— Может… А ты не попытаешься выбраться, убивая направо и налево? Одну из нас ты ранил.

— Так выбраться все-таки можно?

— Можно попробовать. Получится вряд ли. Я развяжу тебе ноги. Не лягайся, будь добр.

Когда белые пальцы прикоснулись к путам, Майорин постарался перестать трястись, зря — застучали зубы. Колдун раздраженно подумал, что купание в последнее время не приносит ему никакого удовольствия.

— Пойдем, согреем тебя. И твоего спутника.

Русалка подцепила его под локоть, колдун шагнул. Ноги подгибались. Они долго спускались по каменной лестнице, глубже и глубже. Гудело в ушах. Гургулина казалась хрупкой, но легко поддерживала мужчину значительно тяжелее себя. Две другие русалки несли эльфа.

— Где ваши мужчины? Почему здесь только женщины?

— Мужчины… Сейчас поймешь…

Русалочьи чертоги мало чем отличались от человеческих. Но вместо огня здесь кипели горячие родники, испускающие пар в углублениях в гранитном полу. Стены украшали светящиеся ракушки.

— Нравится? Посмотри туда. — Майорин посмотрел. На сводчатом потолке мерцали драгоценные камни, сапфиры, изумруды, бриллианты. — Это наш дворец. Мой дом. Нравится? Мне нравится. Именно поэтому так не хочется уходить.

— Уходить?

— Теперь посмотри в другую сторону. Видишь ту чашу? Да, ее. Там был источник силы. Мы, как и эльфы, зависим от них. Вот только эльфы нуждаются в их существовании, но мы не можем жить вдали от воды и вдали от источника. Мы вырождаемся. В этот нерест умерло большинство мальков, колдун.

— И куда же он делся?

— Наши соседи не слишком заботятся о хорошем отношении и дружественном сочувствии. Я не слишком люблю магов и колдунов, но отводить источники сказочное свинство…

— Распутай мне руки.

В этот раз Гургулина сама сняла с него веревки. Другие русалки уложили эльфа рядом с одной из чаш.

— Сядь и ты. Пар быстро согреет тебя.

Пар обжигал, Майорин сел, потом лег. Дрожь понемногу унималась, накатила слабость.

— Я жив, не потому что я не человек, я жив по другой причине…

— Именно.

— Но ты же не рассчитываешь…

— Я не хочу уходить из дома, Майорин. Я люблю свой дом.

— Ты хочешь оставить меня здесь?

— Да. — Русалка грустно улыбнулась. — Подожди здесь. И не делай глупостей, Майорин. Не стоит.

Она отошла, покачивая белыми бедрами, кожа, так похожая на чешую, слабо переливалась.

Велор открыл глаза.

— Где мы?

— В плену. У русалок.

— Бес тебя побери! — выругался эльф. — Выбраться можно?

— Хм… Думаю, тебе можно… — Колдун вдохнул раскаленный пар.

Русалка вернулась с кубком, в кубке бурлило и кипело.

— Этого хватит на двоих. Выпейте. — Они сели, кряхтя как старики, суставы, будто окаменелые, хрустели и ныли. Жидкость в кубке была сладковатой и горячей. Горячее пара. Майорин отдал кубок другу.

— Нам надо в замок, и тогда мы сможем вернуть вам источник.

— Я похожа на доверчивую дурочку?

— Ты же любишь свой дом. Рано или поздно магам станет тесно, и они выживут вас отсюда.

— Но мы не знаем, верно ли это, — возразила русалка.

— И наверняка у вас пропадали дети… мальки? А странные существа, так похожие на них, нападали на вас в изолированных заводях…

— Откуда ты знаешь? — насторожилась Гургулина.

— Догадываюсь. Эти существа называются химеры. И ваши соседи их изготавливают. Беря за сырье вас, нас, их… — Майорин показал на Велора. — Мы пытаемся с этим бороться.

— Безуспешно пока? — уточнила русалка.

Майорин грустно усмехнулся и поддразнил русалку:

— Откуда ты знаешь?

— А я бы тебя оставила. Ты меня веселишь…

— Скоро нам всем будет не до веселья, — сказал эльф, он отставил кубок и неожиданно перешел на другой язык. Булькая горлом и издавая странное клокочущее ворчанье.

Колдун знал звучание этого языка, но не понимал. Гургулина нахмурилась и ответила. В ее исполнении речь звучала более гармонично, будто в звонком жестяном ведре топили кошку. Эльф выслушал, забулькал. Содержимое кубка действовало, отпустили сдавившие горло тиски. Речь эльфа наполнилась гневом — теперь топили кота.

Русалка перешла на подобие крика. Она вопила, тыча пальцем с обвисшей перепонкой в колдуна. Велор возражал. Майорин закинул руки за голову и закрыл глаза.

Бульканье и клокотание стихло. Добавился еще один голос, тонкий и робкий. Гургулине о чем-то докладывали. Русалка откинула за спину водоросли-волосы, возмущенно вскочила и быстро зашлепала ластообразными ступнями по полу.

— И что вы там так бурно обсуждали?

— Твое пленение, — безмятежно ответил эльф, стаскивая куртку и рубашку. — Все мокрое.

— И на чем сошлись? — Майорин старательно делал вид, что его не интересует содержание диалога.

— Предложил себя вместо тебя. Нравишься ты бабам, колдун, аж завидно! Меня она оценила ниже.

— Поверь, будь дело в предпочтениях вкуса, она бы выбрала тебя. Рожа белая, глаза как у рыбы… Уши опять же острые…

— А ничего у них фигурки, а? — цокнул языком о зубы эльф, рассматривая двух русалок, стоящих в отдалении.

— Пока не видишь, что фигурки покрыты чешуей, — согласился колдун. Девушки захихикали, одна бинтовала бок другой широкой водорослью. — И ласты эти…

— Нет у тебя фантазии. — Эльф подмигнул русалкам, те надули губки, но потом продемонстрировали длинный ряд мелких острых зубов.

— Как скажешь, вон царевна наша идет. Странно, что нет хозяина этого гостеприимного дома. Не бабы же здесь заправляют…

— В Инессе они вполне справляются.

— Это им так кажется, — хмыкнул колдун, но тут же заговорил серьезно: — Но здесь нет даже завалящего тритона!

— Вот и радуйся. Гургулина! — Эльф снова заклокотал.

Русалка была мрачна, будь у нее кожа, сложилась бы на лбу морщинками. Она булькнула, а потом перешла на велманский.

— Я отпущу вас. Обоих. Надеюсь, мой поступок не станет причиной гибели моего рода.

— Что произошло? Что тебе сообщили?

— Придется объяснять довольно долго.

Пока русалки толкали воздушный пузырь, в котором сидели колдун и эльф, Майорин размышлял об услышанном от царевны местных вод. Гургулина постаралась быть краткой и немногословной. Русалки уходили из Сабельки. Их пугало соседство магов, пугали постоянно учащающиеся нападения химер, пугала жизнь без источника. Сначала ушли вольные, остались только царевна, ее отец, мать, сестры, братья и немногочисленная свита, любящая упрямых владык больше, чем собственные шкуры. Они держались до зимы, но зимой без источника стало особенно сложно. И тогда решили уйти и они. Гургулина осталась сторожить дворец, она и ее девочки. Остальные отправились к Водице, таща на себе весь скарб, который можно было утащить.

«Девочки» толкали пузырь сквозь толщу воды. Жабры на горле раздулись, расправились ласты ног, чешуя блистала серебром в призрачном свете ракушек, висящих на шеях русалок.

Сейчас они были прекрасны.

Пузырь уперся в каменную кладку, широкое отверстие водовода щерилось решеткой.

Русалки заклокотали.

— Дальше им дороги нет, — перевел эльф. — Сейчас они лопнут пузырь, но оставят нам несколько поменьше — дышать.

— И вместо того чтобы утонуть, мы замерзнем, — мрачно пошутил Майорин.

Русалка хлопнула рукой по пузырю, клокоча.

— На три. Еще говорит — решетка зачарована.

— Это я и без нее понял, — продолжил огрызаться Майорин, предвкушая очередное купание.

— Опять собираешься колдовать? Один раз нас это уже разоблачило.

— Не буду. Чуть-чуть…

Русалка красноречиво выставила средний палец, потом указательный и в довесок большой. Пузырь, слегка чпокнув, лопнул. Вода хлынула со всех сторон.

Около ртов зависли воздушные резервуары. Дышать было можно, но говорить не получалось. Русалки зависли в отдалении, с любопытством смотря на мужчин.

Майорин обнажил меч. Клинок слабо светился.

Колдун зацепился за решетку ногами, обхватил рукоять обеими ладонями и с натугой начал рубить прутья. Велор вытаращил глаза, его кольнула легкая зависть.

Решетка сдалась, вываливаясь из пазов и стремительно пошла ко дну.

Русалки помахали им на прощанье перепончатыми ручками.

Плыли довольно долго, успели истратить весь запас воздуха и замерзнуть. Со второй решеткой Майорин справился так же легко, как и с первой.

Третья решетка была на колодце.

Мужчины вынырнули, над их головами болталось ведро в неровном факельном свете.

— Зацепишься? — одними губами прошептал колдун, эльф кивнул.

Майорин набрал воздуха, перевернулся вверх спиной. Эльф зацепился за ворот его куртки, подтянулся, чуть не сорвался, но удержался, прихватив и волосы колдуна. Над водой поднялась бледная рука, показала другу кулак.

Велор встал, удерживая равновесие, Майорин ушел под воду на локоть.

Прыжок — колдуну показалось, что ему перебили хребет. Цепь жалобно скрипнула, эльф карабкался по ней будто ловкая зверюшка.

Кто-то резко вдохнул, собираясь закричать, но раздался лишь тяжелый шлепок, за ним еще один. Цепь затрещала, уходя к воде, Майорин с трудом увернулся от ведра, которое эльф и не подумал снять. Поднимался он дольше.

Трупов было не два — четыре, и один из них Велор раздевал.

— Сухая одежда, — пояснил он. — Не думаю, что русалки дадут нам сюда своего зелья.

Майорин согласился и принялся раздевать другой труп, одежда была без крови, тонкие, как иглы, ножи у троих торчали в глазницах, у одного в виске.

У менестреля были связаны руки. Он шел, спотыкаясь на каждом шагу, его шатало от истощения. Стражник то и дело дергал веревку, понукая двигаться проворней. Проворней Валья не мог, его вымотала длинная лестница вверх, по которой они поднимались вечность. Скрипнула дверь, Валью привели в зал. Пахло озоном, слабо светился пол. Портал — понял Валья, это портал.

— Привели? — спросил мужчина средних лет. — Поставьте его там.

Валью затолкали на указанное место. Рядом застонали. На полу в путах лежал мальчишка с разбитой головой, из-под грязных, перепачканных в крови волос торчали острые кончики ушей.

Менестрель пригляделся и застонал сам. Жарке разбили лицо, но это определенно была она. К горлу менестреля приставили нож.

— Зря, что ли, Киата тебя сюда привела, — доверительно сказал мужчина. — Ну, теперь ты передумала?

Та, к которой он обратился, резко втянула воздух носом. Ее Валья узнал сразу. Менестрель нервически подумал, что из них троих Айрин выглядит лучше всех, даже до неприличия хорошо. Ей шло синее платье, по которому темным золотом струились длинные золотые волосы. На бледном лице с раскрасневшимися губами, которые она часто покусывала, ненавистью горели серые глаза. Айрин помотала головой.

Нож плотнее прижался к коже.

— Подумай хорошенько. Его смерть будет на твоей совести.

— Сходите к источнику, ноги не сотрете. — Ехидство давалось ей с трудом, зубы снова прикусили губу.

Валье показалось, что сейчас пойдет кровь.

— Айрин… — Кровь пошла, но пошла из Вальи. По шее за ворот рваной рубахи, на грудь потекла тонкая горячая струйка. — Сейчас его прирежем и пойдем к источнику. Зачем он нам, если ты не хочешь сотрудничать…

— Хорошо, — выпалила девушка. — Хорошо, Фарт.

Фарт довольно улыбнулся, маг помоложе протянул к Айрин руку. Бледные женские ладони обвили запястье мага. На губах мужчины застыла блаженная улыбка.

— Довольно. Теперь я. — Маг постарше также протянул руку. И Айрин так же послушно ее приняла. — Хорошо, что оставили его в живых.

— Тварь! — тихо зашипела Жарка.

Стражник пнул ее в живот, звонко щелкнули зубы, полукровка замолчала. От горла Вальи убрали кинжал.

— Всем приготовиться. Сейчас приведем последнюю партию химер и тогда уже переправимся сами.

— А что делать с девкой и певуном? — спросил стражник, приведший Валью в зал.

— Девку убить. Певуна пока оставьте. Видишь, Айрин, я выполняю свои обещания.

— Не убивайте ее, — попросила Айрин. — Не надо.

— Еще просьбы есть? Может, мне пойти сдаться в Инессу?

— Пожалуйста…

— Убить. Все. Идем за химерами. Дарт, сторожи ее. Щегол, Кавель за мной! И где, бес его побери, Непад с Райен? Я отпустил их проверить детишек, а не делать своих. Эй, как тебя там? Дари?

— Тари, — подтвердил один из стражников.

— Иди, найди голубков, пусть поспешат. Времени мало, колдуны уже шныряют вокруг замка.

Маги вышли, стражники расслабились, загомонили.

— Отпусти меня.

— Не могу, госпожа, — тихо промолвил молодой парень рядом с Айрин.

— Дарт! Как ты мог! Ты же…

— Я только выполнял приказы, госпожа, — заученно ответил Дарт.

— Я ничего не понимаю. Ничего… — пробормотала девушка.

И тут Валья был полностью с ней согласен — он тоже ничего не понимал.

Звезда сорвалась в полет раньше, чем Майорин заметил шевеление за углом. Звезда летела, раскручиваясь в воздухе. Упала, звякнула о камень.

Велор удивленно вскинул брови и метнул следующую звезду.

Маг за углом легко отразил атаку.

— Колдовать нельзя, — напомнил Майорин.

Меч выскользнул из ножен, по клинку ползло сияние. Велор скорчил другу неодобрительную рожу, мол, сам говоришь одно, а на деле все иначе. Майорин беззвучно фыркнул. Меч потух.

Из-за угла полетела черная сфера, мелкие камешки тут же устремились к ней, эльф почувствовал, что нож выворачивается из пальцев.

— Что за хрень?

— Сфера поглощения. Не ожидал… Непад? Неужто ты?

— Майорин! — Выглянувший из-за угла маг скуксился.

— Вот не ожидал, значит, предатели все-таки есть. — Велор с трудом загнал нож в ножны.

Зубоскальство колдунов ему не нравилось, он вообще предпочитал не разговаривать с противником — примета плохая. Сфера поглотила камешки, всосав их в черную муть, и увеличилась вдвое.

Майорин взмахнул мечом, тот снова засветился. С лезвия соскользнула ослепительно-белая дорожка, стрелой пронзила сферу, рубя надвое. Черный сгусток с хрустом рассыпался, будто был сотворен из стекла.

— Ух ты, отрицание! — искренне восхитился названый Непадом. — Ты как всегда удивляешь! А ты знаешь, что применение положительной и отрицательной энергии запрещено в Инессе?

— Знаю. — Майорин медленно пошел к магу, будто скользя по полу.

Эльф двинулся следом. Он достал свой диковинный меч.

Маг был не один, за ним стояла полненькая темноволосая женщина с бархатными синими глазами.

— Райен, — узнал колдун и ее. — И ты тоже.

— Извини, Майорин, — сказала она. — Ничего личного. Я только следую своим убеждениям. А мои убеждения говорят, что будущее здесь.

— За убеждениями или за любовником? — холодно спросил колдун.

— Не путай, — незлобиво ответила Райен. — Инесса катится в пучину, ее путь окончен.

— А менее кровавого пути ты выбрать не могла?

— Всегда что-то ломается, Майорин. И рушится. Иначе никак.

— Ясно.

— Я бы постарался все тебе объяснить, да боюсь, ты не станешь слушать. — Непад печально наклонил голову, собрал в горсть пальцы правой руки. Медленным плавным движением прочертил в воздухе линию.

Опустил кисть, линия полетела за ней, обретая материальность и чернея. Непад взмахнул магическим кнутом. Перед Велором и колдуном стеклом появился щит, кнут хлестнул в середину, щит покрылся трещинами.

— Демонстрируешь новые умения?

— Хвастаюсь. Что ваши стихийные потуги, когда есть положительная и отрицательные техники!

— К стихийным потугам некоторые добавляют умственные, — съехидничал колдун, отражая очередную нападку, черный гибкий конец несколько раз обернулся вокруг меча. Клинок светился.

Эльф сглотнул, свербело в горле.

— Велор! — Майорин пнул друга ногой. Эльф машинально шагнул назад, свербеть перестало. Райен опустила руку, шипя. Кожа у нее тлела. — Вижу, вы позабыли и про честь.

Теперь Райен взмахнула обеими руками, Непад ослабил натяжение, позволяя кнуту сползти с меча.

С другой стороны забряцали кольчуги. Стражников было двое.

Велор отвернулся от колдунов, обращаясь лицом в сторону стражников. Звякнул о камни меч. Майорину были нужны обе руки.

Он наступал на Райен и Непада, заставляя пятиться. Свистнул кнут, левая рука колдуна его поймала. Правой Майорин оттолкнул Райен с такой силой, что женщина полетела навзничь.

Плеть, обвивающая руку, дымилась. В воздухе повис запах паленой плоти, смешавшись с запахом факелов, пота стражи, крови.

Эльф распрямился. Стражники были мертвы.

Райен начала вставать, доплетая «подвешенное» заклятие.

Никто так и не узнал — какое.

Метательный нож летел слишком быстро и бесшумно. Глаз потек по щеке с кровью. Непад хватанул ртом воздух, захлебываясь криком.

Колдун рванул плеть на себя, прыжком покрывая разделяющее противников расстояние. Правая рука впилась в лицо мага.

— Все. — Майорин отнял ладонь, переступил через трупы и, не оглядываясь, пошел вперед.

— Ты их знал, — утвердительно произнес эльф.

— Знал, — тихо ответил колдун. На левой кисти проступила багровая полоса сильного ожога.

Валья обессиленно сполз на пол, стражник среагировал мгновенно — ухватил менестреля за волосы и поставил на ноги.

Айрин продолжала кусать губы. Часто, ритмично.

Вошел Фарт, за ним Щегол и Кавель.

— Все готово, господин, — отрапортовал Щегол.

Валья удивился, думал, маги ходили вместе.

— Где Непад?

— Не приходили, — ответил Дарт.

— Начнем без них, сами виноваты. Ведите химер, я открою портал.

Айрин продолжала кусать губы. Но в этот раз, заметил менестрель, она сжимала зубы сильнее. По подбородку потекла струйка крови.

Девушка сжала челюсти, кровь потекла обильней.

— Нет… — прошептал Фарт. — Что ты делаешь, дура!

— То, что должна была сделать месяц назад. — Она улыбнулась. Улыбка вышла кровавой, девушка сплюнула. Она кусала не только губы, но и щеки. — Надо было не только остричь мне ногти, но и вырвать зубы.

Щегол и Кавель рванули на себя створки двери и чуть не остались без рук. Дверь захлопнулась, по залу понесся порыв ветра, туша свечи. Стало темно.

В окно проникал слабый свет заходящей луны.

— Убьешь и себя, и своего дружка.

— Валья! — крикнула Айрин. — Прости меня! Прости и попытайся выжить!

Менестрель мотнул головой в сторону, где минуту назад стоял стражник, толкнул его и упал на Жарку, он вцепился в полукровку связанными руками.

Потом Валья, которому удалось тогда выжить, напишет балладу. Эту балладу он большей частью выдумает — он мало что запомнит из той ночи. Но кое-что…

Запомнит, как хрустело бьющееся стекло в окнах. Крики магов, в панике мечущихся по залу. Звук ломающихся костей, крошащихся стен. Странное ощущение безудержной силы.

Мощной, вечной силы жизни. И горящую огнем кровь, кровь истока, бегущую по искусанным губам. Так Валья и назовет ту балладу — «Кровь истока».

По залу птицей вился гобелен, распадаясь на ниточки в полете. Со стуком рам летали семейные портреты Фартов, колотясь о стены.

Зеленью засветился квадрат портала, две неясные фигуры прыгнули в него с разбегу, сила смяла и портал, искажая траекторию направления.

Валья плотнее прижался к Жарке, прикрывая ее своим телом. Где-то стонали, кто-то скулил. Жалобно, тоненько.

Майорин бежал по коридорам, инстинктивно выбирая нужное направление. Он уже не сомневался, что происходит на втором этаже замка.

Он узнал.

Велор просто догадался.

Колдун рванул дверь, чертыхнулся, сообразив, что надо толкать.

Дверь отворилась.

Темнота.

Темнота и холод. Кружились снежинки.

Айрин стояла у окна и ловила снежинки рукой. Колдун щелкнул пальцами, под потолком повис светляк.

Велор отвел глаза от обезображенного трупа, около которого стоял. С того будто сняли кожу.

Остальные выглядели лучше, но по-разному. Одних словно отходили кузнечным молотом, других только чуток помяли. Живые лежали у дальней стены.

Среди них была Жарка.

Майорин медленно подошел к стоящей у окна девушке.

— Айрин…

— Долго вы искали этот замок.

— Айрин, ты остановила исток? Сама?

— Да. — Она повернулась.

Колдун взглянул ей в глаза. Они были холодными, равнодушными и совершенно безжизненными.

16

— Химера! — завопил Солен, пригляделся и завопил еще истошней: — Две химеры.

— Дурень! — в сердцах бросил Хорхе. — Борец! Ты напугал парнишку!

Оборотень остановился, дернул лапой. Рядом с ним изящно уселась пятнистая рысь, кисточки встали вертикально.

— Ты один? — Филипп недоверчиво покосился на зверей.

— Пересмешник и Молчун едут следом, — рыкнул оборотень.

— Значит, остались только Грионец и Фотий. И где их леший носит.

— Где Майорин? Я получил его ворону.

— В замке. Мы как раз туда собрались.

— Похоже, там взорвался источник. Сила так и хлещет, — предположил Лавт.

— Надеюсь, источник, не исток.

— Там исток? Откуда?

— Это наш исток, Борец. Они похитили его в начале ноября.

— У Инессы был исток? — удивился Борец. — Хм… погоди, я обернусь.

Хорхе отвернулся. Но Лавт обернулся легко, не как обычный оборотень. На удивленный взгляд Филиппа он пояснил:

— Колдун я иль не колдун. Одежда есть? Холодно.

— Твоя где?

— У Пересмешника.

— Лови. — Филипп метнул оборотню свою сумку с пожитками.

Борец одевался, не прекращая разговора:

— И когда мы обзавелись истоком?

— Позапрошлым летом.

— А с чего такая тайна?

— Это Айрин. Дочка Верховной.

— Тогда ясно. Я бы тоже не спешил признаваться, что мое дитятко источник силы. И что нас там ждет? Может, погодить пока замок сам не развалится?

— Да… — Хорхе поморщился.

— Ну уж нет! — возмутился Филипп.

— Извини, парень, но…

— Она моя сестра! — Молодой чародей яростно оскалился. — Моя сестра!

Заскрипел снег, приминаемый копытами.

— Борец! Тебе не говорили, что ты бегаешь как взбесившийся заяц? Так вот знай, конь хоть и видит в темноте, но огибать возникающие на пути деревья не успевает, он конь, а не кошка.

— Шапку мою отдай, Нежад. И прекрати ворчать.

— Хорхе, Филипп! Какие планы?

— Пойдем ломать вон те ворота.

— Открыто?

— Наглость — второе счастье. Борец, бери вон ту кобылу. Как она тебе?

— Плевать. Звать ее как?

— Сам как думаешь?

— Либо Стрелка, либо Потеха.

— Эту Потеха, — хмыкнул Хорхе.

— А вторая чья? — Пересмешник заметил, что лошадей без седоков было две.

— Карателя из ордена Белого Меча.

— С вами еще и каратель?

— Да. Кстати, юнца зовут Солен.

— А ты кто? Великий воин? — не без сарказма спросил Пересмешник, Молчун едва заметно нахмурился.

Солен оглядел окруживших его колдунов. Высокого, ширококостного седоусого и седоволосого Хорхе. Косоглазого оборотня Борца. Стриженного под горшок, походящего на деревенского дурочка Люту Молчуна. Злящегося Филиппа. Нежада Пересмешника в лихо заломленной шапке, с торчащими из-под нее рыжими вихрами. Солен пытливо наморщил лоб, колдуны ухмылялись, предвкушая ответ. Парень сунул ногу в стремя, взлетел в седло, перехватил поводья и только тогда открыл рот:

— А я так… мимо проходил.

Он ударил Финика пятками, с места уходя в галоп.

Айрин подобрала лежащий на полу меч. Примерилась к весу, оставшись довольной, поискала глазами владельца. Стражник с вывернутыми, как после дыбы, суставами лежал недалече, девушка сняла с него ножны.

— Боги! — Киата застыла на пороге. — Что здесь произошло?

— Фарт ушел, ты свободна, — сказала Айрин, перепоясываясь ножнами. Она подумала и продолжила обыскивать стражника. В сапоге у того был кинжал. Айрин обрезала платье по колено.

— Где мой сын?

— Не знаю. Сила смыла заклинания, в замке остались химеры, и их больше ничего не сдерживает. Идти придется с боем. — Последнее было сказано колдуну с эльфом, которые пытались привести в сознание Жарку. Валья лежал рядом, он поскуливал от боли, ему перебило обе ноги. — Еще остались слуги и стражники. Но с теми проблем не будет.

Велор и Киата дико посмотрели на говорившую. Та, нисколько не смутившись, стянула сапоги с Дарта и теперь их примеряла. Майорин, наоборот, старательно держался к ней спиной.

Не помогало. Его все равно преследовал безжизненный взгляд серых глаз.

«Что с тобой сделали, — думал колдун. — Что я с тобой сделал? Разве это ты? Разве не ты плакала, убив Лоренца Фарта, разве не ты жалела химеру, со слезами на глазах убеждая нас ее похоронить? Разве не ты не дала нам убить Жарку? Разве не ты металась по городу и искала меня, не слушая ехидных шуточек в свой адрес? Что с тобой сделали? Что я сделал…»

— Надо идти, — поторопила Айрин остальных.

Она открыла дверь и спокойно пошлепала по коридору великоватыми сапогами. Майорин взвалил на плечи менестреля, тот матерился себе под нос. Велор поднял на руки полукровку. Киата пошла последней.

— Слушай, колдун, — на ухо прошептал ему Валья, — объясни, что с ней сталось? Я совсем ничего не соображаю.

— Она расплатилась, Валья. И, боюсь, плата оказалась ей не по карману.

— Нет, не соображаю. Ничего. Потом спрошу, когда мозги на место встанут.

Братья Оверкаллен синхронно опустились на колени, одинаково склонили головы перед расплывшейся в снегу «чернильной» вороной. Старший макнул в пятно пустой пергамент, дожидаясь пока тот нальется чернью.

— Надо же, кто-то, кроме нас, знает способ отца, — сказал младший — Хельм.

— Он был знаком с тем колдуном.

— Что там?

— Карта. И приписка. Ну и почерк у него, как частокол, не разберешь.

— Забористый. Агний Фарт. Кто это?

— Отец обещал помощь… Поехали?

— Поехали.

Хельм поджег пергамент, черный дым идеальным шаром взлетел в воздух, покружил над чернокудрыми головами близнецов и с тихим хлопком лопнул. На Оверкалленов полетели перья.

— У всего есть конец, у всего. Даже у человечности. Глаза теряют свой свет, наливаясь тьмой бездны. И пахнет сладким приторным медом, дурманом. Бездна прекрасна, но она не знает ни любви, ни жалости, ни утешения.

— Валья!

— В этой темноте я вижу только страх поражения…

— Валья!

— Бездна пожрет тебя без остатка, если ты не остановишься…

— Сделай что-нибудь, бес тебя подери! Он отходит!

— Я вижу!

— Так делай!

— Кровь истока и кровь дракона… Они чем-то схожи… Они…

— Майорин! Неужели ты не можешь ничего наколдовать? Верни его назад!

— Слишком поздно…

— …полыхают…

— Вливай ему в рот!

— Поздно, Киата…

— Нет!

— …золотым…

— Давай, глотай же!!

— Это не поможет.

— …огнем…

— Айрин, он умирает!

— Я вижу.

— Он умирает по твоей вине!

— Я знаю.

— Почему? Вы… можете только разрушать! Вы — маги, колдуны, истоки! Вы несете только смерть!

— Ты права.

— …исток… кровь истока…

— Валья, Валья, открой глаза, посмотри на меня.

— Он бредит, Киата.

— Отойди, эльф. И ты отойди, это ты его убила!

— Пусти. Он прав, может, кровь и поможет.

— Надо открыть ворота. — Колдун выглянул в бойницу.

— Мы не можем идти с ранеными. Валью вообще лучше не трогать. — Велор укрыл полукровку плащом, сорванным с убитого стражника.

— Мы пойдем вдвоем, — сказала Айрин. — Мы пойдем вдвоем с Майорином, мы умеем драться с химерами.

— Сколько их?

— Не знаю. Они переправляли по дюжине за один перенос, переправили больше полусотни, сколько осталось — я не знаю.

— Но откуда столько детей?

— Я тоже пойду.

— Нет, Киата, лучше останься с Велором, в случае чего прикроешь ему спину.

— Или вонзишь в нее нож. — Айрин хмыкнула. — Тебе же не привыкать.

— Прекрати! — осадил ее колдун. Девушка пожала плечами. — Киата, реакции химер много лучше человеческих, меча может оказаться недостаточно.

— Тогда я пойду, а она пусть остается с ранеными, — предложил Велор.

— Тогда попрощайся с Жаркой прямо сейчас.

— Айрин, прекрати. — В этот раз Майорин прикрикнул. — Но лучше остаться тебе, в замке могут прятаться стражники, тебе их убить не составит большого труда.

— Надо перетащить их в безопасное место, с одной дверью, которое легко оборонять, — задумчиво выговорил эльф, озираясь.

— Я знаю такое. И здесь недалеко.

Дверь действительно оказалась в двух шагах от места, где спорили спутники.

— Библиотека? — Колдун оглядел сокровища Фарта. — Дверь точно одна.

— Да. Иначе меня не запирали бы здесь.

— Запирали?

— Чтоб не сбежала, — пожала она плечами. — Я много времени здесь провела. Агний здесь частенько работал, развлекал меня беседами. Идем?

Шли не таясь, быстро и нагло. И никого не встречали.

— Точно химеры остались? — уточнил колдун, который, несмотря на внешнее спокойствие, крался, как лесной кот.

Впрочем, в замковом дворе его недоверчивость быстро оправдалась. Десяток химер устроился на каменной площадке, они догрызали стражника.

— Ворота, говоришь, открыть? — Киата прищурилась, недобро смотря на колдуна, будто он их там выставлял.

— Для этого необязательно подходить к ним вплотную. — Майорин засучил рукава, размял запястья, поморщился, стараясь беречь левую руку.

— Посмотрим, что на них Фарт наплел.

— Что он делает? — шепотом спросила Киата у Айрин.

— Снимает защитное заклятие.

— Но ты сказала, заклятия смыло.

— Я ошиблась, это осталось.

— Они, кажется, нас заметили.

— И записали на ранний завтрак.

Ворота хрустнули. Потом еще раз. Казалось, в них бьет здоровенный таран.

Химеры медленно, по-звериному, пошли на людей. Морды у них были в крови.

Айрин встала перед колдуном. Обнажила меч.

«Я не берусь это описать, — начал менестрель, поправляя рукав и тем самым привлекая внимание к уродливому рубцу, идущему от локтя до запястья. — Я потерял сознание. Вижу, кому-то неинтересно? Я никого не держу! Тогда прекратите вертеться. Так вот, я не видел. Но видел трупы этих химер. И, мать моя женщина, это действительно были дети. Мальчишки и девчонки, вон как ты, голубоглазая. Не пугайся. У тех были когти, клыки и крылья. Ничего страшнее я в своей жизни не видел, ничего… Думал, после того как исток взорвался, и не увижу. Но здесь…

Беззащитные детские глаза смотрели в небо, но небо в них больше не отражалось. Из пастей текла кровь. Это так называемая боевая химера, сделанная для убийства. Она сильная, ловкая, наделенная рядом магических способностей, справиться с ней очень сложно даже колдуну. Я не вру. Нет, не вру, видят боги!»

Грудь у Киаты ходила ходуном.

— Когда он закончит колдовать? Вечность уже так стоит!

— Не мешай! — буркнула Айрин.

У нее дела шли немного лучше. В отличие от Киаты, которая бегала от химер, Айрин откидывала их силой на весьма приличное расстояние. На этом отличие заканчивалось. Химеры стали еще проворнее и сильнее, маленькие незначительные ранки моментально затягивались, тяжелые ранения нанести не получалось.

Одна из химер раскрыла пасть.

— Киата, назад.

— Да я… — Химера завопила. Воительницу отбросило назад, прямо на колдуна.

Майорин открыл глаза и поймал женщину.

— И где же твои открытые ворота? — выругалась та, вырываясь из его рук.

— Эти? — Колдун кивнул на проем.

Кованая сталь осыпалась ржавчиной, за ней трухой распадались дубовые створки.

Всадники не успели натянуть поводья, как выяснилось, что делать это уже совсем не обязательно. Ворот больше не было. Ворота хирели на глазах, будто время понеслось в безумном неестественно быстром темпе.

— Ловушка? — прошептал Хорхе.

— Айрин! — заорал Солен, тыча пальцем в три фигурки, окруженные странными созданиями.

Филипп и Солен дружно пришпорили лошадей, норовя кинуться в самое пекло. Хорхе проводил их тоскливым стоном, поминая себе держать сына в этом возрасте на поводке.

Финик наскочил на химеру, ломая ей позвоночник, хрустнули кости. Майорин подскочил и одним махом срубил ей голову.

Киата крутанулась на месте, прыгнула и ушла из-под удара одной когтистой лапы, но тут же чуть не напоролась на пасть, шипящую и плюющуюся ядовитой слюной. Мощный удар вдавил химере переносицу в глубь черепа, по белой детской коже бывшего мальчишки пролегли красные полосы. Киата попятилась от своего спасителя, желтые глаза с вертикальными зрачками светились, вытянутая морда скалилась клыками подлиннее, чем у химер.

Рядом раздался бешеный мяв, рысь валяла противницу в грязном снегу, хвост топорщился, как у белки, в которую угодила молния.

— Рубите им головы! — крикнул Майорин.

— Иначе они встанут? — хохотнул Пересмешник, выжигая впереди себя полосу копоти.

— Хочешь проверить?

Молчун расправлялся со своей противницей молча.

Солен бессмысленно размахивал фальчином.

Лучше всего выходило у Хорхе. Седоусый ловко орудовал двумя саблями, то появляясь, то исчезая в самых неожиданных местах. На другое колдовство он не разменивался. Он состриг три головы — и с удивлением обнаружил, что противники кончились.

— Солен, что с тобой? — Филипп вытер пот со лба и спешно бросился к приятелю.

Дворянин замотал головой, упал на колени, уперся в землю ладонями. Его вырвало.

— Заешь снегом, — посоветовал Пересмешник.

— Ты видишь тут снег? — окрысился парень и снова скрючился.

Снега особо и не осталось, что не выпачкали в крови, то вытоптали.

— Нет, — сказала Айрин. Сказала негромко, но достаточно четко, чтобы ее все расслышали. — Нет. Их слишком мало. Должны быть еще!

— А тебе не кажется, что ты просто обсчиталась? — Майорин, утомленный сложным и энергозатратным заклинанием, совсем не хотел драться. У него ломило все тело, зверски болела рука, бурчало в животе, и азарт боя никак не наступал. Скорее мучила досада, что все никак не закончится.

— Наверху. — Филипп ткнул пальцем на зубцы стены. — Наверху. Я сначала подумал, что это водостоки…

— Твою мать… — шепнул Хорхе и снова вытащил сабли. — Сколько их? И почему они не нападают?

«Конечно, это была ловушка. — Валья откинулся на спинку резной скамьи. Вся корчма „Вирицкий очаг“ затихла. Менестрель величественно сложил руки на рукояти трости. Лекарь сказал, что с хромотой ничего сделать не сможет — хромота останется на всю жизнь. — Химер тех было больше полусотни. Они будто статуи сидели на стене и ждали. Ждали, повинуясь чьей-то воле. Воле того, кто их создал. Айрин думала, что это Агний Фарт. Она ошиблась. Химеры ждали команды, ждали, когда маг взмахнет рукой, отдаст приказ. Это была бойня, ловушка, расставленная на колдунов Инессы. — Менестрель откинул со лба седые пряди. Лицо с мелкой сеткой морщин напряглось от воспоминаний. Слушатели задержали дыхание, чтобы не мешать известному велманскому поэту, летописцу, историку. Девушка-подавальщица поставила перед ним кружку пива, она была молода, но все же была одной из первых, кто услышал эту историю. Много лет о ней молчали, и много лет баллады, сочиненные Вальей о тех событиях, пылились в сундуках, ожидая своего часа. Час настал. — Сначала магов было двое…»

— Твою мать…

— Кто-то едет. Двое. Кажется, мужчина и женщина. — Филипп сощурился, стараясь разглядеть всадников в темноте. До рассвета было еще далеко.

— Они двигаются. — Солена перестало тошнить, и он выпрямился.

— Да ты что! — хмыкнул Нежад. — Как необычно.

— Он про химер, — перебила сарказм чародея Киата. — Кажется, мы попали.

— «Кажется» лечится священным треугольником. — Филипп поджал губы. — Что будем делать?

— Киата, Солен, уходите в замок.

— Нет! — выпалил дворянин.

— Не обсуждается. Во-первых, вы предупредите Велора, во-вторых, защищать вас времени не будет, а хоронить — желания нет. И попытайтесь дозваться русалок, может, они выведут вас из замка.

— Русалок? — переспросил парень с таким видом, будто уточнял, давно ли и с какой силой Майорин бился головой о стены и камни.

— Русалок, — как ни в чем не бывало подтвердил колдун. — Если никто из нас не выберется отсюда живым, поезжайте в Инессу, там вам помогут. Заодно расскажете все Ильме. Ты понял?

— Ну, — Солен нехотя пошел к воротам здания.

— Киата! Тебе помочь выбрать направление? — Майорин приподнял руку, демонстрируя готовность помогать. Воительница зло на него посмотрела, но послушалась. — Нежад, Молчун, прикрывайте сверху, если сможете — стройте защитный купол.

— Может, ты еще нам накопитель какой дашь? — спросил Нежад, почти истративший силу.

— Лучше. — Айрин подошла к колдунам. — Исток.

— Хорхе и я — мастера ближнего боя, наша цель убить как можно больше химер. Филипп, ты страхуешь.

— А я смотрю? А, Майорин? — Борец сменил частичную трансформацию на человеческую ипостась и грозно зыркал косым глазом.

— Нет, ты попробуешь влезть им в головы и хоть что-то узнать. Я знаю, как хорошо ты это умеешь, Борец.

— Фу, копаться в грязном белье.

— Думай, Лавт, на тебя вся надежда. Мы справились с десятью, но даже если Айрин будет бегать от одного к другому, физической силы она нам не добавит, а далеко на чистой не уедешь. Айрин, ты закончила?

— Да. Хорхе, твоя очередь.

— Эли, они уже там.

— Тем лучше.

— Но химеры все еще на стене? Почему Агний не приказывает им напасть?

— Хм… Это мои химеры, Сворн. Они подчиняются только мне.

— Все?

— Нет, те, которые на стене, дубина. Мы разделили наших тварюшек, чтобы не класть все яйца в одну корзину.

— Я не знал.

— Немудрено. Держи поводья. — Элина стащила рукавицы, взмахнула руками и, будто ведя красивую мелодию, начала плести заклинание.

Лошади мерно шагали вдоль Сабельки, Сворн задумчиво молчал.

Он прикрыл глаза, но кончики острых ушей реагировали даже на шорохи под полом, где лазали мыши. Жарка лежала без сознания, менестрель продолжал тихо бредить, блистая перед библиотечными стенами знанием всякой всячины — от древних легенд до современных похабных частушек и побасенок. Чередующийся «компот» звучал ритмично и не прекращаясь. Эльф отвернул уши в другую сторону, но не слышать не мог.

— Бесполезно, пути назад нет. Нет. Aurone te maretiad, ma-retiad sa iced, sa varetewd. Горячие слезы, горячие слезы, пролитые холодным зимним днем, слезы, растопившие снег на всем континенте… Они предупреждали: плохо, плохо, плохо все кончится, но Bereakalaelle, beachi проклятая… Но мир прекрасен. Во саду ли, в огороде… Как он прекрасен… Даже они прекрасны, застывшие будто статуи, готовые к охоте, они сорвутся в полет с первыми лучами солнца. Солнце встанет, Vel-loriaell! — Эльф вздрогнул от звука собственного имени, произнесенного на бааралле. — И тогда прольется кровь, больше и больше крови, будущее потребует жертвы!

Велор наклонился над Вальей. Потряс того за плечо:

— Что ты говорил о крови, менестрель?

— Полыхая золотым огнем, — бредил Валья, — кровь прольется, тьму испепелив, да пророчеств много, но мое еще правду прошлого хранит… у дракона… золотая… кровь… тайну сохранит небытие… крылья вновь… любовь… кровь… бровь… бровь черная, соболиная…

Колдун удивленно изогнул черную бровь. Купол над его головой клубился серым туманом. Рядом стоял Борец с отрешенным лицом, в ногах у оборотня сидела рысь, топорща шерсть на загривке. На зубцах сидели химеры.

Ничего не происходило.

У Хорхе скрипело на зубах, он сплюнул. Сабли оттягивали руки — терпение не входило в список добродетелей воина.

Ничего не происходило.

Люта Молчун стянул шапку с пшеничной головы, отряхнул, обстучал о штаны. Почесал макушку, заодно поймал не слишком проворную вошь, раздавил и щелчком отправил на землю.

Ничего не происходило.

Филипп подошел к сестре, встал рядом. Айрин даже не повернулась в сторону брата, молодой чародей ухмыльнулся, взял ее руку. Пальцы переплелись. Оба смотрели на стену.

Пересмешник закончил купол, стянул через голову лютню и отставил подальше в закуток у лестницы.

Химеры расправили крылья, поднялся ветер, подгоняемый мощными темными крыльями.

Началось.

«Замок ходил ходуном, стонали каменные стены, скрипели двери и ставни. Шипело, вспыхивая, пламя в очагах. Бурлила вода в сосудах. Источник в подвале плескал силой, как плюющийся дракон. Битва магов не похожа на обычную битву. Нет рати на рать, нет честной рубки. Все решает то, кто хитрее и умнее, кто ловчее применит заклинание и выпустит его более подло. — Валья вспоминал. — Я очнулся, когда меня куда-то несли…»

Киата остановилась, перевела дух, позади пыхтел мальчишка. Наскоро сделанные носилки с трудом проходили в проем винтовой лестницы. Велор шел впереди с Жаркой на руках. До колодца оставалось еще два витка и переход по коридорам. Наверху грохнуло, загудело. Замок встряхнулся, но остался стоять.

Шли дальше.

Воительница тихо ругалась, припоминая род Фартов и демонстрируя близкое знакомство с этой семьей. Никто ничего у нее не спрашивал. Сначала ее это удивляло, теперь на удивление не осталось времени.

Над их головами содрогался замок.

Менестрель открыл глаза, почувствовал во рту нестерпимую сухость, очень хотелось пить. Валья попытался вспомнить, где же он так вчера надрался. Над головой мелькали балки потолка. Позади кто-то часто и ритмично дышал. Вдох носом, выдох ртом.

Лестница закончилась.

Замок стонал.

Шли по коридору. На полу лежали два тела. Велор их перешагнул, Киата и Солен остановились осмотреть.

Еще три трупа, эти были в кольчугах и с мечами.

Поворот, коридор, где-то капала вода.

Еще поворот. Высаженная дверь с выбитой нижней петлей. В верхнем пазу покачивалась петля с куском толстой доски.

— Грузите их здесь. И ждите.

— Чего?

Эльф не ответил.

Нежад упал, запрокинул голову и остался лежать. Айрин силой отшвырнула от себя недобитую химеру. Схватила Пересмешника за руку, влила силу. Пересмешник зашевелился.

Девушка рывком поставила его на ноги и поспешила к брату.

— Сверху! — громко крикнул Молчун.

Майорин задрал голову. В них летел здоровенный водяной ком, внутри кома бурлило и шипело.

— Не пройдет! — успокоил остальных Нежад, колдун недоверчиво оглядел купол. — Да говорю же: не пройдет, ну, осадит чуток…

Ком соприкоснулся с куполом и, как говорил Пересмешник, разлетелся на мелкие брызги, окатившие серый полупрозрачный туман.

Раньше всех дошло до Хорхе:

— Прячьтесь, вашу мать! Прячьтесь, и мечи бросьте! — Звякнул металл, Люта Молчун швырнул меч, поймал химеру в стальной захват и с ревом, руками, оторвал твари голову.

Хлынула кровь.

— Майорин, прикрой нас! У тебя самый большой резерв.

— Филипп, бери из меня напрямую.

По куполу белыми всполохами гуляли молнии. Воздух потрескивал.

— Что в твоей туче! — ругнулся Нежад. — Сообразительные, сволочи.

Первая молния иглой прошила полог, ударила в лежащий на земле меч. Вокруг меча синим огнем полыхал снег. Загудело, грозный и мощный раскат грома заставил зажать уши, из глаз хлынули слезы. Купол потемнел, поднялся ветер.

— С ними стихийный маг, сильный стихийный маг.

— Но их всего двое, один контролирует химер, разве можно провернуть такое в одиночку? — крикнула Айрин в ухо колдуну.

Все скучковались вокруг него, прикрываясь силовым пологом.

— Нет, он не один! Не может быть один! — проорал Майорин.

— Может! — Борец очнулся с первыми молниями, он опять воспользовался частичной трансформацией, в которой, казалось, чувствовал себя лучше, чем в какой-то одной конкретной ипостаси. Рысь жалобно жалась к его ногам, цепляясь вершковыми когтями за штанину хозяина, как только открывший глаза котеночек. — Он применяет сплетенные заранее заклятия. Просто активируя амулет за амулетом.

— Но откуда он мог знать, что применять?

— Достаточно было знать, кто будет на празднике. — Хорхе покосился на свои сабли, молния колотила по двору и их пока не зацепила, но выплавленный в снегу крест, оставшийся от меча Пересмешника, служил печальным примером. — У нас есть что-нибудь неожиданное в запасе?

— Есть. — Все посмотрели на Айрин, девушка вскинула голову, волосы развевались, танцуя в порывах ветра. — Я!

Сворн в очередной раз проверил действие амулета, тот накалился и жег ладонь. Силы в нем было еще порядком.

— Эли, сколько еще ждать?

— У белоглазого довольно большой запас сил, но и он скоро иссякнет. Тогда и спустим химер. Они должны были побросать оружие, прячась от молний.

— А если они что-то придумают?

— Боишься, что им там скучно? Спусти шаровые.

Филипп кричал, что это самоубийство, но быстро заткнулся. Остальные безмолвно провожали Айрин, спокойно идущую в центр бури. Айрин подобрала нож колдуна, повертела в руках.

Из тучи выскочил ряд шаровых молний, они окружили добычу. Девушка отрешенно проводила их взглядом. Провела ножом по внешней стороне предплечья, поморщилась.

— Что-то не так! Амулет еще действует, но заклятие, похоже, разрушается…

— Неужто нашли слабое место? — удивилась Эли, подаваясь вперед. — Странно.

Тучу раздувало ветром. Молнии гасли. Купол тоже исчез. Амулет обжег ладонь, загорелся. Сворн уронил его в снег.

Дышать стало значительно легче. Свежий, легкий, чуть влажный ветерок коснулся лиц. Запахло водой. Светало. На востоке красной полосой разгоралась заря, горбушка солнца торчала из-за леса.

Рассвету было все равно, он наступал.

Становилось светлее, настолько, что можно было ясно разглядеть бегающие по двору фигурки.

Рассмотреть, прицелиться…

— Готовьсь!

… и выстрелить…

— Пли!

Из темных провалов бойниц посыпались длинные стрелы с черным оперением.

Колдун заслонился щитом силы, Хорхе исчез за мгновение, как в него попала стрела, Борец хватанул древко зубами и с хрустом перекусил, Молчуну попали в плечо, но он продолжал махать мечом как ни в чем не бывало. Айрин удивленно прижала руки к животу, чувствуя, как внутренности превращаются в кровавую кашу. Из Нежада фонтаном хлестала кровь — стрела пробила печень. Филипп испепелил стрелу в полете.

— Готовьсь! Пли!

Второй залп оказался не столь неожиданным и не столь успешным. Порыв ветра сбил направление, огонь покончил с оперением, а водяной поток прибил к земле. Молчун навис над Нежадом, пытаясь выдернуть стрелу. К Айрин бросился колдун. Из девушки снова струилась сила.

— Придется протолкнуть ее.

— Иди к бесу, колдун, хочешь, чтобы и в тебя попали?

— Не хочу. — Майорин поморщился, щит принял полусферическую форму, прикрывая их от ударов.

— Он не продержится и пары секунд.

— Продержится… На, закуси.

— Гм…

— Заткнись и терпи.

— Ау! Чтоб тебе пусто было! Почему щит еще на месте?

— Это мой щит.

— Вот именно… Ты не колдун…

— Теперь я сломаю наконечник. Замолчи, Айрин.

— Не колдун… И тебя зовут по-другому… Марин, да, Марин де Морр. Я нашла генеалогическое древо правящей семьи.

— Майорином называла меня мать, так это имя звучало на хордримском. Молодец. А теперь я ее вытащу. Закуси снова.

— Ты старший… наследник…

— Закуси.

— …

— Прости… Сейчас замажем, надо остановить кровь.

— Ты исчез, когда тебе было восемнадцать… как мне… значит…

— Я разрежу платье…

— Значит, ты тоже исток?

— Теперь на спине. Всё, я снимаю щит. Готова?

— Еще один вопрос, можешь не отвечать.

— На три. Раз, два…

— Почему ты мне врал?

— Три!

Шум навалился со всех сторон, обрушился очередной град стрел, орали стражники на стене, ликуя. Молчун медленно, отстреливаясь, тащил Пересмешника к дверям. Филипп пытался расчистить им дорогу, прорубаясь сквозь цепочку химер.

— Фил! — крикнул Хорхе. — Пора с ними кончать, пошли туда!

— Как?

— Мигнем! — Майорин с разворота вклинился в строй химер, заменив Филиппа.

Воин ухватил молодого чародея за запястье, они исчезли.

— Оставь меня, я труп, — прохрипел Пересмешник, изо рта потекла кровь.

Люта не обратил на высказывание друга никакого внимания. В одной из бойниц показалась задница, задница в бойнице не умещалась, но ей помогли. В стене завизжали.

— Там у степнячки… — шептал Пересмешник, — парень родился. Мой он… я им деньги посылаю… Ты не бросай его, Люта.

— Не брошу, — сквозь зубы процедил Молчун.

К его ногам подкатилась голова мальчишки.

Борец тряхнул ножом, бросаясь на следующую тварь. На его спину прыгнула двенадцатилетняя девчонка. Рысь мявкнула и, защищая хозяина, метнулась следом. По двору покатился визжащий комок.

Нежад закрыл глаза.

Люта положил его на землю. Смысла пробиваться к дверям больше не было.

Эльф с плеском исчез в колодце. Тишину разрывало только хриплое дыхание менестреля, Киата обошла помещение, Солен устало привалился к стене. Пахло затхлостью, на дубовых балках потолка в изобилии росла плесень. У колодца лежали мертвые стражники, двое из которых были раздеты до белья.

— Что ты делаешь? — Парень заметил, как воительница принялась раздевать третьего.

— Кольчугу надену. Мало ли…

— Если придется уходить через колодец, то кольчуга тебе только помешает.

— Ты верно веришь, что белобрысый договорится с русалками? — язвительно спросила женщина.

— Верю. Если Велор сказал, что сделает, то сделает.

Белая кожа-чешуя переливалась, будто по ней бегали маленькие молнии. Гургулина лежала на спине, меланхолично двигая плотно сдвинутыми ногами, почти как хвостом. Велор подплыл к ней, русалка радостно распахнула объятия, прижалась к эльфу и подмигнула. К маленькому пузырьку воздуха, вышедшему изо рта русалки, стали прилипать другие пузыри.

— Говори, — разрешила русалка, булькая на своем языке.

— У нас раненые, их… — Мучиться со сложными гортанно-носовыми звуками не было сил. Эльф заговорил по-своему.

— Сколько? — перебила русалка.

— Двое. И еще двое людей.

— Колдуны, похоже, всерьез дерутся? Трещит даже у нас.

— Они нас выгнали. Ты поможешь?

— Враг моего врага мой враг! Глупость, конечно, но глупость весьма распространенная.

Стрел стало значительно меньше, но химеры, подбадриваемые силой, продолжали наступать, тесня противников друг к другу. Борец то и дело посматривал в сторону, где лежала окровавленная пятнистая тушка. Рысь не двигалась. К двум фигуркам вдалеке прибавились еще три.

Лавт заскрипел зубами.

— Нам их не одолеть, может, телепортируемся пока не поздно?

— С расхристанным истоком? Ты хочешь умереть без посторонней помощи? — осадил его колдун.

— Оставите меня. Меня они не убьют, по крайней мере.

Маги задвигались, засуетились, пришпорили коней.

Из бойницы с хрустом и воплем вылетело изуродованное тело. Колдун неодобрительно покосился на стену, Хорхе не слишком почитал чужую смерть, особенно если смерть была вражеская.

Люта рванул на себя химеру, отрезал ей голову, отбросил. Запас сил у него давно истаял.

…По предзамковой пустоши галопом летел серый конь, темная пепельная грива развевалась, копыта мешали снег, взрывая фонтанами пороши. Всадник уперся коленями в конские бока, отклячил зад. Мощная грудная клетка коня ходила ходуном, из ноздрей темными дорожками бежала кровь.

Маги встрепенулись, взмыли несколько рук, готовых к удару.

Всадник отнял ладонь от конской шеи и нежно провел по влажной шерсти, прощаясь. И прося прощения.

Животное прибавило шагу.

Всадник встал на безумно мчащейся лошади и, оттолкнувшись, прыгнул на магов.

Пущенные секундой раньше заклинания обратили лошадь в серый пепел.

Струя драконьего пламени плеснула в лица, всадник, обернувшийся в дракона прямо в воздухе, сделал кульбит, извернулся и полетел к замку. Дракон был пепельно-серый, только краешки чешуек мерцали снежной белизной, и глаза были совершенно белые.

«Что, попались в силки?» — прозвенел голос в мыслях людей.

— Летта… — прошептал Майорин, смотря, как драконица летит над двором, метко плюясь в бойницы, где еще остались лучники.

«Глупые люди… Рисковать шкурой… ради вас… Коня жалко… хороший был конь… вкусный… Давайте этих химер быстренько перебьем, а то мне ваша Велмания уже опостылела, сил нет на эти холмики и леса смотреть…»

— А ты ничего не забыла? — Колдун выразительно глянул в сторону быстро приближающихся магов, вид у них был уже не такой самоуверенный. Обугленная кое-где одежда слабо дымилась.

«Не… ими пусть инессцы занимаются».

Из леса раздалось дружное «гыр на них», пятерка чародеев погнала коней к магам, те завертелись на месте, не зная уже куда поворачивать лошадей мордами.

Колдун облегченно вздохнул.

Валью очень осторожно сбросили в колодец. Менестрель, назло всему, как раз пришел в себя и теперь сопротивлялся. Киата стояла в дверях с мечом на изготовку, Солен помогал эльфу.

Менестрель ожидал, что его встретит ледяная вода, а провалился в густой сладко пахнущий воздух и в нем завис. Две русалки потащили пузырь к речке по водоводу.

— Теперь Жарку, — скомандовал эльф.

Полукровка была вдвое легче, и с ней справились намного быстрее. Следующим прыгнул Солен.

Эльф жестом призвал воительницу поторопиться. Та развернулась и зашагала к колодцу.

По коридору гулко зазвучали шаги, слепо пущенный силовой сгусток ударил женщину в спину, дробя позвонки. Киата вскрикнула.

На раздумья у Велора не было времени, он сиганул в колодец, опять обжегшись ледяной водой. Русалка удивленно округлила глаза, забулькала. Эльф ткнул пальцем вверх, запилил по шее ладонью. Водная дева поняла. Схватила эльфа за шиворот и одним сильным движением ласт вытолкнула их из водовода. Позади хрустели стены, колодец рушился, вода бурлила.

У Велора начали гореть легкие, в глазах темнело. Русалка раскрыла жуткий рот с мелкими зубками и поделилась воздухом. Эльф почувствовал привкус сырой рыбы. Впереди медленно двигались пузыри с остальными спутниками.

Рушащийся водовод извергал свои последние звуки. Наверху матерились маги, еле успевшие укрыться за стеной от взорвавшегося колодца.

Киата закрыла глаза, изо рта и носа капали густые темные капли.

«После того, как пришла подмога, с цитадельскими справились быстро. Братья Оверкаллен, которые нынче зовут себя Фотиевичами, навалились на магов, стоящих за стеной. С ними прибыли еще трое чародеев из Инессы. Выжгли все предзамковье к бесовой матери. А наши — Майорин, Хорхе, Борец, Айрин, Филипп и Люта, — менестрель педантично загибал пальцы, — наши добили химер, не без помощи дракона, конечно. Драконицы. Когда расправились с химерами, маги сообразили, что верха им не взять. К тому моменту двое из них уже замертво лежало. Остальные смылись, бросили все: замок, людей, остатки химер — и смылись. Там уже дальше зачищали. Битва в общем-то бессмысленная была. Как и все битвы!»

— Мертв?

— Кончается. Сейчас отойдет. — Один из близнецов Оверкаллен пнул молодого мага в бок.

Майорин поморщился, но промолчал. У него тоже было мало поводов любить цитадельцев.

Во дворе Борец глупо сидел над мертвой рысью, оглаживая свалявшуюся шерсть рукой. Люта отнес Нежада в замок, где гремели Хорхе с Филиппом. Айрин заправила обоих силой под завязку, так что у них чуть ли глаза не светились. С Хорхе и Филиппом пошел чародей по прозвищу Скачок. Он на исток косился с плохо скрываемым недоверием.

— Ты? — Маг разлепил почерневшие, обожженные драконьим пламенем губы. — Айрин?

Девушка присела на колени перед умирающим. Великоватый ей плащ зашуршал по земле.

— Значит, ты билась против нас?

— Значит.

— Возьми… Оплошали мы, сестренка… — Он попытался поднять руку, но Айрин перехватила ладонь. — Убей меня… мне очень больно… очень…

Айрин поджала губы, кивнула и вынула из-за пояса кинжал. Замахнулась.

Она прикрыла ему воспаленные красные веки, встала и пошла к замку.

— Что с ним делать? — спросил Оверкаллен у колдуна.

— Обыскать. А тела к стене.

— Второго тоже?

— И его.

17

Айрин подобрала позабытую лютню Нежада, закинула за спину. Ей хотелось помыться и переодеться, одежда и волосы были в крови. На кухне стоял котел с чуть теплой водой. Лютня легла на стол. Девушка пошла искать смену одежды, покопалась по сундукам Дарта и вернулась на кухню.

Все же вода была холодной. Айрин не обращала внимания, она остервенело — до красноты — растирала кожу лоскутом собственного платья. Майорин зашел, замер на пороге.

— Киата погибла, ее нашли в подвале.

— Ясно, — ответила она, не оборачиваясь. Полилась водой из щербатой кружки.

— Велор с остальными успели спрятаться у русалок. Киату подловили, когда она собиралась прыгнуть в колодец.

Айрин взяла кусок полотнища, вытерлась.

— Филипп и Хорхе убили еще двоих магов, Филиппа ранили, но легко, залечим.

Девушка натянула рубашку. Мокрые волосы плотно облепили голову и спину, она осторожно вытащила их из ворота.

— Здесь есть еда?

— Должна быть, там кладовая. Поройся.

— Мы с Хорхе собрались в подвалы, Филипп и Борец обыщут верхние этажи. Остальные останутся караулить, можешь приготовить? Все голодны.

— Хорошо.

Майорин нашел краюху черствого хлеба, откусил и пошел к выходу.

— Тебе помочь?

— Что? — не поняла Айрин, обернулась.

— Я могу помочь с готовкой. — Драконица, уже в человеческом обличье, подмигнула. — Так как?

— Давай. Разведешь огонь.

— Ну… — Летта задумчиво посмотрела на потолочную балку, где болталась плетенка чеснока. — Раз плюнуть.

— Да! Ради этого стоило руки марать. — Воин заинтересованно рассматривал каменные столы, уставленные склянками и всякой непонятной дребеденью.

Майорин с Хорхе ходили по лаборатории как две барышни у ювелира — восхищенно цокая языками и хвастаясь друг другу знаниями.

— Может, этот Фарт и моральный урод…

— …и собачье дерьмо… — продолжил Хорхе.

— Угу. Но дело свое он знает и любит.

Воин покрутил скляночку с бурой массой на дне.

— Что это? — Колдун заинтересованно тут же сунулся к ней, казалось, о раненой руке он уже забыл.

— Кто бы знал, похоже на кайминовую соль.

— На какую соль?

— Кайминовую, в Хордриме ею спаивали раны, больно, но эффективно. Попробуем?

— Не боишься?

— А, хуже уже не будет! — махнул рукой воин. Колдун сыпанул горсть в дыру на плече друга. — Ох! Мать вашу!

Рана плеснула кровью и начала затягиваться, на глазах превращаясь в рубец.

— Вот это да! — восхитился Хорхе. — Мы ее в три приема использовали, но с первого раза?!

— Может, он улучшил состав?

— Не знаю.

Они прошли во второе помещение, там размещался один стол с отводами для крови и зев огромной печи для сжигания отходов; что за отходы были у мага, мужчины предпочли бы не выяснять. Но выяснили. Майорин отодвинул заслонку, в ноздри ударил запах паленой плоти и угля. Видно, сжигали не так давно — печь была еще теплая.

— Откуда он детей только брал… Сколько мы перебили? Шесть дюжин? Пять? Неужели так много, а мы так поздно спохватились, наверняка их было намного больше.

— Вот это надо выяснить. Обязательно, — холодно сказал колдун.

Его белесые глаза недобро сверкнули. Хорхе покосился на спутника, воину то и дело казалось, что тот свалится без сознания.

— Они могли покупать рабов?

— Может, и могли. И многие детишки, похоже, хордримцы. — Колдун поскреб ногтем пятнышко на стене, брезгливо сщелкнул. Это были человеческие испражнения.

— Что будем делать с Айрин? — Хорхе резко сменил тему.

— Потому ты позвал меня осматривать подвалы?

— И поэтому тоже.

— Что тебе сказала Владычица?

— Убить, если сочту нужным, разумеется.

— И как ты считаешь?

— Нормальной ее не назовешь. Что-то в ней сломалось.

— Сегодня она убила человек пятнадцать, если считать химер. Как бы ты себя вел после такого?

— Как веду, так и вел, — буркнул воин, он прекрасно понял, что имел в виду колдун.

— А Филипп знал?

— Нет, для него ее смерть должна быть несчастным случаем. Знаешь, Майорин, я предпочел бы ее убить. Она не станет прежней, это безжалостное существо уже не Айрин. А рисковать в нашей ситуации слишком опасно.

— Дай мне время.

— Ты просишь? Или приказываешь?

— Прошу. Дай мне время, Хорхе, ты прав. Но дай мне немного времени, если у меня не получится… то ты ее…

— Сколько?

— Сколько возможно.

— Пока мы здесь. Пока мы здесь, можешь пытаться, но это существо я отсюда не выпущу.

— Спасибо. — Колдун задумчиво наклонил голову. — Где они их держали? Что-то не вижу здесь клеток.

— Там лестница была на входе.

Они вернулись к выходу из лаборатории и спустились по лестнице.

— Видно, Фарт возвел эту крепость на древнем фундаменте, кладка другая. — Воин вел ладонью по стене, спускаясь.

Камень был темный, плотный по структуре, он будто мерцал в темноте. Майорин тоже дотронулся до шершавой поверхности, от стен веяло силой и мощью. Здесь ярко чувствовалась сила источника. Лестница сделала виток и закончилась, обрываясь высокой ступенью перед тяжелой окованной дверью. Хорхе дернул ручку, дверь послушно подалась, открывая нижний подвал. Длинный ряд углублений в стене, зарешеченных кованой сталью, испачканный кровью пол, колдун наклонился и выпустил импульс.

— Человеческая.

— Они все пустые. — Воин прошел вперед осматриваясь.

Клетки были открыты, сорванные засовы валялись на полу, срывали их, похоже, магией, все одновременно.

— Сколько?

— Кажется, больше сотни… И во всех были химеры, может, они и магические, но гадят они вполне обычно.

— Мы убили половину.

— Значит, еще половина улетела с Фартом в теплые края.

— Как он телепортировал подобную ношу?

— Айрин. Видимо, он готовил телепорт заранее и заправил его силой.

— Твою мать! — выдохнул воин и сплюнул на грязный пол. — И кем он их кормил?

— Пойдем наверх?

— Подожди. — Майорин двинулся в глубь помещения, перед ним плясал световой шар, бликами отражаясь на камне, колдун прошел в конец коридора и заметил неприметную дверку.

В отличие от входной эта была заперта. Колдун провел рукой по петлям, бурча себе под нос, и новенькие дверные петли рассыпались ржавчиной. Хорхе восхищенно присвистнул. Нет, заклинание старения было довольно простым, но требовало немереного количества силы.

«Разве может обычный колдун, не пользуясь истоком, тратить столько энергии зараз? Впрочем, здесь, рядом с источником… почему бы и нет?» — успокоил себя воин.

За дверью обнаружился круглый зал. В этот раз кровь не только испачкала пол. Нет, она его залила, так что хлюпали сапоги.

— Он принес жертву, — прошептал воин. — Зачем?

В круглом зале с высоким сводчатым потолком, будто в ковер на три пальца погруженные в кровь, лежали дети и несколько женщин. Колдун развернулся и вышел, лицо мужчины побледнело. Они молча стояли, задыхаясь от беспомощного гнева.

— Надо их похоронить, — наконец прошептал Майорин и пошел к выходу наверх, к свежему зимнему воздуху, где, несмотря ни на что, сверкая солнцем и ярким голубым небом, блистал первый январский день.

Летта три раза обрезалась ножом, пытаясь очистить репу. Пока драконица пыхтела над одной, перед Айрин выросла внушительная кучка кожуры.

Летта пыталась разговаривать с девушкой, но та отвечала односложно, либо не отвечала вовсе. Вода в котле кипела.

— Значит, ты все-таки дракон. — Велор зашел на кухню, ухватил очищенную Леттой репку и захрустел.

Драконица залилась краской:

— Если ты кому-нибудь скажешь, я тебя убью…

— Солена с Жаркой не забудь, — напомнил каратель. — Они тоже быстро вспомнят ту… — Летта замахнулась на него ножом. — Тот день. Помочь?

— А ты не занят?

— Колдуны обыскивают замок, ставят блокады от телепортации, не буду же я мешаться у них под ногами. Эй, Солен! Пойдем, пойдем. Кушать всем хочется.

Похлебку ели прямо на кухне за длинным столом для слуг. Деревянные ложки стучали по глиняным мискам.

Хрустели луком, жевали хлеб. Но не пили, запивали еду водой, компотом из сушеных груш, но к вину никто не прикоснулся. Хотя хотелось.

Валью и полукровку оставили у русалок, Майорин клялся, что в течение седмицы вернет им исток. Люта отложил ложку, поставил миску и убрал со стола мозолившую глаза лютню. Никто ничего не сказал, только близнецы Оверкаллен понятливо кивнули незнамо чему.

К ночи замок оброс несколькими слоями защиты. У всех слипались глаза. Караулить остались Летта, Велор и инесский чародей Ермал. Еще очень молодой, но достаточно сильный, чтобы удержать несколько первых мнимых ударов, пока эльф будит других колдунов.

Остальные прямо на кухне и легли, ушла только Айрин. Ушла, ничего не сказав, и никто не стал ее останавливать.

Драконица и эльф лениво перебрасывались в кости, оба были очень ловки и постоянно выкидывали шестерки, игра быстро наскучила. Перешли на слова, темой выбрав оружие. Здесь верх взял эльф, на тридцатом слове вогнав Летту в легкий ступор. Она заставила Велора объяснить. Тот с радостью зачитал длинную лекцию о холодном оружии. Они сидели на стене, вниз старались не смотреть. По стене взад-вперед ходил Ермал.

На кухне стоял молодецкий храп, храпели все, кроме Солена. Парень пытался прикрыть голову руками, обмотать плащом, прижать ухо к полу. Но ничего не помогало. По правую руку басисто и гулко храпел Хорхе, по левую один из Оверкалленов. Чуть постанывал во сне Борец, свистел Майорин, ухал Люта, всхрюкивали инесские чародеи. А дворянин тихо страдал.

День прошел муторно, колдуны продолжали рыскать по замку, русалки вернули Валью, тот полностью пришел в себя и рвался в гущу событий. Ноги менестреля плотно укутали широкими водорослями, которые на воздухе застыли плотной коркой, русалки убеждали колдунов, что это много лучше лубков.

Гургулина заметила, что колдун бережет кисть и большей частью прячет ту в кармане. Тут же подоспела Летта. Две разумные расы быстро нашли общий язык, против одной не слишком разумной и, решив, что человек существо крайне несовершенное, потащили Майорина ко дну. Искать совершенство.

Рука под повязкой опухла и местами почернела. Майорин отметил, что все женщины, даже столь разных рас, похожи в одном — в ворчании. Русалка заставила его опустить руку в бурлящую чашу с горячим ключом. Не орал колдун только из гордости и мужского тщеславия. Хотелось страшно. Кожа слезла почти полностью, в глазах у колдуна прыгали разноцветные круги, пока русалка не впихнула ему в рот какую-то черную пилюлю. От нее круги стали еще пестрее и двигались ритмичнее, но боль ушла. Вместе с трезвой оценкой происходящего. Очнулся колдун только через несколько часов, а две довольные нелюди весело щебетали.

Гургулина вывезла их на поверхность, напоследок предложив колдуну остаться. Майорин шутливо намекнул, что он так и сделает, но немного позже, вымолив на размышления лет пятьдесят. Драконица и колдун побрели от протопленной русалками полыньи к замку.

— О чем ты думаешь?

— О драконе, — ответил колдун. — Ты можешь найти дракона?

— Тебе мало одного? — пошутила Летта и уже серьезно добавила: — Она сама должна этого хотеть.

— Я не думаю, что она откажется.

— Откажется дракон. Посмотри на нее, Майорин. Мы оба знаем, зачем драконы заключают договоры с истоками, но с ней никто не захочет договариваться. Она сама как дракон… Старый и скучный.

— Равнодушие только броня.

— Но сколько ты пробудешь с человеком в такой броне?

— Драконы и истоки не так уж связаны, он сможет заключить договор и жить, как ему вздумается.

— Может. — Летта нагнулась, зачерпнула ладонью снег. — Холодный. Я знаю, когда тебе плохо, не то чтобы чувствую твою боль, но знаю. Знаю, когда хорошо. Знаю все время, каждый миг с того дня, как мы обменялись кровью. И когда тебе хорошо, я радуюсь, мне тепло… Но, когда ты страдаешь… я не нахожу себе места. Я не стала бы заключать с ней договор, не стала бы, потому что мысль, что где-то внутри рвется чья-то душа, не дает спать по ночам даже сытым драконам.

— Тогда у нас нет выбора… — Майорин подошел к запертым воротам, которые вчера кропотливо восстановил. — Придется ее убить.

— Необязательно. — Летта осторожно взялась за запястье мужчины. — Можно попытаться пробить броню.

— Но как?

— А что было с твоей? — улыбнулась драконица.

Филипп и Солен засели в библиотеке, жадно листая оставшиеся книги, дворянин здорово облегчал чародею работу. Он читал очень быстро, кусками заглатывая страницы, а потом Филипп вытягивал из его головы прочитанное.

— Тут не все. — Айрин зашла тихо, так что увлекшиеся парни не сразу ее заметили. — Вот еще. А кое-что он забрал.

— Можешь вспомнить что?

— Попытаюсь.

Теперь сидели втроем, шурша листами.

Этой ночью дежурить пошли Майорин и братья Оверкаллен. Летта улетела охотиться, сообщив, что видеть человеческий харч больше не может.

Близнецы подробно рассказали о смерти Фотия и Зятлика. Майорин слушал. Во двор по-прежнему старались не смотреть, хотя трупы Летта сожгла. Всех, кроме Нежада, Киаты и Сворна. Этих похоронили. Стена почернела от копоти, над замком витал запах паленой плоти.

Утром из Сабельки вылезла Жарка, полукровка шла неуверенно, под глазами налились синяки, волос было не видно из-за повязок. Но карательница упрямо ковыляла в сторону замка, напугав не знавшего ее Борца, черед которого был сидеть на стене. Велор долго хохотал, потешаясь над оборотнем, принявшим убийцу за умертвие. Жарка тут же надулась, бурча под нос о неблагодарности и несправедливости. Но эльф настолько был счастлив, что воспитанница жива, потому не обращал на ее брюзжание никакого внимания.

Жарка брюзжала до тех пор, пока не встретила Солена, парень накинулся на нее, чуть не перемяв все кости. Дворянин отвел подругу к Валье, которому устроили лежбище посреди кухни. Менестрель возлежал на шкурах с книгой в руках и пристально взирал на каждого вошедшего.

— Это мы виноваты, — развел руками Солен. — Надо было мне встать на страже…

— И тогда бы мы оплакивали тебя, — ответила Жарка. — Как-то не хочется.

— Русалки обрушили водовод, чтоб спасти вас. Так получилось… — грустно сказал менестрель, он сильно постарел за последние несколько недель, в кудрявых волосах прибавилось седины.

Полукровка взяла Вальину руку, погладила. Солен вспомнил, что у него есть неотложное дело, и заспешил его выполнить.

— Не помню… нет, больше не помню. — Айрин отложила перо.

— Давай отдохнем, — предложил Филипп. — Хочешь есть?

— Нет. Спасибо.

— Айрин… давай поговорим…

— Знаешь, Филипп, а может, ты просканируешь мою память? Попробуем восстановить всю библиотеку.

— Хорошо, — поспешно согласился чародей, стараясь не смотреть на сестру.

Он приложил ладони к вискам девушки, прикрыл глаза, настраиваясь на пульсирующую в венах кровь. Услышал ровное и ритмичное биение сердца, дыхание. Мягкая, упругая волна силы ткнулась в ладони, потекла по пальцам, по предплечьям, плечам, ударила в голову. Филиппу стало жарко. Сквозь туманную пелену, разделяющую сейчас два сознания, начали прорываться образы, лица, запахи. Плавилась горящая свеча, пахло воском, шуршали страницы. Сила добралась до головы, до сердца. Сердце колотилось все быстрее, мозг в черепушке, казалось, начал кипеть. Чародей с усилием оторвал руки, отшатнулся.

— Не могу… Ты накачала меня… силой…

— Извини. Я не хотела.

— Ну и черт с ней, с библиотекой! У нас есть лаборатория, есть химеры, неужто мало?

— Это важно. Важно все.

— Ни один колдун здесь не сможет прочитать твои воспоминания, он просто… Просто… сварится!

— Я поняла. Я подумаю, что с этим сделать. — Айрин встала со скамьи, провела пальцем по корешкам немногочисленных книг.

Брат был прав, ни один колдун не сможет… значит, нужно обращаться не к колдуну.

Майорина она нашла в подвалах, он был один. Колдун закатал рукава рубахи и воодушевленно копался в химерьих испражнениях, вороша их добытой незнамо где лопатой.

— Что ты делаешь?

— Изучаю! — отмахнулся колдун, он как раз отрыл нечто интересное и, подтянув заклинанием световой луч, принялся это нечто разглядывать. — Эти клетки отроду не чистили. Смотри, куриная кость. Еще я нашел баранью и свиную. Но ни одной человеческой! Они преодолели эту проблему, теперь химеры практически всеядны, а значит, их легче прокормить.

— Если теперь человек для них не еда, зачем они нападают?

— Думаю, дело дрессуры. Так обучают собак для охоты. А химера умнее собаки.

— Правда? — ухмыльнулась девушка.

Колдун оторвался от своей находки и посмотрел на Айрин.

Нет, только показалось. Мертвые глаза. Совсем мертвые.

— Ты чего-то хотела?

— Мы закончили с книгами, но я думаю, что смогу вспомнить кое-что еще.

— Попроси Филиппа.

— Он качает из меня силу, не специально.

— Гипноз?

— Ты исток, колдун, тебе не нужна сила, ее в тебе не меньше. Я только не понимаю, как ты еще можешь колдовать?

— Драконья кровь. Это… гм… непростая процедура и довольно болезненная.

— Значит, я могу попросить крови у Летты?

— Один исток, один дракон. И исток много теряет. — Майорин посмотрел на перебинтованную кисть. — Например, регенерацию. Пойдем, если ты так хочешь, чтобы я копался у тебя в голове, мне нетрудно.

— Не думаю, что там грязнее, чем здесь.

Колдун ополоснул руки, дивясь русалочьим бинтам, столь стойким к влаге. Гургулина объясняла, что это специальным образом высушенные водоросли и болотный мох, растущий на торфяниках. Водоросли выкладывают рядом друг с другом, так чтобы они слегка соприкасались краями, и давят прессом. Когда получается ровное цельное полотно, водоросли отмачивают в специальных растворах, добиваясь упругости и прочности. Только потом укладывают мох, и снова под пресс. Дальше череда булькающих русалочьих названий эликсиров, которые придают необходимые исцеляющие свойства.

Майорин сомневался, но результат определенно был. Рука почти не болела, а темная тугая повязка скорее походила на необычную кожу.

Айрин стояла не двигаясь, кажется, даже не дыша.

— Сядь.

— Куда?

— Да хоть на стол. Давай руку.

Он нащупал пульс и, не дожидаясь синхронизации, просто прыгнул в сознание истока. Нужно было лишь прояснить, сделать ярким для Айрин. Стоило подумать про библиотеку, как всплыло первое видение.

Фарт сидел за столом, скрипел пером, горела одна свеча.

А вот и книги. Майорин внимательно вгляделся в корешки.

Фарт оторвался от писанины, заговорил с Айрин. Колдун дернулся, чуть не вылетев из сознания. Но только перескочил. Айрин одна. Сидит, читает, откладывает книгу, идет меж полок.

Дурная привычка собирать пальцем пыль. «Генетические изменения при магическом воздействии», «Архитектура человеческого тела», «Принципы наследия», «Установки в наследовании».

Другая полка: «Любовь под солнцем», «Легенда о Сермиконе Храбром», «Страницы другого мира» и другие романы.

Третья: «Основы боевых заклинаний», «Щиты. Принципы и конструкции», «Стихия без стихий. Амулеты».

На четвертой полке Майорин снова вздрогнул, сознание опять взбрыкнуло норовистой лошадкой.

Следующее воспоминание. Опять Фарт, опять язвительная, полная взаимной нелюбви беседа. Она смотрела ему в лицо, смотрела в глаза.

Картинка расплылась, не изменились только глаза мага. Насмешливая уверенность сменилась ужасом. Пахло снегом. И силой. Если сила может пахнуть. Фарт рванул вперед, прыгнул на своего сына, сбил того с ног. Сила понеслась к ним, бешено, зло. Но чуть опоздала, нагнав гаснущий портал. Почти наверняка исказив направление.

Фарт ушел, но сила продолжала бушевать, выливаясь будто вода. Выли стражники, с которых заживо сдирало кожу, их волнами бросало о стены. Крошился камень.

Айрин ничего не могла сделать, выпущенная ею сила ей больше не подчинялась.

«Ты сильнее своего истока, это же только часть тебя, неужели ты не сможешь ее подчинить?»

«Страх, азарт, паника — твои враги. Только логика, только спокойствие».

Сила билась о стены, раз за разом сдвигая камень.

Она дышала ровно, медленно. Представляла грозу, постепенно стихающую грозу. Вот кончился дождь, перестали мерцать молнии. Гроза не ушла, просто закончилась.

Колдун открыл глаза.

— Все? Насмотрелся? — Она спрыгнула со стола.

— Ты куда?

— Пойду, книги запишу, пока не забыла.

— Айрин. Ты видела то же, что и я? Ты видела это сейчас?

— Да… видела… — равнодушно отозвалась Айрин.

Майорин не знал, что еще сказать.

Может, Летта и права, может, прав и Хорхе. Уже поздно.

Воин шел медленно, осторожно, бесшумно. Еще три шага, потом дверь. Дверь не скрипнула.

Она его ждала.

— Пришел меня убить?

— Прости.

— Не стоит. Я все понимаю. Не тяни.

Она встала на ноги, меч уже был в руке.

— Решила облегчить мне задачу?

— Да. Но и затруднить тоже. Как-то глупо не защищаться.

Воин вытащил саблю из ножен.

— Было бы неплохо, будь у нас одинаковое оружие.

— Так не бывает. — Айрин положила левую руку на рукоять.

Сходились долго, медленно и неохотно. Первым напал воин, сделал выпад, рубанул, отпрянул. Айрин ушла из-под удара — уклонилась. Сабля завертелась.

У девушки не было шансов, она это знала. Воин снова атаковал. В этот раз кончик сабли чуть не задел бедро.

Хорхе сшибло с ног. Сильный удар в живот коленом, рывок.

Айрин досталась пощечина и удар по запястью. Меч и сабля шипели, истлевая в путах белой плети. Колдун часто дышал.

— Ты обещал подождать!

— Я тебя обманул. Ты не сможешь ее убить, слишком долго был рядом. — Хорхе говорил прерывисто, толчками выпуская слова сквозь сжатые зубы.

— Надоели! — рявкнул Майорин. — Устроили честные поединки, воины. Одна строит из себя бесчувственную травмированную душу, другой ей честно верит. Сопли за вами с кровью подтирать? Деритесь. Вот вам ваше оружие. — Плеть опала и растворилась в воздухе. — Убивайте друг друга. Давай, Айрин, принеси себя в жертву истории. Стань одной из тысячи таких же дур, как ты. Не пожелавших бороться за собственную жизнь. Да с кем — с самой собой! А ты убей эту дуреху. И потом расскажи об этом своей жене, которая вместе с ней росла и училась. Расскажи матери Айрин, пусть послушает, какой ты герой. Тебя даже никто не осудит.

Хорхе сплюнул прямо на драгоценный хордримский ковер.

— Ты всегда выбирал правильные решения. Решения наиболее логичные и верные!

— Выбирал. И сейчас выберу.

— Для кого же оно верно, Майорин?

— Для меня.

Хорхе ушел. Его сабля лежала на ковре.

— Я вижу тот зал, стоит только закрыть глаза. Я не могу смотреть на Валью, не могу смотреть на Жарку. Я их пересчитала, тех, кто там был. Двадцать три человека. Четверо выжили. Дарт меня охранял, он был единственным, с кем я разговаривала все это время. Сын Киаты, я так ей и не сказала. Не смогла… Он был на руках у бабки, которая за ним смотрела. Его должны были переправить. Я не заметила их, вспомнила только потом. Уже позже… Я помню всех. Лица, имена… Если бы он меня убил, было бы проще. Я просто бы проиграла поединок. А ты хочешь заставить меня с этим жить.

— И ты сможешь. Но для этого надо хотя бы попытаться. — Майорин прикрыл за собой дверь.

Девушка закрыла лицо руками и тихонечко заскулила.

Колдун свернул в коридор, вошел в пустующую комнату, сел в кресло и закурил.

— Почему не остался? — удивилась Летта.

— Не знаю, — мрачно буркнул мужчина.

Драконица уселась на подлокотник, поцеловала колдуна в висок, он слегка отстранился, посмотрел на нее. Зрачки заняли почти всю глазницу, Летта улыбалась.

— Зато я знаю, мой исток.

Кое-как наладили связь с Инессой. И получили весьма четкие инструкции: во-первых, замок занять и территорию до него считать инесской. Во-вторых, выгнать вон всех посторонних, как следует припугнув, чтобы молчали. Здесь встрял колдун, который сообщил, что посторонних не только припугнет, но и самолично проводит до Вирицы. Владычица задумалась, но колдуна отпустила.

Незадача вышла с источниками. Вроде как надо бы было источники вернуть, а вроде как и не хотелось. Проблему решил Хорхе.

— Кому обещали, тем вернем, остальные пусть так сидят.

— И много вы наобещали?

— Русалкам и в Истоковицы.

— Хорошо. Хорхе, ты и займешься. Возьми Филиппа.

— Угу.

— Я пришлю отряд, вычистить долину от магов, пусть идут в свою Цитадель!

— Я против! — опять перебил колдун. — Наши враги не Цитадель, а их оппозиция.

— У тебя есть специальное сито, через которое ты просеешь плохих и хороших? — ядовито парировала Ильма.

— Нет, — поскучнел колдун. — Но это не повод…

— Повод. Ты собрался в Вирицу? Езжай. Поговори с Орником, введи его в курс дела, пусть посодействует. Убеди брата встать на нашу сторону.

— Это предложение?

— Это приказ! Айрин заберешь с собой. А лучше отправь ее в Луар. Летта здесь?

— Да.

— Передавай ей привет, если бы не она, то лежать бы вам кучками пепла. — Ильма растаяла в воздухе.

Он устал. Все надоело и все раздражало. Надоел замок, надоела постоянная торговля незнамо кого незнамо с кем. Надоела вся бессмысленная перестановка фигур, которые на деле оказывались живыми людьми.

Зятлик, старый козел, лет тридцать как он косил под ненормального старичка. Но сохранил и память и ясность мысли.

Фотий, однажды научивший его создавать ворон-вестников. Могучий колдун. Сколько мог еще прожить… Сто, двести?

Нежад, колдун-менестрель. Дурачье… на первый взгляд.

Мальчишка Сворн. Что убедило его?

Киата…

Рудник…

Валья вряд ли сможет нормально ходить.

Айрин будет каждую ночь просыпаться от собственного крика.

Кто еще?

Дети, люди, звери… Сколько сломанных, искореженных жизней.

Он слишком устал, устал, чтобы говорить, чтобы думать, чтобы здесь находиться. Люта ни разу не улыбнулся. Оборотень постоянно оглядывается, ища пятнистую тень.

Улыбаться могла только Летта, драконы относятся к смерти немного иначе. Драконы ко всему относятся иначе.

Майорин усмехнулся. Выдохнул дым. Мысль была дурацкая. Глупая была мысль, но избавиться от нее не получилось.

Он постучал в незапертую дверь, открыл. Присвистнул и поспешил задвинуть засов изнутри.

— Хэ! Проспорила три золотых! Не почует, не почует! — кривлялся Велор. — Садись, друг мой, колдун!

— И что вы пьете?

— Рябиновку! — Летта отсалютовала кружкой. — Давно пора развеять вашу гробовую тоску.

— И усопших помянуть, — икнул эльф. — Тут хватит!

— Давно поминаете?

— Третья рюмка. А я тебе говорил — на третьей придет.

Построивший замок был человеком весьма щепетильным. Например, он не забыл обустроить места уединения на каждом этаже. Всё этим уединением порожденное спускалось по специальным желобам в выгребную яму. Высший класс, колдун искренне восхищался, пока слушал гулкое журчание в этом желобе.

Эльф с Леттой явно врали насчет третьей рюмки, оба теперь звучно сопели развалившись в обнимку на широкой кровати. Колдун медленно побрел по коридору, стараясь ступать как можно ровнее, но линии ковра все пытались вильнуть в сторону.

Дверь была не заперта.

— Мы нашли погреб Фарта, — сообщила Айрин, не оборачиваясь.

— Мы тоже, — сознался колдун. — А с кем нашли?

— С Соленом. Будешь?

— Что там у тебя? — кивнул колдун на кувшин.

— Вино. Отличное красное грионское. Лет ему эдак тридцать, вкус… Богатый был мужик Фарт, а меня всякой дрянью поил!

— А где остальные?

— Спят, — грустно выдохнула Айрин. — Я только осталась. Самая трезвая, за каким-то лешим.

— Что-то мало ты похожа на трезвую, — хмыкнул колдун и, примерившись, сел на пол.

— Только второй кружки нет. Надо на кухню идти. А там Валья, Жарка и Солен — спят.

— Втроем? — Колдун налил в единственную кружку вина.

— Солен первым отошел, так под столом и оставили, только одеялом накрыли.

— Можно написать трактат…

— Какой?

— Ну как же. «Влияние спиртных напитков на метаболизм истоков». Вот почему все спят, пьяные в хлам, а мы тут сидим?

— Те тоже сидят.

— Э! Они дежурят.

Они помолчали, колдун раскурил трубку.

— Майорин… — Девушка заглянула в странные глаза, белую радужку, обведенную черным ободком, от которого клиньями пробиваются к зрачку темные полоски. Зимнее озеро с замерзшей, потемневшей от мороза, осокой. Такое холодное…

— Мм?

— А что такое метаболизм?

Колдун принялся объяснять, осыпая Айрин примерами и сравнениями. И не сразу заметил, что она совсем его не слушает, а рассеянно вертит в ладони кружку.

— Я пьяна, — сказала она.

— Я вижу. — Нырнешь и тут же вылетишь на сушу, пытаясь отогреться…

— Не хочешь воспользоваться?

— Хм… Тобой или ситуацией?

— И тем и другим, — ответила Айрин.

Но под толщей льда…

Волосы в свете пламени казались золотыми, на бледном лице алым пятном выделялись яркие губы. А в глазах плескались все сорта вин, спрятанных в погребах Фарта. Колдун потер подбородок, размышляя. И сам удивился, понимая, что хочет… воспользоваться.

…бьет горячий ключ. Ключ, наполненный безумной живительной силой. Бьет исток.

«На тринадцатый день января шестьсот девяносто четвертого года по новому летоисчислению инесские чародеи заняли южную часть Долины Источников, вплоть до реки Сабельки, — продолжал вещать Валья. — Градоначальник Милрадиц подписал соглашение о невмешательстве и сочувствии. Редрин Филин занял позицию Инессы, разрешил ведение боевых действий и пообещал всяческую помощь, но в рамках разумного. — Валья сморщился и чихнул. — Клан Яриния был изгнан из Вирицы, цитадельские маги подверглись жестоким репрессиям и погромам. Мир менялся. Разгорелась вторая война магов…»

— А что стало с Айрин? — пискнула подавальщица, давно позабывшая про свои обязанности.

— Она… уехала в Луар, искать своего дракона.

Эпилог

— Можно? — тихо спросил менестрель.

— Забирай. — Люта протянул ему лютню. — Все равно я играть не умею.

— На память возьми.

— Я и без того его не забуду, — ответил Молчун.

Валья расшнуровал чехол, достал инструмент и попытался удобней устроить его на переломанных ногах. Полукровка, укутанная в одеяло, повернула голову.

Лютня нестройно зазвенела. Менестрель принялся деловито вертеть колки.

Подошел колдун, сел рядом. Хорхе тоже повернулся к Валье лицом, встрепенулся дремлющий Филипп. Борец положил морду на лапы, глаза по-человечьи косили. Солен поднял голову в повязках.

Менестрель поставил аккорд, пробежался по струнам. Пальцы заскользили по грифу, заставляя лютню плакать.

Забыть, оставив в памяти чернильное пятно.

Забыть! Улыбку, голос, взгляд, прикосновенье.

Простить ушедшим прочь нас не дано.

Прости. Не изменить предназначенья.

Прошелестели шаги. Айрин подошла к очагу, перед которым полулежал менестрель, прислушалась. Жарка хлюпнула носом, прикрывшись одеялом, по щекам полукровки бежали слезы.

Как быстро тает под потоком крови снег,

Как быстро губы рвутся в страшном крике,

И только кровью отзовется красный цвет,

А ведь недавно пах он земляникой.

Мы будем имена шептать во снах,

И чувствовать последнее дыханье,

Мечи звенели, ломотой в висках,

И пламя жгло твои воспоминанья.

Молчун поменял опорную ногу, на его угрюмом лице появилась безнадежная беспомощная тоска. Лавт повернул мохнатую башку, ища взглядом рысь, не нашел. Рыси больше не было.

Забыть, как кровь чужая по рукам лилась?

Забыть, как эта кровь вокруг плескала силой?

Забыть, какую боль несет война и грязь?

Просить остановиться, глядя на могилы.

Айрин отступила назад, будто прячась в тени. Тень не помогла, прозрачные белесые глаза смотрели на нее в упор. Колдун не моргал, не щурился, просто смотрел. Она отвернулась, боясь, что он заметит. Но он все равно заметил… И оба это знали…

Как быстро тает под пожаром снег,

Как нежность и мечта сменяются отравой.

Мы ненавидим этот красный цвет,

Который так алеет в наших ранах.

Солен зажал ладонью рот, прикрывая кривящиеся губы, Филипп хлопнул его по плечу. Стало чуточку легче.

Мы будем имена шептать во снах,

Отравленные ядом страшных пастей,

Слюна блестела страхом на стальных зубах,

Не прав, кто верует, что он бесстрастен.

Забыть? — Никак нельзя нам забывать.

Прости, пусть память станет мне отрадой,

Забыть? — Я не смогу забыть твой ясный взгляд.

И точно знаю — забывать не надо…

Молчун слушал, как менестрель заканчивает песню сложным перебором, слушал, как продолжает плакать лютня под его пальцами. Слушал и молчал, стараясь не думать, стараясь не вспоминать, стараясь привычно наблюдать за происходящим.

Ничего не выходило. Потому что на этой лютне теперь играл совсем другой менестрель.

Колдун открыл глаза, зевнул, чуть не вывернув челюсть. В открытые ставни щедро лилось утреннее солнышко и морозный воздух. Огонь в камине весело горел, обгладывая новые поленья. Майорин перевернулся на живот и зарылся лицом в подушку. Вставать не хотелось.

Дверь открылась бесшумно, тихо прошуршали шаги. Она села на кровать, сунула холодную руку под одеяло. Колдун дернул лопатками.

— Ты не спишь.

— Уже нет. — Пахло хвоей, подсушенной на солнце.

— Покажи руку.

— Не сейчас, Летта. Дай поспать.

— Я уезжаю.

Майорин сдался, лег на спину, вытянул руку и прикрыл глаза. Легкие пальцы женщины щекотали запястье, распутывая повязку.

— Все-таки отрезать? — шутливо спросил мужчина, но в голосе проскользнуло напряжение.

— Не надейся. Но однажды ты допрыгаешься. Скажи спасибо русалкам, им удалось остановить заразу.

— Скажу, не переживай. Может, обождешь?

— Я встала задолго до рассвета, Майорин.

— Так подожди до заката.

— До заката я хочу попасть в чащу погуще. Мне нужно поохотиться, терпеть не могу летать на голодный желудок.

— Это я знаю.

— Ну что ж… до встречи, мой милый…

— Я тебя провожу.

— Не надо. — Она поцеловала его в заросшую щеку. — Я надеюсь, ты не будешь больше так бездумно рисковать жизнью. Присмотри за ним. Хотя кого я прошу… — Летта улыбнулась, в проеме двери, прислонившись к косяку, стояла Айрин. — Вы, истоки, не знаете, что такое осторожность.

— До свидания, Летта.

Летта вышла, оставив после себя легкий запах — едва уловимый запах дракона.

Айрин смотрела на колдуна, он на нее. Оба молчали.

Шаги драконицы растворялись в коридоре замка.

Айрин прикрыла дверь, задвинула щеколду.

Солнце, разделенное ромбами рамы, лежало на полу, пол в этом месте был теплым, ласкал босые ступни…

…Я открыла окно, зачерпнула снега, помяла в ладони. Сладкий морозный озноб пробежал по коже.

Огонь в камине горел.

Во дворе замка Летта прощалась с Велором. Ее ждал Борец. Они пошли пешком, больше доверяя своим вторым ипостасям, чем малознакомой животине.

— Ты решила нас заморозить? — Майорин зарылся в одеяло, из-под которого торчала черная макушка.

Я прикрыла окно. Прошла по теплому пятну к кровати.

Зимний день горел слепящим алмазным солнцем, стараясь изо всех сил, зная, какой короткий срок ему отмерен.

Знал, что скоро наступит длинная, темная ночь.

Я поцеловала колдуна в губы.

Пока у нас было время…

Пока сиял зимний день, пока сверкало холодное колючее солнце, пока горело хрупкое, щемящее душу, счастье.

И если вдруг когда-нибудь в толпе

Поймаю взгляд похожих глаз невольно,

Я с нежной грустью вспомню о тебе,

И вспоминать тебя не будет больно…[1]

Примечания

1

В романе использованы стихи автора

Content

Анна Московкина
ИСТОК

Часть первая НАУКА БЫТЬ СОБОЙ

1

2

3

4

5

6

Часть вторая ПОД ТЕМИ ЖЕ ЗВЕЗДАМИ…

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Эпилог

Примечания