В. С. Найпол

Средний путь

Карибское путешествие

Предисловие к изданию 2001 г.

В сентябре 1960 года я вернулся в Тринидад по трехмесячной стипендии, предоставленной мне правительством Тринидада и Тобаго. В Тринидаде премьер д-р Эрик Уильямс предложил мне написать документальную книгу о Карибском регионе. Я колебался. Писатель приводит читателей к таким выводам, о которых сам часто даже не подозревает, — и это еще лучшее, что он может сделать. Однако я решился пойти на риск. Путешествие было оплачено правительством Тринидада.

Их ценили только за состояния, которые они сколотили, а их общество так и не обрело права называться благородным. Там были великолепие и роскошь, были преступления и ужасы, мятежи и резня. Была романтика — но романтика пиратов и разбойников. Присущая жизни благодать редко проявляет себя в таких условиях. В Вест-Индии не были ни одного святого со времен Лас Касаса[1], ни одного героя, если, конечно, из «негрофильского» энтузиазма не считать героем Туссена[2]. Там нет людей в истинном смысле слова, людей с характером и самостоятельной целью.

Джеймс Энтони Фроуд

«Англичанин в Вест-Индии» (1887)

Средний путь [3]

В карете со мной ехали несколько джентльменов, офицеры, разъезжавшиеся по своим полкам, плантаторы, заезжавшие по делам домой, юные спортсмены, с винтовками и патронташами отправившиеся подстрелить аллигатора, и иже с ними. Все, как и я, направлялись на почтовый пароход в Вест-Индию. Пассажиры постарше толковали о сахаре, богатстве и о разорении островов.

Джеймс Энтони Фроуд. Англичанин в Вест-Индии (1887)

На платформе вокзала Ватерлоо, около поезда, расписание которого было согласовано с расписанием пароходов, собралась такая толпа явных мигрантов из Вест-Индии, что я порадовался, что еду первым классом. Мой первый класс был не из дорогих. Девяносто четыре фунта, которые могли бы подарить мне разве что койку на французском корабле, добыли мне целую каюту на испанском судне для мигрантов «Франсиско Бобадилья».

Большинство толпившихся на платформе и севших в поезд вышли раньше Саутгемптона[4], но мое купе так и осталось переполненным. Человек с прической Ната Кинг Кола[5] качал на руках толстого младенца в чепчике, красиво упакованного в ленты и рюшки, с резиновой соской, которая — в довершение композиции — торчала кляпом в его слюнявом рту. Две дамы в фетровых шляпах и розовых чулках жались к окну. Они были в прозрачных платьях из какой-то ткани вроде газа, надетых на ярко-розовое шелковое белье. Пудра кусками обваливалась с их лиц, большие лоснящиеся руки мяли крохотные вышитые платочки. Они выглядели скованными и несчастными. На полках и на полу стояли корзины с вещами и детской едой.

Мужчина с младенцем разговаривал с пассажиром напротив о трудностях жизни в Лондоне.

«Прям как Сторк по телеку, — говорил он. — Трое из пяти гвоздя от пальца не отличат. Да им наплевать, плевать им, чё там с тобой станет!»

Он говорил медленно и небрежно. Сплюснутые дамы смотрели в окно. Толстощекий глазастый младенец пускал слюни. По обе стороны железнодорожного каньона катился мимо Лондон: грязные зады домов, красные крыши автобусов, яркие новые рекламные плакаты, вывески магазинчиков, рабочие в белых комбинезонах на стремянках — картины, которые уже кажутся воспоминаниями, земля обетованная, с которой нас уже разлучили, а поезд — лишь один из уличных шумов.

«Эх. Про прораба я те сказал, нет?» Он не стеснялся: поезд — не Англия. «Вот он грит: „Черный, подь сюда. На минуту“. Я на него так глянул: „Хорошо. Иду“. Ну подошел и дал ему — бац! Прямо в глаз». Он не делал жестов. Он качал младенца на коленях.

В детской корзинке лежали вещи из Англии — несколько минут назад самые обычные вещи, теперь они стали сувенирами путешественника: пластиковая бутылочка фирмы «Лукозэйд», (в Вест-Индии это была бы маленькая бутылка из-под рома), банка с детской присыпкой.

«Бац! Прямо в глаз».

Высокий пожилой контролер широко раздвинул дверь купе. На этом поезде он был иностранцем, но держался совершенно естественно — точно так же он мог бы держаться на поезде в Брайтон.

«Слава богу, разводного ключа у меня не случилось. Я б тут не ехал на поезде. С пацаном вот на ручках не ехал бы!» Контролер прокомпостировал билеты и плотно задвинул дверь.

Из соседнего купе вышел высокий нескладный негр. Мешковатые штаны из тонкой ткани подчеркивали непропорционально длинные бедра. У него были толстые широкие и до того квадратные плечи, что он выглядел сутулым, и это делало его хрупким на вид. Светло-серый пиджак был длинным и свободным, как короткое пальто; желтая рубашка — грязной, потрепанный воротник расстегнут, галстук завязан криво и свободно. Он подошел к окну, приоткрыл отверстие для вентиляции, протолкнулся в него, чуть повернулся влево и сплюнул. У него было гротескное лицо. Казалось, ему хорошенько вмазали по одной щеке. Один глаз заплыл, губы вздулись кольцеобразным наростом, огромный нос свернут набок. Когда он медленно открывал рот для плевка, лицо становилось еще безобразнее. Негр плевался — медленными редкими плевками, а когда он ввинтил голову обратно в поезд, его глаза встретились с моими.

Я почувствовал, что вызывал у него неприязнь. И с этого момента я не мог избежать негра с разбитым лицом. Я пошел в туалет. Наши глаза встретились — дважды. Я отправился искать вагон-ресторан. Наткнулся на него. Вагона-ресторана не было. На пути обратно мы снова встретились. Рядом с ним сидел другой негр гораздо меньших размеров, тоже в сером пальто, с большими, пустыми глазами, тусклыми как вареные яйца, с длинными руками и длинными, нелепо стиснутыми ладонями, которые он держал на коленях. Брюки были ему коротки, на несколько дюймов не доходили до носков, так что он был похож на мальчика, выросшего из одежды. Рот у него был открыт. В том же купе ехал еще один негр борцовского телосложения и двое молодых белых: один толстый, один тонкий, оба лысые, в новых спортивных куртках и отутюженных фланелевых брюках.

В моем купе кормили младенца. У младенца текло из носа, рот сочился слюной, он причмокивал, хлюпал и часто рыгал.

«Квартплату? — спрашивал тот, кто кормил младенца.

— А я те говорю, и так много. Больше, чем раньше, не стану платить. Он грит, черный, грит, щас я поднимаюсь и получаю свою квартплату, или я тебя выкидываю с комнаты. Я грю: „Хорошо. Поднимайся, бакра[6]“. Ну поднялся, я ему как дам, бац! Он по ступенькам — бам-бам-бам! Я там мимо проходил на той неделе смотрю, висит объява, зелеными буквами: „Не для цветных“. Зелеными. Я те грю, парень, прям как Сторк».

В Саутгемптоне пассажиры еще больше поредели. Человек с прической в стиле Ната Кинг Кола только провожал жену и ребенка, а сам оставался здесь один на один со злобными домохозяевами, прорабами и табличками «Не для цветных».

Нас направили в не самую роскошную комнату ожидания океанского терминала, рядом с вагонным депо, в мрачных отсеках которого мы видели мигрантов, прибывших сегодня утром на «Франсиско Бобадилья»: пестрая плотная масса толпилась за деревянными ограждениями так тихо, словно стояла за стеклом. Мы стояли у дверей и смотрели. Никто не пересек порог пассажирской комнаты ожидания, отделявший нас от иммигрантов. Пристальные взгляды, оценивающие вновь прибывших, выражали любопытство и неодобрение, жалость и насмешку, руки как будто ощупывали одежду, в которой не так давно мои спутники сами прибыли сюда: тонкие белые фланелевые брюки, небесно-голубые тропические костюмы, долгополые пиджаки с широкими плечами и те широкополые фетровые шляпы, которые совершенно неизвестны в Вест-Индии, но зато de riguer[7]для иммигрантов из Вест-Индии в Великобританию. На дешевых фанерных чемоданах значился полный адрес, всегда заканчивавшийся крупно написанным словом АНГЛИЯ. Они неподвижно стояли в темноте, вокруг суетились носильщики в темных пальто и железнодорожные чиновники, и была тишина.

Негр с разбитым лицом, высокий, похожий на тотем, стоял посреди комнаты ожидания. Рядом стоял низкий негр в коротких штанах, с длинными руками и большими глазами; время от времени он поворачивал голову, выражение глаз у него никогда не менялось, рот был открыт, большие неуклюжие руки сложены на груди. Толстый англичанин дал сигарету человеку с разбитым лицом и зажег ее. Это было проделано очень заботливо, и я задумался, что у них могут быть за отношения.

Пока что мы стояли подавленные, такие же тихие, как мигранты за ограждениями. Но уже пошел шепоток, разносящий слухи. Семьсот, тысяча, тысяча двести мигрантов прибыли на «Франсиско Бобадилья». Два поезда повезут их в Лондон, а оттуда они разъедутся по адресам, которые с такой гордостью вывели на чемоданах их руки, непривычные к письму.

«Вам вряд ли захочется ехать со всеми этими вест-инд-цами, — сказали мне в агентстве. — Даже докеров тошнит, когда они спускаются с этих кораблей. А чтобы затошнило нашего британского докера — это нужно постараться».

«Франсиско Бобадилья» и в самом деле находился в ужасающем состоянии. У команды не было времени прибрать за семьюстами мигрантами. Краска облупилась, железо начало ржаветь. В каюте первого класса, такой тесной, что я мог открыть чемодан, только сидя на койке, повсюду комья пыли. Графин зарос грязью, горячая вода не текла, свет не включался. Я вызвал стюарда, и когда спустя изрядное количество времени он появился — старый, усталый человек, — я пожалел, что побеспокоил его. Я сказал ему только о свете и пыли. Он стал возражать, я настаивал, пришлось упомянуть и о горячей воде.

«Luego, luego»[8], - сказал он.

Это слово казалось более резвым, чем mañana[9]. Когда через некоторое время я проходил мимо его каморки, то увидел, что он дремлет на стуле.

Но в этом были свои плюсы. На этом внешнем рейде пассажиров было немного, и большинство тех, кто выстроился вдоль палубных ограждений, пока мы двигались вниз по Соленту[10], плыли вторым классом. Когда звучал гонг, они исчезали в своей столовой внизу. Пассажиров первого класса было всего девять, и мы расселись за тремя столами в углу большой ободранной залы.

Усаживаясь, пожилой цветной мужчина заметил, просто чтобы начать разговор:

«Знаете, а многие эти черные парни на Тобаго чертовски умны».

Мы были в Вест-Индии. Слово «черный» имело точный смысл: я был среди людей, у которых глаз был наметан на все оттенки черного. И пожилому мужчине, цветному, то есть смешанных европейско-африканских кровей, с чертами и цветом кожи, приближающимися к европейским, ничего не грозило. Черных за столом не было. Жена цветного мужчины, сообщили нам, была испанкой, Коррея был португальцем из Британской Гвианы, а Филипп, происходивший из Тринидада, где у него был «маленький бизнес», мог вполне быть и белым, и португальцем, и цветным, и евреем.

«И многие черные парни из Б.Г.[11] тоже не дураки», — сказал Коррея.

Получил свою оценку и ум черных парней из Тринидада, с Ямайки и Барбадоса; а затем все занялись поисками общих знакомых. Выяснилась, что таковые были у Корреи и Филиппа в одной футбольной команде, проехавшей с турне по Вест-Индии в 1920-х.

Коррея был маленьким лысым человеком. Он носил очки, имел острый крючковатый нос и потерял все зубы. Но когда-то он был голкипером. Голос у него был громоподобный.

«Помнишь Скиппи?» — спросил он.

«Не помню, когда я последний раз видал Скиппи», — ответил Филипп.

«Ну, больше не увидишь. Схватил плеврит, сукин сын, и помер. Франки, и Берти, и Рой Уильямс. Все дали дуба, сукины дети!»

Официант, немолодой и печальный, не умел говорить по-английски.

«Нет, ты на это посмотри, а, — загрохотал Коррея, — и я четырнадцать дней должен торчать на этом пароходе. Эй, ты, слушай, парень, слушай. Хочу помидоров. Понял? Помидоров. Проблемы у меня с брюхом, — объяснил он нам.

— Понял? Моя. Хотеть. Помидоры. Моя хотеть помидоры. Прям не знаю, где они берут людей, которые не петрят по-английски».

Испанская леди не говорила по-испански, Коррея сам не говорил по-португальски. Вест-индцы говорят только по-английски и при встрече с иностранцами демонстрируют то же языковое высокомерие, что и все англоговорящие.

За соседним столом сидели молодая пара из Северной Ирландии и английская библиотекарша. Библиотекарша была расстроена. Она считала, что «Франсиско Бобадилья» — это круизный лайнер, и заказала билеты в оба конца. Только сейчас она узнала, что мы направляемся в Вест-Индию, чтобы забрать еще семьсот мигрантов.

Когда я спустился вниз, я увидел старого стюарда, выходящего из моей каюты с веником и совком. Он улыбнулся и заковылял прочь. Но пол оставался пыльным, графин оставался мутным, комья пыли по-прежнему лежали под койкой, горячая вода так и не текла. Однако пожаловаться я не мог: свет работал.

Рано утром на следующий день меня разбудил Коррея. Его каюта была через коридор. Он явился ко мне голым по пояс. Он пришел без очков, маленькое лицо выглядело изможденным, пробивалась щетина, редкие волосы были в беспорядке. Он обхватил себя руками.

«Ну, здорово, парень. Выспался? Дай-ка сигарету, а». Он взял из пачки сигарету и закурил. «У тебя такой вид, будто ты выспался, черт меня побери. А у меня, парень, была та еще ночка. Не хотел тебя раньше будить. Думал, дрыхнешь. Я, вишь, чемодан свой не могу открыть! Тот, где пижама, мыло, бритва, „Эно“ и всякое такое. Не хочешь попробовать?»

Холщовый чемодан был набит битком. Чудо, что Коррее удалось его закрыть.

«Я всеми этими чертовыми ключами по сто раз уже поковырял», — говорил он, сидя на койке, пока я возился с чемоданом.

Наконец мы его открыли — Коррея прыгал на чемодане, а я поворачивал ключ.

«Спасибо, старик, спасибо. Эх, парень, надеюсь, у меня не началась простуда. У тебя часом нету капли „Эно“ или „Эндрю“? Живот меня просто достал. Это все их проклятый завтрак macana. Ну, испанский корабль, это ты меня в первый и последний раз заманил!»

И все утро он ходил взад-вперед перед туалетами, курил, голова — как в глубоких раздумьях — опущена, галстук ослаблен, очки — на середине носа, руки в карманах. И всякий раз, когда я сходил вниз, он сообщал мне «о ходе работ».

«Идет, идет, чувствую, уже на подходе».

К ленчу, вдобавок ко всем его бедам, его постигла морская болезнь.

Я сообщил об этом за столом.

«Он проснулся сегодня в пять, просил „Эно“», — сказал Филипп.

Цветной джентльмен мистер Маккэй сказал: «С нами едут два сумасшедших. Черные парни. Я говорил с их санитарами сегодня. Белые. Им дорогу в оба конца оплачивает британское правительство».

«Я видал, как они слоняются взад-вперед, — сказал Филипп, — ха-ха. И ведь всегда можно узнать людей, у которых профессия — держать других взаперти. Походка у них становится такая… Замечали, нет?»

«Ну вот, эти черные парни поехали в Англию и там портят воздух, — сказал мистер Маккэй. — В смысле, если черному приспичило сходить с ума, мог бы сидеть дома, там и с ума сходить».

Они разговорились о телефонной забастовке в Тринидаде, которая шла уже некоторое время. Мистер Маккэй сказал, что забастовка имела расовый характер. Он говорил об этом с чувством. Совершенно неожиданно он стал отождествлять себя с черными парнями. Он был человек в возрасте, но так и не поднялся до самого верха, его начальников всегда завозили из Англии.

«Все из-за португалов, если хотите знать, — сказал он, — Сами по локоть в вонючей соленой рыбе, а туда же! Первыми начинают: ниггер то, кули сё…»

«Думаю, на корабле есть список, — сказал Филипп, — пойдите и посмотрите на верхней палубе».

«Должен сказать, мне плевать на эти шлюпки. Если что, так все пойдем ко дну. Как только дойдем до Азор, я застрахую нас с миссис Маккэй от несчастного случая. Думаю, это можно на Азорах?»

«Но ты не знаешь языка, папуля», — сказала миссис Маккэй.

«А по-каковски они там говорят? Какой-то португалов патуа?»

«Что-то вроде того, — сказал Филипп. — Я вам могу помочь».

«Вы что, знаете португало?»

«Мы на нем раньше дома говорили», — ответил Филипп.

Итак, Филипп был португальцем.

Мистер Маккэй погрузился в молчание. Он уткнулся взглядом в стоящее перед ним испанское блюдо и явно чувствовал себя неловко.

Филипп оживленно заговорил: «Тринидад этот прям как маленькая Америка. Все эти забастовки. Все эти налеты. Слыхали о парне, которого полиция сцапала с полным комодом капусты — восемьдесят три тыщи долларов?» Мистер Маккэй начал распространяться о страховке на Азорских островах. Остаток пути он обходил молчанием португальцев и иже с ними и говорил лишь о черных парнях. Это стесняло его манеру речи, но в Вест-Индии, как и в высших слоях общества, надо быть стопроцентно уверенным в компании, прежде чем открывать рот: никогда не знаешь, кто есть кто, а еще важнее — кто с кем знаком.

Было тепло. Пассажиры второго класса, которые, казалось, несколько дней были заперты на своих нижних палубах, стали появляться поодиночке и парами и греться на солнце. Вместе со своими санитарами вышли двое сумасшедших. Молодой баптист из Северной Англии, отправившийся в Вест-Индию с первой миссией, из чувства долга плыл вторым классом, читал толстые труды по теологии и делал там пометки. Негритянка лет восьмидесяти, в невероятно истрепанной одежде, с веселым любопытством бродила по палубе. Она уехала из Сент-Китса искать работу в Англии; ходил слух, что обратную дорогу ей оплачивает британское правительство.

Оттого, что пассажиров на корабле было немного, разделение на классы игнорировалось. Мясник из Британской Гвианы все утро и весь день ходил по палубе первого класса. Высокий красивый негр, который ни с кем не разговаривал, тоже ходил по нашей палубе, иногда по несколько часов подряд, с маленькой трубкой и «Десятью заповедями» — книжкой в бумажной обложке на основе фильма. По словам мистера Маккэя, у этого человека в Англии случилось какое-то умственное расстройство, и он попросил отправить его обратно за счет британского правительства.

Мы все внедрялись в общество пассажиров второго класса и возвращались с сюжетами.

Мисс Талл, библиотекарь, вернулась расстроенной. Она встретила женщину, которая уехала из Англии потому, что не смогла найти комнату для себя и своего ребенка.

«Домовладелец просто вышвырнул их, когда появился ребенок, — сказала мисс Талл. — И повесил большую надпись зеленой краской „Не для цветных“. Вы что хотите сказать, что во всей Британии не нашлось места для одной женщины с ребенком?»

«Нашлось даже для слишком многих», — буркнул мистер Маккэй.

«Я этого не понимаю. Вам, вест-индцам, как будто совершенно все равно».

«Все эти разговоры о терпимости — это хорошо, — сказал мистер Маккэй. — Но вы, англичане, часто забываете, что бывают и такие черные, вот хоть ямайцы, которые ну просто животные».

«Но она не с Ямайки», — сказала мисс Талл, не оспаривая его тезис.

«Многие черные просто сами доводят британский народ», — сказал мистер Маккэй, завершая дискуссию. Как и положено вест-индцу, он не желал слышать ничего плохого об англичанах.

Сам же я встретился с толстым коричневым гренадцем лет тридцати трех. Он сказал, что у него десять детей в Гренаде, в разных церковных приходах и от разных женщин. Он уехал в Англию, чтобы быть от них всех подальше, но тут почувствовал, что обязан вернуться и выполнить свой долг. Он даже думает жениться. Он еще не решил, на ком, но, вероятно, это будет мать его последнего ребенка. Он любит этого ребенка; до остальных ему вообще дела нет. Я спросил, зачем тогда он стольких завел. Неужели в Гренаде нет контрацептивов? Он ответил с возмущением, что он римский католик, и в оставшееся время пути ни разу не заговорил со мною.

Из наших экспедиций во второй класс мы возвращались не только с историями, но и с пленниками. Пленником Корреи был юноша-индиец по имени Крипал Сингх из Британской Гвианы, который настолько очаровал всю нашу компанию, что был приглашен к чаю.

«Такой красавчик, — вновь и вновь повторяла миссис Маккэй. — Такой милый».

«Этот парень из одной из лучших семей в Б.Г., - сказал Коррея. — Не слыхали о них? Самые важные шишки в земельном бизнесе. Братья Сингх, старик. Сингх, Сингх, Сингх».

Крипал Сингх выглядел подобающе скромным, всем видом показывая, что Коррея говорит правду, но ему не пристало хвастаться. Он был высоким и стройным, с тонкими чертами и ртом изящным, как у девушки. Он курил нервно и элегантно.

«Расскажи-ка о своей семье, Крипал», — сказал Коррея.

Крипал с легким поклоном угостил всех сигаретами. Он был чуть-чуть пьян. Как и Коррея.

«Они ничего на земле не разводят, имейте в виду, — сказал Коррея, взяв сигарету. — Только продают и покупают. Скажи им, Крипал».

«Как это прекрасно», — сказала миссис Маккэй.

Остаток пути Крипал провел в первом классе, только спал и ел во втором. Там он не мог найти подходящих партнеров по выпивке, а каюту ему пришлось делить с мясником из Британской Гвианы, которого он терпеть не мог.

«Он с-сказал, что ездил в Англию в отпуск, — сказал Крипал, вернувшись к этой теме при виде мясника, который бегал туда-сюда по палубе. — И провел все с-семь недель, выпрашивая пособие».

Сам Крипал уехал в Англию учиться. Эта учеба в Англии одно из самых странных занятий вест-индской молодежи, в особенности преуспевающей. Учеба может продолжаться до начала среднего возраста. Крипал был глубоко погружен в учебу и в Англии, и на континенте, пока отец, обеспокоенный расходами, не призвал его обратно — заняться бизнесом и жениться. Путешествуя вторым классом, Крипал в последний раз расслаблялся за чужой счет; его учебе приходил конец.

Как-то утром, незадолго до того, как мы покинули Азорские острова, я застал Коррею в отличном настроении.

«Как это так, парень? Сукин ты сын, а? Даже не пикнул, что образованный человек. А давай-ка пойдем тяпнем, а?»

Коррее со мной повезло. У него начинался приступ морской болезни. У меня оказывались таблетки «Марцин». У него разыгрывалась головная боль. У меня находились таблетки «Десприн». У него нарастала мозоль. У меня появлялись пластыри доктора Шолля. Когда ему хотелось выпить, а Крипала Сингха было не найти, он приходил ко мне. Пить с ним было небезопасно. Он пил быстро и напивался за несколько минут. И он редко бывал при деньгах, предпочитая «разобраться после».

«Я, вишь, здорово промыл себе кишечник сегодня с утра, — сказал он у бара. — С первого раза. — Это объясняло его приподнятое настроение. — Ты отличный писатель, парень. Да, парень. Видел я тебя возле почты на Азорах. Ты так быстро-быстро катал свои открытки, я даже прочесть не мог, чего ты писал».

К нам присоединился Филипп. Он читал у себя в каюте «Кама Капла»[12]. Я подумал, что он имеет в виду что-то другое, но он сказал: «Эта индийская философия — великая вещь».

«Она действительно великая, — сказал Коррея, уже сильно пьяный. — Ты за что прежде всего возьмешься дома, Филипп?»

«Думаю первым делом заняться страховкой машины».

«А я собираюсь хорошенько себе кишечник промыть Солями Эпсона, парень».

У обоих, Корреи и Филиппа, были дочери замужем в Англии. Дочь Корреи вышла замуж не так давно, а Филипп только что был на свадьбе.

«Знаешь, как это — уехать от дочки, Найпол? — спросил Коррея. — Представляешь, что чувствуешь, когда она ревет в поезде? „Не уезжай, па“? Не знаешь ты, Найпол. „Не уезжай, па. Не оставляй меня“. Одна-единственная дочь. — Он треснул ногами по нижней перекладине табурета и заплакал. — Не знает он, Филипп».

«Нет, старик. Не знает».

«Твоя где живет, Филипп? Моя в какой-то заднице, называется Дадли».

Филипп не отвечал. Он отошел от бара и вернулся несколько мгновений спустя с альбомом, на белой кожаной обложке которого было вытиснено: «Свадьба нашей дочери».

Филипп волновался о своей дочери, и теперь, узнавая в его альбоме лица, одежду, всю обстановку рабочих окраин, я его понимал. То, что казалось столь желанным в Вест-Индии, в Англии предстает совсем иным.

Все в тот день, казалось, думали о детях. У супругов Маккэй в Англии остался сын. Мистер Маккэй совершил свое последнее путешествие; он никогда больше не увидит сына.

«Он перенимает разные английские привычки, — сказала миссис Маккэй с гордостью. — У него все теперь „долба-ное“ да „долбанутое“. Я просто не в состоянии угнаться за его английским сленгом и акцентом».

Мистер Маккэй улыбнулся своим воспоминаниям.

Беглый преступник из Англии может встретить теплый прием у белого населения Тринидада, начать там свое дело. Вест-индец, который уважает только богатство да цвет кожи, в обществе, устроенном несколько более сложно, немедленно пропадет.

Капитан с лицом и манерами аристократа не приглашал за свой стол пассажиров. Он обедал со старшими офицерами. Не знаю, было ли это продиктовано испанским морским этикетом или правилами поведения на судне для мигрантов. Думаю, последнее. От радиста и корабельного эконома, единственных офицеров, допускавших нас до себя, мы узнали, что как раз перед тем, как загрузить мигрантов из Вест-Индии — тех, которых мы видели в Саутгемптоне, — корабль взял на борт несколько сотен марокканских паломников из Мекки. Несколько паломников умерло по пути, и их бросили за борт; после этого корабль пришлось дезинфицировать.

Удаляясь от Англии, все начинали готовиться к Вест-Индии. Формировались группы по цвету, расе, территории, достатку. Вест-Индия есть Вест-Индия, поэтому границы групп были очень проницаемы, и человек мог входить во все группы сразу. Несколько человек, оставив соревновательные беседы о Лондоне, Париже и Дублине и о сыновьях, блистающих в учебе в Англии, Канаде и Америке, обсуждали политическую ситуацию в Тринидаде. Они говорили о негритянском расизме, а в вопросе о смешанных браках взвинчивали себя до истерики. Жители Британской Гвианы, среди них человек, который большую часть путешествия играл в «монополию» и читал первый том «Индийской философии» Радхакришны, горячились, казалось, меньше остальных. Я-то считал, что сосуществование, если не сотрудничество рас — это насущнейшая необходимость Вест-Индии, поэтому я был сбит с толку, встретив такие воззрения среди местных, и мне хотелось разобраться в этом. Но эту группу мне пришлось покинуть из-за размолвки с мистером Хассаном.

Мистер Хассан дал мне почитать номер «Тайм». Я дал его Филиппу (в обмен на его «Кама Каплу»), и когда на следующий день мистер Хассан попросил у меня свой «Тайм» обратно, журнал уже пропал. С тех пор четыре, пять, шесть раз в день мистер Хассан спрашивал свой журнал. Он поджидал меня на палубе. Он поджидал меня до и после киносеансов. Он поджидал меня возле столовой. Он поджидал меня в баре. Я многократно угощал его выпивкой. Но он ни разу не смягчился. Я обещал ему купить журнал в Тринидаде. Но он хотел именно свой экземпляр. Я сказал, что он потерялся. Это не имело значения. Он хотел свой «Тайм». Через три дня преследований я углубился в недра второго класса и чудесным образом нашел человека, у которого был тот же номер. Естественно, тут же нашелся и экземпляр мистера Хассана. Главной темой разговора для мистера Хассана служили его богатство и гонения, которые устраивали на него таможенники, правительство, судоходные компании, семья жены и учителя детей. Я от души пожелал всем его гонителям многих сил и долгих лет жизни.

Однажды в баре произошло настоящее столкновение на расовой почве. Как я понял, несколько пассажиров второго класса, утомленных долгим путешествием и приближением разнообразных отечеств и вдохновляемых тем, что бар первого класса был сравнительно пуст, решили взять его штурмом. В тот вечер они ворвались в бар с песнями и криками и принялись скакать перед стойкой, громко требуя выпивки. Бармен отказался их обслуживать. Они перестали скакать, внезапно затихли, утратили воодушевление и на несколько секунд молча застыли перед стойкой. Потом один человек отошел. За ним другой. В полном составе они пошли вниз по палубе, затем вернулись обратно. Встали в дверях и зашептались. Наконец один отделился от группы, подошел к стойке, застегивая на ходу пиджак, и сказал: «Мне, пжалста, пачку сигарет». Бармен протянул сигареты. Тот посмотрел на них с удивлением, еще секунду поколебался и развинченной независимой походкой отправился к выходу. Одержав моральную победу, все с песнями ринулись в бар второго класса.

А бедная мисс Талл все больше беспокоилась насчет обратной дороги. Никто не мог ее утешить. Филипп предложил ей отказаться от идеи солнечного круиза вокруг Тринидада и лететь обратно в Англию самолетом.

«Не буду врать, — сказал м-р Маккэй. — Когда я видел эту ораву орангутангов в Саутгемптоне, я почувствовал себя не в своей тарелке. Кошмарное зрелище. Нельзя винить людей в том, что они не хотят называться вест-индцами».

«Энгус всегда говорит, что он бразилец, — сказала миссис Маккэй. — Он похож на бразильца». Энгус — это ее сын, тот самый, который говорил на английском слэнге с английским акцентом.

* * *

Мы подходили к Сент-Китсу[13]. Напитки, закат, пламенеющий, как и мечтать нельзя, вокруг — пастельно-серые очертания Карибов, воды, в которых флотилии Европы XVII и XVIII веков совершенствовали свое мастерство: всего этого было недостаточно, чтоб отвлечься от предстоявшего нам кошмара. В тот вечер мы должны были принять на борт первую партию мигрантов. Сент-Китс, праматерь колоний на островах Вест-Индии, «первая и лучшая земля (как пишет один поселенец в 1667 году), в которой когда-либо среди каннибалов-язычников Америки обитал англичанин». Сегодня это перенаселенный остров площадью в шестьдесят восемь квадратных миль, производящий незначительное количество островного хлопка, с трудом сбывающий свой сахар и прекративший разведение табака, — самой первой культуры колонистов, которую сэр Томас Уорнер привез в Англию как доказательство успеха своего предприятия. Романтическая история острова — Уорнер, его возлюбленная-индианка, их сын, Уорнер-индеец, — тоже давно забыта. Сохранилась лишь память о насилии: о людях, обманом завезенных туда и обращенных в рабство, об их детях, брошенных на произвол судьбы, когда благоденствию настал конец, а теперь уже о детях их детей, упаковавших свой скарб, сказавших последнее прости и устремивших взгляд в морскую даль в поисках черной трубы «Франсиско Бобадильи», готовых опять отправиться по «Среднему пути».

Ночью мы встали на якорь далеко в море. На Сент-Китсе не было видно ничего, кроме редких огней столицы. Мы ожидали лоцманское судно, несколько раз принимая за него случайные огни. Не двигалось ничего, кроме автомобильных фар.

«Ого! — сказал мистер Маккэй — у них здесь тоже есть автомобили?»

Второй класс, первый класс, теперь мы были едины; выстроившись вдоль поручней, мы всматривались в огни игрушечной столицы, где люди относятся к себе так серьезно, что даже ездят на автомобилях.

М-р Маккэй, присоединившись к нам позже в баре, сообщил, что один из сумасшедших снят с корабля. Моторная лодка забрала его вместе с санитаром; санитар вернулся один. Вскоре он и сам появился в баре. Несмотря на всю ответственность своего задания, он ехал вполне подготовленным к климату тропиков; мы видели, как он постепенно скатывался от серофланелевого чиновника в ботинках до краснорубашечного туриста в сандалиях.

Шум и какие-то выкрики подсказали нам, что прибыли мигранты.

Часть палубы с левого борта была огорожена веревками, спущен трап с верхней палубы на общую. Слепящий свет заливал палубу, играл на темной воде. Вот и они: качаются на волнах в трех больших гребных шлюпках. Мужчины сидят на планширах и с помощью длинных весел удерживают лодки в равновесии. Полицейские уже взошли на борт. Прямо перед спущенным трапом расставлены столы, за ними корабельный эконом и его помощники, заглядывающие в длинные машинописные списки. Лодки покачиваются внизу.

Нам были видны лишь белые рубашки, черные лица, разноцветные шляпы, свертки, чемоданы, корзины. Люди с веслами иногда выкрикивали что-то, и их голоса сразу таяли в темноте, но от пассажиров не доносилось ни звука. Иногда, на пару секунд, кто-нибудь поднимал лицо и разглядывал белое судно. Мы видели женщин и детей, разодетых как в церковь. Все выглядели несколько помятыми: в этой одежде они провели уже немало времени. Лучи света перебегали по ним, точно проводя ревизию. За ними была темнота. Мы различали костюмы, новые широкополые фетровые шляпы, галстуки со съехавшими узлами, блестящие лица.

«Можно было бы хоть на моторных лодках их привезти, — сказала мисс Талл. — Хотя бы на моторных лодках!»

Второй класс смотрел вниз, болтая и разражаясь хохотом всякий раз, когда лодка ударялась о корабль или когда кто-нибудь из мигрантов пытался залезть на трап и его сталкивали обратно.

Вскоре они стали подниматься на борт. Трап быстро заполнился, вереница людей протянулась между лодкой и кораблем. Они выглядели усталыми, одежда была пропитана потом, лица потные и пустые. Проходя между полицейскими, они предъявляли билеты и новенькие паспорта. Отделенные от них веревочным ограждением, мы стояли и смотрели. Матросы в рабочих брюках из грубой синей ткани перегнулись через поручни, они громко восхищались красотой черных женщин, показывали на них пальцами; мы никогда не видели такого оживления в команде.

Палуба заполнилась. То там, то здесь пассажиры узнавали знакомых.

«Ты что, уже вернулся?»

«Да я просто маненько в отпуск проехался, старик».

«А я думаю, поеду попытаю счастья. Встречал Ферди, или Уолласа, или кого из наших там?»

Однако в основном они были мрачны. Некоторые попытались пролезть под веревками, не предъявив документы, но второй класс, с неожиданной начальственной строгое тью, заталкивал их обратно. Палуба заполнилась клетчатыми пластиковыми пакетами, свертками в коричневой бумаге, картонными коробками, перевязанными бечевой. Толпа росла. Мы потеряли из виду эконома и его стол. Толпа давила на ограждения. Ко мне прижало человека в голубом костюме, со съехавшим галстуком и шляпой. Он близко поднес ко мне свое испуганное с покрасневшими глазами лицо и сказал хрипло, обеспокоенно: «Мистер, это корабль до Англии?» Пот струился по его лицу; рубашка прилипла к груди. «Верно ведь? Прямо туда?»

Я откололся от группы за ограждением и перешел на правый борт, где было спокойно, темно и тихо, и стал смотреть на огни острова.

«М-да!» — сказал кто-то громко.

Я обернулся и увидел пассажира из второго класса. До сих пор я ни разу с ним не разговаривал.

«Каникулы кончились, — сказал он. — Дикие коровы пришли на борт».

Он говорил совершенно серьезно. А сам-то он кто был, этот пассажир? Мелкий служащий, возможно, или учитель начальной школы. Дикие коровы пришли на борт. Да, Вест-Индия не меняется. Этот пассажир из второго класса сказал бы то же самое и двести лет назад — когда и сам он был бы рабом. «Рабы-креолы, — говорит один писатель в 1805 году, — смотрели с презрением на недавно завезенных африканцев, и в свою очередь терпели таковое же отношение от мулатов, чья кожа была просто смуглой; а общество белых держало на расстоянии и тех, и других». Иностранцами на этом корабле были только португальцы и индийцы. Мистер Маккэй и его «черные парни», турист и его «дикие коровы» — этим отношениям уже несколько сотен лет.

Мигранты носились по всему кораблю. Они заглядывали в окна бара; вставали в дверных проемах. Внезапно корабль оказался переполнен. Бар первого класса служил единственным убежищем, и теперь в нем можно было видеть многих пассажиров, приехавших с нами в Саутгемптон. Никто не возражал. Теперь было только два класса: путешественники и мигранты.

Бармен сорвал гнев на двух детях, которых занесло в бар.

Они по-прежнему были в аляповатом наряде мигрантов. Он поднял откидную доску, выпихнул маленьких мигрантов к дверям и, не обращая внимания на их милые личики, недрогнувшей рукой поднял их за шкирку и с выражением отвращения на лице выставил на палубу.

Рабовладельческому судну случалось иногда по три месяца двигаться от стоянки к стоянке вдоль Западно-Африканского побережья, постепенно наполняя трюмы своим грузом. У «Франсиско Бобадильи» на это уйдет не более пяти дней. Корабль идет от Сент-Китса до Гренады, потом в Тринидад и в Барбадос, и этот путь повторяет другой путь от расцвета до упадка всего Вест-Индского проекта. Ибо ничего не было создано в Британской Вест-Индии: ни цивилизации, как в Испанской Америке, ни великой революции, как на Гаити или в американских колониях. Здесь были только плантации, деньги, упадок и забвение; размеры островов ни к чему другому и не располагали.

Каковы главные события в истории такого острова, как Ямайка? «Этот остров, — как доносят нам в 1597 году в „Правдивом рассказе о Путешествии, предпринятом сэром Энтони Ширли“, — чудесный, плодородный, он как сад или кладовая в открытом океане. Во всей Вест-Индии не нашли мы места лучше и благотворней». От этого — к Троллопу в 1895 году: «Если б мы могли, то с радостью позабыли бы про Ямайку. Но она тут; место на земле, которое невозможно ни потерять, ни полностью позабыть, а больше и пожелать ему нечего». От Троллопа в 1895 году к Рас Тафари[14] в 1959-ом, он уже полностью отрицает Ямайку и желает вернуться в Африку, в страну небесную, прозываемую Эфиопией: «Ямайка была хорошим островом, но эта земля осквернена веками преступлений».

Когда Колумб изложил свои идеи королю Иоанну II Португальскому в 1483 году, король Иоанн втайне от него отправил корабль в Атлантику. Через несколько недель после открытия Нового Света, в 1492 году, соратник Колумба Пинсон[15] один дезертировал на «Пинте», чтобы искать золота в неизведанных морях. В этом — в предательстве португальского короля, в смелости, предательстве и алчности Пинсона, — собраны все элементы европейской авантюры в данной части Нового Света.

Существует миф, возникший в южных штатах Америки, — миф о милосердной культуре рабовладельческого общества. На островах Вест-Индии рабство создало только наглую грубость, людей, «обжирающихся как бакланы» и напивающихся «как дельфины»; общество без норм, без благородных устремлений, вскормленное алчбой и жестокостью: общество, на безграмотность которого управляющие из метрополий не уставали жаловаться вплоть до середины прошлого столетия; та самая безграмотность, которая побудила губернатора Ямайки Вогана предложить поместить собрание английских книг «в самых заметных местах, которые всегда могут посещать те из благородных джентльменов, что имеют склонность к учебе, ибо нет ничего более нелепого, чем невежество в человеке высоких качеств»; та самая вопиющая грубость, о который свидетельствуют путешественники один за другим и которая позволила наблюдателю семнадцатого века сказать о Барбадосе: «Этот остров — навозная куча, куда Англия скидывает свой мусор; разбойники, шлюхи и подобного пошиба люди — вот кого сюда чаще всего привозят. Разбойник из Англии не сойдет здесь даже за жулика; сосланный сюда вор-прохиндей покажется скромником, шлюха, коли хороша собой, сгодится в жены богатому плантатору».[*]

Как можно писать историю этой бесплодной вест-индской попытки? Какой тон должен усвоить себе историк? Должен ли он быть столь же академичным, как сэр Алан Бернс, должен ли возмущаться время от времени каким-нибудь примером бесчеловечности и помещать вест-инд-скую бесчеловечность в контекст европейской? Должен ли он, как Сальвадор Мадариана[16], сравнивать один набор бесчеловечностей с другим и заключать, что он не был описан в полной мере своей отвратительности и что это несправедливо по отношению к Испании? Должен ли он, подобно ученым Вест-Индии, которые только теперь способны взглянуть в лицо своей истории, быть ледяным и бесстрастным и рассказывать историю работорговли, как если бы это был просто еще один способ извлечения прибыли? Никогда не будет написана настоящая история этих островов. Дело не только в бесчеловечности. История строится вокруг достижений и созиданий, а Вест-Индия не создала ничего.

К утру я немного успокоился. Мигранты сняли свои наряды и теперь сидели на солнце в одежде попроще, так что палуба стала похожа на улицу в вест-индских трущобах воскресным днем. Пара женщин даже надела слаксы; ткань была новой, ни разу не стиранной, и сохраняла складки, по которым была сложена в чемоданах.

Я случайно разговорился с человеком, одетым в штаны цвета хаки, голубую рубашку и белые холщовые туфли без шнурков. Он был очень большим, с толстыми руками и говорил медленно и вязко. Он был пекарем. Если выдавалась удачная неделя, то он зарабатывал тридцать долларов. Это, по моим понятиям, было хорошим заработком для Вест-Индии, и меня удивило, зачем он оставил работу и отправился в Англию.

«Ну, слышь, — сказал он, — я спросил Бога, ты слышь. Встал себе на два колена и спросил Его. Что Бог мне говорит, я то всегда и делаю. Не бойсь, что ямайцы пошли загадили всю Англию. Я должен пробиться. Утром и вечером встаю, слышь, на два колена и спрашиваю Бога». Глаза его, устремленные к горизонту, сузились, и он стал медленно подымать свои огромные руки в жесте, который можно было принять и за просительный, и за удушающий.

Я попытался перевести разговор на выпечку.

Он не слушал. Он говорил библейским языком о своих мистических откровениях и о своих беседах с Богом. Затем, прервавшись, он спросил «Слыхал о Гусеничных самцах[17]?»

«Гусеничных самцах???»

«Место, куда я еду. Есть там у них пекарни, нет?

Какая будет начальная зарплата? Двенадцать фунтов? Пятнадцать?»

«Не знаю. Ты печешь хороший хлеб?»

«С Божьей помощью».

Я начал переживать за него. Однако многие мигранты, с которыми я разговаривал, тоже консультировались с Богом, и Он посоветовал им бросить работу — ни один из тех, с кем я разговаривал, не был безработным, — и отправляться в Гусеничные самцы. В Гусеничных самцах были высокие зарплаты. И когда они совершенно ясно объяснят, что они не ямайцы, с ними будут хорошо обращаться. Только ямайцев избивают в расовых стычках, и так им и надо, потому что они необразованные, неблагодарные и сами доводят британский народ.[*]

Молодой миссионер-баптист, надев воротничок, все утро посвятил тяжелой работе, объясняя, в каком направлении лежит Англия, где находится Лондон, и расшифровывая апокалипсическое наименование «Гусеничные самцы». Он нарисовал бесчисленное количество схем лондонского метро, и отсоветовал кому-то брать такси от Саутгемптона до Гусеничных самцов.

Из «Лэйбор Споуксмен», газеты острова Сент-Китс («Звучащая речь, которую нельзя осудить» — Titus ii, 8), 14 сент. 1960:

Многочисленные сложности, сопровождавшие сбор сахарного тростника, подошли к концу в прошлый понедельник, когда Бассетерская сахарная фабрика заявила о том, что фабричные мельницы прекратили помол…

Наметившееся снижение интереса среди некоторых работников стало очевидным на ранней стадии сбора урожая, так как а) существует возможность иммиграции в Соединенное Королевство и б) имеются явные сложности с набором молодых сельскохозяйственных рабочих в сахарную промышленность… Не понеся никаких серьезных потерь от эмиграции рабочих в Англию, устойчивые результаты производства держались вплоть до апреля: именно тогда управляющие были внезапно поставлены в известность о намерении рабочих уехать в Соединенное Королевство.

Еще большим был отток в мае, так что в некоторых поместьях возникли явные сложности с уборкой всего урожая.

Этот второй год существования производственного комитета, основанного [sic] Союзом и Ассоциацией, был катастрофическим, ибо некоторые управляющие недооценили важность проводимой комитетом работы, и его функционирование, таким образом, оказалось совершенно безрезультатным. Это, однако, привело к убыткам многие поместья, поскольку управляющие и рабочие не смогли урегулировать проблемы, возникшие в их производственных отношениях. Именно в большинстве таких поместий к прошлому понедельнику и не было собрано значительной части урожая.

Двести двадцать три рабочих были завербованы на Барбадосе…

Наш ящик с вопросами

Правда ли: что запутавшийся поместный управляющий, которого интересовала лишь его месячная зарплата, теперь пытается возложить на Союз вину за 600 тонн несобранного сахарного тростника?

Ободренный примером миссионера, я отправился к мигрантам после ленча — их кормили посменно за длинными столами («Son Buena gente, они хорошие люди», — сказал один из членов команды), — чтобы узнать, что вынудило их покинуть Сент-Китс и что они надеялись обрести в Англии. У меня не было ни какой-то официальной должности, ни пасторского воротничка, и я привлек внимание главного среди мигрантов, длинного высокозадого смуглокожего молодого человека.

«Не трепитесь, — сказал он, подбегая ко мне, часть его паствы бежала вослед, — ничего ему не говорите. Чего ему надо?»

Он был образованный человек. Путешествовал впервые. Говорил очень быстро.

«Чего тебе надо? Зачем ты пугаешь бедных людей?»

Он не дал мне вставить ни словечка.

«Бедные люди только пришли на корабль, а ты тут как тут?»

«Я ничего не делал, а он как начал со своими вопросами: зачем мне в Англию и все такое». Это говорил мой боговдохновенный пекарь.

«Да все с ним ясно, — сказал главный, — он пропагандист».

Это, по-видимому, было хорошо известным ругательством среди иммигрантов.

«Че там, старик?»

«Поймали пропагандиста».

«Пропагандиста?»

«Ты из Кении, а? — спросил вождь. — Во, точно, ты из Кении».

«Он меня ниггером назвал», — сказал еще один. (Я нацарапал его данные на «Лейбор Споуксмен», которую дал мне один из иммигрантов: 3.90 фунтов за день в сезон сбора урожая, 2.82 в несезонное время. Его пунктом назначения были Гусеничные самцы. С Богом он не консультировался).

«Че там? Че там?»

«Пропагандист из Кении назвал Бойси ниггером».

«Ниггером назвал», — сказал Бойси голосом, в котором слышалась неподдельная обида.

«Так вот, это не Кения, слышь, — сказал вождь. — Очень охота спустить тебя за борт охладиться. Тебя британское правительство сюда пропагандистом отправило, а? Пусть докажет, что он не из Кении».

Меня спас миссионер.

«Знаю я таких, — сказал вождь, обращаясь к своим.

— Плевать он на нас хотел. Плевать ему, хоть ураган всю Ангуиллу разнесет».

Я решил, что мистер Маккей, Филипп и Коррея поступали более здраво. Они совершенно игнорировали мигрантов и не выходили из бара. Я присоединился к ним.

«Этот мальчишка-баптист весь день пашет, — сказал Коррея. — Вот, видно, человек действительно больной до своей работы».

«Говорит, хочет с ними в Англию вернуться», — сказал Филипп.

«Лучше он, чем я, — сказал мистер Маккэй. — Завтра в полдень, слава тебе, Господи, сойду с этого корабля, и все».

Именно от лидера мигрантов я впервые услышал об урагане по имени Донна, поразившем остров Ангуиллу и принесшем множество смертей. «Лейбор Споуксмен» передавала дальнейшие подробности: полученные и отправленные телеграммы, отчет о спасательных операциях. Телеграммы заинтересовали меня, во-первых, стилем — долгое пустозвонство в начале, ближе к концу — срочность, проявляющая себя в пропуске предлогов, а кроме того, тем, как сладко звучали для политиков Вест-Индии их новые титулы. Сент-Китс — это шестьдесят восемь миль, Монсерат — тридцать две.

От Главного министра, Монсерат. Главному министру, Сент-Китс. Отправлено 9 сент. 1960. Пожалуйста, примите и передайте опечаленным жителям Ангуиллы сочувствие правительства и жителей Монсерат понесенный ущерб ураган Донна. Главный министр.

От Главного министра, Сент-Китс. Главному министру Монсерат. Отправлено 10 сент. 1960. Огромное спасибо ваше сочувствие, выраженное в телеграмме за 9. Главный министр.

И так далее, обмен приветствиями. Мистер Мэнли с Ямайки проявил более деловой подход:

От Мэнли, Премьера Ямайки. Сатвеллу, Главному министру, Сент-Китс. Отправлено 8 сент. 1960. Мое глубокое сожаление по поводу пережитого вами несчастья. Пожалуйста, дайте знать, какая помощь вам нужна. Мэнли.

Главный министр Сент-Китса был полон решимости выказать больше почтения к мистеру Мэнли, чем тот выказал ему:

От Главного министра, Сент-Китс. Уважаемому Мэнли, Премьеру, Ямайка. Отправлено 8 сент. 1960. Благодарим доброе сочувствие. Еда, одежда, наличные пригодятся.

Другая телеграмма поправила пропуски.

От Главного министра, Сент-Китс-Невис-Ангуилла. Уважаемому Мэнли, Премьеру, Ямайка. Отправлено 9 сент. 1960. Передайте мою телеграмму. Благодарность включить куртки-штормовки, если возможно. Главный министр.

История эта завершалась статьей об общественных работах. Автором статьи был мистер Джон Браун, который, согласно объявлению в той же газете, выступал с лекцией — в тот самый час, когда лодки, набитые мигрантами, покачивались в тени «Франсиско Бобадильи», — на тему «Диалект, драма и культура Вест-Индии» и открывал литературный клуб.

«Что радовало меньше (писал мистер Браун), так это видимое отсутствие целостного плана организации. Присутствовали организаторы различных работ — слишком много организаторов, надо сказать, и слишком мало работников… Представляется очевидным, что колонии необходимо иметь центральное подразделение по общественным работам при последствиях урагана… и существенно важно, чтобы природа взаимоотношений этой организации с благотворительными организациями — Красным Крестом, Молодой порослью[18] и т. д. — была четко определена во избежание путаницы в действиях и в зоне ответственности».

Я отчасти представлял себе, кем были эти «и т. д.» Но Молодая поросль была для меня новостью. Нелегко, стоя на этом иммигрантском судне, увязать Вест-Индию с этими хорошо одетыми молодыми бизнесменами, с их хорошо одетыми любезными молодыми женами и хорошо разрекламированными заявлениями о социальной ответственности.

Вождь мигрантов пил чай в столовой первого класса. У пего были прекрасные манеры, и он не упустил ни одной детали чайной церемонии. Его последователи одобрительно смотрели на него в окна. Он полностью сосредоточился на чае. Сидя отдельно от нас и не имея повода заговорить, он выглядел несколько зажатым. Но я чувствовал, что он далеко пойдет и когда-нибудь сам будет рассылать такие телеграммы. Закончив свой чай и изящно промокнув рот бумажной салфеткой, он присоединился к своим последователям и снова стал болтать на тарабарщине и кружить по палубе. Мы изредка видели его высокий зад, скачущий вверх-вниз за окнами. Затем на палубе опять «возвели классовые барьеры», и его прогулкам настал конец. Вместе со своими последователями он оказался за ограждениями.

А вот кое-кому барьеры не нравились. Это был негр с трубкой, который все время держался особняком и читал «Десять заповедей». У него вошло в привычку гулять по палубе кругами. И теперь он свалил ограждения у столовой и у бара. Бармен их поднял, негр с трубкой снова снес. Началась перебранка. Негр с трубкой продолжал ходить, что-то выкрикивая через плечо. У ограждения столовой его встретил главный стюард. Он поднял голос — главный стюард ответил. Негр с трубкой в ярости схватил барьер за тонкую веревку, разломал на части и прошел мимо стюарда. Теперь уже тот начал кричать, заходясь от возмущения. Начали собираться группы мигрантов, с такими же отсутствующими лицами, с какими они поднимались на борт из шлюпок. Вызвали офицеров. Негр с трубкой мерно ходил по палубе, сшибая барьеры, спокойствие его прогулки никак не увязывалось с истерическими выкриками, которыми он оглашал корабль. Когда он опять подошел к барьеру у столовой, за ним уже собралась толпа испуганных мигрантов. Их вождь радостно бросился к нему, так же, как недавно ко мне, его последователи расступились перед ним, но внезапно он остановился, его тарабарщина смолкла. Негр с трубкой продолжал ходить один. В новом приступе ярости он сломал еще барьер. С одной стороны палуба была черна от мигрантов. С другой стороны спокойным белым кругом стояли офицеры и стюарды. Негр с трубкой, весь в черном, решительным шагом подошел к ним.

«Он сошел с ума», — сказал мистер Маккэй.

Мигранты вновь зажужжали.

«Не обращаться с ним жестоко, — крикнул эконом. — Приказ капитана. Не обращаться с ним жестоко».

«Ужасно, ужасно, — сказал мистер Маккэй за ужином.

— Видеть такое прекрасное животное в ловушке». У него было плохо с сердцем, он очень расстроился из-за всего случившегося и мог лишь грызть листик салата. Слова его лились по накатанному, совершенно отдельно от расстройства, слышавшегося в голосе. «Я разговаривал с ним раз или два, вы знаете. Он неплохой парень. Такой красивый негр. Ужасно, ужасно». Его рот искривился от боли. «Ему, должно быть, чертовски несладко пришлось в Англии. Теперь его везут к матери».

«Ему сделали укол и положили в судовой лазарет, — сказал Филипп. Должен сказать — я совсем не того ожидал. Оскорбить испанских офицеров у всех на глазах».

«Вот способ сэкономить на плохой еде, я бы сказал, — заметил Коррея. — Вот бы и мне инъекцию. Вообще не сплю на этом корабле. Это всё еда. Все у них испаньоль то, испань-оль сё».

После ужина я пошел в лазарет. Двери были открыты, все постели пусты, кроме одной, в углу, где лежал наш негр с трубкой, по-прежнему в черных саржевых брюках, в голубой рубашке, с пластырем на лбу. Чтобы удержать его на месте, двери уже не требовались.

Поздно ночью, или очень рано утром следующего дня, мы снова должны были взять на борт мигрантов, теперь с Гренады, острова специй. Это была наша последняя ночь на борту, и мы устроили небольшую вечеринку в баре. Бармен оказался к этому не готов, и мы быстро истощили его запасы бренди и испанского шампанского. Мы подняли эконома и стюардов, но больше найти напитков не смогли. Пока мы разговаривали со стюардом, мигрант из Сент-Китса сказал, что может помочь, если мы ищем бренди.

«Пусть бедняга оставит его себе, — сказал мистер Маккэй, все еще пребывавший в расслабленном состоянии духа. — Может, это первая и последняя бутылка бренди, которую он себе купит. Когда в Англии у него лицо начнет трескаться от холода, он будет чертовски рад этому бренди».

Но мигрант настаивал. Он был невысок, среднего возраста, толстый, исцарапанный и в очках.

Мы с Крипалом Сингхом отправились к нему. Спускаясь все ниже и ниже, мы мельком оглядывали набитые маленькие каюты, головы под простынями, одна над другой, открытые чемоданы, слышали близкие, приглушенные звуки жизни, кипевшей вокруг, видели, как мужчины и женщины спешат в туалет и обратно. Он открыл свою дверь — четыре койки, каждая помечена головой, тут же возникшей из-под простыни, множество чемоданов — протиснулся в каюту, закрыл дверь и вскоре вышел оттуда с бутылкой, с которой почти полностью слез ярлык, кроме маленького уголка со словом «бренди».

Крипал Сингх, которого я считал экспертом в этих вопросах, выглядел вполне довольным. Он дал мигранту пять долларов, и тот удалился, закрыв за собой дверь каюты.

Мы побежали с бутылкой на палубу, и свежий воздух оживил нас.

Филипп сказал: «Это ром. Даже испанский бренди не такого цвета. Это штука, которую у них называют тростниковым бренди».

Втроем мы снова отправились на жаркие, душные нижние палубы. Постучали. Мигрант открыл. Он был в майке и штанах, но без очков. Он отдал нам наши деньги и забрал бутылку, не произнеся ни слова.

«Видите, что я хочу сказать, мисс Талл, — сказал мистер Маккэй. — Видите, как эти звери относятся к своим же? Никуда он не доедет в Англию. А если пара белых ребят на него насядут и надерут задницу, начнет вопить о расовых предрассудках».

Когда я проснулся наутро, мы уже покидали Гренаду, дышавшую ранним утренним покоем. Солнце еще не взошло. Море было ярко-серым, небо светлым, холмы — спокойного зеленого оттенка, вода под нами тениста и недвижна. Казалось, это воскресное утро. После завтрака солнце поднялось высоко, стало жарко, и мигранты скопились густой толпой на носу корабля. Их рубахи и платья хлопали на ветру; они болтали и указывали куда-то пальцами, как будто собирались на морскую экскурсию.

Теперь мы признали мистера Маккэя экспертом по Вест-Индии. Филипп спросил его: «А вот гренадцы? Они не в ладах с этими, с Сент-Китса?»

«Тут вы меня поймали. Люди с Сент-Китса не любят людей с Антигуа. А вот про гренадцев я не знаю. Я только надеюсь, что они не начнут драться прежде, чем мы доедем до Тринидада».

Внезапно в полдень, около ленча, вода сменила цвет с синего на оливковый, и новый цветовой поток был оторочен белой пеной. Мы вошли в паводковые воды реки Ориноко. Я представить не мог, что они доходят так далеко на север, и подумал, правда ли, что с одной стороны этой белой оторочки соленая вода, а с другой пресная, как утверждал Колумб.

Мы приближались к Южной Америке; вдали тянулась низкая гряда серых холмов. Было невозможно определить, где кончается Южная Америка и начинается Тринидад. Эти холмы вообще могли быть каким-то островом. Ничто, кроме цвета воды, не говорило о том, что мы приближаемся к континенту. Холмы становились выше, то, что казалось выемкой, стало разломом, и мы увидели канал. Колумб дал ему имя «Пасть дракона»[19] — предательский северный вход в залив Париа. Справа от нас в серой дымке была Венесуэла. Слева был Тринидад — группа высоких каменистых островов, покрытых неопрятной зеленью, а за ними силуэт Северного хребта[20], расплывшийся под проливным дождем.

Именно с юга, через, Пасть дракона, как он выразился, Колумб и вошел в залив Париа в 1498 году. Мощные течения, рожденные от паводковых вод реки Ориноко, рвущихся в залив Париа, задержали его в пути и чуть ни потопили корабль. «Волны ревут беспрерывно», — писал он; и однажды, посреди ночи, стоя на палубе, он увидел «море, идущее с запада на восток, огромным валом, высотой с корабль, и медленно приближающееся», а поверх этого кружащегося моря с ревом шла могучая волна… «И до сего дня я чувствую страх, постигший меня тогда»… Когда он наконец вошел в залив, он обнаружил, что вода тут пресная. Именно это и придало ему смелости, чтобы объявить о своем наиболее поразительном открытии. Он обнаружил, писал он Фердинанду и Изабелле, что приближается к земному раю. Ни одна река не может быть столь глубокой и широкой, как залив Париа; и на основании тех сведений, что он почерпнул у географов и теологов, он, Колумб, пришел к заключению, что земля здесь имеет форму женской груди, и земной рай находится прямо на ее соске. Пресная вода в заливе Париа течет из рая, к которому, благодаря его расположению, нельзя подойти на корабле и, конечно же, без Божьего соизволения.

Держась поближе к Тринидаду, слушая вокруг себя раскаты грома посреди ясного неба и наблюдая за пляской молний по холмам, мы дрейфовали по плавной широкой дуге влево, так что, стоя на настиле в средней части корабля, видели, как нами же вздымаемые волны постепенно превращаются в легкую рябь на недвижной воде.

Мигранты жестикулировали.

«Надеюсь, миграционная служба присмотрит за этими парнями, — сказал мистер Маккэй. — Тринидад для них что-то типа второго рая, знаете ли. Дай им шанс, и половина спрыгнет с корабля прямо тут».

Мы приняли на борт лоцмана и чиновников миграционной службы.

«Пусть посмотрят, — сказал м-р Маккэй, имея в виду мигрантов. — У нас здесь катера, а не какие-то гребные лодки». Флаг медленно развевался на ветру. Катер с белой надписью ПОЛИЦИЯ, сделанной крупными, ободряющими буквами, мчался рядом с нами; все, кто там находился, были в безупречной униформе.

«Совсем неплохой островочек», — сказал м-р Маккэй.

«Я слышал, они теперь в полицию мальчишек из колледжа берут», — сказал Филипп.

Со стороны моря Порт-оф-Спейн[21] разочаровывает. Видишь только деревья на фоне холмов Северной гряды. Зелень разрывает башня королевского колледжа и голубой массив здания Салватори. Воздух над загрузочной станцией в Тембладоре[22] желтый от бокситовой пыли.

Мы вошли в док. Мигранты сгрудились на палубе и пропихивались к сходням, чтобы хоть глазком увидеть Тринидад (а некоторые и для того, чтобы, согласно м-ру Маккэю, остаться там).

«Пусть сначала пройдут мелкие островитяне», — сказал он.

«Эй ты, пропаганда, — прошептал кто-то мне в ухо. — Старый пропагандист».

Это был Бойси.

В костюме, надетом по случаю прибытия, с печатной машинкой (которую я так и не использовал) я действительно подходил для этой роли.

Коррея был в дурном настроении. Судовой агент так и не устроил ему авиабилета до Британской Гвианы. Его разгневанный голос гремел над кораблем, над сходнями, и я продолжал слышать его даже тогда, когда Коррея исчез под навесом таможни. Крипал Сингх следовал за ним по пятам, в костюме он выглядел добропорядочным и несчастным и нервно курил: дни учебы теперь были закончены навсегда. Я видел их в последний раз. Филипп исчез. Супруги Маккэй исчезли. Мисс Талл исчезла; впереди ее ожидало семнадцать дней путешествия с мигрантами.

Пастельное небо с великолепными оттенками алого и золотого; пальмы и дождевые деревья казались черными на его фоне. Бар был пуст и неприветлив, как тогда в полдень в Саутгемптоне. Бармен просил кого-то купить ему рубашку фирмы «Аэротекс» с короткими рукавами. Он вел переговоры с санитаром, который уже загорел и оделся как турист: красная рубашка, соломенная шляпа, брюки цвета хаки, сандалии и фотокамера через плечо.

Мы выехали из дока. Вся дорога была забита мигрантами, многие были из Британской Гвианы. Мигранты везде, и везде — люди, приехавшие их проводить. Повсюду машины. Мы ехали очень медленно. У ворот нас остановили, проверили паспорта.

Полицейский сказал: «Сигарету, пожалуйста, потушите».

Я потушил.

Тринидад

Несколько поколений они прожили на срединной земле, разбивая шатры между жилищами отцов и настоящим Египтом, и теперь превратились в блуждающие души, робкие духом, лишенные веры. Они многое забыли; лишь отчасти усвоили себе что-то из новых мыслей; утратив ориентацию, они не доверяли собственным чувствам. Они не доверяли даже тому горькому чувству, которое испытывали к своему пленению.

Томас Манн. Скрижали закона

Те, кому латинский язык совсем недавно внушал откровенную неприязнь, горячо взялись за изучение латинского красноречия. За этим последовало и желание одеться по-нашему, и многие облеклись в тогу. Так мало-помалу наши пороки соблазнили британцев, и они пристрастились к портикам, термам и изысканным пиршествам. И то, что было ступенью к дальнейшему порабощению, именовалось ими, неискушенными и простодушными, образованностью и просвещенностью.

Тацит. Агрикола

Как только «Франсиско Бобадилья» коснулся бортом причала, ткнувшись в резиновые краги, привычный страх перед Тринидадом вновь охватил меня. Я не хотел оставаться. Я ушел из-под защиты корабля, и у меня не было уверенности, что я смогу вновь уплыть отсюда. Я ничего не забыл: деревянные дома, спущенные жалюзи, резьба вдоль крыш — по моде добетонной эпохи; бетонные дома с верандами в форме буквы L и с вынесенными вперед спальнями — по моде тридцатых годов; двухэтажные сирийские дома из штампованных бетонных блоков, второй этаж в точности воспроизводит первый — по моде сороковых. Больше стало неоновых реклам. Они сделаны с претензией — рука наклоняется, и вино льется в бокал, — но не слишком умело, и впечатление оставляют вполне тринидадское: очень энергично, в духе слегка отсталой современности. Больше стало машин. По номерам я понял, что теперь на дорогах их около пятидесяти тысяч; когда я уезжал, и двадцати тысяч не было. И весь город содрогается от игры уличных оркестров, наяривающих на канистрах, бочках и т. п. Хорошее начало для романа или путевых заметок. Но звук этих шумовых оркестров раньше считался высшим проявлением культуры Вест-Индии, поэтому я ненавижу этот звук.

Когда впервые приезжаешь в город, в особенности если приехать ночью, прохожие некоторое время выглядят по-особому: они участники обряда, который незнаком путешественнику, они идут от одной тайны к другой. Но проезжая теперь по Порт-оф-Спейну и глядя на людей, сидящих на тротуарах вокруг ярко освещенных лотков и повозок с кокосами, я не ощущал никакого волнения, и мне стало больно, не столько из-за узнаваемости, сколько из-за неизменности окружающего. Годы, проведенные за границей, испарились, и я больше не понимал, где моя настоящая жизнь — первые восемнадцать лет в Тринидаде или все последующие годы в Англии. Я никогда не хотел жить в Тринидаде. В четвертом классе я написал на последней странице своего «Нового учебника латинского языка» Кеннеди торжественное обещание уехать через пять лет. Я уехал через шесть. И много лет спустя в Англии, заснув у себя в спальне со включенным электрическим камином, я просыпался от кошмара, что снова вернулся в тропический Тринидад.

Я никогда не раздумывал над своим страхом перед Тринидадом. Мне не хотелось задумываться об этом. В своих книгах я просто выразил этот ужас, и только сейчас, именно сейчас, когда я это пишу, я могу попробовать присмотреться к нему поближе. Я знал, что Тринидад — это цинизм, мелочность и творческое бессилие. Здесь можно было специализироваться только по юриспруденции или медицине, потому что в других профессиях не было нужды, а самыми успешными людьми были коммивояжеры, банковские служащие и торговцы. Власть признавали, а вот достоинство не разрешалось никому. Всякий хоть сколько-то заметный человек считался нечестным и достойным презрения. Мы жили в обществе, которое отказало себе в героях.

Здесь из уст в уста передаются не истории успеха, а истории жизненного краха: о способных студентах, добившихся стипендии, которые рано умерли, сошли с ума или спились, о подававших надежды игроках в крикет, чья карьера погибла из-за разногласий с начальством.

Здесь ругательным словом «честолюбец» награждают всякого, кто научился делать что-то, чего не умеют все. Особые умения не нужны обществу, которое никогда ничего не производило, которому никогда не приходилось доказывать свою состоятельность, да и вообще ничего никогда не приходилось. И всех, кто чуть-чуть выдается, следовало причесать под одну гребенку или, по тринидадскому выражению, «выварить». Так что великодушия — взаимного признания между равными — тут не ведали; я читал о нем в книгах, а воочию увидел только в Англии.

Вместо таланта, свойства ненужного, тринидадец пестует в себе умение интриговать, и в интригах по мелочам и по-крупному достигает огромных успехов. Признание чужих заслуг ему тоже знакомо: тринидадец восхищается мальчиками, отлично успевающими в школе, — академические успехи, не имеющие отношения к реальной жизни, льстят всему обществу и ничем не угрожают, восхищается студентами, получившими стипендию, пока те не становятся «честолюбцами», восхищается скаковыми лошадьми. И игроками в крикет.

Крикет в Тринидаде всегда был больше чем игрой. В обществе, которое не требовало никаких умений и не награждало заслуг, крикет был единственным видом деятельности, позволявшим человеку дорасти до своей подлинной меры и получить оценку по международным стандартам. Когда игрок один на поле, вне путаницы интриг, каждому ясно, чего он стоит. Его раса, образование, состояние не имеют значения. У нас не было ученых, инженеров, исследователей, солдат и поэтов. Игрок в крикет был нашей единственной героической фигурой. Вот почему в Вест-Индии крикет — это целое шоу, и вот почему еще долго здесь не будет командной игры. Ведь дело здесь в индивидуальности. Мы шли аплодировать именно ей, и если игрок не походил на героя, мы не хотели его видеть, как бы здорово он ни играл в крикет. И именно поэтому история о подававшем надежды игроке в крикет была самой страшной историей краха. Это бродячий сюжет тринидадского фольклора, он появляется и в тринидадской пьесе Эррола Джона «Луна на радужной шали».

Хотя мы и сознавали, что с нашим обществом что-то не так, мы не делали попытки разобраться. Тринидад был слишком незначителен, и нам было трудно поверить, что имеет смысл читать историю того места, которое, как все говорят, — просто крапинка на карте мира. Нам был интересен мир вокруг, чем дальше, тем лучше: Австралия — лучше, чем Венесуэла, которая была нам видна в безоблачные дни. Наше собственное прошлое было похоронено, и никто не хотел его раскапывать. Это наделило нас странным чувством времени. Англия 1914 года была только вчера; Тринидад 1914 года принадлежал темным векам.

Время от времени случались расовые протесты, но они не задевали наших глубоких чувств, потому что выражали лишь толику истины. Каждый был индивидом и сражался за место в обществе — да только общества не было. Мы принадлежали разным расам, религиям, группам и кланам. Каким-то образом мы все вместе оказались на одном острове. Ничто не связывало нас, кроме единого места проживания. Не существовало никакого националистического духа, глубокого антиимпериалистического духа тоже не было — фактически только наша «британскость», принадлежность Британской империи и создавала нашу идентичность. Так что протест мог быть только индивидуальным, одиноким и незаметным.

Лишь к концу войны до нас начали доноситься какие-то истории успеха — о ком-то, кто служил с отличием в военно-воздушных силах Великобритании, о людях, ставших преподавателями в английских и американских университетах, о певцах, прославившихся за рубежом. Все они покинули страну. «Честолюбцы» у себя на родине, они добились успеха за границей; и поскольку они не принадлежали к местным презренным выскочкам, Тринидад признавал их с благодушной готовностью и даже преувеличивал их заслуги.

Здесь пропадешь, беги отсюда — вот какие ощущения вселяло общество, в котором я жил.

Из «Тринидад Гардиан»:

Литература — наше наследие Редактор, «Гардиан»

Статья в «Тринидад Гардиан» за 22 октября, посвященная падению цен на золото, была озаглавлена «Золото перестает блестеть» [яс], и это напомнило мне об известной цитате: «Не все то золото, что блестит».

В порядке литературной справки: этот отрывок цитируют неверно, следует читать: «Не все то золото, что блещет». Это цитата из «Венецианского купца». Конечно, «блестит» и «блещет» передают одну идею, но «блестит» — это не по-шекспировски. «Блещет» — вот слово, донесенное до нас, и нам надлежит передать его дальше без изменений и переделок.

Я говорю это не в укор тем, кто прежде путал эти слова. Скорее это призыв сохранить те слова и фразы, что составляют отчасти наше литературное наследие.

Норманн А. Картер

На «Франсиско Бобадилье» мигранты никого всерьез не интересовали. В Тринидаде о них больше беспокоились. Численность населения подскочила с 560 ООО в 1946 г. до 825 ООО в 1960-ом. Иммигранты прибывали из Англии, Канады и Австралии, а также с других островов Вест-Индии. Белые иммигранты заняли уже два вновь отстроенных района на краю города, но самое сильное недовольство Тринидада вызывали иммигранты из Вест-Индии, в особенности из Гренады. Гренада с незапамятных времен была смешным словом в Тринидаде, как город Уиган в Англии. О выселениях гренадцев и других иммигрантов с малых островов сочиняются калипсо[1].

Незадолго до моего приезда полиция провела очередную, по слухам, очень жесткую, кампанию против нелегальных иммигрантов. Во всем мире к иммигрантам относятся одинаково — истории об иммигрантах из Вест-Индии в Англии («по двадцать четыре человека в комнате») в точности повторяют то, что рассказывают о гренадцах и прочих в Тринидаде, — и общество с большим энтузиазмом отнеслось к тому, что гренадцы в ужасе рассеялись по острову и попрятались. (Многих прикрыли работодатели, которые ценят их как дешевую рабочую силу. В отдаленном районе Ортуар я наткнулся на целую толпу винченцийцев, которые собирали под мангровыми деревьями устриц для местного предпринимателя.) Сочинитель калипсо по кличке Лорд Блэки пел:

Двигай, двигай, дай мне мою долю,

Бьют гренадцев на Площади вволю.

Дай мне плетку, дай мою долю,

Бьют гренадцев на Площади вволю.

Как узнали они, что у нас Федерация,

Так и набились на остров гренадцы к нам.

Гренадцы не вылезали из выпусков новостей. Последней сенсацией Тринидада был гренадец двадцати четырех лет, женившийся на тринидадке восьмидесяти четырех. Их фотографии часто появлялись в газетах, кинопродюсеры уговаривали их появляться на публике, и пошел слух — возможно, его пустили проправительственные силы, — что действующий лидер оппозиции предложил этому гренадцу выдвинуться на ближайших выборах кандидатом от оппозиционной партии. В интервью «Санди Гардиан» — с фотографиями невесты, кормящей цыплят, и жениха в роли судьи на футбольном матче — гренадец рассказал, что в Гренаде у него четверо детей (таким образом, доказывая лживость одного из бытующих слухов). Он оставил их мать потому, что она и ее семья слишком «торопили» его с браком.

Это как-то утром и обсуждалось в одном такси в Порт-оф-Спейне.

«Эх, вертихвостка бессовестная эта старуха, если хотите знать, — сказала дородная женщина рядом со мной. — Господи ты ж Боже мой! С утра она страшная, наверно, как смертный грех! Мне илятидесяти нету, а как гляну с утра на свою рожу, так прям страх берет».

«Когда мой ко мне приставать начинает, — сказала женщина на переднем сиденье, — меня это так бесит, так бы по морде и съездила! Ну, я просто спиной к нему поворачиваюсь, слышь. И дышу такая, типа я тут сплю, дрыхну я!»

«Правильно, девка. А мне сказала соседка, что этому гренадцу только учиться надо. Он валит на свою учебу, а она дома цыпок кормит. Видела, в „Гардиан“ было, как она своих цыпок кормит?»

Из «Тринидад Гардиан»

Показ мод

Руководство «Старлайт Драйв-Инн и Поллянна», нового магазина детской одежды, устроило замечательный показ детской моды в кинотеатре в воскресенье в полдень, перед началом сеанса. Не говоря уж о прелестных платьях, а они были восхитительны, маленькие модели, мальчики и девочки, одному малышу не было еще и двух, были совершенно потрясающи, полны самообладания и спокойствия. Список одежд начинался с купальных костюмов «Балон», в стиле Брижит Бардо, но, несомненно, и сама Б. Б. не могла бы лучше представить свой костюм, чем Кристина Козье и Рената Лопес; не говоря уж о господине Бэрри Венте и его бикини аля Марлон Брандо… Среди наиболее восторженной публики были миссис Исаак Акоу с внуками, мистер и миссис А. Диксон, мистер и миссис Денис Крукс с детьми, мистер и миссис Франк де Фрейтас с семьей.

Тринидад считает себя современным, и другие страны Вест-Индии признают его таковым. В Тринидаде есть ночные клубы, рестораны, бары с кондиционерами, супермаркеты, фонтанчики с содовой, аптеки с мороженым, здесь можно, не вылезая из машины, посмотреть кино и даже снять деньги со счета. Но «современность» для Тринидада — это еще кое-что. Это означает неизменную быстроту реакции, желание переделать себя, готовность воспринять все, что фильмы, журналы, комиксы подают как американское. Королевы красоты и показы мод — это современность. Современность — это имя Луи (в Тринидаде произносят Лоис), которое пришло на остров в 1940-х годах вместе с Луи Лейн, героиней американского комикса «Супермен». Просто радио — не современно. Коммерческое радио — да: когда я был подростком, не знать последней мелодии из рекламы означало быть примитивным.

Быть современным означает отказываться от местных продуктов и употреблять только те, которые рекламируются в американских журналах. Отличный кофе, выращиваемый в Тринидаде, пьют только самые бедные и некоторые англичане-экспаты среднего класса. Все остальные пьют «Нескафе» или «Максвелл Хаус», или «Чейс», или «Санборн» — он дороже, но рекламируется в журналах, вот все его и пьют. Элегантные и удобные кресла с регулируемой спинкой и мягкими подлокотниками, сделанные из местного дерева местными мастерами, не современны и исчезли отовсюду, кроме беднейших домов. Их место заняла импортная трубчатая стальная мебель, гонконговские стулья из пластиковой соломки и длинные, тонкие стулья из чугуна.

В своей статье, опубликованной в «Каррибиан Квортели», журнале университетского колледжа Вест-Индии, д-р Альфред П. Торн исследует экономические последствия этой «очевидной психологической особенности». «Большое число островитян среднего и высшего класса, — пишет он, — избегает регулярного потребления многих местных корнеплодов и других сельскохозяйственных продуктов и предпочитает импортированные артикулы соответствующей пищевой ценности (обычно по более высокой цене)». Он предлагает, чтобы политические лидеры и новая элита показывали пример, и это будет куда более эффективно, чем «страстно проклинать и пламенно проповедовать».

«Существует ли сколько-нибудь достаточное основание, по которому в системе престижа сладкий картофель и тому подобное не могут служить пищей среднего и высшего класса нашего общества? Разве утонченные английские бароны и графы или даже самые изысканные принцессы королевского дома не разделяют простой „ирландский“ картофель с английскими докерами? Даже то, что кокни прозвали скромные корнеплоды „мотыгами“, не отвратило аристократа-потребителя».

Это старая проблема Вест-Индии. Еще Троллоп, говоря о Ямайке, печалился в 1859 году:

По всему острову можно заметить, что людям нравятся английские блюда, что они презирают — или притворяются, что презирают, — собственные продукты. Тебе предложат суп из бычьих хвостиков, когда черепаший суп куда дешевле. Ростбиф и бифштекс встречаются за обедом и ужином. В огромных количествах поглощается пиво. В то время как ямс, авокадо, горная капуста, бананы и еще двадцать превосходных плодов могли бы накормить все собрание, люди настаивают на том, чтобы им подавали плохой английский картофель; а их желание есть английские маринады уже смахивает на одержимость.

Чарльз Кингсли, который спустя десять лет провел зиму в Тринидаде, в рассказе «Наконец» поведал историю об одном немце, который, учитывая, что Тринидад производит сахар, ваниль и какао, решил производить в Тринидаде шоколад. Так он и сделал, и цена этого шоколада была в четверть от стоимости импортного. «Но светлые креолы ни в какую не покупали его. Он не мог быть хорошим; он не мог быть настоящим, если только он дважды не пересек Атлантику сначала вперед, а потом назад — из Парижа, этого центра всякой моды». Туристы на Ямайке часто жалуются, что им неоткуда взять ямайской еды. И однажды, когда в одном небольшим клубе для интеллектуалов в Порт-оф-Спейне я попросил желе из гуаявы, у них оказался только джем из сливы-венгерки.

Так что современность в Тринидаде оказывается лишь крайней восприимчивостью людей, которые, будучи не уверены в себе, не имея ни собственного стиля, ни вкуса, страстно жаждут инструкций. В Англии и Америки для них есть глянцевые журналы; в Тринидаде инструкции поставляют рекламные агентства, которые пользуются большой популярностью не только из-за этого, но и потому, что реклама сама по себе уже современная вещь.

Было время, когда в Тринидаде не было агентств, и самое большее, на что мы оказались способны в копирайтинге, это «Свежесть морского бриза в бутылке» (компания «Лимакол») и «Если вы не пьете ром — это ваше дело;

если пьете — то наше» (Мистер Фернандес). В остальном мы обходились списком уцененных товаров и обычными сагами о плохом дыхании и прилагающихся к нему зубных пастах. Теперь все изменилось. Давно известно, что о стране можно судить по ее рекламе. Рекламные объявления Тринидада очень поучительны. Человек с черной повязкой на глазу используется в рекламе не гавайских рубашек, но алкогольных напитков. Бермудские бисквиты рекламируются как «линейка превосходных крекеров», среди которых «крекер „Мопси“ для юных сердцем» — что звучит так же загадочно, как и слоган на тринидадском грейпфрутовом соке: «Улыбка доброго здоровья — здесь внутри». «Крикс» (тоже из бермудской линейки) — это «уже сам по себе обед». Поломав голову над упаковкой, приходишь к выводу, что смысл всего этого в том, чтобы убедить тринидадцев, что бермудские бисквиты — это и в самом деле «крекеры», те американские штуки, которые американцы едят в фильмах и комиксах. В рекламе обычного рома из дубовых бочек (кажется, это был ролик на десять секунд, но может быть, я путаю его с другими роликами) несколько смеющихся, хорошо одетых, тщательно отобранных по цвету тринидадцев стоят у стойки бара. Ни одного черного. По-настоящему черный актер снимался в роли руки, высовывающейся из гаража в ролике «Я всегда так и хотел, у меня всё, как у Шелл», а черные лица используются обычно в рекламе велосипедов, крепкого пива и тому подобного.

Это все продукция рекламщиков-экспатов, и Тринидад смиренно и благодарно замирает перед нею. В то время как саму идею современной рекламы повсюду критикуют все кому не лень, Тринидад предоставляет ей убежище, поскольку официально признано, что тринидадцы не умеют делать рекламу. В самом деле, без внешней поддержки коммерческому радио вряд ли удалось бы закрепиться. В те далекие дни, каждое утро в четверть восьмого, Дуг Хаттон приветствовал вас «Лучшими покупками» — смесью музыки и информации. Иногда он звонил по телефону и спрашивал у людей, узнают ли они «номер», который сейчас звучит; если да, то им выдавался приз, предоставленный какой-нибудь фирмой, желающей внести лепту в общественные развлечения. В восемь Хаттон покидал эфир, уступая место недолгим местным новостям, еще кое-какой информации и объявлениям о смертях. А в половине девятого заступал на вахту коллега Хаттона Хал Морроу с «Каруселью Морроу» — смесью информации и музыки. Она продолжалась до девяти, и в течение всего остального дня никаких Морроу и Хаттонов больше не было, до тех пор пока они не возвращались вечером с викториной или конкурсом талантов, еще музыкой и еще информацией. Они рановато ушли на пенсию, Хаттон и Морроу, но Тринидад неустанно почитал их: ведь это были простые люди, о чьей работе широкий мир не узнает никогда, но которые повернулись спиной к успеху и популярности в метрополии и посвятили себя служению жителям колоний.

В общем, Тринидаду, который рожденные им таланты торопились покинуть, всегда везло в привлечении людей авантюрного духа.

«Я второсортник, — сказал один успешный американец-бизнесмен англичанину, который и передал мне это, — но это третьесортное место, и я тут преуспеваю. Зачем мне отсюда уезжать?»

С таким упором на все американское, все английское считается здесь старомодным и провинциальным. Чем хороша современность в Тринидаде — это тем, что здесь хорошо готовят еду самых разных кухонь. Однажды я был в английском ресторане. Замечание Троллопа о картофеле все еще вполне применимо, и ресторан, который был тем местом, где за каждым блюдом следует «и чипсы», привлекал ностальгирующих экспатов и англофильскую трини-дадскую элиту. Официанты были одеты как на парад. Мой официант держался не менее угрюмо, чем я сам, пока я не спросил, что у них на сладкое. Сперва он, казалось, был в затруднении, а потом наконец сказал: «Хлебный пудинг», с трудом сдерживая смех, как бы снимая с себя всякую ответственность за подобную нелепость.

Итак, Тринидад создает впечатление развивающегося, полного сил, даже несколько сумасшедшего островка. Благодаря нескольким пожарам главные улицы Порт-оф-Спейна были перестроены, и здание Салватори символизирует собой все, что есть в городе современного. В других районах еще стоят каменные дома с плоскими фасадами — жилые дома, превращенные в ответ на потребности растущего города в магазины. Машины еле ползут по забитым улицам, с парковкой проблемы. В магазинах товары без лейблов низкого качества, а цены сногсшибательные; наценка — пятьдесят, а то и сто процентов, а на некоторые товары, такие как японские безделушки, она достигает трехсот процентов: тринидадцы не купят то, что считают дешевым. В декабре 1959 года после того как государственные служащие получили надбавку к зарплатам, в Порт-оф-Спейне были распроданы все холодильники. На тотализаторах можно делать ставки на сегодняшние забеги в Англии. Да и в самом Тринидаде существуют многочисленные лошадиные забеги. Когда я был ребенком, они проходили только три раза в год. Скачки — одно из немногих развлечений на острове, они и всегда были популярны, а теперь, с притоком денег, тотализатор стал повсеместным. Тотализатор — это респектабельно, это практически отдельная индустрия. Мне рассказывали, что многих государственных служащих он привел прямиком в руки ростовщиков.

Мы отправились на скачки, покинув Порт-оф-Спейн по Райтстон-роуд, дороге с двусторонним движением, пролегающей между городом и осушенными землями в районе Доксайт, бывшей американской базы. Мы проехали технический колледж, он все еще был недостроен, отставая на несколько лет от своего собрата в Британской Гвиане, но, как говорится, за ним — будущее; проехали профсоюз моряков и береговых работников, новый штаб пожарной охраны. Затем мы выехали на шоссе Битам, новую дорогу, построенную на осушенной болотистой местности, чтобы разгрузить забитую Истерн-Мэйн-роуд. Справа от нас плыла городская свалка, затуманенная дымом горящего мусора. Слева был Шанти-Таун[2], прямо за городом, он лежал на холмах и был странно красив, каждая лачуга отбрасывала заостренную тень на красноватый холм, и так и хотелось зарисовать это на мокром срубом холсте. Шоссе патрулировали вороны. В Тринидаде эти черные птицы всегда где-то рядом; они садятся на изящные ветви кокосовых деревьев, и когда одна из бесчисленных городских бродячих собак на шоссе попадает под машину, ворон бросается вниз и до кости обгладывает изможденное тело, лишь время от времени тяжело отлетая, чтобы самому не попасть под колеса. Алые ибисы с грациозной неловкостью пролетели над мангровыми деревьями справа от нас. А на шоссе равномерно расставленные дорожные знаки в английском стиле предупреждали автомобилистов о необходимости держаться слева при обгоне.

В пути мы слушали музыку двух радиостанций. Всеми своими песнями, рекламой, постоянными сводками погоды (как если бы в любой момент все могло самым невероятным образом перемениться) и «новостями каждого часа» они давали нам понять, что мы находимся в возбуждающе роскошной столице с богатыми предместьями. Вскоре появились и предместья: повозки с лошадьми, маленькие домишки, люди на маленьких огородах. Мы со своей авторадиолой были в одном мире, они в другом.

Едущая навстречу машина мигнула фарами.

«Полиция, — сказал мой приятель, — скоростной контроль».

Каждая встречная машина сигналила фарами. И точно, вскоре мы проехали мимо несчастного, переодетого — точно напоказ — в штатское полицейского, который сидел на краю дороги и смотрел на что-то у себя в руке.

Деревенские жители, в основном разодетые индийцы, шли пешком в сторону ипподрома. Мы свернули с шоссе и увидели, что вся дорога, насколько хватает глаз, запружена машинами — разноцветными, новыми, сияющими на солнце. Это ничем не напоминало Тринидад, который я знал.

Когда Чарльз Кингсли[3] отправился на скачки в Порт-оф-Спейн в 1870 г., он наткнулся на умирающую лошадь, окруженную индийцами, которых он «тщетно» убеждал прикрыть лошадь попоной, «ибо у бедняги был солнечный удар». Кингсли приехал не делать ставки — он не был на скачках вот уже тридцать лет, — и он не рассказывает о тотализаторе. Он рассказывает о разбитой французской карусели («огромной махине с дурацкими снастями»), о людях, сидящих на траве («живых клумбах») и «совершенно отвратительном» запахе молодого рома. Он отправился на скачки, как он говорит, «чтобы походить в штатском среди толпы». Его очень впечатлило расовое многообразие, и гравюра, сопровождающая эту главу, изображает группу тринидадцев — негров, индийцев, китайцев — съехавшихся на скачки. Негры — мужчина и мальчик — в соломенных шляпах, рубашках без воротника и брюках в три четверти: сокращенная тропическая версия европейского наряда XVIII века, которая усилиями шоуменов в ночных клубах превратилась потом в народный костюм. Негритянка в тюрбане и накрахмаленных юбках, какие, сходя с парохода из Вест-Индии на остров Св. Фомы в конце 1858 года, Энтони Троллоп видел на продавщице цветов, стоявшей на пристани. «Эти юбки — пишет он, — придавали ее прямой фигуре тот вид легко сжимающейся массы, которая, что бы там ни говорил „Панч“, успела стать приятной для нашего взора». Мужчины-индийцы в тюрбанах, индийских жакетах и дхоти[4], в руках у них дубинки с железным наконечником (как у английских крестьян); индианки одеты в длинные юбки Объединенных провинций и орхни[5]. Китайцы — в китайской крестьянской одежде; у мужчин хвостик и в руках открытый зонтик.

Никаких умирающих лошадей, вокруг которых бестолково толпятся несущие тарабарщину люди, сегодня на скачках в Тринидаде нет. Никаких хвостиков, никаких народных костюмов в стиле калипсо, и тюрбаны встречаются редко. Одежда в одинаковом стиле, национальный вкус проявляется лишь в цветах. Три группы на гравюре Кингсли принадлежали трем разным культурам. Сегодня эти культуры, соединяясь, оказались преобразованы. Одна — китайская — почти исчезла, а нормы остальных приближаются к нормам тех, кто на гравюре отсутствует — европейцев.

* * *

Перед Институтом королевы Виктории в Порт-оф-Спейне установлен якорь, в хорошем состоянии, закрепленный в бетонной плите. Табличка рядом сообщает, что это, возможно, тот самый якорь, который потерял Колумб во время переезда по бурному заливу Парна. Вот и вся история Тринидада, можно сказать, за последние триста лет после его открытия. Испанцев больше интересовали богатые земли Южной Америки, и остров так никогда всерьез и не заселяли. Сегодняшнее изобилие индейских названий говорит об отсутствии ранней колонизации: Такаригуа, Тунапуна, Гуйагйаяре, Майаро, Арима, Напарима. В Тринидаде вы не найдете Скарборо или Плимут, как на Тобаго, Хэмпстед и Хайгейт, как на Ямайке, Виндзор Форест и Хэмптон Корт, как на береговой линии Британской Гвианы.

В 1595 на острове случились кое-какие события. Испанский губернатор, Беррио, использовал его в качестве базы для своих поисков Эльдорадо. Прибыл Рэйли, взял смолу из Смоляного озера, чтобы заделать швы на кораблях, объявил ее лучшей, чем в Норвегии; попробовал маленьких устриц, которые обитали в переплетениях твердых корней-мангровых деревьев, это тоже ему понравилось; и поскольку «оставь я за спиной гарнизон, который интересует то же, что и меня, я выставил бы себя совершенным ослом», он разграбил небольшое испанское поселение и забрал Беррио с собою в качестве проводника по реке Ориноко.

Только в 1783 году, когда население на острове составляли 700 белых, негров и цветных и 2000 индейцев, началась сколько-нибудь масштабная иммиграция. Иммигранты прибывали с французских островов Вест-Индии, это были роялисты, бежавшие от революции и восстания рабов на Гаити. Остров остался испанским только по названию, и даже после британского завоевания в 1797 году по сути остался французским, по поводу чего так негодовал Троллоп в 1859 году:

Поскольку Тринидад — британская колония, то сначала думаешь, что люди говорят там по-английски; потом, когда это предположение рухнет, следующей мыслью будет, что они должны говорить по-испански, ибо название сего места испанское. Но на самом деле они все говорят по-французски… Поскольку это завоеванная колония, жителям острова не дозволяется в полной мере участвовать в делах управления. Но совершенно ясно, что поскольку они французы по языку и римские католики по религии, они приведут дела на острове даже в больший беспорядок, чем ямайцы на Ямайке.

Несмотря на плохую репутацию Испании в Новом Свете, испанский рабовладельческий кодекс был наименее бесчеловечным. Несомненно, именно по этой причине ему так редко следовали. Некоторое время после британского завоевания осп ров продолжал управляться согласно испанскому законодательству, и первый британский губернатор Пиктон добросовестно следовал испанскому кодексу (он даже прибегал иногда к пыткам, которые разрешались в кодексе, что навсегда испортило ему репутацию в Англии). По испанскому кодексу рабу было легче выкупить свою свободу, и в 1821 году в Тринидаде было 14 ООО свободных цветных. Поместья были небольшими: на 1796 год насчитывалось 36 ООО акров возделанной земли, которые распределялись между 450 поместьями. Не было никакой возможности для образования латифундий, и в 1834 году рабство было отменено. В общем, в Тринидаде институт рабства так и не закрепился, в отличие от других островов Вест-Индии, и здесь нет никаких воспоминаний о жестоко подавленных восстаниях.

После отмены рабства испанский закон был заменен английским, который определил основные права личности, и поскольку остров, в качестве завоеванной королевской провинции, был под прямой властью Лондона, где правительство испытывало постоянное давление антирабовладель-ческих общественных организаций, то группу плантаторов можно было контролировать. В Тринидаде сегодня сложно обнаружить какие-либо следы рабовладения; в Британской Гвиане, Суринаме, на Мартинике, Ямайке от прошлого не убежать. В 1870 году Кингсли считал, что негр в Тринидаде живет лучше, чем рабочий в Англии. Фроуд[6] в 1887 году, «видя безмерное счастье черной расы» мог только предостерегать, что «силы, завидующие слишком совершенному человеческому счастию, могут найти способ нарушить благоденствие вест-индского негра».

Иммиграция продолжалась в течение всего столетия. Уже в 1806 году правительство попыталось завезти на остров китайских работников, очевидно, ожидая отмены рабства и в связи с этим не желая роста негритянского населения. Французских работников завезли из Гавра, португальских с Мадейры. После отмены рабства негры отказывались работать в поместьях, и в результате проблема нехватки рабочей силы была решена ввозом наемной рабочей силы с Мадейры, из Китая и из Индии. Самыми подходящими оказались индийцы, и индийская иммиграция, с некоторыми перерывами, продолжалась до 1917 года. В общей сложности в Тринидад прибыло 134 000 индийцев, большинство родом из провинций Бихар, Агра и Уд.[7]

Итак Тринидад был и остается меркантильным иммигрантским обществом, которое постоянно растет и изменяется, никогда не укладывается в заданные рамки, всегда сохраняет атмосферу походного лагеря, единственным обществом в Вест-Индии, в истории которого нет бесчеловечной жестокости, у которого вообще нет истории; но оно не занимается экспансией, это только колония, власть в которой благодушна, но ничем не сдерживается, а небольшие размеры и удаленное положение являются дополнительными ограничениями. Все это вместе придало Тринидаду его особые черты — кипучий характер и безответственность. А еще — терпимость, которая даже больше, чем терпимость: это безразличие как к добродетели, так и к пороку. Страна калипсо — не фраза из рекламы. Это часть истины, и именно эта веселость, столь необъяснимая для туриста, наблюдающего лачуги Шанти-Тауна и воронов, патрулирующих современное шоссе, именно эта веселость, столь необъяснимая и для меня, помнившего Тринидад как страну неудач, — теперь, по возвращении, показалась мне оскорбительной.

Из «Тринидад Гардиан»

Жители Фишер-авеню, Сент-Анн, должно быть, задавались вопросом, кто же их новые соседи в № 1а, когда в воскресенье ночью звуки кассетной записи Чоя Аминга нарушили покой спящего пригорода. Они и не знали, что четыре веселых холостяка — светских льва — Джимми Спиерс, Ник Праудфут, Дэвид Ренвик и Питер Галеслут въехали в номер и устроили вечеринку по случаю новоселья. Молодые люди, которые вели себя как шотландцы-драчуны и отборные дамские угодники, — это Малькольм Мартин, Эдди де Фрейтас, Пат Диаз, Морин Пун Тип, Джоан Роли, Джиллиан Джеффрой, Джон Спиерс и другие. Посмотрели бы вы на пол в их номере следующим утром.

Порт-оф-Спейн — самый шумный город на свете. И, однако, в нем запрещено разговаривать. «Болтают только болтуны» — гласила табличка в старом «Лондонском театре», когда я был маленьким. Теперь болтовней, пением, музыкальными слоганами занимаются радиоприемники и репродукторы, за шум и грохот отвечают шумовые оркестры, а на подхвате — музыкальные группы вживую и в записи, граммофоны, проигрыватели. В ресторанах всегда есть кому освободить людей от необходимости разговаривать. Оглохшему, с пульсирующими висками, посетителю остается только жевать и чавкать, сосредоточившись на работе челюстей. В частном доме, стоит кому-нибудь заговорить, сразу же включается радио. Должно быть громко, громко! Если собирается больше трех человек, начинаются танцы. Потей-потей-танцуй-танцуй-потей. Громче, громче, еще громче. Если радио недостаточно, тут же зовут проходящий мимо шумовой оркестр с канистрами и баками. Прыгай-прыгай-потей-потей-прыгай. В каждом доме есть приемник или репродуктор. На улице разговаривают на расстоянии двадцати ярдов и больше. И даже когда они подходят ближе, их голоса все равно вибрируют как камертоны. Это можно понять только уехав из Тринидада: в Британской Гвиане голоса кажутся неестественно тихими, и в первый день, когда кто-то с вами заговаривает, вы склоняетесь к нему, как заговорщик, потому что когда говорят так тихо, речь, несомненно, идет о какой-то тайне. А пока танцуйте, танцуйте, перекрикивайте шарканье ног. Если вы молчите, то шум вокруг вас поднимется до opa. Но все равно громкости всегда не хватает. Все слова раздаются как будто из-за спины. Часа не прошло, а вы уже изнемогаете, как будто целый день провели в итальянском мастерской по мотороллерам. Голова раскалывается. Еще только одиннадцать; вечеринка в самом начале. Это невежливо, но вам пора уходить.

Вы едете по новой Лейди-Янгроуд, и шум, затихающий вдали, делает дорогу как будто даже прохладней. Вы забираетесь на самый верх и смотрите на сверкающий внизу город — янтарь и взрывы голубого на черном фоне, — на корабли в гавани, на оранжевые огни, поднимающиеся с нефтяных вышек далеко в заливе Париа. Одно мгновение вокруг вас тишина. Затем, поверх стрекота кузнечиков, которого вы и не заметили, вы начинаете слышать город: собаки, шумовые оркестры. Вы ждете, когда у радиостанций кончится рабочий день, но вещание на платные радиоточки не прекращается никогда: эти станции работают в ожидании первых струек утреннего шума, — и тогда вы снова кружите вниз, чтобы утонуть в грохоте. Всю ночь не смолкают собаки, сменяя друг друга согласно какому-то очень запутанному порядку рычания и лая, то выше, то ниже, сначала одна улица, потом другая, потом обратно, от одного конца города к другому. И вы удивитесь: как вы выдерживали все это восемнадцать лет и неужели так было всегда?

Когда я был ребенком, по воскресеньям жители Порт-оф-Спейна наряжались и гуляли по Саванне[8]. Те, у кого были машины, медленно кружили по городу. Это был церемониальный парад, в котором у каждого было свое место, — но еще и просто приятная прогулка. На юге были красивые богатые дома и «Квинз Парк Отель» — последнее слово роскоши и современности в наших местах. На север лежали ботанические сады и земли Дома Правительства. А на запад — Маравал Роуд.

Маравал-роуд — одно из архитектурных чудес света. На этой длинной улице мало домов, когда-то здесь селились самые состоятельные люди. На севере она начинается шотландским баронским замком. Затем следует Уайт-Холл, странное мавританско-корсиканское сооружение; до того как оно стало собственностью правительства (надо сказать, что название Уайт-Холл оно получило еще раньше), внутри все было завешено гобеленами с пастухами и пастушками, а в фальшивых каминах лежали поленья из папье-маше. За Уайт-Холлом был замок с многочисленными украшениями из кованого железа; в нем чувствовалось сильное восточное влияние, но говорили, что он скопирован с какого-то французского шато. Дальше стоял монументальный охристо-ржавый испанский колониальный особняк. Завершало улицу сине-красное Управление по общественным сооружениям — итальянизированный вариант Королевского колледжа, с часами, исполнявшими бой Биг-Бена.

Таков был стиль старого Тринидада: анархический, разрозненный, не родившийся из местных условий — кабинетам в Уайт-Холле вместо каминов не помешали бы вентиляторы, — а созданный из воспоминаний. Единого местного стиля не было. Как в манерах, так и в архитектуре всем заправлял личный каприз. В обществе эмигрантов, когда воспоминания подергиваются дымкой, не существует единого стиля. Взрослея, вы создавали свой собственный стиль, и, как правило, этим стилем оказывалась «современность».

Единого стиля не было, потому что не было стиля вообще. Образование в Тринидаде было не тем, что можно купить за деньги: оно было тем, от чего деньги давали свободу. Мальчик белой расы выходил из школы совсем юнцом, «считая на пальцах», как говорят тринидадцы, но это и считалось показателем его привилегированности. Он шел работать в банк, в «Кейбл энд Уайрлесс» или в большую компанию, и для многих тринидадцев стать банковским клерком или коммивояжером представлялось вершиной карьеры. Те белые, кто по собственной эксцентричности стремился к образованию, почти всегда уезжали. Белые никогда не были высшим классом, который обладает исключительными правами на правильную речь, вкус или знания, им завидовали исключительно из-за денег и доступа к удовольствиям. Кингсли, несмотря на свою симпатию к белым, которые принимали его здесь, отметил: «Французская цивилизация — я имею в виду, в Новом Свете, — это почти одни лишь балерины, биллиардные столы и ботинки на тонкой подошве. Английская цивилизация — почти только скачки и крикет». Семьдесят лет спустя Джеймс Поуп-Хеннесси повторил и расширил это наблюдение: «Образованные люди африканского происхождения разговаривали бы с ним на темы, на которые-он привык беседовать у себя на родине: о книгах, музыке или религии. Англичане, с другой стороны, говорили о теннисе, загородном клубе, виски, общественном положении или нефти». Образование было строго для бедных; а бедными неизменно были черные.

По мере того как колония становится более открытой миру, белые обнаруживают, что остались в проигрыше, и отношение к образованию меняется. Теперь оно не выглядит таким постыдным занятием, возможно, оно даже полезно, и белые решили тоже пройти через это. Открылась новая школа, задуманная как школа для белых детей. Когда я там учился, директор, которого выписали из Англии для руководства этой битвой Кастера[9], выступал с какими-то несусветными речами о «построении характера». Несусветными из-за того, что они очень уж запоздали: общество слишком загрубело.

Культуры, представителями которых являлись здания на Маравал-роуд и фигуры на гравюрах Кингсли, не смогли соединиться для рождения нового стиля. От них отказались под влиянием очень убедительных аргументов: бульварных газет, радиопередач и кино.

Талант, не находивший нигде выражения, мог бы найти себе нишу в журналистике. Но если талант возрос на местной почве, он автоматически считался недостойным, как и слава, заслуженная здесь. Местный талант, как и местная известность, стали автоматически презираемы. Журналистов высокого класса импортировали из Англии — всех этих английских Хаттонов и английских Морроу, а тринидадская журналистика оставалась недооцененной и малооплачиваемой, не идя ни в какое сравнение с торговлей автомобилями. Газетная площадь заполнялась колонками, перекупленными в разных английских и американских изданиях, комиксами, сплетнями о кинозвездах от Луэллы Парсонс и советами по сохранению персиково-сливочной кожи.

Вновь и вновь напоминает о себе одно и то же главное, унизительное свойство колониального общества: в этом обществе никогда не было востребовано умение работать, никогда не была востребована высокая квалификация, и, невостребованные, эти качества стали нежелательными.

Потом появилось радио — оно было еще хуже газет. Америка одарила нас Хаттоном и Морроу, Британия — системой кабельного вещания. И теперь выросло поколение, которое верит, что радио, современное радио — это какой-нибудь хит, за ним позывные радиостанции, дальше пяти- или пятнадцатиминутная мыльная опера, постоянно прерываемая рекламой, например в пятиминутном утреннем выпуске сериала «Тень… Делилы!», которым, как я обнаружил по приезде, был захвачен весь Тринидад, две минуты, по моим подсчетам, были отданы рекламе. Этот тип коммерческого радио, с его корыстным добродушием, навязал свои ценности столь успешно, что когда Тринидад, не удовольствовавшись одной такой радиовещательной службой, приобрел еще две, это было встречено всеобщим ликованием.

Но газеты и радио — это не более чем подручные средства кинематографа, влияние которого просто невозможно измерить. Тринидадские зрители активно участвуют в происходящем на экране. «Где ты родилась?»: спрашивают Лорен Бэколл в «Иметь или не иметь». «Порт-оф-Спейн, Тринидад» отвечает она, и зал с восторгом кричит: «Врешь! Врешь!» Такие комментарии или советы зал выкрикивает постоянно, стонет от каждого удара в кинодраке, ревет от восторга, когда изгнанный герой возвращается богатым и безупречно одетым (это очень важно), чтобы отомстить своему гонителю, сыплет насмешками, когда герой наконец отвергает голливудскую «плохую женщину» и, возможно, дает ей пощечину (как в «Оставь ее небу»). Короче, зал отзывается на всякую шаблонную ситуацию американского кинематографа.

Почти все фильмы, не считая репертуара премьерных кинотеатров, — американские и-старые. Самые любимые крутят снова и снова: «Касабланка» с Хамфри Богартом; «Пока не пройдут облака», фильмы Эролла Флина, Джона Уэйна, Джеймса Кагни, Эдварда Г. Робинсона и Ричарда Уидмарка, старомодные вестерны, такие как «Джордж Сити» и «Джесси Джеймс», и любой фильм с участием Богарта. Самое ценное в фильме — это драки. «Грабители» рекламируются как фильм с самой длинной дракой во всем кинематографе (между Рудольфом Скоттом и Джоном Уэйном, если мне не изменяет память). «Братья» — один из немногих британских фильмов, завоевавших популярность: там есть хорошая драка и, конечно, та сцена, где Максвелл Рид собирается отстегать Патрицию Рок веревкой (со словами «Надо тебе задать»): унижение женщин много значит для тринидадской аудитории. А есть еще и сериалы — «Смельчаки Красного Круга», «Бэтмен», «Антишпион» — которые в странах, где их выпускают, демонстрируются на детских каналах, а в Тринидаде это главные развлечения для взрослых. Их никогда не показывают сериями, но сразу целиком, их реклама строится на том, что они очень длинные, и в ней обычно указывают количество бобин с пленкой, так что опоздавшие часто спрашивают: «Скока уже бобин?» Когда я там был, «Тень», сериал сороковых годов, пережил второе рождение: новое поколение призывали «наслаждаться им так же, как ваши старики».

В своих звездах тринидадская аудитория ищет некоего особого качества, стиля. Такой стиль был у Джона Гарфилда или у Богарта. Когда Богарт, не оборачиваясь, холодно буркнул прикоснувшейся к нему Лорен Бэколл: «Ты мне в шею дышишь», Тринидад признал его своим. «Во мужик!» — выдохнул зал. Восторженные вопли типа «Ай-йа-йай!» приветствовали заявление Гарфилда в «Пыль будет мне судьбой»: «Что я буду делать? А что я всегда делаю — бегу». «С этого дня я буду как Джон Гарфилд в „Пыль будет мне судьбой“», — сказал однажды заключенный в суде и появился на первой полосе вечерней газеты. Дан Дарея вышел в фавориты после своей роли в «Алой улице». Ричард Уидмарк, который ел яблоко и стрелял в людей в «Улице без названия», тоже имел стиль; его страшный, сухой смех тоже стал излюбленным примером для подражания. Для тринидадца у актера есть стиль, если он удовлетворяет определенным ожиданиям аудитории: мужественность Богарта, романтизм человека-в-бегах Гарфилда, сутенерство и угроза, исходящая от Дарея, ледяной садизм Уидмарка.

После тридцати лет активного сопереживания фильмам такого рода тринидадец, сидит ли он в партере, в зале или на балконе, может отзываться только на голливудские штампы. Кроме них он ничего не воспринимает, даже если это исходит из Америки, а то, что не исходит из Америки, его вообще не интересует. Британские фильмы, пока они не переняли американского блеска, проходили при пустых залах. Мой учитель французского заставил меня пойти посмотреть «Короткую встречу»[10], и нас было двое во всем кинотеатре, он на балконе, я в партере. Поскольку Тринидад принадлежал Британии, прокатчики обязаны были отдавать какой-то процент проката под британские фильмы, и они отделывались четырьмя английскими фильмами за один день, показывая, скажем, «Короткую встречу» и «Знаю, куда иду» с утра и «Сухопутные войска» и «Генриха V» вечером.

Такое отношение к британскому кино понятно. Мне очень понравился «Наш человек в Гаване» в Лондоне. Когда я увидел его снова в Тринидаде, он впечатлил меня куда меньше. Я увидел, какой он английский, сколько в нем нарциссизма, сколько провинциальности, и насколько бессмысленными казались аудитории английские шутки об английском характере. Зал хранил молчание в комедийных моментах и оживлялся только когда действие становилось драматическим. Раздавались даже одобрительные крики, когда пошла игра в шашки миниатюрными бутылочками с ликером, и каждую шашку «съедали», то есть выпивали: для тринидадцев это был стиль.

Комиссия цензоров, которая хорошо разбирается во французах, запрещает французские фильмы. Итальянское, русское шведское и японское кино здесь неизвестно. Плохие индийские фильмы голливудского типа еще можно увидеть, но для «Бенгальской трилогии» Сатъяджита Рея прокатчика не нашлось. Нигерийцы, мне кажется, пристрастились к индийским фильмам так же, как к голливудским. Вест-Индия не такая уж католическая, и в Тринидаде у индийских фильмов существует огромная, восторженная аудитория, которая почти полностью, не считая немногих эксцентричных особ, состоит из индийцев.

Если любопытство — характерная особенность космополита, то космополитизм, которым так гордится Тринидад, — сущая подделка. В иммигрантском колониальном обществе, без всяких собственных стандартов, годами находившемся под властью бульварных газет, радио и кино, сознание наглухо закрыто, и тринидадцы всех рас и классов переделывают себя по образу голливудских фильмов класса Б. В этом и есть полное значение современности в Тринидаде.

Из «Тринидад Гардиан»

Танец детей очаровывает аудиторию Джин Миншал

Это не обзор «Время танца 1960», впервые представленного вечером в четверг в Королевском зале! Это единственный способ, каким я могу выразить свою благодарность и благодарность той огромной аудитории, что там присутствовала, за волшебный вечер, доставивший нам бесподобное наслаждение.

Какой из номеров был лучшим? Любой и каждый — все они были превосходны.

Может ли быть что-то прелестней, чем «Балет волшебных кукол», в котором приняло участие более 100 младших школьников — феи, пушистые желтые цыплята, толстые маленькие черно-белые панды, золотисто-коричневые медвежата, изящные оловянные солдатики, французские куколки, тряпичные Энн.

Можно ли вообразить более приятное зрелище, чем пара маленьких, восхитительных японских куколок с завитыми волосами, а также Топси, Мопси и Дина с их банджо, и того, как восхитительно и с каким удовольствием все они танцевали в своих костюмчиках, каждый из которых был задуман и выполнен с такой любовью?

Затем «Свадьба расписной куклы» — никакая «Бродвейская мелодия» Голливуда не сравнится с ней в постановке! Изысканные подружки невесты делали пируэты в своих радужных балетных пачках. Красная шапочка и Бастер Браун и близнецы Халсема в качестве жениха и невесты — какими словами могу я описать их, чтобы не повторяться вновь и вновь?

За городом было тише, если только микроавтобус с громкоговорителем, включенным на полную, нестерпимую мощность, не разъезжал по дорогам, рекламируя индийские фильмы. Я часто уезжал за город, и не только ради тишины. Мне теперь казалось, что я впервые вижу этот пейзаж. Я ненавидел солнце и отсутствие смены сезонов. Я считал, что в нашей зелени нет разнообразия, и никогда не мог понять, почему слово «тропический» многим кажется романтичным, а теперь не мог отойти от кокосового дерева, самого избитого штампа Карибов. Я обнаружил то, что знает любой ребенок в Тринидаде: если встать под деревом и посмотреть вверх, то образующие конус хромовые ребра ветвей похожи на спицы совершенно круглого колеса. А я уже и позабыл о величине всех этих листьев и разнообразии их форм: пальчатые листья хлебного дерева, сердцевидные листья дикой таннии[11], изогнутые, узкие, как лезвия, листья банановых пальм, почти прозрачные на солнце. Ехать мимо кокосовой плантации — значит следить, как серо-белые тонкие изогнутые стволы быстро мелькают в зеленом сумраке.

Я никогда не любил полей сахарного тростника. Плоские, душные, без деревьев, они символизировали все, что я ненавидел в тропиках и Вест-Индии. «Сахарный тростник горек» — название рассказа Сэмюеля Селвона, и оно может служить эпиграфом к истории Карибов. Это страшное растение, высокое, похожее на траву, с грубыми, бритвенно-острыми листьями. Я знал, что оно — основа экономики, но я предпочитал тень и деревья. Теперь же на неровной земле центрального и южного Тринидада я увидел, что даже сахарный тростник может быть прекрасен. На равнинах, перед сбором урожая, едешь через сахарный тростник — и по бокам встают две высокие травяные стены, а на холмах можно посмотреть вниз и увидеть склоны, покрытые высокими растениями, точно стрелами: их голубовато-стальное оперение колышется над серо-зеленым ковром — серо-зеленым, потому что каждый длинный лист закручивается, обнажая более бледную подкладку.

Леса кокосовых пальм — другое дело. Они были как леса в волшебных сказках, темные, тенистые и прохладные. Грозди кокосов, висящие на коротких толстых черенках, походили на восковые фрукты, блистающие яркими цветами

— зеленый, и желтый, и красный, и малиновый, и пурпур. Однажды вечером, когда я ехал в Таману, эти поля оказались затоплены. Черные стволы низкорослых деревьев торчали из мутной желтой воды, булькающей в темноте.

После каждого путешествия я возвращался в Порт-оф-Спейн мимо Шанти-Тауна, мангрового болота, оранжевого дыма горящих мусорных куч, выжидающих воронов, — и все это на фоне заката, обагрявшего стеклянистую воду залива.

Каждый должен сам учиться видеть тропики Вест-Индии. Здешний ландшафт так никогда и не был описан, а отправиться в выставочный зал Тринидадского общества искусств — лишь убедиться, как мало в этом отношении могут помочь местные художники. Вклад экспатриантов

— несколько акварелей, а тринидадцев — местный колорит в ассортименте. Одна картина называется «Тропический фрукт» — такое название имело бы какой-то смысл разве что в зоне умеренного климата. Другая носит свежее название «Туземная хижина». Здесь изображены стандартные живописные туземцы в своих живописных костюмах, какими их представляют себе туристы — на туристов, собственно, и рассчитана вся туземная живопись. Морские виды написаны мазками, положенными прямо из тюбика на холст, без всяких попыток найти на палитре оттенки, передающие глубину небес, сияние лучей, потусторонность тропических красок. Самые одаренные художники перестали писать пейзажи: перед искусом живописности пальмовых листьев трудно устоять. В искусстве, как и почти во всем остальном, Тринидад одним шагом махнул от примитивизма к модернизму.

Много лет назад, на Ямайке, миссис Эдна Мэнли[12] должна была судить местные рисунки и живопись. Ни один художник не нарисовал портрета ямайца. «Даже хуже того, был только один этюд, небольшой набросок сценки на ямайском рынке, и, хотите верьте, хотите нет, у рыночных торговок под алыми косынками виднелись светлые локоны, розовые лица и даже голубые глаза.» Сначала может показаться, что такого больше нет, потому что нынче в Тринидаде даже у реклам черное лицо. Но тот импульс, который подталкивал ямайского художника наделять светлыми волосами и розовыми лицами людей, которые, как он понимал, были безнадежно черными, действует до сих пор, и, если на то пошло, даже стал сильнее.

Именно эти чернолицые рекламы больше всего и обеспокоили меня. Наверное, я слишком привык к тому, чтобы именно белые люди обретали новую уверенность в своих силах после использования пасты «Колгейт», а также сохраняли детскую кожу вместе с «Пальмоливом». Но беда в том, что вся эта реклама была сделана не для черных, а для темноватых лиц. Актеры, проходившие проверку на крепость в ролике «Старого дубового рома», были не совсем черными, черты их лиц не были заметно неевропейскими, и освещение делало их почти неотличимыми от белых. По-настоящему черной была лишь рука в гараже в рекламе «Шелл». Кто же тогда эти представители среднего класса, на которых рассчитана реклама и которые были бы оскорблены настоящим черным образом самих себя?

Они сидели по ночным клубам и аплодировали в конце каждого «номера», именно так, как это делали американцы в фильмах, особенно в тех старых мюзиклах, где героиня неожиданно разражается песней в ресторане и выглядит удивленной и смущенной, когда вокруг раздаются аплодисменты. У них были драйв-ин кинотеатры. У них были «барбекю» — карибский обычай, карибское слово, которое вернулось домой слегка изменившимся. Их дома, обстановка, развлечения и еда — все были взяты из американских журналов. Это мир голливудского класса Б. С одним отличием.

Когда я был в Тринидаде, там появился еще один новый журнал. Он назывался «Домашний очаг. Вест-Индия» и рекламировался как «вест-индский журнал для женщин… журнал для вас, созданный и отпечатанный в Тринидаде». В первом же номере «квалифицированный психолог ответил на ваши вопросы по проблемам в семье». На Тринидаде, думаю, найдется лишь пара психиатров, а по информации от осведомленного источника, этот психолог вместе с вопросами явился в журнал из Америки в форме перекупленной колонки. «Толкование сновидений от Стефана Норриса, писавшего на эту увлекательную тему в течение двадцати лет». Вычислить происхождение этой колонки несколько сложнее. «Мне снилось, — пишет миссис Дж. X. - что мы с мужем находимся в Египте и отбиваемся от нападения арабов…» Романтический сериал — «Латинская любовная песнь» — имеет в героинях Марси Коннорс, американскую певицу из ночного клуба, брюнетку, «стройную, с темными прядями, убранными в высокую прическу… воплощение истинной патрицианской красоты». И все это в журнале для женщин, «созданном и отпечатанном в Тринидаде».

Сделаны и некоторые уступки. В журнале есть черная женщина — на обложке; впрочем, освещение придает ей медный оттенок. В рекламе духовок «Велор» — У мамы чудесный «Велор» — сняты двое черных ребятишек, у которых, однако, «хорошие» (не негроидные) волосы. Реклама «ТексГАЗа»: Как тебе удается так классно выглядеть… у плиты? — Зачем ему рассказывать? Подобные маленькие секреты лишь придают загадочности занятым домашним хозяйкам! Зачем портить иллюзию? Но мы-то знаем, что она пользуется ТексГАЗом, — открывает куда больше. Смысл текста поясняется рисунком, изображающим счастливое вест-индское семейство — папа смеется, малыш машет ручкой, сидя у папы на плечах, мама помешивает что-то в кастрюльке и улыбается, — но сколько усилий вложено в композицию, в цвет, в подбор одежды, чтобы оно казалось другим семейством — белым и американским, лишь слегка загорелым — возможно, в те самые «долгие летние дни», упомянутые в рекламе увлажняющего крема «Эйвон», «которые солнцем и ветром немилосердно терзают вашу кожу».

Когда Джеймс Поуп-Хеннесси посетил Тринидад перед войной, он посчитал «тошнотворным» вид негритянок, распевающих «Лох Ломонд». А всетринидадская кампания против стихотворений о нарциссах (именно о нарциссах, так как стихотворение Вордсворта «Нарциссы» — должно быть, единственное стихотворение, которое прочел почти каждый тринидадец), вдохновлявшаяся тем, что тринидадские дети никогда не видели нарциссов, развернулась очень широко и надолго. Я лично не понимаю, почему кто-то должен отказывать себе в какой бы то ни было литературе и каких бы то ни было песнях. Нелепость начинается тогда, когда девушки, поющие «Лох Ломонд», притворяются шотландками. Тринидадцы это знают: тот, кто хочет носить килт, пусть делает это в Шотландии. Однако ум тринидадца не находит ничего нелепого в том, чтобы притворяться американцем в Тринидаде, и хотя столько усилий потрачено на кампанию против Вордсворта, ни один человек не сказал ни слова против той фантазии, в которой протекает каждый день жизни тринидадцев.

Они никогда полностью не смогут полностью совпасть с тем, что читают в журналах или смотрят в кино, и чем дальше, тем трагичнее будет восприниматься эта невозможность, поскольку для всего остального их разум закрыт. Конечно, идеал и реальность никогда не совпадают. Но тринидадская фантазия является формой мазохизма и обманывает куда больше, чем та, что заставляет бедных обожать фильмы про богатых или английскую певицу усваивать американский акцент. Это расхождение между Эмили Пост с ее «Школой свиданий», публикуемой в «Тринидад Гардиан» («Перед свиданием мужчина должен заехать за женщиной к ней домой»), и калипсо, автор которого носит кличку Воробей:

Эй, парень, сеструхе скажи, пусть идет.

Кой-чего есть тут для ней.

Тут Бенвуд Дик сам приперся, скажи,

Из Сангре-Гранде, пусть идет.

Она мне уж дала, парень, да-да-дала,

Эх! Давай уже, парень, чеши!

Тут мистер Бенвуд приперся, скажи!

Вплоть до недавних пор негр в Новом Свете вообще не желал вспоминать свою историю, считая естественным, что он живет в Вест-Индии, говорит по-французски, по-английски и по-голландски, одевается на европейский манер или близко к этому, имеет с европейцем одну религию и одну кухню. Писатели-путешественники не смогли придумать ничего лучше, чем называть его «туземцем», и он согласился и на это. «Мой солнечный остров вот, — поет Гарри

Белафонте, — вечно вкалывал здесь мой народ». Африка была забыта. Самое удивительное, что Африка, с первых дней рабства и задолго до того, как европейцы принялись ее делить, стала постыдным воспоминанием, хотя могла бы стать мифической землей свободы и благодати, хранимой в тайных легендах. Такая Африка была видением Блейка, но не негров Нового Света — если не считать немногих, например, мятежного солдата Дагга с Тринидада, который в 1834 году собрался идти на восток до тех пор, пока не придет домой в Африку. В 1860 году, через двадцать лет после отмены рабства, Троллоп писал:

«И все же, очень странная эта раса негров-креолов — то есть негров, рожденных вне Африки. У них нет собственной страны, но нет и страны, которая стала бы им своей. У них нет собственного языка, но нет и языка, который стал бы им своим; они говорят на своем ломаном английском так, как говорит необразованный иностранец на языке, которого не изучал. У них нет идеи страны, и нет гордости за свою расу. У них нет собственной религии, и едва ли можно сказать, что у них как у народа есть религия, которая стала бы им своей. Вест-индский негр не знает об Африке ничего, кроме того, что это слово ругательное. Если в одном поместье с ним поставят работать иммигрантов из Африки, он откажется есть, пить и даже идти с ними рядом. Он вряд ли будет работать с ними, ибо считает себя существом неизмеримо высшим в сравнении с новоприбывшими»

Вот это и было наибольшим ущербом, который рабство нанесло негру. Оно отучило его уважать самого себя. Оно поставило его перед идеалами белой цивилизации и заставило презирать любые другие. Лишенный, как раб, христианства, образования и семьи, он после освобождения задался целью добыть себе все эти вещи; и каждый шаг на его пути к белизне углублял неестественность его положения и увеличивал уязвимость. «Он жаждет быть образованным, — отмечает Троллоп с редким непониманием ситуации, — и запутывает себя умными словами, становится религиозным ради одних только ритуалов, с восторгом обезьянничает, пользуясь маленькими благами цивилизации». В белом мире все приходилось осваивать с нуля, и на каждой стадии негр был беззащитен перед жестокостью той цивилизации, которая его подчиняла и которой он старался научиться. «Этим людям теперь разрешили жениться», — сообщила Троллопу на Ямайке одна белая леди. «По голосу мне показалось, — комментирует он, — что своими женитьбами „эти люди“ посягают на привилегии вышестоящих».

Однако для вест-индца здесь не было ничего необычного. «Нужно (пишет д-р Хью Спрингер в недавнем выпуске „Карибиан Квотерли“) представить себя в более широкой перспективе и увидеть, что мы не отдельная цивилизация, а часть той великой ветви цивилизации, которая называется западной. Ведь именно с этого, так или иначе, начинается жизнь нашей нации. Наша культура укоренена в западной культуре, и наши ценности в своей основе это ценности христианско-эллинской традиции. Каковы характеристики этой традиции? Их можно суммировать в трех словах — добродетель, знание и вера: греческий идеал добродетели и знания и христианская вера»

Вместе со своей непреднамеренной иронией, с отказом замечать убогость истории региона, это высказывание — не что иное, как хорошая проповедь в честь Дня империи; и это не удивительно, ибо желание забывать и не замечать и есть главный элемент вест-индской фантазии. Несомненно, слова Троллопа и белой леди с Ямайки могли бы дать вест-индцу куда более точную перспективу его положения.

У мамы чудесный «Велор» Как тебе удается так классно выглядеть… у плиты?

Двадцать миллионов африканцев проплыло по срединному пути, и ни одного африканского названия в Новом Свете. До недавних пор представители негритянских племен из Африки, появляясь на киноэкранах, вызывали у вест-индцев презрительный смех; над чернокожим комиком, хоть он и разделял ценности «христианско-эллинского мира», потешались сильнее. Чтобы следовать христианско-эллинской традиции (которая кому-то может показаться просто набором слов, означающим всего лишь «белые люди»), прошлое надо отрицать, а самих себя презирать. Черное должно стать белым. Рассказывали, что в концлагерях люди через какое-то время начинали верить в свою вину. Преследуя христианско-эллинскую традицию, вест-индец принял свою черноту за вину и разделил людей на белых, желтых, недожелтых, пережелтых, чайных, кофейных, какаовых, светло-черных, темно-черных. Он никогда всерьез не сомневался в ценности предрассудков той культуры, к которой стремился. На французских территориях он стремился к французскости, на голландских — к голанд-скости, на английских — к простой белости и современности, ибо английскость недостижима.

* * *

Обитая в заимствованной культуре, вест-индец больше всего нуждается в писателях, которые бы рассказали ему, кто он и где находится. И вот в этом вест-индские писатели потерпели полную неудачу. Большинство из них просто пересказывало предрассудки своей расы или своего цвета и льстило им. Многие были заняты только тем (но это могут заметить лишь вест-индцы), чтобы показать, как далека их собственная группа от черноты и как близка она к белизне. Пределом такого абсурда может служить роман, где светлокожий негр (или, как писатель предпочитает называть людей этой группы, «цветной хорошего класса») просит о терпимости по отношению к черным неграм. В этом контексте важно не столько само прошение, сколько поведение персонажа: светлокожие негры, подразумевалось в романе, обладают теми же чувствами, что и белые, и теми же предрассудками, и ведут себя точно так же, как белые в подобного рода романах. А у коричневого писателя будут свои коричневые герои, которые ведут себя, может быть, иногда плохо, зато всегда по-белому, а высказываясь о других цветах как можно оскорбительнее, они как будто становятся еще белее. Это стремление выглядеть не тем, кем есть, лучше, чем есть, далеко не ново. Сто лет назад Троллоп обнаружил, что «цветные девушки из не самых благополучных семей» наслаждаются, с презрением отзываясь при нем о неграх. «Я слышал это от одной девушки, которую принял за настоящую негритянку. Не в оскорбительных словах, но во вполне мягкой манере она говорила о низшем классе». Правда, сегодня черный писатель может отомстить, написав, как это сделал один из них, что «от английских солдат несет их расой и мундирами цвета хаки». Посвященный относит целый пласт вест-индской литературы вовсе не к искусству, а к расовым проблемам.

Желание видеть свой парадный портрет в героическом образе, рождающееся из неуверенности… Тут, может быть, помогли бы ирония и сатира, но этого не допустят: ни один писатель не заденет достоинство своих. Поэтому живой и бойкий тринидадский диалект, завоевавший вест-индской литературе столько друзей — и столько врагов — за рубежом, не пользуется любовью самих вест-индцев. Они не возражают, чтобы диалект звучал здесь (самой популярной газетной колонкой в Тринидаде стала колонка в «Ивнинг Ньюс», которую ведет на диалекте талантливый и остроумный человек по имени Мако), но решительно против того, чтобы на диалекте писались книги, которые могут прочитать за рубежом. «Ну, мож с тобой и впрямь так тарабарят, — заявила мне одна женщина, — а со мной по-нормальному». Тринидадец считает, что книги, как и реклама, должны оказывать очищающее воздействие — в основном из-за этого принято сожалеть о недостаточном количестве книг, повествующих о том, что здесь именуют «средним классом».

Между тем в вест-индской литературе о среднем классе нет недостатка, но ее персонажи так мало отличаются от белых, а часто они и есть белые, что средний класс не может узнать в них себя. Писать о вест-индском среднем классе непросто. Необходим тончайший дар иронии, возможно, и злости, чтобы удержать персонажей от сползания в ничем не примечательную средне-атлантическую белость. К персонажам надо относиться как к живым людям с живыми проблемами и обязанностями и привязанностями — так и делают, — но кроме того, к ним надо относиться как к людям, живущим в разъедающей их фантазии — она же крест, который они несут. Неизвестно, будет ли когда-нибудь создано произведение, беспристрастно анализирующее этот класс. Для этого необходимы особые грани таланта — тонкость и грубость, — которые могут возникнуть лишь в зрелой литературе, и движение в эту сторону начнется только тогда, когда писатели перестанут заботиться о том, как бы не уронить своих в чужих глазах.

Черный негр в белом мире — эта тема серьезно ограничивает вест-индскую литературу. Североамериканскую литературу о неграх она вообще сводит на нет. В Штатах для негра есть один сюжет — быть черным. Это не может служить основой серьезной литературы и вновь и вновь приводит к тому, что, сделав свое заявление, высказав свой целесообразный протест, американский негр не имеет больше ничего сказать. За двумя-тремя исключениями вест-индские писатели избежали протестной литературы такого типа, но и они пользуются литературой ради пропаганды, добиваясь признания для своих.

«Для комедии, — говорит Грэм Грин, — требуется прочная сеть социальных условностей, которым автор сочувствует, но которых не разделяет». Если принять это определение, то вест-индский писатель вообще не может написать комедию; как мы уже убедились, он к этому и не стремится. Это высказывание Грина можно расширить. Литература вырастает только из прочной сети социальных условностей. А вест-индец знает одну-единственную такую сеть — это его включенность в мир белых. Поэтому он не может создать книгу универсальной ценности. Его ситуация слишком особенная. Читателя в нее не приглашают, его лишь призывают в свидетели, соучаствовать, включиться он не может. В любую прочную сеть социальных условностей включиться легче, как бы чужда вам она ни была, — например, в жизнь африканских племен у Камары Лея[13].

Нельзя винить писателя за то, что он отражает свое общество. Если вест-индского писателя и есть в чем обвинить — это в том, что принимая и перенося в литературу все эти неинтересные расовые ценности, он не только не смог диагностировать болезнь, но еще и усугубил ее.

О настоящей жизни тринидадец может говорить только в калипсо. Калипсо существует только здесь. Ни одна песня, сочиненная вне Тринидада, не будет калипсо. Калипсо — это о том, что происходит здесь, как здесь к этому относятся, и все это — на языке, на котором здесь говорят. Чистая калипсо, лучшая калипсо, непонятна чужому. Обязательны в ней острословие и самовосхваление — без них никакая песня, пусть и с прекрасной мелодией, пусть и блестяще исполненная, не может считаться калипсо. Сотня бестолковых писателей-путешественников (которые цитируют нескладные вирши, спетые «специально» для них) и сотни «калипсоньеров» во всех частях света обесценили калипсо, которую теперь за рубежом считают просто привязчивым мотивчиком с примитивными рифмами на ломаном английском. Сегодняшних писателей-путешественников не обманешь: они уж знают, что такое эти калипсо, — и это так же глупо, как и прежняя готовность хватать все, что им подавали под видом калипсо, и точно так же не основано на знании того, что такое настоящая калипсо.

В том, что калипсо стала безродной, больше, чем кто-либо другой, виноваты сами тринидадцы. Такое же наслаждение, как «американская» современность, доставляет им жизнь в соответствии с путеводителем для туристов. Они знают, что всему миру они известны как жители земли калипсо и шумовых оркестров. И они полны решимости не разочаровывать мир, всячески напрягая свой талант к созданию карикатуры на самих себя. Американцы ждут туземных плясок и национальных костюмов — значит, Тринидад найдет и то, и другое.

Немногие слова используются здесь чаще, чем слово «культура». О культуре говорят как о чем-то отличном от ежедневного существования, отличном от рекламы, фильмов и комиксов. Это как специальное местное блюдо, что-то вроде каллаллоо. Культура — это танец, не тот, который тут начинают отплясывать, стоит только собраться компании больше двух человек, а тот, что ставят в туземных костюмах на сцене. Культура — это музыка, не та, которую сегодня играют популярные группы на современных инструментах, звучащая из магнитофонов. Нет, культура — это шумовые оркестры. Культура — это не рекламные джинглы, которые, не меньше, чем калипсо, стали сегодня народной песней Тринидада, и не американские хиты, которые слышны с утра до ночи, — нет, культура это — калипсо. Словом, культура — это номер в программе ночного клуба. И мало что доставляет такое удовольствие тринидадцам, как видеть, что в ночных клубах их «культуре» аплодируют белые американские туристы.

Из «Тринидад Гардиан»

Лимбо для фильма из Висконсина

Джордж Аллин,

корреспондент «Гардиан» на борту

Мистер Лоренцо Риккарди, итальянский кинорежиссер, и миссис Риккарди, фотограф, прилетели во вторник в Тринидад в поисках актеров-исполнителей и мест для съемок фильма, который предполагает делать в Вест-Индии римская компания «Болти-Фильм». Через пару часов дружелюбный мистер Оливер Берк, секретарь фирмы «Турист за рубежом», уже отвез их в клуб «Мирамар», Саут-Кей, Порт-оф-Спейн, где они увидели танец лимбо, исполненный лордом Чинапу, бывшим «королем» лимбо, и его коллективом.

«Прекрасно, — сказал вчера мистер Риккарди, — я подумаю, можно ли включить лимбо в картину. Однако еще ничего не решено».

Чета Риккарди уже почти завершила свой ознакомительный тур по Карибскому региону.

В своем путешествии они уже посетили Кубу, Ямайку, Св. Томас, Пуэрто-Рико, Св. Лусию, Гренаду и Барбадос.

Все эти разговоры о культуре сравнительно новы. Это придумали политики сороковых, и за эту идею ухватились во многом благодаря тому, что она отвечала на смутную, малопонятную неудовлетворенность фантазийной жизнью, которую некоторые уже начинали ощущать. Продвижение местной культуры было единственной формой национализма, которая могла подняться среди населения, разведенного на взаимоисключающие кланы по расе, цвету, оттенкам цвета, религии, деньгам. Стоит чуть нажать, и любой такой клан может распасться на еще более мелкие составляющие. Жалкое зрелище, которое представляли собой тринидадцы во время лондонских расовых беспорядков в 1958 году, — лучшее тому подтверждение. Белые, цветные, португальцы, индийцы, китайцы считали, что никакие мятежники их не тронут; некоторые негры считали, что тронут только ямайских негров; некоторые студенты и образованные специалисты считали, что тронут только негров из низших слоев; респектабельные вест-индцы, белые, черные и коричневые, дружно считали, что «черные парни» получили поделом и что английский народ «был спровоцирован». В момент, когда вест-индцы должны были бы собраться вместе, многие постарались уклониться; вспомним, что сын миссис Маккэй Энгюс говорил всем, что он из Бразилии.

Национализм в Тринидаде был невозможен. В колониальном обществе каждый сам за себя; каждый сам должен урвать столько достоинства или власти, сколько дадут; он не обязан никакой верностью острову и почти никакой — своей группе. Понять это означает понять то политическое убожество, которое наступило в Тринидаде в 1946 году, когда после народных волнений было объявлено всеобщее избирательное право. Эта привилегия застала население врасплох. Сохранялось привычное отношение: правительство — где-то далеко, местные ничего, кроме презрения не заслуживают. Новая политика была отдана на откуп предпринимателям, увидевшим в ней широкие коммерческие перспективы. Не было никаких партий, были только индивиды. Коррупция, не то чтобы неожиданная, вызывала только веселье и даже некоторое одобрение: Тринидад всегда восхищался «изворотливым типом», который, подобно плуту из испанской литературы XVI века, выживает и торжествует с помощью своего ума в обществе, где любой высокий чин считается добытым нечестным путем.

Когда в 1870 году Кингсли посетил Сан-Фернандо, «веселый, растущий город», его расстроил только вид негритянских домов, которые «в основном были сбиты из самых разнородных и никудышных деревяшек».

После расспросов я обнаружил, что все материалы были в большинстве своем ворованные; что когда негр хочет построить дом, то вместо того, чтобы купить материалы, он крадет там доску, там палку, а где-то еще гвоздь… невзирая на тот ущерб, который наносит существующим строениям; и когда он соберет достаточную кучу, благополучно припрятав ее где-нибудь за соседским домом, то вдруг как по волшебству появляется новая хижина… Но также мне было сказано, и достаточно откровенно, тем самым джентльменом, который жаловался мне на такое положение, что такая привычка была просто наследием тяжелых времен рабства, когда кражам с других усадеб потворствовал не кто иной, как хозяин, на том основании, что если негры А обокрали Б, то негры Б обокрали В, и так дальше по алфавиту; еще один печальный пример того деморализующего воздействия, которое оказывает несправедливое положение дел, с необходимостью становящееся источником сотен других несправедливостей.

Наслаждение плутовством и обманом продолжается до сих пор. Например, постоянная «утечка» экзаменационных билетов; в 1960 году вопросы по биологии на сертификат Кембриджского университета были известны по всему острову задолго до экзаменов. Рабство, смешанное население, отсутствие национальной гордости и закрытая колониальная система удивительным образом воспроизвели мир испанского плутовского романа. То был уродливый мир, настоящие джунгли, где герой-плут был обречен на голод, если не воровал, где его забивали насмерть, если ловили, и где ему оставалось только по возможности первым наносить удар; это был мир, где слабых унижают, где власть имущие не показываются никогда, находясь вне досягаемости, где никому не дозволяется никакого достоинства и где каждый должен суметь навязать себя другим; это было общество, не знающее творчества, где единственной профессией была война.

Так и в Тринидаде: чувство собственного достоинства лучше упрятать подальше и навязывать себя всем и вся, заходя в магазин или в банк, переходя улицу или сидя за рулем. Хорошо известно, как относятся к больным беднякам в аптеках. В банках всегда лучше, если тебя обслужит экспатриант; он может знать, что на счету у тебя не густо, но он, по крайней мере, будет вежлив. На шоссе никто не сменит дальний свет на ближний ради тебя, и тебе, в свой черед, следует бить светом в упор, обучаясь особой тринидадской игре — вождению при слепящем встречном свете: пусть противник посторонится!

В мире плутовского романа насилие и жестокость общеприняты. Двадцать лет назад очень популярная калипсо призывала к повторному введению телесных наказаний:

Старая добрая девятихвостка!

Вмажь им как следует! Станут умнее!

Пусть валят в Карреру[14]! А ну, лизни спину

Язычком-огоньком! Языки-то прикусят!

В 1960 году появилась калипсо о нелегальном иммигранте с Гренады, за которым охотилась полиция, и жестокость полицейских в ней одобрялась:

Как этих ворюг похватали, видал?

Если видал, так ори: «Урррааа!»

Кой-кто у них, может, писал и читал,

А сказать ни один не умел там дурак!

Коп ему: «Ты, ну скажи мне „свинья“!»

Он: «швинья»[15] — и они ну метелить его!

Сентиментальность и жестокость идут рука об руку. Один и тот же человек во время эмоциональной сцены между матерью и сыном в фильме класса Б оборачивается и говорит хрипло: «Мать это да, черт возьми, паря. Мать у человека одна», а когда показывают концлагерь в Бел сене, издевательски хохочет.

Попытка политической организации этого плутовского мира, с его склонностью к коррупции и насилию и отсутствием уважения к личности, небезопасна. Такое общество не может вдруг стать ответственным, но только ответственность может его изменить. Изменение должно идти сверху. Смертная казнь и телесные наказания, призывы к насилию должны быть строго запрещены. Аппарат государственной службы должен быть обновлен. В колониальный период государственный служащий, поскольку путь ему преграждал экспатриант, иногда куда менее талантливый и нередко такой же коррумпированный, растрачивал свои силы на мелкие плутни и интриги и срывал злость на людях. Его обязанности были обязанностями клерка, от него никогда не требовали эффективной работы, ему никогда не нужно было принимать решения. Теперь, включенный в министерскую систему, переброшенный с уровня клерка или, в лучшем случае, с чуть более высокой исполнительской должности на уровень администратора, средний государственный служащий вынужден прыгать выше головы. Презрение к людям в нем сильно по-прежнему, точно так же как и традиция сбрасывать с себя ответственность. А люди, которым приходится умолять его об одолжении, продолжают относиться к власти со страхом и неуважением. Это справедливо не только для государственной службы, но и для большинства деловых предприятий.

Необходимость работать эффективно изменит что-то в этом отношении. Эффективный государственный служащий — это в каком-то смысле внимательный государственный служащий. Продавщица в аптеке, если от нее потребуется эффективность, будет заботиться о том, чтобы ее положение не ограничивалось исключительно властью над больными бедняками; и полицейскому самому понадобится быть чем-то большим, чем хулиганом с лицензией; и, возможно, постепенно произойдет избавление от необходимости, сегодня ощущаемой сверху донизу, выказывать свою власть при помощи агрессии.

Из «Тринидад Гардиан»

Сэм Кук дает бесплатный концерт

Сэм Кук, один из ведущих американских певцов, и его «Летнее шоу» проведут бесплатный концерт в одном из тринидадских сиротских домов, на заключительном тринидадском этапе своих будущих гастролей, 9 и 10 ноября.

Это стало известно из письма от корпорации Сэма Кука, Нью-Йорк, мистеру Вальмонду «Толстяку» Джонсу, секретарю фан-клуба Сэма Кука в Тринидаде, выступившему спонсором концерта.

Бесплатный концерт состоится 11 ноября, на следующий день после концерта мистера Кука в Сан-Фернандо.

Из «Тринидад Гардиан»

Вальмонд «Толстяк» Джонс, секретарь фан-клуба Сэма Кука, неожиданно вылетел на Мартинику вчера утром, за 36 часов до того, как его кумир должен был выступать в переполненном зале кинотеатра «Глобус», Порт-оф-Спейн.

Мистер Джонс, популярный устроитель карнавалов, — тот «импресарио», который стоит за разрекламированным визитом Сэма Кука в Тринидад.

Американский певец, согласно договоренностям с мистером Джонсом, должен дать два концерта в кинотеатре «Глобус», Порт-оф-Спейн, — сегодня, и два в кинотеатре «Империя», Сан-Фернандо, — завтра. Он и шесть его музыкантов, как был оговорено в переписке, должны были прилететь в аэропорт Пьярко. До самого позднего вечера певец и его оркестр так и не появились.

Билеты на оба концерта в «Глобусе», 4.30 и 8.30 вечера, были полностью распроданы. Билеты на шоу в Сан-Фернандо продавались как «горячие пирожки», сообщили нам.

До своего отъезда мистер Джонс рассказал, что после своих четырех представлений м-р Кук даст благотворительный концерт для детей-сирот.

Агент по рекламе в Порт-оф-Спейне, потративший более 1000 долларов на рекламу концертов Сэма Кука в Тринидаде, был весьма удивлен, узнав об отъезде мистера Джонса. Он немедленно прекратил все дальнейшие рекламные акции. Вечеринка с коктейлями в честь прибытия мистера Кука, которая была намечена на прошлый вечер в Отеле «Бреттон Холл», Порт-оф-Спейн, так и не состоялась. Некоторые приглашенные гости все же появились, но были разочарованы, узнав, что мистер Кук не приехал.

Возможно, одним из самых разочарованных среди тех, кто прибыл в «Бреттон Холл» повидать мистера Кука, был американский морской офицер с военной базы США в Чагуарамасе, который рассказал, что передал «несколько сотен долларов» мистеру Джонсу, договорившись о коротком выступлении певца на военной Базе.

Трое мальчишек обсуждали эту историю, стоя вечером у лотка с кокосами рядом с Саванной.

Индус сказал: «И че тут бучу поднимать, я не втыкаю. Это ж голова! Вот это голова!»

«Во-во, и моя тетка грит, — подхватил один из негритят, — грит, это меня не обнесли, а я два бакса отдала за интеллект».

«Два бакса отдала за интеллект». Это делает всякий дальнейший анализ смешным — ведь это естественным путем возникшая мудрость и терпимость, рожденная обществом плутов. А вы как думали? Поносить такое общество на чем свет стоит можно только не зная некоторых его важнейших свойств. И это не способность обманывать и запутывать. Ибо если такое общество питает цинизм, то оно же питает и терпимость, терпимость не по отношению к кастам, религиям и т. д. — ничего такого в Тринидаде нет, — но нечто более глубокое: терпимость к любой человеческой деятельности и симпатию ко всякому проявлению стиля и ума.

В Тринидаде нет никакого раз и навсегда установленного способа делать что бы то ни было. Любое здание может оказаться личной причудой. Нет общепринятой манеры готовить, одеваться или развлекаться. Каждый может жить с кем хочет и где может себе позволить. Остракизм здесь бессмыслен, санкции со стороны любой клики можно с легкостью игнорировать. Именно в этом смысле, а не в том, какой рекламируют в туристических брошюрах, тринидадец — космополит. Он хорошо приспосабливается, он очень циничен; не опутанный прочной сетью собственных социальных условностей, он с удивлением смотрит на социальные условности у других. Он природный анархист, никогда не считающий чины и положения тем, за что они сами себя выдают. Он природный эксцентрик, если под эксцентричностью понимать самовыражение, которому не мешают ни страх быть смешным, ни классовая мораль. Если у тринидадца нет никаких моральных критериев, то не свойствен ему и куда больший грех ханжества, и он не может пожаловаться на нетерпимость во имя благочестия. Никогда не сможет он достичь той общественно одобряемой зловредности лондонского домовладельца, который превращает жилой дом в пансион, берет за него астрономическую плату и при этом еще беспокоится, не живут ли его постояльцы во грехе. Все, что делает тринидадца ненадежным, эксплуатируемым гражданином, делает его же и разумным носителем цивилизации, чьи ценности всегда человечны и чьи критерии — только ум и стиль.

По мере того как тринидадец будет становиться все более надежным и эффективным гражданином, он все меньше будет оставаться тем, что он есть. Разрыв между богатыми и бедными — между государственным служащим, профессионалом и рабочим — уже увеличивается. Классовые деления закрепляются, и в стране, где ни один человек не может бросить взгляд назад без того, чтобы не обнаружить у себя в прошлом рабочего или вора, — а иногда рабочего, ставшего вором, — члены зачаточного среднего класса уже говорят о своих «предках». Именно этот класс устанавливает теперь общественные нормы, и текучесть общества уменьшилась. С коммерческим радио и рекламными агентствами был привнесен и весь современный аппарат по безрадостному времяпрепровождению, по убийству общинного духа и заточению каждого в отдельной клетке одинаковых амбиций, вкусов и эгоизма, — иными словами, пришли классовая борьба, политическая и расовая.

Когда люди говорят о расовой проблеме в Тринидаде, они не имеют в виду отношения между белыми и черными. Они имеют в виду соперничество между неграми и индийцами. Белые будут отрицать это, настаивая на том, что основной проблемой остается то презрение, которое испытывает их группа ко всем не-белым. Но теперь редко когда услышишь жалобы на предрассудки белых, и довольно часто можно услышать, как белые бичуют себя за эти предрассудки перед черной аудиторией. Они делают это, передавая возмутительные высказывания представителей своей группы и отмежевываясь от подобных чувств.

Но факт состоит в том, что власть в Тринидаде распределена равномерно — белые в бизнесе, индусы в бизнесе и в профессиональных сообществах, негры в профессиональных сообществах и на государственной службе, — так что расовые оскорбления лишаются всякого смысла. То, что калипсоньеро по кличке Воробей предсказывал совсем недавно, уже отошло в прошлое:

Ну, как посмотришь, куда все идет,

Все, что там с ниггерами было, пройдет,

И скоро по всей Вест-Индии раздасца:

«Пожалста, мистер Нигер, пожалста!»

Несмотря на оскорбительные высказывания, которые позволяют себе белые (в основном ради игры на публику), никаких злых чувств по отношению к местным белым на Тринидаде нет, а вот враждебность по отношению к «экспатам» возрастает. То, что они занимают высокие должности, — угроза, унижение, напоминание о тех днях, когда высшие посты принадлежали только экспатриантам, и о тех предрассудках, которые встречались в Англии. Но эта враждебность не распространена: она не выходит за рамки некоторых наиболее уязвимых категорий среднего класса.

Фактическое преодоление предрассудков белых было неизбежно. Культурно негры были связаны с белым миром в целом, а не с местными белыми, которые мало интересовались образованием и редко получали профессиональные навыки. Развал колониальной системы сделал очевидным их малую пригодность к чему бы то ни было и в то же время выпустил на волю сдерживаемые амбиции куда лучше подготовленных цветных. Помогло и хаотичное социальное деление. Каждая из множества мелких клик острова считает себя элитой. Экспатрианты считают элитой себя, точно так же, как и местные белые, бизнесмены, специалисты, высшие госслужащие, политики, спортсмены. Такое устройство, при котором большинство людей даже не знает, что их исключают из элиты, оставляет каждого относительно довольным. Но важнее всего, что та враждебность, которая могла направляться на белых, была перенаправлена на индийцев.

По всему Карибскому региону желание негра самоутвердиться является величиной постоянной. Это приводит к столкновению с белыми, цветными, китайцами, сирийцами и евреями на Ямайке, белыми и цветными на Мартинике и с индийцами в Тринидаде. Враждебность между индийцами и неграми на первый взгляд озадачивает. У них, на всех уровнях общества, один язык, одни устремления — у мамы чудесный «Велор» — и развлечения постепенно становятся одними и теми же. Их интересы не сталкиваются. Негр — городской житель, индиец — сельский. Негр с хорошим почерком и головой интригана идет на государственную службу, индиец со сходными задатками отправляется в бизнес. Оба получают профессию.

С недавних пор, когда индусы стали устраиваться на государственную службу, а негры с малых островов попытались втиснуться в таксомоторный бизнес, можно было наблюдать случаи прямого соперничества. Но все равно перевешивает давнишнее разделение труда, которое настолько привычно для тринидадцев, что они вряд ли даже его осознают. Никто, даже индиец, не наймет каменщика или плотника, если тот не негр. И чем ниже по социальной лестнице мы спускаемся, тем сложнее разделение труда. Негры продают мороженое и его различные варианты: пьяное мороженое, мороженое в пачке, мороженое в шариках. Индийцы продают замороженный шербет. До войны индийцы подметали улицы, негры выгребали помойные ямы. Каждый испытывал глубокое презрение к другому, и когда во время войны негры с малых островов начали подметать улицы, то многие индийцы расценили это как очередное доказательство того, что от них уходит былая сила и доблесть предков.

В Сент-Китсе, если только мигрант на «Франсиско Бобадилье» не врал, негр может с некоторым успехом выпекать хлеб. Но Сент-Китс это Сент-Китс. В Тринидаде, если негр откроет булочную, он подвергнет себя большому риску, а если прачечную — он прямо-таки нарывается на неприятности. Что бы ни говорилось за кулисами, тринидадцу нравится чувствовать, что вещи ему стирали, а хлеб пекли либо белые, либо желтые (китайские) руки. Точно так же, несмотря на все жалобы на белых и светлокожих служащих в банках, негров не покидает чувство, что черные люди, даже когда им можно доверять, просто не умеют обращаться с деньгами. В денежном отношении и среди индийцев, и среди негров существует почти суеверие относительно ненадежности собственной расы; вряд ли найдется тринидадец, который бы никогда не сказал или не почувствовал «не повезло мне с расой». Этот аспект многорасового общества ускользает от внимания социологов.

Все это выглядит мирно. Но на самом деле Тринидад на грани гражданской войны. Винить тут надо политиков, но должна была существовать и первоначальная антипатия, над которой потом можно было поработать политикам. Масла в огонь подливет и яростное соперничество между индийцами и неграми в том, кто кого сильней презирает. Этим занимаются любители либерализма, которые не могут отказать себе в удовольствии обращаться к своим с призывами быть «к тем» толерантными и впадают в крайнее раздражение, когда «те» либералы призывают своих быть толерантными «к этим». Кто кого начал презирать первым — тоже предмет для соревнования.

Достаточно просто сказать, что эта неприязнь имеет место. Как я уже говорил, негр испытывает глубокое презрение ко всему не-белому, его ценности — это ценности белого империализма в его самом фанатичном виде. Индиец презирает негра за то, что тот не индиец; вдобавок, он усвоил себе предрассудки белых против негров и с рвением новообращенного считает негром всякого, у кого есть хоть капля негритянской крови. «Эти две расы, — как замечал Фроуд в 1887 году, — куда дальше отстоят друг от друга, чем черная от белой. Азиат больше настаивает на своем превосходстве, возможно, из страха, что если не будет этого делать, белые об этом забудут». Как обезьяны, молящие об эволюции, претендуя каждый на то, чтобы быть белым больше другого, индиец и негр обращаются к неназывае-мой белой аудитории, чтобы та видела, как сильно они презирают друг друга. Это презрение вскормлено отношением белых к цветным, но ирония состоит в том, что антагонизм между неграми и индийцами достиг расцвета тогда, когда предрассудки белых потеряли всякое значение.

Лишь немногие не-индийцы что-то знают об индийцах, кроме того, что те живут в деревне, работают на земле, склонны к сутяжничеству и насилию. Несомненно, среди индийцев-иммигрантов были преступники и военные — несколько названий низших чинов индийской армии до сих пор сохраняются в качестве фамилий — а некоторые индийские деревни, с их повторяющимися и нераскрытыми убийствами, когда-то имели почти мафиозную атмосферу. Любой в Тринидаде — знает, что сбить индийца в индийской деревне и остановиться значит напрашиваться на неприятности; случалось ли хоть раз, чтобы водитель остановился, и его избили, я не знаю.[16] Об индуизме и исламе здесь не знают ничего. Мусульманский праздник хоссейни[17] с его барабанным боем, а в прежние времена и с боями на палках, — единственный индийский праздник, о котором хоть кто-то что-то слышал; негры иногда даже бьют в барабаны. Известны индийские свадьбы. К их ритуалам выказывают мало интереса; известно только, что на этих свадьбах еду раздают всем пришедшим. Никто не отличит индусского имени от мусульманского, и к тому, чтобы правильно произносить имена индийцев, негр прикладывает даже меньше усилий, чем средний англичанин. Дело отчасти в том, что, по всеобщему мнению, все не-белое не заслуживает внимания, отчасти в том, что узнать что-то об индийцах непросто, а отчасти — в том, что многие индийцы так старались модернизироваться, что сами стали рассматривать свои обряды как пережиток, из которого они уже выросли. Так что, хотя индийцы и составляют больше трети населения Тринидида, их обычаи остаются странными и даже экзотичными.

Все, что сделало индийца чужим для общества, придало ему силы. Его чуждость отстранила его от борьбы черных и белых. Он подчинялся системе табу, как никто другой на острове; у него были сложные правила касательно пищи и того, что чисто, а что нет. Его религия даровала ему ценности, которые не были белыми ценностями остального общества, и спасла его от презрения к самому себе: он никогда не терял гордости за свое происхождение. Еще более важным, чем религия, была его семья, этот закрытый, самодостаточный мир, погруженный в собственные склоки и ссоры, столь же трудный для проникновения извне, как и для освобождения кого-то из его членов изнутри. Он был защитой и заточением, этот недвижный мир, ожидавший своего распада.

Ислам — статичная религия. Индуизм лишен организованности; в нем нет твердых предписаний, нет иерархии; он постоянно обновляется и зависит от регулярного появления учителей и святых. В Тринидаде он мог лишь увянуть. Однако его запреты все еще крепки. Брак между неравными кастами лишь с недавних пор стал допустимым, брак между представителями разных религий пока еще может разрушить родственные связи, брак между представителями разных рас немыслим. Лишь городской индиец, представитель среднего класса и новообращенный христианин смогли выйти из рамок индийского мира. Индиец-христианин был более либерален и во всех смыслах легче приспособлялся, но, далеко отстав от негра на тяжелом пути к белому миру, он был и куда уязвимей.

Сами по себе, в своих деревнях, индийцы могли жить полноценной общинной жизнью. Это был мир, изъеденный завистью и враждой, межсемейной и межобщинной, но это был самостоятельный мир, община внутри колониального общества, свободная от него, живущая на двойном, тройном расстоянии от центральной власти. Здесь люди были преданы тому, что видели: семье, деревне. В результате сложился тот тип деревенского кланового вождя, которого индиец предпочитает видеть среди политиков. Из этого ясно и почему правление индийцев оказалось настолько беспомощным, решительно неспособным справиться с партийными и прочими политическими механизмами.

Сообщество с деревенским сознанием, ориентированным на деньги, духовно застывшее, ибо отрезанное от корней, с религией, низведенной до ритуала без всякой философии, принадлежащее меркантильному колониальному обществу. Это сочетание исторических случайностей и национального темперамента сделало тринидадского индийца жителем колониальной страны, даже более лицемерным, чем белый.

Огромная часть напора негра происходит от его желания определить свое положение в мире. Индиец, не знающий таких проблем, всегда довольствовался самыми близкими связями. Неважно, владел ли он родным языком, отправлял ли свой культ, но знание о том, что страна по имени Индия существует, всегда служило ему ориентиром. Он не испытывал никакой особенной привязанности к этой стране. Не раз говорилось, что индийская независимость 1947 года подогрела индийский расизм в Тринидаде, но это слишком простое объяснение. Тринидадский индиец, которого волновала борьба за независимость и который вкладывал большие деньги в различные фонды, отказался от Индии в 1947 году. Борьба была закончена, позор был смыт, и он мог без всяких угрызений начать обустраиваться в легком, нетребовательном обществе Тринидада. Индийцы, которые поехали было в Индию, вернулись, недовольно рассказывая о тамошней нищете и убежденные в собственном превосходстве. Отношения между индийцами из Индии и индийцами из Тринидада очень быстро переросли в отношения молчаливой неприязни между метрополией и колонистами, между испанцами и латино-американцами, англичанами и австралийцами.

1947 год — это не дата. Датой был 1946 год, когда впервые были проведены всеобщие выборы в Тринидаде. Именно тогда юристы-дилетанты и деревенские вожди выступили самостоятельно, не только в индийских районах, но и по всему острову. Именно тогда громкоговорители с фургонов стали напоминать людям, что они — арийской крови. Именно тогда, как писали в газетах, один политик, который вскоре неплохо разбогател, обнажил свою бледную грудь и прокричал: «Я тож ниггер!»

Хотя сейчас скорее всего один расизм является реакцией на другой, они имеют разные корни. Политики-индийцы вырастили индийский расизм на основе безобидного эгоизма. Негритянский расизм сложнее. Это запоздалое утверждение собственного достоинства, в нем есть и горечь, и что-то от желания городской черни получить хлеба и зрелищ. Есть в нем и глубокие интеллектуальные импульсы, например, в понимании того, что проблема негра лежит не только в отношении к негру других, но в отношении негра к себе самому. Этот расизм еще и запутан, ибо негр, отрицая вину, которую белый человек ему навязывал, не может освободиться от предрассудков, которые он от него унаследовал, — двойственность, из-за которой ямайский писатель Джон Хёрн после поездки в Британской Гвианы в 1957 году писал: «Эта жалкая ностальгия, которая портит негров. Эти бесконечные извинения за ситуацию, в которой они оказались, эти бесконечные объяснения с „историческими факторами“, отсутствие какого-либо пути. Сентиментальное братство по цвету кожи, дающее дешевую радость быть „африканцем“».

В этом негритяно-индийском конфликте каждая сторона считает, что может выиграть. Но ни одна из них не видит, что их соперничество грозит уничтожить Землю калипсо.

Для тринидадского чувства юмора, с его способностью превращать серьезные международные конфликты в повод для частной шутки, весьма характерно, что неприятный и опасный участок по Вашингтон-роуд в Порт-оф-Спейне называется сектор Газа («Перестрелка в секторе Газа» — один из встреченных мною газетных заголовков), — а дальше это название будут повторять владельцы придорожных кафе в деревнях, чтобы хоть чем-то выделить свои непримечательные заведения. Так что неудивительно, что когда Конго на целые недели оккупировало первые полосы газет, то и звучные имена конголезских лидеров захватили воображение тринидадцев — Касавубу, Лумумба, Мобуту. Любой человек у власти, в особенности прораб и полицейский, стали теперь Мобуту: «Берегитесь, парни, Мобуту идет». Имена же Касавубу и Лумумба могли относиться к любому, и я лично встречал человека, чьим временным прозвищем было Даг (Хаммерсшельд[18]). Это изощренное актерство — часть любви Тринидада к фантазированию, о которой уже говорилось, и которая находит свое полное вакхическое выражение в двухдневном карнавале.[*]

А затем комедия стала трагедией. Лумумбу схватили, пытали перед фотокамерой и убили. Через несколько недель после известий о смерти Лумумбы на одной из главных улиц Порт-оф-Спейна я столкнулся с процессией. Она двигалась организованно и состояла только из негров. Они пели церковные гимны, плохо сочетавшиеся с ожесточенными лозунгами на плакатах и транспарантах — антибелыми, антиклерикальными, проафриканскими, невнятными и всеохватными. Ничего подобного раньше я на Тринидаде не видел. Это была демонстрация «сентиментального братства по цвету кожи, дающего дешевую радость быть „африканцем“», о котором писал Джон Хёрн. В ней выказало себя все самое пустое, что есть в негритянском расизме. «Сектор Газа» и «Мобуту-полицейский» представляли старый Тринидад. Процессия с гимнами — новый.

Я думал, это было всего лишь локальная «вспышка», одна из игр местной политики. Но вскоре, в путешествии, к которому я тогда готовился, я увидел, что подобные «вспышки» далеко не редкость и что они дают выход тем чувствам, которыми охвачены негры по всему Карибскому региону — чувствам смешанным, ненаправленным; это отрицание негром той вины, которую так долго на пего взваливали, это последнее, задержавшееся восстание Спартака, более радикальное, чем восстание Туссена Лувертюра, это сведение счетов по эту сторону Среднего пути.

Британская Гвиана

Если бы там было вакантным уютное местечко какого-нибудь секретаря — в Демераре на таких местах всегда очень уютно, — как молился бы я богине связей и покровительства, как обхаживал бы чиновников из Министерства по делам колоний, как забрасывал бы знакомых своих знакомых просьбами черкнуть пару слов своим знакомым! Ибо Демерара — это тропический рай, вест-индская счастливая долина принца Расселаса[1], единственная настоящая утопия Карибского моря, — это заокеанский Эдем.

Энтони Троллоп, 1860

С самолета атлантическое побережье Тринидада было четким, как на карте, волны мерно несли кружевную пену к берегу, зеленые, с желтизной по краям. Они начинались вдали и невозмутимо катились вперед. На ярко-голубой воде тени от облаков казались потопленными скалами или исчезающими пятнами чернил. Вскоре голубая вода стала коричневой, ее все более темные оттенки имели точные контуры, иногда очерченные белым. Дальше — Южно-Американский континент; серо-зеленый, клочковатый, истоптанный тропами до коричневого цвета, и реки — точно трещины в высыхающей грязи. Минута за минутой мы несемся над этой одинаковой, неприветливой землей, небольшим уголком огромного континента, где деревья вырастают на глинистых берегах, а потом их валят оползни.

С воздуха можно многое узнать о Британской Гвиане: о ее размере, пустоте, изолированности поселений. Шестьсот тысяч человек живет в стране размерам и с Великобританию, но когда летишь над густонаселенной полосой восточного побережья, становится ясно, почему все время так неспокойно в этой стране, такой огромной, что она должна была бы стать миром открытых возможностей. Земля здесь плодородная. Поля сахарного тростника, пересеченные прямыми, как линейки, канавами, похожи на ковры фабричного производства. Они тянутся и тянутся, пока повторяющийся орнамент не нарушает группа ржаво-белых деревянных домов не менее правильной конфигурации. Это жилища работников, — сразу ясно, что жаль было тратить на них участок земли, который мог бы пойти под посадки. Место для строительства выбрано случайно — поселение могло бы возникнуть где угодно на этом зеленом просторе. «Чтобы заставить работать негров с Вирджинских островов, — пишет Майкл Свон в „Пределах Эльдорадо“, — датчане вырубали их игольчатые анноны[2], и в наши дни сахарному тростнику в Британской Гвиане тоже приходится прибегать к сотне уловок, чтобы сохранить достаточно рабочей силы… Люди тропиков предпочитают еле сводить концы с концами и не работать, чем тяжело работать и иметь более высокий уровень жизни».

И пустота. Перелет вглубь страны. Сначала над тростниковыми полями вдоль коричневой реки Демерара. Внезапно поля заканчиваются и начинается буш; в нем видны небольшие, неправильные участки, где лес робко истреблен (скоро именно такое отношение к природе начнет у вас ассоциироваться с Британской Гвианой), — они превратились в болото, поскольку почва бедная и настоящим деревьям на ней не так-то просто вырасти. За несколько минут проносятся поселения, поля, лесные росчисти, и вы оказываетесь над лесом, ровным, густым, глухим, кое-где затопленным рекой, обычно черной, но когда ее коснется солнце — сверкающей: то золотая, то красная прожилка, текущая по безжизненной зелени. И снова лес. Вам надоедает смотреть, но наконец, минут через тридцать-сорок, земля вдруг разбивается на поля и долины, за которыми зеленым, коричневым и охристым мрамором в сухой сезон лежит саванна, с царапинами белых троп — русел пересохших рек, отороченных пышными, сочными на вид пальмами. Бразилия уже недалеко, такая же пустая, — простор, который невозможно осмыслить.

И поэтому странно видеть по пути из аэропорта в город, что дома тут стоят очень тесно, точно на каком-нибудь вест-индском островке, на котором повернуться негде. Река Демерара, вдоль которой мы ехали и которая еще могла бы напомнить нам, что мы на континенте, скрылась за прибрежным кустарником. И лишь элегантность деревянных домов на высоких сваях говорила о том, что перед нами — не острова. Гвианцы умеют строить из дерева; даже самое скромное деревянное жилище у них обладает точностью пропорций и стиля, в то время как более новые бетонные здания полны узнаваемо вест-индской безвкусицы и топорности. В дереве гвианцы построили мечети с минаретами и индуистские храмы с балюстрадами и куполами, построили собор, им даже удалась викторианская готика. Они глубоко стыдятся этих деревянных строений, считая их знаком своей нищеты и отсталости, убогими заменителями бетона, которого в избытке на таком богатом острове, как Тринидад. И поскольку все согласны, что деревянные дома опасны при пожарах, то вполне вероятно, что вскоре лишь самые бедные будут жить в красивых домах, а Джорджтаун, самый красивый город Вест-Индии, изящный, просторный, в едином стиле, будет уничтожен.

Джорджтаун — белый деревянный город. Его было бы приятно рисовать на шероховатой темно-серой бумаге, черными чернилами и густой белой краской, чтобы передать легкость и хрупкость двухэтажных строений, хрупкость, особенно явную в ночи, когда свет струится сквозь верхние веранды, окна, решетки, напоминая о китайских миниатюрных дворцах из слоновой кости со свечкой внутри. Основали его британцы, но строили не они (британская колониальная архитектура мало чем может похвастаться), — строили в основном голландцы, и это чувствуется и сейчас. Улицы вымощены квадратными булыжниками, и по голландскому обычаю по центру главных улиц текли каналы. Теперь большинство каналов засыпано и заменено асфальтовыми дорожками, вдоль которых посажены саманеи с разлапистыми кронами — на вид как будто дубы, более благородные деревья.

Поэтому было очень забавно, когда в день приезда мне вдруг показалось, что я попал в город на Диком Западе времен освоения Фронтира. Наверное, дело было в деревянных домах, а еще в пустынных улицах: я приехал в День подарков[3], а еще — в том, что повсюду попадалась фамилия Букер, которую узнал весь мир во время кризиса 1953 года.

Букерам принадлежит крупнейшая торговая и плантаторская компания в Британской Гвиане, и было время, когда им принадлежала и реальная власть в стране, а если верить Народной прогрессивной партии[4], они до сих пор остаются главными злодеями. Теперь, читая «Букер» на вывесках скобяных и продуктовых лавок, мастерских, аптек, такси, я почувствовал, что прибыл спасти Джорджтаун. Я шел по главной улице, позвякивая шпорами. Старый бородатый Букер с грубым голосом и табачной жвачкой во рту, а с ним пятеро Букеров-младших поджидали меня, чтобы пристрелить на месте. Жители покинули улицы и укрылись в парикмахерских и салунах.

На самом деле продолжалось Рождество. Пьяный белый с кислым лицом торчал из окна рядом с моим пансионом; соседнюю со мной комнату занимал еще один пьяный, который то стонал, то подпевал Пуччини по радио. Я слышал каждый звук: спасибо деревянной перегородке и вентиляционным отверстиям под потолком. В результате я обнаружил, что хожу на цыпочках и вообще делаю все как можно тише, вслушиваясь в происходящее в соседней комнате.

Среди ночи меня разбудили голоса.

«Я сволочь, я сволочь, — пел мужской голос. Он издал долгий стон. — Я только сейчас понял, какая я ужасная сволочь…»

«Ты сам себя делаешь таким», — сказала женщина, и жалуясь и утешая одновременно.

«Нет-нет, я правда сволочь. — Затем задумчиво: — Самая большая чертова сволочь во всей Б.Г.»

«Ты сам из себя такое делаешь», женщина несколько раз всхлипнула.

Молчание. Стон. Обрывок какой-то песни. Затем мужчина проревел: «Делай что мать говорит!» Я лежу тихо, неподвижно, боясь пошевелиться, боясь случайным звуком выдать себя.

Мне говорили, что в Британской Гвиане Рождество празднуют неделю, так что утром я не удивился, услышав, что пьяный сосед снова пьян, Я постарался уйти как можно скорее. Я много раз позвонил по телефону и достиг таких успехов, что вскоре Абдул, знакомый моего знакомого, уже вез меня к Рахимтулам, своим знакомым, богатым и уважаемым людям, у которых был большой дом в фешенебельном районе.

Мистер Рахимтула, высокий человек с толстыми дрожащими ляжками, выглядывавшими из-под шорт, с пятнами на лице и с черепашьей шеей, извиняющимся тоном сказал, что живет в этом деревянном доме только временно; очень скоро он собирается срыть его до основания и построить нечто новое и бетонное.

Он представил нас Майку, молодому военнослужащему британской армии, с тусклыми косыми глазами, большими зубами, толстыми губами и усами в ниточку, очень тонкими и очень неровными. Майк выглядел как человек, которого много обижали; он был другом пухлощекой мисс Рахимтула.

Вынесли виски, и нам предложили восхититься бокалами. На них значилось «Баллантайнз: Путеводитель для на-чинающи»: они были градуированы, как мерные стаканы, с пометками «свеженький», «под мухой», и «в сосиску», а на самом дне стакана был нарисован человек, который вот-вот свалится с лестницы, и это называлось «последняя капля».

«Вы ходили к китайцам вчера?» — спросил мистер Рахимтула у одного из своих гостей — португальцев.

«Мы в конце концов решили пойти к индийцам».

Они говорили о джорджтаунских клубах, и мистер Рахимтула с большой гордостью рассказывал о том, как кипит клубная жизнь во время праздников, а его дочь разносила холодные напитки.

Женщины заговорили о сравнительных достоинствах Великобритании и Британской Гвианы.

«Люди в Б.Г. более гостеприимны, чем в Британии», — сказал мистер Рахимтула.

«Это точно», — сказал Майк.

Затем они заговорили о временах года, о том, как прекрасно иметь весну, лето, осень и зиму вместо просто сезона дождей и сухого сезона. Я чувствовал, что разговор подлаживается под Майка: теперь и он заговорил о временах года так, будто был экспертом, которого пригласили дать совет. Он в подробностях описал снег и объявил, что сейчас расскажет «смешную историю». Мисс Рахимтула и миссис Рахимтула заранее засмеялись. Это случилось, сказал Майк, предваряя свою историю, прежде чем «мы переехали в новый дом». Он взял паузу, чтобы дать улечься этой информации; его стакан был наполнен; он выпил. Я с нетерпением ждал историю, которая уже заставила хихикать мисс Рахимтула, — в одной руке у нее дрожала бутылка виски, другой она прикрывала рот. И вот, наконец, история: однажды зимой отец Майка, выходя из задней двери с некоей — не будем говорить какой — целью, был засыпан снегом, упавшим с крыши.

Миссис Рахимтула громко захохотала и сказала: «Обожаю Англию».

Мистер Рахимтула посмотрел на нее снисходительно.

Абдул, облокотившись на стул из Бербиса, подпортил атмосферу индо-британской дружбы, сказав, что ненавидит Англию и что ноги его не ступит на эту землю.

Он поразил всех и сам, казалось, был поражен.

«Конечно, у меня были друзья, — сказал он, нарушая молчание, которое сам и создал. И затем, с улыбкой Майку — Но очень необщительные».

«Англия есть Англия», — сказала миссис Рахимтула, расслабившись.

Майк согласился. Он, казалось, успокоился и произнес небольшую речь о теплоте, с которой его встретила Британская Гвиана, и о гостеприимстве гвианцев.

Неловкий момент миновал. Двум национальным мифам польстили одновременно: гвианское гостеприимство, английская сдержанность. Мистер Рахимтула с облегчением передернул толстыми ляжками.

Несколько разодетых девушек, очевидно, из семейств не менее уважаемых и богатых, чем семейство Рахимтула, поднялись по ступеням, их встретили радостными возгласами. Майк должен был свозить их в армейский лагерь — это, видимо, была очень важная вылазка.

Сами же мы уехали и отправились к Рамкеррисингхам, которые, как сказал Абдул, славятся своими рождественскими праздниками. В любое время дня и ночи угощение у Рамкеррисингхов выставляется в любых количествах, а происходят приемы в огромном помещении, которое оборудовано совершенно по-современному, прямо-таки очень современно. Стен там не было, в одном углу были спальни, отгороженные волнообразными перегородками, в другом углу кухня, а в третьем большой, хорошо оснащенный бар, оборудованный так, чтобы он ничем не отличался от места, где за выпивку платят. Гости там сидели на высоких стульях, а хозяин исполнял роль бармена. Рамкеррисингхи гордились тем, что у них есть все напитки, какие только существуют в мире. Это выглядело правдоподобно.

Нас кратко представили едокам возле кухни. Затем мы присоединились к выпивающим у бара. Я не мог больше пить виски и попросил красного вина. Вина не было. «Ты льда возьми» — сказал один из выпивающих Рамкеррисингхов и бросил два кубика в мой стакан. Я залпом выпил, и меня повели посмотреть дом. На веранде вдоль одной стороны дома народу было еще больше. По их виду и тому, как они на нас посмотрели, ясно было, что они из домашних; они явно привыкли к тому, что по их дому постоянно кто-то шатается. В спальне с волнообразными перегородками лежали несколько женщин. Мне показалось, что я вошел в гарем — впечатление было тем сильнее, что женщины принадлежали к разным расам.

Я ничего не сказал, а они, лежа кучкой, как щенки, посмотрели на меня с высокомерием.

Я с облегчением вернулся к бару, по пути осмотрев фарфоровые безделушки, в частности книгу, раскрытую на странице с «Отче наш».

В баре разговаривали об индустрии безалкогольных напитков: похоже, что «конкуренция» убивает торговлю.

«Да надо потолковать с кем следует, — сказал старший Рамкеррисингх за стойкой. — Вот как я бы сделал. Без шума и пыли».

Он вдохновлял выпивающих на смелые эксперименты, и они мешали вино с ликером, а потом заливали крепкими напитками. Уже несколько разбитый после выпитого утром, я решил держаться изо всех сил. Старший Рамкеррисингх подтолкнул ко мне лед, и я взял два кубика. Как только я бросил их в стакан, тот Рамкеррисингх, что положил лед в мой первый стакан, сказал: «Не знаю, где ты учился пить. Ты что, не знаешь, что лед в вино не кладут?»

Старший Рамкеррисингх сказал, что сам любит жить просто, а заведение это нужно, чтобы развлекать иностранных бизнесменов: отели в Джорджтауне совершенно для этого не подходят.

«На них надо произвести впечатление, — сказал он, — и я тебе скажу, чем больше вкладываешь, тем больше получаешь. Когда имеешь дело с большими людьми, надо все делать по-крупному. Надо и думать по-крупному».

Абдул кивнул и сказал: «Мистер Рамкеррисингх всегда думал по-крупному. Он начал с малого, знаете ли. И тем из нас, кто начинает сейчас, есть чему у него поучиться».

Я удивился, услышав за обедом, что в стране все наперекосяк с тех пор, как тут сплошные политики и Джаганы[5].

Дома у Абдула мы застали его жену в расстроенных чувствах. Ее машина сбила ребенка. Она тут же остановилась, но ребенок встал и убежал. Никто не хотел сказать ей, чей это ребенок, где он живет — «Вы же знаете этих черных,» — и она не знала, пострадал он или нет.

В пансионе пьяный был все еще пьян.

Возле рынка Стабрук на мостовых было пестро и шумно от продавцов фруктов с их корзинками, лотками, коробами. Я попросил пожилого негра на велосипеде, одетого весьма респектабельно, указать мне дорогу к зданию правительства.

«Я как раз там поеду, — сказал он. — Запрыгивай»

Я засомневался. Он был худой и очень маленький. Но он настаивал и я почувствовал, что обижу его, если откажусь. Так что я сел на перекладину, а он, разогнав велосипед, с ходу, тяжело дыша, запрыгнул в седло, и мы завиляли посреди транспортного потока. Таким образом я прибыл к миссис Джаган.

Я успел прочесть и услышать так много злобных отзывов о миссис Джаган, что заранее был настроен в ее пользу. В своем маленьком кабинете с кондиционером она приняла меня вполне любезно, хотя мало хорошего нидела от заезжих писателей. Миссис Джаган сидела за большим столом, на котором царил полный порядок и стояли фотографии ее мужа и детей. Сумка лежала на полу. Миссис Джаган показалась мне куда более привлекательной, чем на фотографиях: женщины в очках редко фотогеничны. Простое хлопковое платье выгодно подчеркивало ее пропорциональную фигуру, большие серьги кольцами и красные ногти делали ее чуть более легкомысленной, чем подобает леди, сидящей в кабинете с табличкой: Хон Джанет Джаган, Министр труда, здравоохранения и жилищного строительства. Она выглядела усталой, и ее речь нередко прерывалась нервным смехом.

Она сказала, что она пессимист. Победа на выборах 1957 года удивила ее больше чем кого бы то ни было. В стране начался упадок духа с 1953 года, когда была отменена конституция, введены британские войска, а она сама и многие другие арестованы. Тогда от них отступились многие сторонники — «те, кто без хребта», но еще больше страна потеряла, когда партия, бывшая такой единодушной во время прихода к власти в 1953 году, спустя два года раскололась по расовому признаку: индийцы по одну сторону, негры по другую. Раса действительно стала главным камнем преткновения в Британской Гвиане. Миссис Джаган говорила об этом с неподдельным сожалением. К этой теме она возвращалась не раз во время наших последующих встреч, и я полагаю, что она не просто сожалела о расизме: она сожалела об утрате боевого товарищества и дружбы 1953-го. Она вспоминала некоторых людей, теперь своих врагов: как они ели, о чем говорили и что им сказали ее дети. К тому же с 1953 года партия потеряла поддержку интеллектуалов, и это было большим ударом, потому что Британская Гвиана не имеет таланта завозить интеллектуалов извне, в отличие от Тринидада.

В то утро моей задачей было договориться о поездке вглубь страны. Мы обратились к большой карте, которая висела у миссис Джаган за спиной, и вмиг напоминала всякому, кто на нее посмотрит, о масштабах страны, которые со всеми этими Рахимтулами и Рамкеррисингхами вылетели у меня из головы. Миссис Джаган много путешествовала; она знала страну лучше, чем большинство встретившихся мне гвианцев. Район Бербис на востоке она любила больше всего. Он был самым живым. Из него происходили игроки в крикет, большинство писателей и лучшие из политиков: ее муж, конечно же, был из Бербиса.

Открылась боковая дверь, и вошел сам Чедди Джаган, в костюме и с чемоданчиком. Он только забежал сказать, что поехал в банк подписывать соглашение о займе для покупки Электрической компании Джорджтауна.

Это была настолько домашняя сцена, что я почувствовал себя совершенно лишним.

В 1953 году, когда конституция Британской Гвианы была отменена и в страну вошли британские войска, Джаганы стали париями во всей Вест-Индии. Тринидад был настолько напуган, что запретил Чедди Джагану сойти с самолета в аэропорту Пьярко. Надо отметить, что большинство тогдашних политиков Тринидада с тех пор утратили доверие избирателей. Против Джаганов и их партии были выдвинуты обвинения в организации забастовок, подрыве государственной и военной мощи страны, распространении расовой ненависти, словом — в пропаганде коммунизма. «Надежные источники» установили, что существовал план «поджога собственности и жилищ известных европейцев и государственных чиновников… Эту информацию подтвердили донесения о необычно высоких объемах продаж бензина частным лицам без машин, которые уносили его в канистрах или бутылях».

Все это можно прочесть в Белой книге[6] от 20 октября 1953 года, через двенадцать дней после отмены конституции. Этот документ сводил события тех удивительных недель к сорока четырем сухим пронумерованным параграфам в шести частях: «Введение», «Деятельность министров», «Экономические последствия», «Угроза насилия», «Лидеры народной прогрессивной партии и коммунизм», «Действия правительства Ее величества», в каждой части несколько подзаголовков курсивом, прилагается три «Приложения»; этот документ никогда не теряет самообладания и не забывает ставить «мистер» и «миссис» перед именами людей, которых не без его содействия упрятали в тюрьму.

Но самое удивительное в нем — это то, как он выглядит. В Британской Гвиане он «перепечатан по распоряжению» Бюро общественной информации. Так гласит заглавная страница, которая состоит из десяти печатных строк с большими пробелами, набрана курсивом большими буквами, со шрифтами четырех видов, с запятыми в конце двух строк и с точкой в конце последней. Она выглядит удивительно старомодной, напоминая издания столетней давности, словно бы относясь к столь же давним событиям. На следующей странице — коричневатая фотография королевы в полный рост, с подписью готическим шрифтом. Далее в документе идут фотографии сэра Уинстона Черчилля (над фотографией большая звезда), сэра Альфреда Сэведжа, губернатора (наделенного звездой поменьше), главного секретаря, преподобного Джона Готча (звезда как у Черчилля); спикера сэра Юстаса Уолфорда (маленькая звезда); президента Государственного совета (маленькая звезда); генерального прокурора и финансового секретаря (втиснуты в Приложение С в параграфы девять и десять соответственно, без всяких звезд). Фотографии среди страниц, рассказывающих со свойственной Белым книгам невозмутимостью о недостойных делах и мыслях, заставляли сделать вывод, что все эти достойнейшие люди были вероломно оскорблены и унижены теми, чьих фотографий не появилось.

* * *

Я много слышал о Рупунуни, саванне к югу от лесного пояса, и хотел провести там несколько дней, в административном центре Летем, у бразильской границы, в двухстах пятидесяти милях от Джорджтауна. В старые времена до Рупунуни можно было добраться по реке, совершив трудное и длинное (в несколько недель) путешествие, или по тропе, по которой перегоняли скот. В наши дни туда можно за девяносто минут долететь на «дакотах» «Авиакомпании Британской Гвианы». Но на побережье, где царит колониальный дух и чувствуется близость Карибских островов, нетрудно вообще забыть, что Британская Гвиана граничит с Бразилией. Для большинства гвианцев побережье и есть Гвиана, а все, что за его пределами, — это буш.

Так оно есть. Буш начинается у аэродрома Аткинсона, всего в двадцати милях от Джорджтауна. Этот аэродром во время войны построили американцы. Они до сих пор им пользуются, и рядом с их блестящими современными се-ребристо-оранжевыми самолетами, которые стоят, красиво и уверенно раскинув крылья, окантованные по ребру «Дакоты» кажутся простенькими и усталыми. Офис и мастерские «Авиалиний Британской Гвианы» располагались в мрачном ангаре, некогда принадлежавшем американцам. Сквозь погнувшиеся стальные решетки прорастала трава, а кругом был буш.

Шел дождь, и пассажиры стояли на верхней галерее среди своих коробок и корзинок. Они были мало похожи на тех обитателей Британской Гвианы, которые считаются типичными: много белых, четверо южноамериканских индейцев; а пилот, высокий пухлый человек в красной майке, вообще европеец. Побережье — сахарный тростник, ирригационные канавы, дома для работников, политическое соперничество, коммунизм — все это оставалось далеко позади. Под дешевыми черными зонтами, на которых огромными буквами было намалевано «Авиалинии Б.Г.» — не чтобы выказать гордость, разумеется, а чтобы не украли, — мы прошествовали к самолету. Отдельных сидений не было. Вдоль обеих стен шла тонкая металлическая планка; на ней были разложены тонкие резиновые подушки, сцепленные друг с другом и оснащенные ремнями безопасности. Передняя часть самолета была заложена грузом. Я заметил картонные коробки с пивом, кровать, швейную машинку и множество пакетов с мукой: все, что нужно в хозяйстве, от английских булавок до «лендроверов», перевозилось на этих доблестных «дакотах», по девять центов за фунт.

Рядом со мной сел пожилой американец. Он был очень высок, с сутулой спиной, а широкая грудь свидетельствовала о недюжинной силе. Если бы я знал, что ему восемьдесят пять лет и что это Бен Харт, первопроходец Рупунуни и один из самых известных ее персонажей, я бы уделил ему больше внимания.[*] А так меня больше заинтересовали четверо южноамериканских индейцев, сидевших напротив. Это было мое первое знакомство с людьми, которых тринидадцы боязливо называют «дикими индейцами», а прибрежные гвианцы презрительно именуют «местными». Мужчина с босыми ногами, в брюках цвета хаки, свободной белой рубашке, закрыл лицо платком. Две женщины уставились в пол. Маленькая девочка в розовом платье и широкополой соломенной шляпе разглядывала других пассажиров, но стоило ей с кем-то встретиться глазами, она оттопыривала нижнюю губу и смотрела вниз. Оживились они, лишь когда самолет низко пролетал над саванной, и в нем стало невыносимо жарко, его стало трясти и некоторых затошнило. Тогда женщины с лукавой улыбкой оглядели пассажиров и прикрыли рты ладонями, точно пряча смешок.

Наша первая остановка была в поле в местечке под названием Добрая Надежда. Мы как будто шагнули в другую страну или в сцену из какого-нибудь вестерна. Плоская красная земля, покрытая пучками жесткой травы, тянулась до бледных серо-голубых гор. Самолет прилетает в Добрую Надежду раз в две недели, и все население вышло его поприветствовать. Создать толпу им не удалось. Было трудно понять, откуда они все явились, потому что кроме разрушенной хижины рядом с посадочной полосой в округе виднелся только один дом. Но почти все они должны были прийти пешком, — я заметил только один «лендровер», да и тот принадлежал Цезарю Горинскому, невероятно красивому русскому эмигранту, по слухам, одному из самых богатых жителей Рупунуни. Атмосфере голливудского вестерна способствовало и присутствие высокого поджарого босого человека, похожего на техасца из кинофильмов, одетого как киноковбой и говорившего с американским акцентом. Он оказался немцем из Гамбурга, секретарем Горинского.

Вопросы национальности переставали иметь какое-либо значение в обстановке, которая была хоть и несколько странной, но все же настолько знакомой, что экзотично в ней выглядели не южноамериканские индейцы, а негры-полицейские в опрятной черной униформе и шляпах для буша. И в этом тоже было своеобразное переворачивание ролей — то есть в патрулировании индейцев неграми — ведь в дни рабства именно индейцев нанимали отыскивать беглых рабов. А теперь полицейские говорили об индейцах как о диких непредсказуемых людях, за которыми нужен глаз да глаз.

Один из полицейских помахал рукой. «Бразилия там, знаете ли». Это слово явно его возбуждало. «Однажды они сюда пришли, знаете ли». Он засмеялся. «Но вы же знаете англичан и их землю. Мы прогнали их обратно, мистер». Вопросы национальности точно ничего не значили. Здесь полицейский-негр мог говорить о себе как об англичанине, и это выглядело естественно. Все по ту сторону границы было бразильским, все по эту — английским, и англичане твердо знали, на чьей стороне превосходство.

Прилагательное, которое чаще всего используют для описания внутренних районов Британской Гвианы, — «обширный». «Обширны» здесь и природные ресурсы; и они неизменно «нетронуты». Создается впечатление, что тут надо просто вырубить леса, и тогда вырастет богатое новое государство. Но на самом деле огромная часть «нетронутых» внутренних районов — это неплодородный белый песок, а проблему возобновления лесов еще предстоит решать. Есть здесь и бокситы, но золото и бриллианты находят лишь в небольшом количестве.

Рупунуни — типичный район Британской Гвианы. Это «саванна», «пастбище», «земля коровьих стад». Однако можно ехать целый день и не увидеть ни одной коровы. Почва в сухой сезон, а именно тогда я и увидел ее, коричнево-красного цвета и местами состоит из чистого латерита. То, что на первый взгляд выглядит как травка, оказывается осокой. В этой жаркой пустоши цветут только анакарды и манго, время от времени вспыхивающие пучками яркой зелени, и американская курателла: ее невысокие искривленные стволы, похожие на хорошо обихоженные фруктовые деревья, местами растут с такими правильными промежутками, что саванна кажется бесконечным садом. Но природа притворяется: у курателлы листья как наждак. Среди деревьев высятся термитники — конусы из серой глины, до шести футов в высоту. Замки термитов и сады, которые никто не сажал, особенно когда видишь их на склонах, наводят на мысль, что земля здесь изобильна и густо населена. Каждый замок отбрасывает черную тень, напоминая древний монолит, охраняемый Национальным трестом, и кажется, что в следующей плоской долине появится деревня с закусочной, где подают горячую еду и холодные напитки. Но дорога все идет и идет мимо очередных муравьиных замков и американских курателл, серая колоннада пальм с зелеными капителями размечает ее движение, серо-голу-бые горы окаймляют горизонт. Иллюзия исчезает: здесь на самом деле нет людей.

Иногда в саванне случается пожар: неправильная линия низких разрозненных языков пламени, медленно наступая, разделяет землю на два цвета: коричнево-зеленый с одной стороны и черный — с другой. Над белым дымом парят ястребы, высматривая змей и других живых тварей, пересекающих линию огня. Пожары устраивают хозяева ранчо для того, чтобы спалить осоку, заглушающую траву, или же, не задумываясь о том, что именно нужно спалить, и нарушая закон, их устраивают индейцы, которым нравится смотреть, как горит саванна. Иногда, как мне рассказывали, пылают целые горы. После таких пожаров саванна выглядит точно неземной пейзаж: листья цвета меди висят, свернувшись, на искривленных, неестественных деревьях, поднимающихся из черной земли.

В долинах режут телят и выращивают табак, и этого, вкупе с животноводством, достаточно, чтобы немало людей обеспечить, а некоторых даже обогатить, но этого вряд ли достаточно, чтобы сделать район важным для страны в целом. Рупунуни это не столько земля первопроходцев и первопоселенцев, сколько земля романтиков. Первопроходец хочет увидеть города, поднимающиеся в пустыне, романтик хочет, чтобы его оставили в покое. Жители Рупунуни хотят, чтобы их оставили в покое; и хотя они зависят от Джорджтауна, среди них ощущается скрытое сопротивление всякому желанию правительства из Джорджтауна взять управление в свои руки. Управлять мелкими, разрозненными поселениями — тяжкое бремя для бедной страны, и отношения между чиновниками и местными жителями далеко не простые.

Безусловно, корни этого противостояния частично кроются в расовых проблемах. Правительственные чиновники, в особенности полицейские, — негры. А в Рупунуни негр, черный человек с побережья, до сих пор рассматривается как символ угрозы и страха — беглый раб, который когда-то враждовал с индейцами, а теперь развращает их.

В Тринидаде нет никакой памяти о рабстве. В Британской Гвиане о нем трудно забыть. Само слово «негр» ассоциируется с рабством и поэтому вызывает неприязнь у многих черных гвианцев. Они предпочитают название «африканец», которое в Тринидаде сочли бы оскорблением. Все знают, что индейцы охотились за беглыми рабами, об этом я неоднократно слышал и от черных, и от белых; в Рупунуни, и всюду, где бы вам ни встретился индеец, от этого воспоминания пробирает озноб.[*]

Летем, административный центр, названный в честь бывшего губернатора колонии, — чистое, беспорядочно застроенное поселение из нескольких дюжин бетонных домов в уродливом карибском стиле, расположенных вдоль рифлено-красных латеритных дорог. Люди с ранчо считают Летем городом и говорят, что он перенаселен. Сначала это кажется преувеличением, издержками бойскаутского духа, но после нескольких дней путешествия по пустой саванне ты и сам начинаешь чувствовать, что Летем — это город, где удобств даже слишком много. В нем есть аэродром, скотобойня, больница и отель, электростанция, крикетная площадка — твердая земля Рупунуни хорошо подходит для игры, — и танцевальный зал. На аэродроме возле скотобойни, на фоне серо-голубых гор, которые отсюда кажутся низкими, в шквале красной пыли регулярно взлетают и садятся «дакоты», привозящие все необходимое и забирающие говядину; рядом, не вмешиваясь, стоят полицейские. Иногда границу перелетает какой-нибудь маленький самолет, и оттуда, как из такси, выпрыгивает с чемоданом бразильский торговец или контрабандист (граница не охраняется и не ведает таможенного досмотра), чтобы через день-другой вылететь в Джорджтаун.

Над двухэтажной бетонной резиденцией местного уполномоченного, достаточно высоко, чтобы видно было бразильцам за границей, развевался «Юнион Джек»[7]. Местный уполномоченный, Невиль Франкер, гвианец, был именно таким, каким и следует быть местному уполномоченному. В официальной ситуации его речь была убедительна и безупречна, а в частной беседе — свободна, занимательна и сдобрена не выходящим за рамки цинизмом. Он тут был новичком, поэтому естественно, что играя на той неделе свой первый крикетный матч в Рупунуни и проходя первые воротца, он вынужден был вести счет, набрав 53 очка. В этой части света для местного уполномоченного не было лучшего способа привлечь внимание общества к своему статусу и показать себя.

Жизнь в Летеме сосредоточена вокруг отеля Тедди Мелвилла, стоящего в конце взлетно-посадочной полосы. «Отель» — слишком холодное и важное слово для такого заведения, которое скорее походит на большой жилой дом без отделки, построенный в пустыне из самых простых материалов. Его надо назвать словом, в котором есть убежище, открытость и дружеский прием, например «постоялый двор». Здесь турист, с комфортом передвигающийся в самолете и «лендровере», может польстить себе мыслью, что он путешественник. В этой гостинице всегда есть где поспать — хотя бы в гамаке на веранде, огражденной решетками для вьющихся растений, с цементным полом, — и всегда есть что поесть.

Кресла на веранде обиты местной кожей, а оленьи рога в небольшой столовой завешаны веревками и кобурами. Дружелюбная свинья входит и выходит, собирая с пола крошки, как пылесос; иногда показывается детеныш муравьеда, застенчиво пробирающийся вдоль стены на дрожащих колоннообразных ногах, как у мягких игрушек, но с кривыми когтями, которые, когда он вырастет, сделают его достойным противником ягуару. Еще кажется, что повсюду, где только можно, попадаются сыновья Мелвилла, красивые, хорошо сложенные, с легкими гибкими движениями. Ощущение вестерна не проходит. В баре, где вам дадут отличного бразильского пива, доллар тридцать центов за литр, португальский (или бразильский) язык звучит не реже английского. Это, как и этикетка на португальском (Industria Brasileira[8]) на непривычно большой пивной бутылке, — уже не иллюзия: Летем действительно приграничный город.

Новогодний танцевальный вечер — большое событие в Летеме. Оно происходит в отеле. В афишах, написанных от руки и приклеенных к дверям бара, говорилось, что будет бразильская группа, приезжающая из далекой Боа-Висты — а это за две реки, за пять часов, за восемьдесят миль отсюда. Приедут и грузовики, набитые бразильцами, ибо каждый из двух приграничных городов, Летем и Боа-Виста, с завистью почитает другой местом разврата и приключений; мне уже сообщили шепотом, что в Боа-Висте имеются бордели.

Бразильцы прибыли в середине следующего дня и мгновенно заполнили весь отель. Женщины, треща и щебеча, осадили ванные комнаты, и когда через несколько часов они наконец справились с ущербом, который нанесла им дорога из Боа-Висты, ванные комнаты были сплошь усеяны пучками волос и комками ваты. В коридоре валялись пустые бело-зеленые коробки, Leite de Rosas[9] — духи, надо думать — и, конечно же, Industria Brasiliera.

Я слышал, что в прежние времена эти пограничные танцы были делом опасным и иногда заканчивались потасовкой, но теперь все иначе. Чувствовалось, что Летем несколько сожалеет о былой славе, хотя некоторые до сих пор считают эти танцы неподобающим развлечением для приличных женщин. Раньше всех на танцы пришли индейцы, и респектабельные дамы смотрели на них с надменной снисходительностью, как будто недоумевая, чего ради они утруждали себя поездкой, ванными комнатами и Leite de Rosas.

На веранде, вдали от шума танцевальной залы, я встретил респектабельного бразильца и двух респектабельных бразильских дам — португалок с толикой индейской крови, как и у многих бразильцев в этих краях. Они спокойно сидели в креслах Тедди Мелвилла. Мы попытались завести разговор. Попытались, потому что они говорили на португальском и английский знали совсем немного, а я чуть-чуть объяснялся по-испански. Мужчина был инженером. Его жена, отличавшаяся печальной и возвышенной красотой, работала на государственной службе; его сестра, которая, к сожалению, до сих пор не замужем, приехала из Белема и некоторое время пробудет с ними. Мы обменялись адресами. Они уговаривали меня заехать в великую страну Бразилию. И когда я это сделаю, то должен буду непременно их навестить. Мы вместе дошли до танцевального зала и распрощались.

Индейские женщины в танце держались сурово, смотрели вниз, сосредоточившись на танцевальных па, и, казалось, совсем не обращали внимания на партнеров. Они опускали босые плоские ноги на пол в каком-то ритуальном топоте. Мне они не показались привлекательными.

Я очень старался заинтересоваться индейцами в целом, но потерпел неудачу. Я не мог прочитать выражения их лиц; я не понимал их языка и никогда не смог бы угадать, на каком уровне с ними возможно общение. И среди более сложных народов существуют индивиды, обладающие способностью передавать вам свое чувство поражения и бесцельности: эмоциональные паразиты, они наливаются соками, вытянув из вас жизненную силу, которую вы сохраняете с таким трудом. Точно такое же воздействие на меня оказывали эти индейцы.

Самым мрачным воспоминанием о Рупунуни стало для меня воспоминание о южноамериканской деревне, куда меня как-то отвез Франкер. «Объявление, — говорилось на грубо расписанной доске возле деревни. — Никто чужой, кроме священников, докторов и местного уполномоченного, нам тут не нужен. Приказ деревенского головы. Феликс». Это объявление было повешено по инициативе снизу, чтобы оградить деревню от кандидатов, за которых она в любом случае не стала бы голосовать. Деревня состояла из соломенных хижин и кое-как сколоченных деревянных домов. Учитель-индеец жил в самом большом деревянном доме в стороне от остальных, а в другом деревянном доме была школа — сейчас пустая, но с картами, плакатами и расписаниями на стенах, совсем как в тысячах других школ. Но эта школа не давала своим ученикам ничего, кроме путаницы в голове и презрения к самим себе.

В деревне был проездом отец Квигли, католический миссионер. Он ночевал в школе, и его гамак еще висел посреди класса. Пока мы разговаривали, вокруг собирались мужчины и мальчики, одни в классной комнате, другие на ярком солнце во дворе, те, кто помоложе, смотрели с интересом и явно чего-то ожидая, старики — так, как если бы лишь выказывали уважение к местному уполномоченному, причем одним своим присутствием.

«Фаустино, — спросил отец Квигли — ты хочешь поехать в Джорджтаун?»

«Да, отец», — сказал мальчик в серых фланелевых брюках.

Но, однако, что будут делать в Джорджтауне Фаустино и те, кто, как и он, недоволен жизнью в своей деревне и положением «туземца»? Они окажутся предметом общего презрения; может быть, кто-то добьется места в полицейском патруле — и все. Отец Квигли считал, что им надо дать возможность активнее участвовать в жизни страны, выделить рабочие места, обеспечиваемые государством и с ограниченной ответственностью.

У Феликса, главы деревни, от имени которого было написано решительное объявление против чужаков, был отсутствующий вид. Пока мы разговаривали, он — грузный, сутулый, — сидел на скамье, уставившись в пол, и болтал короткими ногами в свободных брюках. Позже, не выходя из своего транса, он пригласил нас в свою лачугу. Там было темно, грязно, пыльно и царил беспорядок, как в большинстве индейских домов. Вид пищи, стоящей посреди грязи и пыли, производит на меня такое же действие, как скрип мела по доске; я с трудом заставил себя побыть там еще немного, чтобы оценить достоинства терки вай-вай — острых кусочков камня, вставленных в доску, — нам сообщили, что это очень ценный раритет. Я пришел к выводу, что уважительное обращение с пищей — правила ее приготовления и потребления, запреты, связанные с ней, — относится к числу краеугольных камней цивилизации.

Всю ночь играла музыка. Время от времени я просыпался и слышал ее: успокаивающая, как шум дождя, но со странными скрипучими нотками, какие можно услышать в японских фильмах. А утром наступила тишина. Бразильцы, музыканты и танцоры, инженер с государственной служащей забрались в грузовики и уехали обратно в Боа-Висту. На полу залы, на веранде, на дороге валялись пустые пивные бутылки, небольшие группки индейцев удовлетворенно разглядывали хаос, учиненный не без их усилий.

В столовой был новый гость. Торговец, сириец но рождению, прилетел утром на маленьком самолете, следуя в Джорджтаун. За кофе он пытался убедить меня тоже заделаться торговцем и жить в Бразилии. Я упомянул о сложностях: при том, что транспортировка из Джорджтауна до Летема — это девять центов за фунт, сказал я, торговать, наверное, не просто.

«Па-адумаешь! — сказал он. — Платишь доллар в Джорджтауне. Так? Платишь еще доллар за транспорт. Так? Значит, за товар берешь три. Вот и все. Па-адумаешь!»

На этой неделе в Боа-Висте шла какая-то ярмарка — животноводческая или сельскохозяйственная, — и туда было приглашено начальство из Летема. Хьюсон, молодой британский чиновник по сельскому хозяйству, носивший вполне стандартные брюки цвета хаки, но ходивший — по личному желанию — без обуви, отправлялся туда с двумя помощниками и согласился взять меня с собой. Чтобы перебраться в Бразилию, паспорта не требовались, но зато надо было одолеть вброд реку Такуту. Вброд река была меньше ста ярдов шириной, и там палками был размечен путь по предательским песчаным отмелям, которые станут ловушкой для «лендровера», если на них затормозить. И когда «лендровер» начинал погружаться слишком глубоко, я старался напоминать себе, что эту же реку дважды в неделю пересекает большой грузовик из Боа-Висты.

Наконец мы добрались до берега. Мы были в Бразилии. Земля была абсолютно такая же, никаких подтверждений того, что мы оказались в Бразилии. Саванна такая же плоская, светлая и голая, небо такое же высокое, а почва такая же твердая, как и на том берегу. Дорога тянулась среди ощетинившихся пучков жесткой зелено-коричневой травы: две белые параллели, разделенные полоской низкой растительности, причесанной машинами. И, постепенно углубляясь в Бразилию, я прочувствовал то, что мне сообщали географические карты: на самом деле саванна — это Бразилия, а доля Британской Гвианы в ней просто пустяк.

Мы проезжали небольшие поселения, скопления домов с соломенными крышами, иногда нас останавливали люди, индейцы с толикой португальской крови, чтобы пропеть мольбу «pasagem a Boa Vista».[10] «Никакого „подвезти“!», говорил Хьюсон, и они отходили, выказывая злость или разочарование. И продолжали ждать, бог знает сколько, какого-нибудь транспорта, который подвезет их до Боа-Висты, огни которой здесь, в пустыне, действительно должны были казаться особенно яркими. Один раз нас остановил старый седой негр. В Новом Свете так привыкаешь слышать от негров английскую речь, что странно слышать, как они говорят на другом языке. Это вынуждает как бы заново увидеть положение негров, которых в Новом Свете лепили по стольким всевозможным образам и подобиями. Здесь, в саванне, этот старик был явно чужаком, экзотическим существом, пока не знавшим ничего — ни пейзажа, ни языка.

Неожиданным и невероятным образом перед нами предстало большое некрашеное бетонное здание. На нем значилось POSTO MEDICO[11] топорными голубыми буквами, а на стенах были предвыборные плакаты с фотографиями хорошо одетых политиков с лицами, не внушавшими доверия. Это была больница. Но в ней не было оборудования, докторов и пациентов: Бразилия — великая страна, которая контролирует каждую пядь своей огромной территории, только на бумаге.

Куда бы ни посмотри в саванне, видишь расплывающиеся в дымке низкие горные цепи. Без этих гряд плоскость была бы непереносимой, в особенности когда исчезают даже американские курателлы, а кривые ветви какого-нибудь дерева на краю дороги, мертвого, белого, которое замечаешь задолго до того, как подъедешь, создают подходящий для кино эффект и задают масштаб пустоте. А потом видишь уже не горную цепь, а одну гору, отдельную, крутую, с четкими очертаниями, не можешь отвести от нее глаз: она растет, ширится, ее очертания уже вовсе не четкие. Это уже и не гора, которой люди дали имя, камешки, скатывающиеся иногда по ее склонам, скудная растительность, которая появляется и вянет на них, как будто не существуют: она сама существует только как ориентир в пространстве.

Пейзаж саванны постоянно меняется. В сырых низинах буш, похожий на лес, а у ручьев — настоящие зеленые оазисы, где пальмы отражаются в чистой воде. Мы остановились у ручья, чтобы умыться и походить по воде, и в это время наш оазис обогнул «лендровер», промчался вброд по мелководью и улетел прочь в облаке пыли. Это был Цезарь Горинский из Рупунуни, который тоже ехал в Боа-Висту. Мы поехали за ним, но догнать не смогли. Горинский хорошо знал дорогу, и клубы пыли от его «лендровера», казалось, выражали его блестящее умение петлять по местности.

Становилось все зеленее. Мы проехали фазенду: белый дом с голубой отделкой стоит между посадками бананов и апельсиновым садом. Со двора на нас глядели дети, вывеска сообщала название фазенды: «Добрая надежда». Внезапно открылся берег Риу-Бранку, притока Амазонки. В мягком свете заката фантастическую широту реки помогала измерить лишь беспорядочная линия непримечательных белых и коричневых домов, высоко стоящих на другом берегу и ласково освещаемых заходящим солнцем: Боа-Виста, город приключений, с целой улицей борделей. Между нашим берегом и ближайшим островом в мутной воде виднелись белые отмели, и на мгновение можно было представить себе, как в детстве, что до этого острова, низкого и плоского, легко добраться, перепрыгивая с одной отмели на другую.

Стало ясно, почему Горинский так спешил. Он надеялся успеть на паром, который брал только две машины за раз — и в очереди он уже стоял вторым вслед за ярко раскрашенным «виллисом» (Industria brasileira от крыши до покрышек). Паром только что ушел и вернется не раньше чем через час. Водитель «виллиса», офицер бразильской армии, сказал с угрюмым смирением, что обслуживание могут отменить до утра. Мы сидели на берегу, ели апельсины, солнце заходило, и дома Боа-Висты выглядели все нежнее и мягче.

Появилась маленькая моторная лодка, на которой можно было переправиться, и Хьюсон решил отправить меня вместе со своим помощником. Когда мы отъезжали, лодочники кричали, чтобы он не забыл напомнить парому вернуться назад. Мы юлили по реке между островов и отмелей, на дорогу ушло двадцать минут. Толпы женщин и детей купались у берега. Был закат. Деревья и пришвартованные лодки вырисовывались четкими силуэтами на фоне яркого неба и реки. Мы влезли на крутой берег и вышли на грязную улицу, всю состоявшую из ям и рытвин, как бывает на строительной площадке.

Боа-Виста — несуразный город: разрозненные кучки убогих зданий ютятся вдоль широких улиц, намеченных согласно схеме ответственного планировщика городской застройки. Только эти улицы еще не достроены, имеются только короткие, разрозненные, разбросанные то тут, то там отрезки. План планировщиков должен осуществиться в 2000 году, и то, что в тот год должно будет превратиться в великолепные проспекты, теперь соединяет ничто с ничем по красному бразильскому месиву. Это привело, в частности, к тому, что хотя в смысле населения Боа-Виста и маленький город, однако расстояния в нем вполне столичные, а общественный транспорт отсутствует. Фонарные столбы идут вдоль хорошо спланированной пустоты — частицы светлого будущего, нескольких огромных зданий, среди которых скотобойня и больница, пока не востребованные, стоят, ожидая своего часа и прироста населения, которое пока состоит из госслужащих, управляющих друг другом, и контрабандистов, обеспечивающих этих госслужащих. В целях экономии и удобства бразильское правительство смотрит сквозь пальцы на контрабанду в этом регионе.

Такси, «виллис» без верха — только военные джипы могут передвигаться по этим улицам, — доставило меня в гостиницу — одно из внушительных зданий, построенных для 2000 года. В тот год, вне всякого сомнения, это здание станет архитектурной доминантой прекрасного городского центра, где образованные и неподкупные полицейские примутся регулировать движение на трехполосных проспектах, а в ухоженных садах заиграют фонтаны; но в настоящий момент этот городской центр был не более чем пыльной ямой, по которой то и дело спешили ярко раскрашенные открытые джипы с веселыми бразильцами, вздымая облака красной пыли, за которой скрывались фонарные столбы и линии электропередачи, которыми ощетинился весь город, и дома, казавшиеся издалека совсем крошечными, на другом конце этой ямы. Отель — новый и розовенький — уже смотрелся руиной, остатком отступающей цивилизации. Двое босоногих детей, грязных и застенчивых, в одежде, до которой, согласно традициям Боа-Висты, им еще предстояло дорасти, провели меня в номер: постель, стул, настольная лампа без лампочки, уродливый тусклый шкаф, кран с горячей водой, который не работает и, возможно, не работал никогда, окно, выходящее на кусок пустоши, куда выброшено много мусора. После этого просьба человека за стойкой предъявить паспорт показалась мне неуместной. Отложив испанский, который я до того употреблял в разговорах с ним, я сказал по-английски и с некоторым раздражением, что паспорта у меня нет. Он пожал плечами, взял свои слова обратно и продолжил ковырять в зубах.

Тьма скрыла пыль и отсутствие зданий. Во все стороны, куда ни кинешь взгляд, Боа-Виста сверкала электрическими огнями, которые были бы должны знаменовать бульвары, площади, излучины мегаполиса, предлагающего массу чувственных удовольствий. Я хотел как-то миновать пыльную свалку и уже направился в сторону небольшой улицы справа от отеля с обветшалыми деревянными домами, когда помощник Хьюсона, уводя меня чуть в сторону, сказал со смущением: «Женщины на этой улицы плохие».

«Плохие?» — сказал я.

Он очень смешался. «Ну, они плохие», — сказал он, как я подумал, неискренне. Затем, как будто объясняя ребенку, он добавил: «Видите ли, плохие мужчины идут на эти улицы, чтобы повидать там плохих женщин».

Я не стал вдаваться в подробности. Мы пошли через свалку к асфальтированной улице. Плоская поверхность, столь редкая в городе, использовалась по полной: ее сплошь покрывали огромные предвыборные лозунги, написанные белой краской. После того как мы выпили пива в грязном баре, пахнувшем собачьим дерьмом — все бары там, как я обнаружил позднее, пахнут собачьим дерьмом, — помощник Хьюсона покинул меня, и я решил навестить бразильского инженера и его жену-госслужащую, которых встретил в Летеме.

Они жили в небольшом белом доме на улице, забитой небольшими белыми домами. Как и все дома на этой улице, как и большинство строений в Боа-Висте, он был помечен буквами НД, что значит «национальное достояние» — бразильский способ сказать «собственность правительства».

Я нагрянул со своим визитом, когда они наслаждались вечерней прохладой у себя в пыльном дворе, сидя под манговым деревом, с ветки которого яростно пылала висячая электрическая лампочка мощностью в немало ватт. Никогда не встречал я города, столь изобилующего светом, столь затянутого в электрические провода. Я окликнул их с неасфальтированной дорожки, а они, прикрывая глаза от электрического сияния, издали возгласы скорее недоверия, чем радости. Золовка сидела за швейной машинкой, сшивая те куски ткани, что купила в Летеме. Инженер был в гой же одежде, что я видел на нем в ночь, когда были танцы: белые брюки и зеленая полосатая рубашка. Его жена, госслужащая, была в пушистых белых тапочках. Я подумал, что они вряд ли подходят для слоя пыли толщиной в несколько дюймов, на которой отпечатался хаос следов, превратившихся в черно-белые барельефы при мощном освещении.

Под приглушенные приветственные возгласы из небольшого дома «национального достояния» вышло несколько человек. Целая отдельная семья, как мне показалось, но госслужащая, чью серьезность я теперь интерпретировал как меланхолию, представила их как членов семьи своего мужа. Муж был отправлен за пивом, а она вышла в переднюю комнату, которая мгновенно накалилась слепящим светом, перепрыгнувшим через зарождающуюся улицу, прошла в боковой выход во двор и тут же вернулась с бутылкой белой жидкости, особого бразильского напитка, который, по ее словам, она приготовила сама. Как оказалось, это был сок анноны игольчатой, которая растет в любом дворе на Карибах и не требует ухода. Мы выпили анноно-вый сок с мякотью; когда инженер вернулся с пивом, мы быстро выпили пиво, чтобы не дать ему согреться; и дальше беседовали как могли.

Среди них не было ни одного уроженца Боа-Висты: Боа-Виста, сказали они, это для бразильцев смешно, это самая что ни на есть дыра в захолустье. Они боялись, что я получаю слишком скудные впечатления от Бразилии. Видел ли я фотографии Бразилии? Затем инженер спросил меня, читал ли я Шекспира. В оригинале? Он оглядел меня с завистью и удивлением. Он сам любил книги. Да, сказала его жена, он действительно большой читатель. «Камоэнс, Данте, Аристотель, — сказал инженер, — Шелли, Ките, Толстой». И целую минуту мы обменивались именами писателей, инженер встречал каждое известное ему имя словом. «Ах!» Да, сказал он в конце, чтение — великая вещь, она совершенствует человека.

Пока мы разговаривали, между нами падали манго. Смех, раздававшийся в ответ, помогал преодолеть паузы в беседе и придавал ей оживленности. Прежде чем я уехал, госслужащая сказала, что будет очень рада завтра показать мне город. Я ответил, что это прекрасно, но как же ее работа? Она улыбнулась и пожала плечами; она зайдет за мной в отель около девяти.

На обратном пути через мертвый город, ярко освещенный луной, я пошел по улице с борделями. Маленькие сверкающие черные ручейки прорыли глубокие каналы в застывшей твердой грязи. В паре обветшалых домов негромко играла музыка и несколько человек танцевали, вовсе не буйно. Женщины были толстые, немолодые, ничем не примечательные. Они казались немытыми и так мало постарались выглядеть «плохими», что я даже не мог с уверенностью сказать, проститутки они или нет; внешний вид и степень привлекательности проституток так сильно разнятся от культуры к культуре. Я отправился прямиком в отель. Когда я зажег свет, по комнате врассыпную побежали тараканы. Комары даже не пошевелились. Я закрыл окно, чтобы не несло помойкой с пустыря, и с ног до головы натерся средством от насекомых, добавив еще один запах к тепловатой несвежести комнаты. Этикетка на бутылке обещала полную защиту по крайней мере на четыре часа.

Столовая была просторная, высокая, освещенная через многочисленные окна; она походила бы на гимнастический зал, если бы громадный стол в форме буквы L не придавал ей сходства с актовым залом, из которого начали выносить мебель. Утром я встретил там одного-единственного человека. Он приветствовал меня тепло, как свойственно тем, кто уже сходит с ума от одиночества. По-испански он рассказал мне, что приехал из Рио, что он торговец (полагаю, он имел в виду контрабандист) и что он уже три дня в Боа-Висте ждет самолета. Он уже посетил единственный кинотеатр, обошел все бары; больше делать нечего, и он начинает лезть на стенку. Я спросил, сходил ли он в бордель. Да, сказал он безрадостно, сходил; он собирался сказать еще что-то, но тут позади нас раздалось отрывистое металлическое дребезжанье. Мы обернулись и увидели птицу, или так показалось, крыльями бившуюся о стекло. Затем человек из Рио встал, подошел к окну и прикрыл живое существо ладонью, успокаивая его волнение. «Таракан», сказал он, и положил его в карман брюк. Когда он вернулся к столу, блеск в глазах исчез, и он заговорил как человек, взывающий к сочувствию. Да, сказал он, он был в борделях, прошлой ночью и был; но женщины там viejas, feas у negras — старые, страшные и черные.

Из-за экскурсии с госслужащей мне пришлось пропустить ярмарку, которая могла бы дать мне возможность посмотреть на Боа-Висту с другой стороны; Хьюсон позднее говорил, что ярмарка производила сильное впечатление. Госслужащая зашла за мною чуть позже девяти, закончив работу на день. Как и большинству госслужащих в Боа-Висте, делать ей было почти нечего. Мы побрели по горячей пыли. Запах собачьего дерьма был неустраним, как и вид голодных дворняг, сцепившихся в совокуплении, с пустыми и глупыми мордами. Из худых детей, которых я видел, немногие не имели какой-нибудь кожной болезни, некоторые были с физическими уродствами. Мы зашли в примитивную типографию, выпускавшую правительственную газету с рваными краями (из тех, кто был в типографии, большинство тоже, казалось, ничего не делало), зашли на небольшой грязный рынок, где всё, кроме нескольких индейских соломенных шляп, было импортным, в родильный дом, управляемый монашками, восхитительно организованный и чистый, и наконец во Дворец правительства, центр административной нервной системы.

Дворец был большим, ничем не примечательным бетонным зданием, наполненным госслужащими, машинистками, скоросшивателями и тишиной. В комнате, устеленной коврами, мне показали стол губернатора, громадный и пустой (думаю, губернатор был на ярмарке). На стене висела огромная карта Бразилии, дававшая почувствовать размеры страны (какую малюсенькую часть ее мы покрыли вчера!) и периферическое положение Боа-Висты. Два больших белых альбома лежали на журнальном столике. Госслужащая уговорила меня открыть их. Я думал, что увижу карты, чертежи и фотографии индустриальных объектов. А нашел там королев красоты на высоких каблуках со всех штатов и территорий Бразилии: Мисс Риу-Бранку, Мисс Амазонка и т. д. Госслужащая и секретарь терпеливо улыбались, пока я перелистывал одну глянцевую фотографию за другой, королеву за королевой, доказывая свою мужественность и не желая оскорблять бразильскую женственность. В коридоре в стеклянной витрине стоял макет прекрасно спланированного города, идеального по простоте и симметричности. Это был Боа-Виста будущего. Я не мог ничего узнать на этом макете, и спросил, где здание, в котором мы сейчас находимся. Ни один человек не смог мне этого сказать.

Мы отправились обратно в дом «национального достояния» чего-нибудь выпить. Зашел разносчик с контрабандными тканями из Британской Гвианы втридорога. Кое-что было куплено, разносчика отослали, и тут пришел инженер. Он весь измазался в краске, и жена извинилась за него, объяснив, что все утро он провел за ремонтом и покраской машины. На ленч мы разошлись. У меня он был малопривлекательным. Тут нет рыбы, поскольку Боа-Виста — город госслужащих, обитателей ранчо и контрабандистов, и никому из них не было никакой выгоды идти ловить рыбу в Риу-Бранку, и нет овощей, потому что того, что разводят японцы-эмигранты, не хватает. Или не хватает японцев.

Днем мы с сестрой инженера пошли в жалкого вида контору «Бразильских авиалиний», чтобы договориться о ее вылете в Белем: кажется, госслужащие и их семьи могут летать по всей Бразилии бесплатно. После офиса авиалиний осмотр достопримечательностей завершился. Меня это радовало. Я был сыт по горло солнцем, пылью и голодными дворнягами. Мы повернули на улицу с небольшими белыми домами. И тут перед нами возник инженер.

Он стоял на лестнице, с сигаретой в углу рта и кистью в руке. Он красил стену еще одного «национального достояния». Вместе с двумя другими малярами. Как я должен был поступить? Если бы его жена, госслужащая, не сказала мне, что все утро он красил свою машину, я мог бы остановиться и обменяться с ним улыбками.

А так я его «не заметил» и пошел дальше. Женщины слегка поотстали, и я услышал, как они тихо обменялись несколькими словами. Секунда, и я прошел этот дом, еще секунда, и женщины меня нагнали. С инженером я не заговорил. Сделал ли я ошибку? Был ли я непростительно груб? У их ворот мы попрощались. Они не пригласили меня зайти. Я поблагодарил их за то, что они были так добры ко мне. Я хотел, чтобы мои слова звучали менее официально, но нас разделяла языковая пропасть. Я был тут совершенно чужим, а они были так добры ко мне. В полном унынии я поплелся обратно по широким пыльным проспектам, надеясь, что больше никогда не увижу этих людей.

Так и было. По всей саванне поднялся сильный ветер, и городской центр утонул в пыли. Люди закрывали лица платками. Весь остаток моего пребывания в Боа-Висте ветер не спадал, и мы с человеком из Рио, запертые в отеле, ели апельсины и смотрели на пыльную бурю.

* * *

Цезарь Горинский отвез меня обратно в Летем, продемонстрировав блистательное искусство вождения. Мы были еще в бразильской саванне, когда стемнело, и нам пришлось пересекать Такуту при свете фар. На следующий день в отеле собралась целая толпа ожидающих самолета в Джорджтаун: дети из Рупунуни, возвращавшиеся в школу на побережье, несколько отпускников, отдыхавших на разных ранчо, и несколько бразильских торговцев с ввалившимися глазами и заношенными до непристойности чемоданами.

Как буш начинался сразу за аэродромом Аткинсона, так и побережье, казалось, начиналось в отеле, даже его политика была тут как тут, явившись с газетой «Сан» («Солнце») с девизом «Каждому — место под солнцем!». Это газета «Соединенных сил» («Сильные, соединим наши силы!») — политической партии, которую в этом году сформировал мистер Питер Д’Агиар, бизнесмен португальского происхождения из Джорджтауна. «Соединенные силы» — анти-Джаганская, анти-Бернхемская, антилевая партия. Она предлагала «единство и интеграцию шести расам» (индийцам, африканцам, португальцам, белым, цветным, индейцам); и этим расам она предлагала «больше-рабочих-мест-болыне-зарплаты-больше-производстводительности-больше-земли-болыпе-образования-больше-денег». Всем сестрам по серьгам: «больше денег», надо понимать, для тех, кто пострадает от требования «больше зарплаты».

На первой странице того выпуска «Сан», который попался мне (том 1, номер 8), я увидел фотографию мистера Д’Агиара — он улыбался, в руке держал ручку, сидел за столом, на котором была табличка с его именем и словами «Управляющий директор». За спиной высились сейф и стальной шкаф для хранения документов. Под фотографией шло новогоднее послание мистера Д’Агиара, мрачное, перечеркивающее и сейф, и улыбку.

«Я считаю, просто лицемерие желать счастья и процветания в новом году гвианцам на этом этапе их истории, когда безработица, низкий уровень развития и отсутствие средств для обеспечения того необходимого, что ведет к счастью и процветанию, приводят нас к бесконечным трудностям и невзгодам.

Моим новогодним пожеланием гвианским согражданам станет следующее: мы все как один должны взяться за дело и воспылать желанием положить конец гнетущим обстоятельствам, сложившимся на нашей родине.

Как этого добиться? — этим вопросом меня обстреляют со всех сторон. Я отвечаю: „Наша страна потенциально богата“. Инспектор I.С.А. недавно рассказал нам, что, осмотрев Б.Г., испытал сильное искушение сказать, что мы сидим на собственных активах. С моей точки зрения, у нас не будет счастья и процветания в новом году до тех пор, пока наша страна не распахнется и ее богатства не станут легко доступны ее гражданам путем расходования больших сумм денег».

Дальше новости. На той же странице «5500 долларов — премии рабочим „Вонг и Хан“». Этой суммой облагодетельствуют сто рабочих. На пятой странице фотография мистера Хана: рукава у него закатаны, он улыбается, пожимает рабочему руку и передает чек. На заднем фоне кто-то, возможно, мистер Вонг, улыбается в объектив. «Рабочие осыпают благодарностями мистера Вонга, мистера Хана и компанию», хотя оказывается, что «мистер Хан сообщил, что рабочие не всегда относятся к своей работе со всей полнотой ответственности, и выразил надежду, что с нового года их взгляд на вещи изменится и они смогут разделить общее понимание целей компании»,

Было там и объявление, в котором, несмотря на мрачное настроение мистера Д’Агиара, «партнеры и работники» мистеров Вонга и Хана «распространяют [sic!] на всех наших друзей и клиентов пожелание счастливого и процветающего нового года», и, как ни удивительно, на восьмой странице сам мистер Д’Агиар, с рукопожатиями и всеми подобающими поздравлениями и пожеланиями.

Передовица, гласившая, что доктор Джаган коммунист и что к мистеру Бернхему «надо относиться с крайней осторожностью», потому что «стигматы коммунизма устраняются не так-то легко», отдавала должное мистеру Д’Агиару в связи с «предложением единственного конструктивного плана развития Британской Гвианы». Еще там была реклама «Соединенных сил», газеты «Сан», безалкогольных напитков «Ай-Си» и пива Бэнкс (и то, и другое принадлежит Д’Агиару). Также приводится речь доктора Джона Фредерика:

«Что лучше: быть акционером такого прибыльного концерна, как Пивоварни Бэнкс, или платить налоги, чтобы поддержать убыточные предприятия правительства — департамент железных дорог или пастеризационную фабрику, — про которые вам потом скажут, что они принадлежат вам, поскольку они принадлежат правительству?»

Несмотря на все эти хлопоты, Бог тоже не забыт. Религиозная колонка (американского происхождения, судя по стилю и содержанию), основной посыл которой заключается в том, что чем бы ты ни занимался, «ты всегда можешь внести свою лепту в восстановление тех ценностей, которых, как тебе кажется, не хватает современности», рассказывает о молодом банковском служащем из Нью-Йорка, сменившем свою профессию на профессию учителя, хотя потерял на этом 1800 долларов в год. «Объясняя причины своего поступка, он сказал: „Когда маленькие глазенки передо мною загораются от того, что для них свершилось новое открытие, ничего не жалко, лишь бы знать, что к этому открытию привел их я“».

Другая история, парусной эпохи, рассказывает про молодого матроса, который впал в панику на мачте во время шторма. «Не смотри вниз, мальчик! — закричал помощник капитана. — Смотри вверх!» Он так и сделал и благополучно спустился. «Стоит посмотреть „вверх на Бога“, в направлении общего истока человечества, и ваши личные проблемы покажутся незначительными и легко решаемыми».

Среди пассажиров, ожидающих на веранде отеля в Летеме, была цветная девушка из Джорджтауна. Она сказала, что не интересуется политикой, но, пожалуй, за Д’Агиара. Все остальные коммунисты. И потом, «смотрите, что мистер Д’Агиар сделал для страны со своим пивом „Бэнкс“».

Едва ли тут есть какая-то связь с Д’Агиаром. Всюду на Карибах пивоварение было в числе самых первых производств. Оно воспринимается как показатель прогресса, провозвестник модернизации. Местное пиво питает местную гордость: «Ред Стрип» на Ямайке, «Парбо» в Суринаме, «Кариб» — в Тринидаде, «Бэнкс» — в Британской Гвиане. Если в Британской Гвиане вы услышите одобрительное высказывание о «Соединенных силах», будьте готовы немедленно услышать хвалу пиву «Бэнкс».[*]

Пьяный в пансионе в Джорджтауне по-прежнему был пьян, шумлив и в постели. Я переехал.

Джорджтаун, самый красивый город в британской части Кариб, в то же время оказывает самый нелюбезный прием. Попробуйте достать чашку кофе с утра. Вещь просто невозможная. Вчера вы ясно выразили свое неудовольствие тепловатым «быстрорастворимым» кофе, в особенности когда кофе сыплют в воду, а не воду льют в кофейный порошок; и вот сегодня утром отель предлагает вам пол-ложки прошлогодней кофейной гущи в пинте чуть теплой воды, поскольку вы имели глупость сказать, что «пользуетесь» молотым кофе — а слово «пользоваться», как выясняется, по-гвиански означает и «пить», и «есть». Протестовать бессмысленно. Официанты-индийцы одурели от непосильной работы и слишком запуганы хозяевами, чтобы хоть что-нибудь понимать. («Я своих людей не обижаю, но слуги и я не одна класса, слышитеа», — гневно жаловался хозяйке один индиец. «Я знаю, знаю», — отвечала она, понимая его возмущение). Когда спускаешься вниз в четверть восьмого и спрашиваешь, почему тебя не разбудили в половине седьмого, как ты просил, официант среднего возраста с выражением ужаса говорит, что половины седьмого еще нет. Один глоток кофе — и ты знаешь, что пить его больше нельзя, несмотря на пластиковую салфеточку на клеенке в желтую клеточку.

Так что начинаешь, обливаясь потом, искать кофе по раскаленному белому городу. В кафе подают только холодные напитки, в отелях растворимый кофе. Звонишь по телефону другу, рекомендующему кафе с заманчивым названием. Спрашиваешь дорогу у нескольких гвианцев, которые посылают тебя не туда — не по злобе, не по незнанию, а просто по глупости. Наконец оказываешься, например, перед «Кухней Кэйт». Ждешь пятнадцать минут, заказываешь десяток раз — и десять раз апатичная официантка, португалка, африканка или индианка, с распухшим животом, свидетельствующим о запоре, записывает твой нехитрый заказ с прилежанием малограмотной, как если бы ручка у нее была стилом, а блокнот — из воска. Но кофе не появляется. Тебя не знают в «Кухне Кэйт» и поэтому не обслуживают.

Через полчаса встаешь, весь в поту, поскольку в кафе душно и нет вентиляции, и слышишь собственные слова, произносимые с чувством, но очень четко: «Вы, гвианцы, самые заторможенные люди, которые мне встречались». Ты единственный, на кого эти слова производят впечатление, ты выходишь в слепящий свет, дрожа от гнева и ища успокоение во всех оскорбительных словах, которые только приходят на ум.

Негостеприимные, отсталые, сонные, когда не хищные — вот эти слова. Когда гвианцы доводили меня до исступления, я перебирал их, меняя одно прилагательное на другое, пока не начинал чувствовать себя в силах «посмотреть вверх, в направлении общего истока человечества».

Так же невозможно достать обед. Практически единственной пищей, которую предлагают в ресторанах и отелях Джорджтауна, является «цыпленокгриль», и если не разделяешь страсти гвианцев к этому «современному» блюду с американским названием, — а по сути к жареному цыпленку, подаваемому в грязной корзинке (гвианцам нравятся именно эти корзинки), то остаешься голодным. Нет смысла говорить официанту, что ты спешишь. Пройдет не меньше пятнадцати минут, прежде чем принесут меню, и час — прежде чем подадут яичницу. Не жалуйся: человек и так спешил. В номере готовить нельзя, на улице готовить нельзя. Что делать? Отрывки из моих дневников, которые звучат как отрывки из дневника слабеющего путешественника, говорят сами за себя:

Январь 17. Один из этих ужасных дней Джорджтауна. Ходил за продуктами в Букерсе. Такси за 45 центов. Ленча не было. Пивная; закусочная в Букере; покупка консервного ножа и бумажных стаканчиков.

Январь 25. Один из этих джорджтаунских дней. Проснулся в ужасном настроении…

Малярийная вялость гвианцев известна по всем Карибам и признается даже в Британской Гвиане. Некоторые наниматели предпочитают брать островитян, которые, как говорят, одарены большей инициативой и уверенностью в себе. Мне говорили, что опасно оставлять гвианца ответственным за геодезическую станцию в буше: вернувшись, геодезисты обнаружат, что постройка развалилась, инструменты заржавели, а гвианец сошел с ума. Островитянина, наоборот, найдут посреди расчищенной плантации, которую он покинет лишь с неохотой.

Один чиновник-гвианец, с которым я разговаривал, винит во всем малярию. Но дело не только в малярии. Здесь поработала и история. Рабство здесь длилось триста лет и было на редкость жестоким: в том, что касается вопросов рабства, прошлое голландцев даже мрачней, чем прошлое французов. В результате африканец страстно любит независимость, и для него это — не столько самоутверждение, сколько желание, чтобы его оставили в покое и ни во что не втягивали. Отсюда и большое число африканских старателей во внутренней Британской Гвинее, которые никогда не сколачивают состояния, но счастливо живут за пределами требования общества и на крайнем пределе требований закона. Отсюда и стиль жизни соседнего Суринама, страны de luie neger van Coronie, ленивых негров Корони, которые ведут безмятежную жизнь в своих далеких деревушках, время от времени заносят лишний кокосовый орех на масляную фабрику в обмен на несколько грошей, больше ни о чем не просят и являются источником отчаяния для хозяев масляной фабрики, проектировщиков, политиков и потребителей масла, ибо нерафинированное масло, которое производят в Корони, стоит дороже, чем масло рафинированное и привозимое из Голландии.

Далее — земля. Плодородную прибрежную полосу надо защищать от паводков многочисленных рек, а также от моря, поскольку она лежит ниже уровня моря. Ирригация и дренаж не имеют смысла, если не проводить их в широком масштабе, а маленькие фермерские хозяйства на это не способны. Землевладения должны быть большими, а с латифундиями приходит и новое зло — разбросанные среди нескончаемых полей, регулярно рассеченных прямыми, как по линейке, каналами, группы домов для работников, которые видны с самолета. «В наши дни сахарному тростнику в Британской Гвиане тоже приходится прибегать к сотне уловок, чтобы сохранить достаточно рабочей силы… — писал Майкл Свои в 1958 году в защиту усадебных хозяйств. — Большинство злоупотреблений в сахарной промышленности связано со страхом нехватки рабочей силы». Договорные отношения, сменившие рабство и перетащившие в Вест-Индию сотни тысяч индийцев, в Британской Гвиане были самыми суровыми (если не считать обращение с индийцами на французских островах и с китайцами на Кубе), поскольку для эффективной эксплуатации латифундий просто необходимо было рассматривать работников как низшую касту и не давать им ни на минуту забыть об этом.

И всюду на побережье видны следы прошлого, публичных унижений, как будто нарочно причиняемых работникам латифундий. «Бараки» — длинные строения, разделенные на огромное количество маленьких комнатушек, каждую из которых занимала целая семья, почти исчезли; несколько бараков на окраинах Джорджтауна показывают как достопримечательности. Но когда едешь по разрушающейся железной дороге от Парики[12] до Джорджтауна по реке Эссекибо-Ривер, взгляд привлекают не только водяные лилии в заросших канавах. По одну сторону путей стоят дома работников, маленькие, одинаковые, сбившиеся в кучу; а по другую — апартаменты старшего персонала: власть и порабощенность лицом к лицу, ежеминутная провокация, можно было бы подумать, для людей, обладающих хоть какой-то силой духа.

Легко винить плантаторов, винить Букеров. Сахарный тростник — скверное растение, и у него скверная история. Тупо тиранящие работников надсмотрщики, которых упоминает Майкл Свон, имеют свою постыдную родословную. Но в Британской Гвиане истинная вина лежит на земле: земле требовались латифундии, латифундии создавали Букеров. И хотя Букерам надо отдать должное за радикальные реформы последних лет, они должны нести ответственность за то, чем они были и чем, даже при всем желании, не могли не быть. Дело не в том, что они были грубы и неспособны к полету, но в том, что они создали колониальное общество внутри колониального общества, эту двойную тюрьму для гвианцев.

Рабство, земля, латифундии, Букеры, договорные отношения, колониальная система, малярия, — все это помогало создать общество одновременно и революционное, и чрезвычайно реакционное, и сделать гвианца таким, каков он есть: вялым, замкнутым, независимым, хотя и обманчиво послушным, исполненным гордости за тот уголок Гвианы, откуда он родом, и болезненно чувствительным к критике, которую не он высказывает. Когда лицо гвианца становится пустым, а устремленный на тебя взгляд безразличным, понятно, что его восприимчивость угасла и ты услышишь только то, что, по его мнению, хочешь услышать. Трудно с точностью знать, о чем думают гвианцы, но если решить это для себя заранее, то так и окажется. «Все в Б.Г. лгут», — как-то сказал мне гвианец. Нет, это не ложь; это лишь выражение недоверия, один из условных рефлексов у гвианца; и можно только посочувствовать чиновникам из Министерства по делам колоний, посетившим Британскую Гвиану в 1957 году и решившим, что джаганизм как политическая сила себя исчерпал.

Ничего удивительного, что в гвианском народе пробудилась политическая активность. Латифундии и отсутствие коммуникаций воспитали в нем чувство локтя, которого не хватает таким местам, как Тринидад. Политическая грамотность — уже другой вопрос. То, что политика — это товар, который должен продаваться, было открыто в Америке и Англии. В Британской Гвиане ничего продавать не надо. Политические суждения здесь бесхитростны, как у девушки, которая поддерживает Д’Агиара, потому что он варит пиво «Бэнкс».

Как-то на выходные миссис Джаган отправилась в Вейкенаам, на один из плоских, сырых островов Эссекибо, где выращивают рис, чтобы участвовать в открытии нового водного резервуара. Я присоединился к ней. Впервые за всю историю Вейкенаама у него появилось собственное водоснабжение, и по этому случаю все принарядились. Прибыл фотограф из Правительственной службы информации. Произносились речи, звучали аплодисменты, но прежде чем миссис Джаган привела насос в движение (пункт восьмой в отпечатанной на машинке программке, которую не слишком строго соблюдали), встал человек в костюме и шляпе и принялся ругать новые тарифы, да так громко, что церемония была почти испорчена. Он продолжал ныть и во время банкета — внизу безалкогольные напитки, наверху виски — и в какой-то момент, кажется, угрожал лишить правительство своей поддержки.

Вот уровень политического развития в Британской Гвиане. Куда бы ни прилетали министры, их ждут самые банальные жалобы; в любой деревне, стоит доктору Джагану остановиться, его мгновенно окружают люди с какими-то просьбами. То, что правительство выборное, не имеет никакого значения; люди требуют, чтобы оно оставалось таким же патерналистским, как и раньше, пусть и несколько более дружелюбным; и народное правительство должно за все отвечать. «Народ» почувствовал свою власть, и чувство это все еще настолько внове, что всякий избиратель считает себя отдельной группой влияния. Тем самым народ — не политическая абстракция, а те самые люди, которые упорно прибегают к попрошайничеству, взяткам и запугиванию, потому что именно так им раньше удавалось чего-то добиться, — тем самым народ представляет угрозу для ответственного правительства и, в конце концов, для своих собственных лидеров. Это часть колониального наследства.

* * *

Из «Ивнинг Пост». Джорджтаун, 17 янв. 1961:

За чашкой чая

Самый большой сюрприз в ее жизни ждал Фэй Крам-Ивинг во время вечеринки в честь ее 18-летия, проводившейся в субботу вечером на Мейн-стрит, в доме ее родственниц мисс Айви и мисс Констанс Крам-Ивинг.

Около десяти часов у входа в дом остановилась запряженная повозка, и несколько юношей из Хэмпширского Королевского полка в Аткинсоне вошли в зал, везя за собой огромную коробку. Это был их подарок на день рождения Фэй — от Алана Бишопа, Эвана Озона, Давида Пери и доктора Питера Керкона.

Юноши настаивали, чтобы девушка открыла коробку немедленно, и когда она подняла крышку, то кто, вы думаете, показался оттуда? Живой человек, а именно Эван Озон, и держал он в руках три подарочные коробки! Ну и крик издали все присутствующие! Первая коробка с подарком была надписана — «от трех школьных друзей». Открыв коробку, Фэй увидела уменьшенную копию Элмс-Хауса со слугами. Во второй коробке была банка с «Харпиком» и щетка, а в третьей — удивительнейший бинокль из двух ликерных бутылок, соединенных фарфоровой конструкцией.

Никогда сюрприз не был так хорошо продуман и подготовлен, и даже теперь мы продолжаем задаваться вопросом, а что стало с той запряженной повозкой у крыльца дома Крам-Ивингов на Мейн-стрит.

Сама Фэй выглядела очаровательно и, как обычно, сияла. На ней было…

Весьма любопытно чувство расстояния у гвианцев. Они скажут вам с гордостью, что Эссекибо, их самая большая река, в устье своем имеет двадцать миль шириной и заключает в себе острова размером с Барбадос. При этом о поселении Бартика, которое находится лишь в сорока легко преодолеваемых милях вверх по Эссекибо, они говорят как о буше, о «внутренней территории», хотя именно в этом буше, вдоль реки цвета жженого сахара, и создавались первые плантации: «мечта исчезнувших голландских плантаций, — словами гвианского поэта А. И. Сеймура, — по этим гвианским рекам — и к морю». От этих плантаций осталось совсем немного: кучи кирпичей то там, то здесь — тех самых плоских красных кирпичей, которыми мы все столько раз восторгались на голландских полотнах, кирпичей, которые прибывали на голландских кораблях в качестве балласта и которые, ассоциируясь с тщательно выписанными, залитыми солнцем стенами церквей и с чистотой или хаосом интерьеров, вселяют такую тревогу, когда находишь их в буше, где они — лишь напоминание об ужасах рабовладельческих плантаций.

В вест-индских городах история как будто мертва или ничего не значит — может быть, потому, что прошлое здесь такое невообразимое, может быть, все дело в освещении или в том, что очень многое здесь только что сляпано на скорую руку, а здешнее убожество такое современное. Чтобы почувствовать прошлое, нужна пустынность этих гвианских рек. Эти реки, этот буш, эти валуны — такие же, как и до открытия Нового Света, такой же пейзаж — речные берега, ощетинившиеся поваленными мертвыми стволами, буш — не отдельные деревья, но нечто задрапированное, украшенное фестонами и тяжелое, разлагающееся, живые деревья, точно белые колонны, и ветви, как белые вены в тусклой зелени, которые ковром отражаются в черной воде.

Кажется, все это еще не открыто. Но эта пустынность — иллюзия. Речные берега усеяны небольшими поселениями и лагерями индейцев, шахтеров, дровосеков. Тропы и даже дороги проходят через буш в самых неожиданных местах. Дорога на Бразилию начинается в Бартике. Сначала бетонная (экспериментальное покрытие), вскоре она обращается в грунтовую и, широкая и красная, идет через буш, с экспериментальными дерновыми обочинами, неубедительно налепленными на белый песок у края леса. Деревья, которые она открывает взгляду, выглядят как доисторические животные с огромными телами и малюсенькими головами; песок, местами белый как снег, навевает мысль о снегопаде в разгар лета; а зумпфы для глиняного раствора — цвета мятой, ржавой фольги. Апельсиновые деревья или гондурасская сосна могут расти на такой почве, а вот заново вырастить большинство пород с твердой древесиной не удается. Вскоре широкая красная дорога превращается в тропу, и тропа продолжается до реки Потаро, где и заканчивается, не дойдя восьмидесяти миль до Бразилии. На внутренних территориях легко представить себе, что Британская Гвиана — это земля временных лесных росчистей, экспериментального дорожного покрытия, дорог, которые исчезают или, как коровьи тропы из Рупунуни, опять возвращаются в буш.

Меняются и представления о числах. Двадцать человек это толпа; сотня — это город. Возвращаться обратно в Джорджтаун это не только двигаться из прошлого в настоящее, это еще и двигаться из пустынного в сверхпере-полненное. На побережье, где искоренили малярию, наблюдается демографический взрыв — и земельный голод. Количество детей в Джорджтауне пугает. В полдень улицы в районе Албустаун выглядят как школьный двор на перемене. Даже сейчас существует безработица. Переселение на побережье в места, где еще много неиспользованной земли, очень дорого, освоение внутренних территорий еще дороже. И потому миграция из Британской Гвианы с населением в 600 000 человек на 80 000 квадратных миль возрастает. И нельзя избавиться от ощущения, что эта ситуация какая-то до удивления гвианская.

Из «Гвиана График», 18 января 1961 года:

Мнение «График»

Бери ту работу, которая есть

Вчера нам попалось интересное рекламное объявление. В нем сказано «Требуется прислуга». Указывалось, что будут положены хорошие зарплаты и обеспечены хорошие условия жилья.

Эти рабочие места свободны в Макензи, шахтерском городке демерарскойбокситовой компании «Лимитед».

В Макензи нужны не только повара и горничные. Много других возможностей предлагается в городе и его окрестностях. Повара и горничные — это полезные домашние помощники. Их надо ценить и принимать.

По причине огромной безработицы в Б.Г. многим женщинам и девушкам не стоит пренебрегать этой стезей. Нет ничего унизительного, по крайней мере, не в глазах по-настоящему достойных людей, в такой профессии. Ведь если нет домашней прислуги, то все рутинные обязанности выполняет хозяйка дома.

А можно ли сказать, что домашняя хозяйка унижает себя потому, что должна выполнять домашнюю работу? Думать так было бы абсурдом. Нет ничего внутренне унизительного ни в какой работе.

Было бы прекрасно, если бы это стало понимать большее число безработных женщин и девушек нашей страны; они использовали бы возможность зарабатывать себе на жизнь, вместо того чтобы выбирать обратное и оставаться безработными и не защищенными от всевозможных дурных влияний.

Джаганы — самые энергичные политики-пропагандисты в Вест-Индии. Каждые выходные они или их коллеги отправляются в какой-нибудь из районов страны. В эти выходные они собирались в Бербис, на родину доктора Джагана, которая, по отзывам многих, является самой «прогрессивной» частью страны, и пригласили меня с собою. Доктор Джаган сам должен был забрать меня из отеля.

А я опоздал. Я отправился в ресторан через дорогу «по-быстрому» перекусить. Сорок пять минут ожидания, три минуты поедания (яичницы). Когда я вернулся, доктор Джаган стоял, опершись на высокий табурет у барной стойки. Он был в спортивной рубашке и выглядел отдыхающим. Тут я вспомнил о стирке. Я помчался к себе в комнату и спустился со свертком грязной одежды, которую оставил бармену вместе с чаевыми. (Это не сработало. Когда я вернулся два дня спустя, вещи так и лежали под стойкой, глубоко озадачив, как выяснилось, бармена следующей смены.)

Джаганы живут в непритязательном одноэтажном деревянном доме, стоящем, как принято в Гвиане, на высоких сваях.[*] Внизу у них живет ручная обезьянка, а наверху нет ничего, что отлйчало бы этот дом от множества других домов Гвианы, кроме набитых книгами полок и журнального стеллажа (среди журналов есть и «Нью-Йоркер»).

В Бербис ехали всей семьей. Двое детей Джаганов, мальчик и девочка, должны были остаться с матерью доктора Джагана. Дети отнеслись ко мне с полнейшим равнодушием; и если судить по тому, что говорилось и писалось о них, в особенности о мальчике, меня это не удивило. Вскоре появилась и миссис Джаган. Она быстро собралась — есть должны были в машине — и чуть-чуть задержалась, выбирая книгу. «Бродяга» Колетт (в Вейкенаме она читала Дорис Лессинг)[13]. В машине было тесно, но к нам должны были присоединиться еще двое детей брата доктора Джагана, Сирпаула. Мы забрали их возле деревянного дома на другой улице. «Как на пикник», — сказал доктор Джаган. Это так и выглядело, особенно когда они раздали детям апельсины и бананы.

Я узнал, что один из братьев доктора Джагана — мой тезка, и мы поговорили об именах. Миссис Джаган сказала, что когда Сирпаул был в Нью-Йорке, он с удивлением обнаружил, с каким почтением к нему относится прислуга. Надпись на счете все объяснила: счет был адресован сэру Паулу и леди Джаган.

Мы все еще ехали через Джорджтаун. Негр на велосипеде крикнул: «Кули все равно, даже если Джаганы их похоронят!»

Это была скорее бытовая фраза, чем настоящее оскорбление, как бы странно это ни выглядело: маленький автомобиль, под завязку набитый Джаганами, — и одна из главных политических проблем, столь бесхитростно сформулированная. Можно было бы ожидать чего-то менее неформального.

— Быть вежливым с оппонентами — этому в Англии учатся, — сказал доктор Джаган.

Мы продолжили беседу об именах. Миссис Джаган рассказала, что другой брат доктора Джагана изменил имя с Чунилал на Дерека; все, кроме одной из сестер, взяли себе английские имена.

Ровно сто лет назад Троллоп жаловался на прибрежную дорогу в Британской Гвиане — это было единственное, что ему не понравилось в Британской Гвиане — и с тех пор дорога не улучшилась. Ее поверхность — горелая земля, чья прочность лишь местами превышает прочность негорелой, а сама дорога — это череда рытвин, расположенных так, что их не объехать, как ни петляй. Контраст с гладкими «экспериментальными» отрезками впечатляет, но они длятся недолго, чем и довершают охватывающее вас чувство безнадежности. И однако автобусы и такси регулярно пользуются этим путем, трясясь в медленной, но упорной очереди, когда движение плотное, и петляя, точно безумные муравьи, когда дорога пуста. Низкокачественный боксит, которым изобилует Британская Гвиана, мог бы стать более твердым покрытием, но горелая земля — это крестьянские доходы, и использовать надо горелую землю.

Мы проехали мимо множества негритянских поселений. Название одного из них — Бакстон — намекает на их историю. Томас Бакстон, вместе с Уилберфорсом[14], был одним из тех, кто выступал за отмену рабства; и эти негритянские деревни были созданы после освобождения — покинутые плантации, обрабатываемые совместно бывшими рабами, которые не хотели работать на хозяина. Первая из таких плантаций была куплена в 1839 году. Она стоила 10 ООО долларов. Шесть тысяч долларов мгновенно собрали наличными по подписке восемьдесят три негра. Деньги торжественно перевезли на ручных тележках; оставшиеся четыре тысячи выплатили в три недели. Уход в деревни продолжался несмотря на сопротивление плантаторов и правительства. Плантаторы теряли рабочую силу. Правительство боялось обрушивания экономики, и чтобы создать «свободного, но безземельного работника», оно ограничило доступ к землям, принадлежащим Короне, и стало накладывать штрафы на тех, кто занимал свободные земли, которых предостаточно в Британской Гвиане.[*]

В таких условиях проблему рабочей силы решила иммиграция из Индии. А бывшие рабы потерпели поражение, столкнувшись с проблемами дренажа и ирригации земли, которые могли решать только большие поместья. Мы проехали по одной серой грустной деревне, как раз такой, какие видел Троллоп: серые, побитые непогодой деревянные дома на сваях, стоящие на островках натоптанной грязи посреди серого болота. Доктор Джаган рассказал мне, что в этом районе нет никаких дамб и что люди здесь и не думали их строить: они стали не фермерами, а рыбаками.

Нью-Амстердам, второй город Британской Гвианы, стоит на реке Бербис. Доктору Джагану сказали, что паром отходит в пять минут третьего. Мы приехали как раз вовремя и узнали, что паром отходит в 1.25 и 3.45. «Бестолковость людей в этой стране просто поражает!» — сказал доктор Джаган. Однако скоро реку должен был пересечь катер из поместья Блэрмонт, и чтобы попросить разрешения им воспользоваться, мы подъехали к главному зданию усадьбы, низкому белому строению; в каналах вокруг аккуратного газона спокойно плыли широкие белые диски «виктории Регии», открытой исследователем Шомбургком[15] на этой же реке Бербис. Миссис Джаган, хихикнув, как девочка, сказала, что они стараются сохранять как можно более корректные отношения с поместьями; и я почувствовал, хотя она этого и не сказала, что и в просьбе об услуге, и в важности, с которой та была оказана, присутствовала некоторая неловкость.

Как только мы добрались до другого берега, к доктору Джагану подошел какой-то человек и дал ему два доллара «на партию», а встретил нас пожилой негр, член партии. Нью-Амстердам — гнездо оппозиции, и мы узнали, что сам мистер Бернхем[16], лидер оппозиции, находится в городе (возможно, он успел на паром в 1.25) и должен будет произнести речь тем же вечером. Миссис Джаган сказала, что иногда во время предвыборных кампаний правительству и оппозиции приходилось делить одни и те же гостиницы. Но сейчас такой опасности нет. Мы останавливались в Доме правительства.

Дом правительства в Нью-Амстердаме — это старая усадьба Давсонов, белое величественное элегантное двухэтажное здание, стоящее на высоких столбах, его широкая веранда забрана проволочной сеткой, полы сияют, комнаты большие, с высокими потолками, и везде — насыщенный запах старого дерева, запах, который безошибочно можно опознать как запах богатого дома в тропиках. В гостиной на голых стенах висело лишь две фотографии Давдейла17] в рамке; а в выделенной мне комнате висела цветная гравюра с изображением Итона, легкая, голубоватая, вся в дымке. На веранде, затененной широкими свесами крыш и защищенной от насекомых проволочной сеткой, которая не мешала видеть сад и теннисный корт, мы разговорились с партийным деятелем. Он сидел на плетеном стуле как человек, теперь по праву вошедший в этот дом; однако шляпа его была на коленях, и разговаривал он в основном о Давсонах. Он говорил о них больше чем с приязнью — с удовольствием, пока доктор Джаган спал в одной из комнат наверху, а недвижность жаркого полдня подчеркивалась приглушенным рокотом громкоговорителя, объявляющего речь мистера Бернхема сегодня вечером.

Громкоговоритель все говорил и говорил. Партийный деятель перешел на политику и весьма неохотно, я полагаю, ибо перспективы у партии в Нью-Амстердаме были не блестящие. Все тот же расовый вопрос: население Нью-Амстердама в основном негритянское, а негры боятся преобладания индийцев. Сам он не понимал, при чем здесь преобладание. В Б.Г. каждому открыт путь к «прогрессу» — в Вест-Индии быть прогрессивным означает быть целеустремленным и уметь приобретать — и есть негры, которые столь же «прогрессивны», как и индийцы. Он только хотел бы, чтобы прогрессивных негров было больше; и их может быть больше, потому что, хотя у индийцев больше собственности, негры больше зарабатывают.

Я слышал об этом еще раньше в Джорджтауне и от противоположной стороны. Неверие в себя, страх людей, над которыми дважды взяли верх — как над сообществом, а не над индивидами, — сначала португальцы (с ними у негров были столкновения в 1856 и 1889 гг.), а теперь индийцы, чувство, что время работает против них, вынуждают многих гвианских негров углубляться в самоанализ. На Рождество прошла кампания, убеждавшая негров экономить, покупать лишь самое необходимое. Кампания провалилась, а магазины жаловались на расизм.

В Джорджтауне одна энергичная, очаровательная и здравомыслящая негритянка целый час разговаривала со мной, напористо и с чем-то даже вроде отчаяния, о недостатках гвианского негра. Она хотела бы, чтобы негр вел себя с достоинством. Ее тошнит, когда она видит негритянок, скачущих в музыкальных уличных группах во время карнавала: ни одна индианка, португалка, белая или китаянка такого не станет делать. (Но они это делают в Тринидаде, потому что там это — знак современности и эмансипации.) Негр тратит деньги на выпивку: для него это — символ богатства и белизны. (Это конечно, чрезмерное упрощение, хотя, надо сказать, что, по мнению доктора Джагана, среди проблем страны не последнее место занимает алкоголизм.) Она хотела бы, чтобы у негра было больше бережливости и целеустремленности индийца; многие уважаемые цветные семьи полностью растратили свои сбережения и теперь находятся в руках индийских ростовщиков. И кроме всего прочего, негру недостает тех семейных уз, которые есть у индийца; вот в чем корень его уязвимости. Триста лет рабства научили его только тому, что он сам за себя и что жизнь коротка.

И теперь, на веранде дома Давсона, партийный работник говорил о том же — меньше было анализа, но меньше и напора и отчаяния. Везде есть прогрессивные люди, говорил он, ни у одной расы нет монополии на прогресс. Таким образом, разговор перешел на великие семьи Гвианы и вернулся к Давсонам. Мистер Джаган присоединился к нам — детей уже отослали к бабушке, — и мы сели пить чай.

Сегодня доктору Джагану предстояло произнести две речи — не в Нью-Амстердаме, а в далеких деревнях. Машина прибыла паромом в 3.45; и, оставив миссис Джаган в обществе Колетт, мы отправились в местное отделение партии, помещавшееся в обветшалом деревянном здании, чтобы забрать там партийных работников и звукоусилители. По дороге из города мы подобрали местных ораторов, среди них — мистера Ажодхасингха, члена регионального отделения, который, как мне сказали, попал в немилость к избирателям, потому что долго у них не появлялся.

У въезда деревню, где должен был состояться второй митинг, стояли полицейские в синей форме, ими можно было бы загрузить целый грузовик. Еще один такой «грузовик» полицейских стоял у деревни, в которой мы остановились. Полицейские заняли позиции по обе стороны красного магазинчика-пивной из дерева и рифленого железа. Какие-то мальчишки сели на перилах галереи магазинчика, а вся толпа, которая там была, настолько рассеялась — по дворам через дорогу, по ступеням ближних домов, — что поначалу казалось, что полицейских там больше, чем аудитории. Во дворе магазинчика доктор Джаган был мгновенно окружен делегацией фермеров-рисоводов; человек немаленького роста, он затерялся среди этих фермеров в выходных костюмах: отутюженные брюки цвета хаки, жесткие блестящие ботинки, выглаженные белые или ярко-голубые рубашки, вычищенные, совсем как новые, коричневые фетровые шляпы.

Партийные работники повесили громкоговоритель и опробовали его. Мистер Ажодхасингх был представлен аудитории, и пока он произносил зажигательную бурную речь о достижениях правительства, кругом продавали партийную газету «Гром».[*] Фермеры-рисоводы отпустили доктора Джагана, лишь когда ему пришло время говорить. Он начал, и партийные работники и мистер Ажодхасингх сразу же удалились — на «разогрев» второго митинга. Страстность доктора Джагана противоречила пасторальной сцене и безмятежности его аудитории, отделенной от него дорогой. По этой дороге прошла отбившаяся от стада корова, а через несколько секунд пробежал пастух; ученый индус в тюрбане, белом пиджаке и набедренной повязке, бойко жал на педали велосипеда; проехал трактор и два грузовика. Доктор Джаган говорил о покупке кампании «Демерара Электрик», о плане по перераспределению земель, о докладе по границам избирательных участков. Пока он говорил, стемнело. Он говорил час — дети в галерее магазинчика постоянно перешептывались, пересмеивались, и на них шикали, — его речь приняли хорошо.

Неожиданно он развернулся и вошел в магазин, один, сам по себе, спокойный и отрешенный, и выпил пива «Бэнкс». К счастью для него, здесь не оказалось фотографов. В начале этой недели миссис Джаган сфотографировали, когда она пила напиток «Ай-Си» производства Д’Агиара (как и пиво «Бэнкс»), и газеты раздули это по максимуму.

В следующей деревне разогрев не получился. Громкоговоритель был неисправен, и партийный работник говорил неслышно, стоя на коробке под свесами крыши большого нового бетонного продуктового магазина, ярко освещенного и с настежь раскрытыми дверями. Небольшая толпа, в основном негры, рассеялась на говорливые группки по яркому двору и темной дороге. Когда подъезжала машина со слепящими фарами, группа на дороге распадалась, отходила на травянистую обочину и в том же составе уже не восстанавливалась. Это движение было таким же непрерывным, как и болтовня. Оратора негра мимоходом, но часто прерывали обвинениями в дискриминации негров со стороны правительства. Один человек, явно заметный деревенский персонаж, судя по той шутливой овации, которой награждали его всякий раз, как он что-нибудь говорил, спрашивал снова и снова из тьмы на дороге: «Что правительство сделало для этого региона?» и «Сколько людей в этом регионе получили бесплатные земли?» Его словарь был внушителен — его «земли» звучали как слово из свода законов, — и в этом, очевидно, и крылась причина его популярности. Партийные работники безуспешно пытались справиться с вопросами и с неисправным громкоговорителем одновременно. От громкоговорителя в какой-то момент отказались; и доктор Джаган, без всякой помощи, произнес свою прежнюю речь с той же самой страстью. Он встретил большее внимание, нежели ораторы до него, но порядка в толпе не прибавилось. Раздавалось больше обвинений в дискриминации негров, а из придорожных групп слышалась даже сдержанная брань.

Мы молча ехали обратно в Нью-Амстердам. В Доме правительства, в большой тускло освещенной столовой, где на свежевыкрашенных голых стенах висела только карта Нью-Амстердама (Hoge Воsh[18] вокруг небольшого поселения), на одном конце длинного полированного стола нас ждала еда, накрытая салфетками. Спустилась миссис Джаган, с таким видом, словно ожидала вестей о катастрофе: теперь я понял, что она имела в виду, когда называла себя пессимисткой. Ее волосы были только что расчесаны; я подозревал, что она все это время читала в постели Колетт.

«Как все прошло?»

«Нормально». Доктор Джаган был краток, он устал; казалось, он может то и дело переходить от страсти к покою.

Митинг мистера Бернхема уже начался. Мы слышали его усилители, неразборчиво рокотавшие по всему городу, в котором не было никаких других звуков.

После обеда доктор Джаган отправился с визитами, а я по предложению миссис Джаган пошел на митинг мистера Бернхема. Он проходил на одной из главных улиц, и шофер Джаганов подвез меня туда. Мистер Бернхем в простой спортивной рубашке с короткими рукавами говорил с высокой платформы. Он заметил шофера Джаганов и сделал замечание, исполненное слишком местных аллюзий, чтобы я мог понять его смысл. Но шофер был убит; хотя и сам бывалый политический боец, он оставался до странности чувствителен к несдержанной или агрессивной речи. До того, во время стихийного митинга, он закрыл уши, когда женщина произнесла какую-то непристойность.

Мистер Бернхем самый лучший публичный оратор, которого я когда-либо слышал. Он говорит медленно, точно, резко, жестов мало, он подается вперед убежденно и убеждающе, он прост, но никогда не снисходителен, он совершенно спокоен, его приятный голос так замечательно интонирован, что слушатель никогда не устает и не перестает его слушать. Такая манера скрывает поразительную быстроту, эффект которой возрастает от того, что она ни разу себя не обнаруживает ни в повышении темпа, ни в перемене громкости.

«Бернхем!» — кричит подросток, проезжая на велосипеде. «Мистер!» — раздается ему в ответ, и голос так ровен, что проходит несколько секунд, прежде чем понимаешь, что слова эти не часть его речи. «Ты врешь! Ты врешь!» — кричит кто-то из проезжающей мимо машины. С этим расправляются не сразу. Бернхем завершает фразу. «И, — продолжает он, пока машина уменьшается на расстоянии — как никогда не понять этому ослу…» Время выдержано с изумительной точностью, толпа ревет от смеха. Кто-то начинает возражать. Бернхем перестает говорить. Он медленно поворачивает голову, чтобы взглянуть на своего обидчика, и яркий свет играет на лице, выражающем усталое, но какое-то терпеливое презрение. Молчание длится. Затем Бернхем, на лице теперь лишь раздражение, снова поворачивается к микрофону. «Как я говорил», — начинает он. Его репутация в Британской Гвиане несомненно способствовала его успеху. Его речи известны своей развлекательностью, а толпы собираются для того, чтобы развлекаться, как, без всякого сомнения, собралась и эта толпа здесь, в Нью-Амстердаме; большая, добродушная, смешанная толпа.

К несчастью, мистеру Бернхему сказать было особенно нечего. Он выразил общее неудовольствие тем, что происходит, но практически не аргументировал свои обвинения. Он говорил о необходимости образования и обещал учредить отделение экономического планирования, когда придет к власти. Он говорил о миссис Джаган, своей бывшей коллеге, как о «дамочке из Чикаго, чуждой этим берегам»[19], и косвенно, но все равно противно, играл на расовых вопросах. «Я предупреждаю индийцев… Джаган сказал, что хочет получить контроль над командными высотами экономики. Командные высоты. Дайте мне вам перевести: над вашим бизнесом, над вашей землей, над вашими магазинами». Неграм в аудитории все было ясно.

В 1953 году, когда была отменена конституция Британской Гвианы, я слушал выступления мистера Бернхема и доктора Джагана в Оксфорде. Хотя власть и ответственность и вызвали некоторые изменения, доктор Джаган остается тем, кем был. Чего нельзя сказать о мистере Бернхеме. В 1953 году он говорил, хотя и без уверенности, как человек, у которого есть дело, за которое он борется. В 1961 я почувствовал, что этого у него нет. Что случилось в промежутке? Что привело к расколу между Джаганом и Бернхемом в 1955 году?

В Британской Гвиане почти невозможно выяснить правду, когда речь заходит о чем-нибудь важном. Расследования и перепроверки по разным источникам приводят лишь к ужасной неразберихе. Доктор Джаган обвиняет в расколе оппортунизм мистера Бернхема; мистер Бернхем, говорит он, послушался дурных советов вест-индских политиков. И правда, после победы на выборах 1957 года доктор Джаган пытался примириться с мистером Бернхемом. С другой стороны, в своих апартаментах в Джорджтауне, где он в основном повторял доводы, приведенные в своей нью-амстердамской речи, мистер Бернхем — человек настолько очаровательный в жизни, что даже жалеешь, что он политик, — сказал, что его «политическая смерть» готовилась Джаганами еще до выборов 1953 года. Поэтому о примирении не могло быть и речи; кроме того, доктор Джаган был «сталинистом», а миссис Джаган не была интеллектуалкой. Что, однако, не объясняет почему мистер Бернхем, такой одаренный человек, не сумел составить никакой конструктивной или вынуждающей к действиям оппозиции. Мое мнение, которое я не мог бы доказать, состоит в том, что между двумя этими людьми, принявшими участие в значи тельных для Гвианы событиях, остается взаимная симпатия и уважение более сильное, чем думает каждый из них, и возможно, каждый сожалеет о другом.

Однако трещина остается, и она разделила страну радикальным образом, создавая ситуацию, точно в зеркале отражающую ситуацию Тринидада: в Тринидаде большинством являются негры, в Британской Гвиане — индийцы. Когда почти половина населения выходит из эксперимента по самоуправлению, страна опасно слабеет. Из-за расовых противостояний, бесконечно действующих и противодействующих, усиливаемых циничными паяцами, которые в каждой нации составляют большинство людей с политическими амбициями, лидеры обеих сторон испытывают давление, которое легко может опрокинуть и их, и всю страну. Правда, Британская Гвиана, благодаря своим размерам и разрозненности поселений, может перенести беспорядки лучше, чем Тринидад.

Воскресным утром мы ехали на восток по берегу Корантейна к Порт-Моурантсу, месту, где родился доктор Джаган. Порт-Моурантс — это плантация сахарного тростника, плоская, чудовищно огромная, много миль вширь и вглубь Люди гордятся ее огромностью и верят, что Порт-Моурантс порождает лучших гвианцев. Своими игроками в крикет они гордятся чуть-чуть меньше, чем доктором Джаганом. На дом Джо Соломона — того самого, который чудом прошел последние ворота австралийцев в отборном матче в Мельбурне, — мне не раз указывали люди, знавшие Соломона с детства.

Население Порт-Моурантса в основном индийское, и доктор Джаган ехал туда открывать индуистский храм в одном из рабочих поселений: белые деревянные дома, прямоугольниками расставленные вдоль узких асфальтированных улиц. Мы увидели большую толпу людей, женщин, детей, в основном одетых в белое, которые ждали нас на дороге и на истоптанной земле возле нового свежевыбеленного храма. Он был из бетона. Я нашел его тяжелым и некрасивым, как и очень многие гвианские здания из бетона; но он был интересен явным мусульманским влиянием в индуистском сооружении. Мусульманская архитектура, такая же формализованная и четкая, как и мусульманское вероучение, легче запоминается, чем индуистская, и легче воспроизводится. За исключением нескольких простых индуистских храмов, мечеть — это единственный не-западный тип зданий, который знает большинство индийцев в Тринидаде и Британской Гвиане.

Доктора Джагана без всяких формальностей приветствовал его брат Удит, высокий, хорошо сложенный человек, который все еще работает в поместье. Удит был одет в голубую рубашку, брюки цвета хаки закатаны выше колен, башмаков не было. Миссис Джаган представила меня своей свекрови, невысокой крепкой женщине в белом. На ней была длинная индийская юбка, корсаж и «орхни». Сын унаследовал ее черты, вее лице несколько тяжеловатые. Она держалась просто, скромно и смиренно. Поприветствовав сына, она удалилась. На доктора Джагана и его жену надели венки. Затем на пороге храма доктор Джаган произнес очень короткую речь о том, что каждый должен помочь себе сам, и о там, какая радость для него открыть такой храм. Он перерезал ленточку — вот в чем Запад счастливо сливается с Востоком — и помог внести внутрь священный образ. Мы сняли ботинки и пошли за ним. Цементный пол был покрыт тремя полосами линолеума разных узоров и цветов. Мужчины сели слева, женщины справа. Миссис Джаган села рядом со своей свекровью. Приятный молодой брамин с волосами до плеч, гладко зачесанными назад, и в пиджаке с галунами, вел себя как церемониймейстер. Певец средних лет — местная знаменитость — аккомпанировал себе на гармонике и пел балладу на хинди, которую сам придумал по этому случаю. Ее темой был доктор Джаган; слова «тысяча девятьсот пятьдесят третий» возникали там часто и по-английски. В конце некоторые люди, включая меня, стали аплодировать.

«Нет! Нет! — закричал человек в голубом костюме и очках справа от меня. — Это же храм».

Рукоплесканья мгновенно затихли, и многие из нас постарались сделать вид, что это аплодировали не мы.

Брамин напомнил всем о необходимости взаимопонимания.

Доктор Джаган снова произнес речь. Раньше, сказал он, ему не доводилось слышать хвалебных песен. Это прекрасный храм, хороший пример людям Гвианы, которым надо помнить, что каждый должен помочь себе сам. И, сколько бы ни говорили обратное, его партия гарантирует свободу вероисповедания, и доказательством этому служит его здесь присутствие.

«Скажи пару слов на хинди, — прошептал по-английски фанатик в голубом костюме, — они будут рады».

Доктор Джаган сел.

Началась другая песня. Затем, к моему удивлению, секретарь зачитал доклад о деятельности храма; речь его по необходимости была очень короткой, но и этого хватило женщинам, которые начали шептаться между собой.

«Тише!» — закричал фанатик, вскакивая.

Брамин напомнил всем о необходимости взаимопонимания и мягко призвал к порядку.

Фанатик встал, выпрямив ноги в чулках, с тем, чтобы донести и свою благодарственную речь. Он начал с рифмованного двустишия на хинди и разбранил нас за то, что мы осквернили храм в самый час его открытия своими аплодисментами. Затем он стал говорить о Санатан Дхарма, вере. Уставившись тяжелым взглядом на доктора Джагана, он сказал; «Индусы этой страны будут бороться за свою религию. И пусть никто не забывает об этом».

Доктор Джаган смотрел прямо перед собой.

Сразу после церемонии доктора Джагана обступили люди, говорившие о земле, а остальные обулись и отправились в старую деревянную хижину, соединенную с храмом, где угощали халвой, рубленой мякотью кокоса, бананами и безалкогольными напитками. Мы вышли к машине и ждали доктора Джагана под палящим солнцем. Толпа вокруг него разрасталась, и его попытки отступить к дороге были тщетны. Освобождать его отправили шофера. Шофер, маленький человечек, проложил себе путь в толпе и исчез. Послали кого-то еще. «И задерживают его так обычно самые воры» — сказала мать доктора Джагана. Она приготовила для него дома ленч; ец не терпелось забрать его с собой; в машине было жарко. Наконец, спустя немало минут, доктор Джаган освободился и вышел к дороге; несколько человек следовало за ним по пятам.

Мать доктора Джагана и семья его брата Удита живут в одном из рабочих домов, расположенных на главной городской улице напротив резиденции поместного начальства, огороженной колючей проволокой и охраняемой сторожем у ворот. Дома для рабочих, на сваях, под сенью фруктовых деревьев, производят впечатление стоящих в тесноте. Но каждый дом стоит на хорошем участке земли: чувство стиснутости создает лабиринт узких, пыльных, покрытых лужами проходов между домами, заборы по обеим сторонам, а больше всего — деревья, шумящие на ветру, который доносит запахи помойных ям. И все же можно было понять, почему детям Джаганов всегда не терпелось поехать в Порт-Моурантс побыть с бабушкой. Городского ребенка не может не привлекать плоский, хорошо подметенный земляной двор, с канавами и низкими фруктовыми деревьями, дарующими прохладу.

Дом был простой, грубо сколоченный; внутри он сиял новой краской, нанесенной на старое, некрашеное дерево. В небольшой гостиной с неровным полом стояли одинаковые кресла с регулируемыми спинками, на столике в центре комнаты лежал альбом с фотографиями и были свалены старые дешевые журналы из Америки, на стенах не было никаких украшений, кроме католических календарей. Не было ни раковины, ни водопровода, и чтобы вымыть руки, мы высунули их в окно и поливали из кувшинов. Мать доктора Джагана угощала нас неутомимо, еда, хоть и несколько необычная, была хороша. Это окончательно сломило мои силы. Я не мог вынести спортивные соревнования, на которые собирались Джаганы, и спросил, можно ли остаться отдохнуть. Удит провел меня в маленькую спальню сразу за гостиной. Грубые деревянные стены были окрашены кобальтом и, под изображением Христа я погрузился в сон.

Была уже ночь, когда Удит меня разбудил. Миссис Джаган вернулась в Джорджтаун; доктор Джаган был в Нью-Амстердаме. Мне предстояло провести ночь в Порт-Моурантсе. Удит, серьезный и дружелюбный, предложил мне кувшин воды освежиться, а затем пригласил на долгую прогулку вдоль главной улицы, ярко освещенной витринами магазинов и новых кафе и заполненной людьми, отправившимися Провести воскресный вечер в кино. Мы говорили о диверсификации земледелия в регионе; Удит рассказал, что сейчас вводится выращивание какаовых деревьев. Контраст между Удитом и его братом совсем неудивителен, это частое явление во многих вест-индских семьях, которые курьезным образом относят себя к «среднему классу», не вполне понимая смысл этого понятия.

После ужина я с матерью доктора Джагана смотрел фотоальбом. Он был очень затрепенный. Интересная фотография была только одна — ее доктор Джаган прислал из Америки, когда учился там. Это студийная фотография, сделанная фотографом, лишенным воображения: ослепительно красивый молодой человек смотрит через плечо явно не без сознания собственной красоты: никак не лицо политика или человека, которому предстоит пойти в тюрьму за заговор с целью сжечь Джорджтаун. Если миссис Джаган и гордилась сыном, она этого не показывала. Она почти не говорила о нем, и когда мы закрыли альбом, ее больше волновала моя семья и я сам. Я слишком много курю, нанося вред своему здоровью, не хочу ли я попробовать бросить? И выпивка: это еще одна плохая вещь, — она надеялась, что этим я не увлекаюсь. Пока мы разговаривали, дети Удита принесли свои школьные учебники и трудились за обеденным столом при свете лампы «Петромакс». В доме было проведено электричество и висели электрические лампы, но подача электричества была в руках нескольких предпринимателей, владельцев небольших электростанций, и, похоже, с ними не всегда удавалось договориться. Кто-то уже рассказывал мне об одном таком предпринимателе, который «чересчур задирает нос», чтобы продолжать пользоваться услугами его станции.

Доктор Джаган должен был вернуться в Порт-Моурантс утром, чтобы выступить с речью на общественном собрании в кинотеатре «Рупмахал» по поводу плана перераспределения земель. Когда я отправился в кинотеатр, жена Удита попросила меня убедить Чедди «зайти попить чаю». Эту просьбу пришлось отклонить, поскольку доктор Джаган уже был на сцене кинозала, с целой толпой государственных лиц, негров, португальцев и цветных, рассаженной позади него на складных стульях. Администраторы были и костюмах, инженеры в шортах хаки и белых рубашках.

Тех, кто задавал вопросы, просили говорить со сцены, и вновь и вновь доктор Джаган объяснял людям, безуспешно подававшим заявления на землю, что их заявления внимательно изучались и предпочтение отдавалось самым нуждающимся. Наконец, на сцену стали подниматься те, кто землю получил. Они стояли прямо, манжеты их рубашек с длинными рукавами были застегнуты, и они говорили мягко, словно чувствовали враждебность безземельных, составлявших большую часть аудитории. Некоторые из них возражали против вмешательства правительства, некоторым не нравилось пасти свой скот там, где прикажут, некоторые возражали против предложений по ограничению земельных участков.

Доктор Джаган: Сколько у вас земли?

Задавший вопрос отвечает неразборчиво. Шепот в аудитории: «Глядите на него! Глядите! Теперь чуть не шепотом шепчет!» Доктор Джаган: У вас есть сотня акров?

В аудитории вздохи удивления, настоящего или разыгранного, смешанного с удовольствием от того, что наконец публично разоблачается давно известный секрет. Задавший вопрос хлопает себя шляпой по бедрам и стоит впериншись в доктора Джагана.

Доктор Джаган: И сколько из этих ста акров вы засеяли? Задавший вопрос отвечает неразборчиво.

Доктор Джаган: Двенадцать акров. У вас сто акров, и вы с сыновьями засеваете двенадцать. Я один, мужчина, с одним большим ножом, смог бы справиться лучше (доктор Джаган меняет теперь интонацию с разговорной на ораторскую). В этом проклятие этой страны. Сколько людей без земли. И столько хорошей земли не используется и просто пропадает. Это одна из тех вещей, которой наше правительство собирается положить конец.

Аудитория выражает одобрение, переходящее в насмешки, когда задавший вопрос, сжимая свою шляпу, сползает со сцены, не поднимая глаз. Поднимается еще один желающий задать вопрос и говорит некоторое время. Аудитория продолжает насмешничать, и доктор Джаган поднимает руку, прося тишины.

Доктор Джаган: Хорошо. Вы засеиваете пятнадцать акров. Вы много работаете на земле, вы содержите жену и пятерых детей и не хотите, чтобы правительство или кто-либо еще приходил к вам и говорил, что вам делать или куда привязывать корову. Хорошо. Мы знаем, что вы много работаете. Но! Твоя корова, она ить в чьем поле гуляет? Насос твой — он откуда качает? Из чужой земли, вот ить откуда! А тот, чья земля? С ним-то чё? Дружный рев восторга перед тем, как умно доктор Джаган разбил аргументы, вначале казавшиеся справедливыми и неотразимыми.

Все шло таким путем до тех пор, пока не пришел момент кульминации. Ее с хихиканьем готовили несколько безземельных на задних рядах; возможно, они состояли и в партии. Некий персонаж, босой, в рубашке и брюках хаки, держась как подвыпивший человек в забавной растерянности, поднялся на сцену под шутливые аплодисменты аудитории, не прекращавшиеся все его выступление. На сцене он произнес страстную и выдержанную речь от имени безземельных. Это было блистательно проведенное представление, от начала — «я образования не получил и сказать не умею» — до понятных присутствующим местных шуток и сокрушительного порицания эгоизма и жадности, которые являются корнем всех бед Гвианы. После того как он закончил, сказать было больше нечего. Инженеру в белых шортах оставалось лишь вывесить карты и объяснить какие-то технические детали.

И тем не менее, доктора Джагана после митинга окружили и заставили пройти по всем пунктам, которые только что объяснялись. Была и особая жалоба: власти заставляют платить налог на омнибус, а у меня такси — доктор Джаган, сделайте что-нибудь. Такси стояло во дворе кинотеатра: это был микроавтобус, способный вместить десятерых.

Было уже за полдень. У нас не было времени пойти попить чаю с женой Удита. Доктор Джаган должен был открывать фабрику маниоки в Джорджтауне в пять, его сын, который ждал нас в Нью-Амстердаме, хотел вернуться вовремя, чтобы успеть на дневной сеанс фильма про ковбоев. Мы отправились в Нью-Амстердам с несколькими чиновниками и помчались по дороге, которая здесь была заасфальтированной и гладкой. В машине слышался стук, он продолжался, нарастал; мне этот звук был знаком по случаю, произошедшему со мной перед отъездом из Тринидада. Мы остановились, осмотрели колеса: передние держались нормально, а задние сильно болтались. Сняв левый диск, мы обнаружили, что все гайки отвинчены и слезают с болтов так, что вот-вот слетят. Это было очень странно.

«В эти выходные вы наблюдали политику в чистом виде», — сказал мне доктор Джаган за ленчем в Правительственном доме Нью-Амстердама. «Если вообще хочешь научиться думать, надо ехать за границу».

Доктор Джагана все видят по-разному. Одни не доверяют ему, потому что он коммунист; другие не доверяют ему потому, что он перестал быть коммунистом и всего лишь один из колониальных политиков, желающих власти. Одни считают, что он ведет расовую политику. Другим кажется, что это ему не удается. («Я ненавижу Чедди, — сказал мне как-то хорошо образованный индиец. — Чем больше я на него смотрю, тем больше ненавижу. Однажды утром индийцы этой страны проснутся и узнают, что Чедди продал их с потрохами»). Есть и те, кто считает, что доктор Джаган представляет собой радикальное изменение в расовой системе: он же не белый, — об этом мне напомнил один негр (об этом вообще легко забывают). При существующей колониальной системе многие коричневые и черные, у которых черная и коричневая кожа, но которые «держатся в рамках», с трудом прощает такое.

Колониальная ситуация в Вест-Индии уникальна, потому что Вест-индские земли во всей их расовой и социальной сложности — это кровь и плоть империи, так что отход от империи почти не имеет смысла. В такой ситуации единственной силой, способной вдохнуть жизнь в народ, является национализм. Мне кажется, что в Британской Гвиане в 1953 году, помимо напускной храбрости, накипи, бравады, существовал конструктивный национализм. Это было достижением Джаганов, мистера Бернхема и их коллег, и его уничтожили отмена конституции и незаслуженное унижение — роспуск армии. Недавно преодоленный колониализм легко возрождается снова. Под давлением извне страна утратила единство, точно так же, как вест-индцы в Лондоне во время волнений в Ноттинг-Хилле, и общая энергия, уже собранная в единую силу, которая должна была направиться на упорядоченную и давно назревшую, перезревшую даже социальную революцию, рассеялась в расовых противостояниях, партийной борьбе и простом страхе, создавая ту самую неразбериху, которая для сегодняшней Гвианы куда опаснее, чем якобы готовившийся заговор 1953 года.

Отчаяние здесь вселяет тщета, бессмысленность действий. Ведь, говоря о Гвиане, мы говорим о стране, скромные ресурсы которой еще и используются неправильно, а география навязывает ей такую администрацию и такие государственные проекты, которые совершенно не соответствуют ее доходам и количеству населения. Мы говорим о дамбе, которая постоянно рушится и ремонтируется, рушится и ремонтируется, о плотинах, которые из-за нехватки средств строят из грязи, о грунтовых дорогах и пунктире экспериментального покрытия, о дорогах, которые необходимы, но которые еще не построены, о разваливающемся железнодорожном сообщении («Три четверти пассажирских подвижных составов устарели и уже приближаются к той отметке, после которой ремонт невозможен, — говорится как бы между делом в небольшой заметке в правительственной газете, посвященной „Программе развития“»); о трех натруженных «дакотах» и двух груммановских гидросамолетах Авиалиний Британской Гвианы. И еще думаешь об улицах Албуистауна, на которых детей как в школьном дворе на перемене.

* * *

Американец средних лет с грубоватым угрюмым лицом прислонился к одной из колонн галереи вдоль ветхого здания Авиалиний Британской Гвианы на аэродроме Аткинсона. Что он американец, я догадался по одежде: уж очень говорящими были его соломенная шляпа и брюки цвета хаки, да и очки тоже. Еще он был с фотоаппаратом и жевал. Свой багаж в полиэтиленовых пакетах он раскидал по полу вокруг себя, а перемещаясь, брал все пакеты с собой. Такая предосторожность казалась чрезмерной, поскольку людей вокруг было мало и всем нам было по дороге: полдюжины добытчиков алмазов, доктор Талбот и я. Доктор Талбот собаку съел на жизни во внутренних районах. Он чувствовал себя на своем месте только в буше, за лечением зубов индейцам. Свой багаж он перевязал веревкой, а с собой носил зонтик — странно смотревшийся в сочетании с белой панамой — и несколько книг, в основном о врачах.

Мы направлялись в Камаранг, на юго-запад, к горе Рорайма, где встречаются границы Британской Гвианы, Бразилии и Венесуэлы. Камаранг — это индейская резервация, которую открыли лишь недавно. На въезд туда до сих пор требуется разрешение правительства, а добытчикам алмазов разрешают находиться там только проездом по пути к алмазным полям.

«Дакота» прилетела из Рупунуни, с нее сняли груз — фасованную говядину, — и мы поднялись на борт. Американец, отказавшись от помощи грузчиков, обвязался и обвесился своими пакетами и покачиваясь забрался в самолет. Потом, очень тщательно и неторопливо, он отвязал и отцепил все свои пакеты, сложил их в хвосте самолета, выбрал место, протер его от пыли платком, сел и сосредоточился на застегивании ремня безопасности, при этом безостановочно жуя; взвешенность его действий прерывалась какими-то резкими набрасывающимися движениями, как у человека, который некоторое время следит за мухой, а потом резко хлопает по ней рукой.

Через несколько минут мы покинули побережье. Над Бартикой мы видели проблеск красной дороги, ведущей к золотым месторождениям Потаро, потом — бесчисленные лесистые острова, которыми поперхнулась река Мацаруни, а потом пошли леса и леса. Мы перестали смотреть в маленькие овальные иллюминаторы и просто слушали шум моторов. Добытчик-негр рядом со мною читал джорджтаунскую «Кроникл». Он заметил, что я заглядываю ему через плечо, и протянул мне газету. Статья на первой странице была посвящена безобразным условиям жизни в районе Каиани, где добываются полезные ископаемые. Рабочие, как выяснилось, не имели ни врача, ни администрации и полностью зависели от венесуэльских властей. Это поведал «Кроникл» рабочий по имени Агриппа, и в статье цитировались его слова: «Порежут человека в драке, а присмотреть за ним некому — ни доктора нет, ни полиции».

Так же неожиданно, как и по пути в Рупунуни, начались горы. Но у них вершины были плоские, свидетельствующие о том, что здесь было плато, которое осело и раскрошилось, оставив лишь стены серого камня, как у гигантского замка, четкие, с аккуратными башнями, одна башня почти квадратная, другие совершенно круглые, а вниз по этим стенам сбегали и разбегались в брызгах тонкие белые следы, оставленные водой. «Удивительны эти каменные стены; сломленные судьбою, замки пришли в упадок; творения гигантов рассыпаются в прах». Этот школьный текст вернулся, помимо воли, после стольких лет; но англо-саксонский поэт говорил о заброшенном городе Бате, а здесь был затерянный мир Конан Дойля.

Мы приготовились к посадке. Я вернул «Кроникл» владельцу, который сказал: «Так ты чего, прочел это, да? Агриппа это я. Газетам надо правду говорить. С ними не шути!»

Билл Сеггар, местный уполномоченный, встретил нас у трапа. Доктор Талбот должен был ночевать у него. Нам с американцем предстояло делить один номер в гостинице. Несколько мальчиков-индейцев отнесли туда наш багаж, и американец каждому аккуратно выдал на чай. Пока я разбирался со свертками, американец вышел на веранду, когда я вышел из комнаты, он вошел внутрь. Мы не разговаривали.

Поселение в устье Камаранга расположено вокруг взлетно-посадочной полосы, которая находится у слияния рек Камаранг и Мазаруни. С гостиничной веранды открывался вид на черную стеклянистую Мазаруни, прямо у подножья скалы; недвижная вода между стенами деревьев, ясно отражающимися на одной стороне, смутно — на другой, и голубая гора Рорайма с плоской вершиной, далеко-далеко, где река кончается. Я спустился по утесу к краю воды. Три индейские девочки шептались и хихикали, сидя на валуне, — впервые я увидел улыбающихся индейцев. Двое мальчиков, хихикая, прогребли мимо в лодке из древесной коры, которая, казалось, скользила по гладкой темной воде. Это было похоже на иллюстрацию в детской книжке о детях далеких земель, которые должны уметь всякие трудные вещи.

Возле одного из недостроенных домов я встретил троих старателей, летевших с нами в самолете. Один был индиец, двое других негры — коричневый и черный. Индиец — я заметил среди немногих его пожитков бутылку перечного соуса — мгновенно разговорился, коричневый негр тоже говорил, а черный хранил молчание и почти не смотрел на меня. О гвианских старателях знают все, и эти люди, признав во мне осведомленного туриста, старались соответствовать своей репутации. Индиец рассказал, что он ныряльщик. Я выказал восхищение, которого от меня ожидали. «Самый лучший способ бедняку заработать на жизнь,» — сказал «говорящий» негр. Индиец заговорил о погружении в воду. Иногда, сказал он, можно оставаться под водой полдня. Нужно все делать с умом. «Человек безрассудный и полчаса не продержится». Я спросил негра, не из Джорджтауна ли он. Он смутился и сказал, что «приехал с другой земли». Это значило, что он островитянин с малого острова; дальше я не расспрашивал. Что-то перелетело на одну из грубых деревянных колонн и уселось у меня над головой: это был паук, переносивший большой белый диск с яйцами под брюхом. Я попрощался со старателями, когда они развешивали на ночь свои гамаки, под ними текла черная Мазаруни, гора Рорайма смутно виднелась вдали.

Билл Сеггар пригласил меня на ужин. Он пригласил и американца, но американец, пробормотав что-то о том, что он не ест чужую еду, отклонил предложение, и, проходя мимо гостиницы, я видел, как он на кухонной веранде аккуратно открывает консервную банку, вытащенную из очередного полиэтиленового пакета. В простом деревянном доме Билла Сеггара, хорошо оснащенным книгами и журналами, с индейскими поделками на некрашеных стенах, сидел и читал доктор Талбот. Он уже вырвал несколько зубов.

Сеггар крикнул мне из душа, чтобы я взял себе чего-нибудь выпить. Я взял из холодильника пиво, — напоминая себе с чувством вийы, что всё привозят с побережья, — и доктор Талбот объяснил мне все о трубке, через которую стреляют отравленными стрелами, об этих стрелах с черными наконечниками и о шитых бисером мешочках, «которые в наши дни, к, сожалению, носят, под одеждой». Доктор Талбот был романтик. Он не доверял механическому прогрессу и сожалел о тех днях, когда путешествие во Внутреннюю Гивану было и вправду путешествием во Внутреннюю Гвиану, а не увеселительной поездкой на «дакоте». Он не жаловал даже моторные лодки: на следующее утро мы должны были плыть вверх по Камарангу на миссию в Паруиму, у границы с Венесуэлой, на катере миссии, а он бы предпочел проделать этот путь верхом.

К нам присоединился высокий худой летчик-португалец, который на следующий день должен был перевозить старателей на алмазные поля в светло-вишневом одномоторном самолете, который я видел на посадочной полосе. Пилот не любил, когда старатели остаются в индейских поселениях дольше необходимого, и рассказал мне, что Дионис, тот индиец, который беседовал со мною о подводном погружении, не имел никаких шансов попасть в район добычи алмазов. Та же самая «дакота», что привезла Диониса из Джорджтауна, привезла с собой и рекомендацию его не нанимать.

Билл Сеггар вышел из душа, и участники ужина оказались в полном составе, когда пришел из своей благотворительной аптеки по ту сторону взлетно-посадочной полосы негр-фармацевт мистер Европа (Агриппа, Дионис, мистер Европа — я не уставал дивиться этим камарангским именам). За большим деревянным столом у Саггара, под вопли летучих мышей на крыше, мы разговаривали о проблемах Гвианы. Мистер Европа говорил о расе и рабстве; он напомнил нам без всякой злобы, что индейцы охотились за беглыми рабами, и мы заговорили об индейцах.

Они рассказали мне о воздействии алкоголя на индейца: он явственно вспоминает оскорбления и несправедливости многолетней давности, о которых уже позабыл, и становится опасен для окружающих. И я услышал о канайма, наемном убийце, вселяющем ужас в индейцев. Канайма — человек, преданный своему делу, он живет отдельно от всех, постится перед убийством, которое производится чудовищным способом и включает в себя связывание в узел кишок жертвы. Канайма теряет свою власть, если о нем узнают. Таким образом, он открывает себя только жертве. Вот почему в пустынных местах индейцы предпочитают не оставаться в одиночестве, хотя это тоже небезопасно, поскольку — кто знает? — твоим спутником может оказаться канайма. Для индейцев, однако, не существует спасения от канайма, потому что канайма — больше чем убийца: он и есть Смерть. Индейцы никогда не умирают естественной смертью: их всегда убивает канайма.

На станции была собака, мощное, красивое животное, которое жило в постоянном страхе. Оно боялось темноты, насекомых и неожиданных движений. Когда мы с летчиком при свете электрического фонаря пробирались к гостинице, собака шла впереди, всегда держась колеблющихся электрических лучей, как актер, ловящий неверный свет рампы. В гостинице собака потерлась нам о ноги, ища утешения. Огни три раза мигнули — это было предупреждение Сеггара, что он выключает свет — и вскоре над станцией опустилась тьма, а с выключением мотора и тишина. Я ушел от собаки с неохотой; она испугалась жука и легла у меня в ногах.

Мой американец спал под сеткой от комаров, развешаной на обручах и кронштейнах, которые он извлек из очередного пакета. Над моей постелью не было такой сетки, и у меня было только слово Сеггара, что там нет комаров. Я уже собирался залезть в постель, как вспомнил, что днем американец перебирал постель и тщательно исследовал ее. Это воспоминание о предосторожностях американца сейчас встревожило меня. Я с чрезмерной жестокостью разбросал постель и стал как можно тише ползать по ней, изучая ее при свете фонаря.

В семь утра лодочники Паруимы поднялись к нам, громко топая резиновыми сапогами. Американец, одетый и упаковавший москитную сетку, завязывал один из полиэтиленовых мешков и извинялся перед лодочниками, что не готов: он встал лишь в половине седьмого. Я тоже ехал на лодке. «Если бы знал, что вы едете, — впервые обратился ко мне американец, — я бы вас разбудил». Я вскочил с постели, плеснул в лицо водой, выпил чашку тепловатого «Нескафе» и побежал к Сеггару забирать доктора Талбота. Тот только что уселся за обильный завтрак, казалось, совсем не спешил, и выражал сильное недовольство американцем. Я прошелся до реки. Американец был уже в моторной лодке, совсем один, окруженный своими полиэтиленами. Я вернулся в гостиницу, выпил чашку какао, а затем прошелся до аптеки, где мистер Европа, служивший еще и почтмейстером, распространял марки Камаранга. С ним был Агриппа и еще один старатель, пожилой, в очках, похожий на школьного учителя, который вынул стеклянный пузырек и показал мне алмазы, достающиеся в добычу тем, кому повезет: они напоминали кусочки камня, стекла и отломанных карандашных кончиков, они и были размером с карандашный кончик.

Наконец мы собрались. Но отъезжали мы от берега Камаранга, и американцу пришлось выгрузиться из моторной лодки, в которой он уже так прочно обосновался, оставив пакеты, подняться на холм, пройти через взлетно-посадочную полосу и спуститься вниз к камарангскому берегу.

Отчалили. На носу лодки стоял индеец; потом он уселся на весло, положенное на борта, и больше не шевелился. Меня завораживала его неподвижность, а однообразие поездки — неизменный шум, неизменная река — делало ее почти непереносимой. Час за часом я должен был видеть прямо перед собой эту широкую спину в голубом шерстяном свитере, эти неподвижные резиновые сапоги, эти руки, лежащие на весле. Я сфотографировал его несколько раз, зарисовал и снова сфотографировал. Он должен был предупреждать об опасностях, в особенности о потопленных деревьях, которыми сплошь замусорены речные берега. То ли ему, то ли нам повезло: за целый день он не издал ни одного предупредительного выкрика.

Гладкая вода была черной с тепло-коричневыми оттенками; узкая река с покрытыми лесом берегами казалась запертой. Иногда мы встречали лодки с индейцами, которые были светлее и красивее, чем индейцы в Рупунуни. Пришвартованная лодка из древесной коры и неровная тропинка вверх по берегу с натоптанными коричневыми земляными ступенями указывала, что тут чей-то дом. Низкое сооружение из древесных ветвей, похожее на стойку ворот, отмечало место для отдыха. Птицы, всегда парами, играли возле лодки: большие серые и маленькие с иссиня-черными крыльями и белыми грудками. Доктор Талбот сказал, что когда он впервые ехал вверх по Камарангу, серые птицы оставались возле лодки всю дорогу. Теперь они летели на сто или больше ярдов впереди, потому что индейцы стреляют в них ради забавы. И правда, с кормы поднялся индеец с винтовкой, его друзья что-то говорили и сопели в ожидании, лодка замедлила ход, чтобы он мог занять позицию на носу, перед нашим неподвижным сторожем. Индеец повернулся к нам и расплылся в улыбке. «Не обращайте внимания, — раздраженно сказал Талбот, отворачиваясь, — это чтобы порисоваться».

Я и не обращал никакого внимания и постарался вместо этого сделать какао на речной воде, которая, как сказал доктор Талбот с почти собственнической гордостью, была вполне чистой. Американец, который сидел теперь позади нас, коротко отказался: он не хотел использовать «чужую еду». Доктор Талбот уронил чашку, когда пытался зачерпнуть воду из реки. Однако холодное какао было сделано, — речная вода цветом была почти что vin arrosé, — и я уже подносил чашку к губам, когда услышал винтовочный выстрел и залил какао брюки и рубашку. Индейцы разочарованно вздохнули: птица не попалась. Позже, пытаясь ополоснуть чашку, я уронил ее. За спиной я слышал, как американец дует и прихлебывает из чашки горячий кофе, налитый в термоса, который он приготовил еще с утра. А еще он ел вкусные бутерброды из герметических целлофановых пакетов.

В полдень мы остановились у деревни, которая, понижая уровень наших притязаний на то, чтобы считать себя настоящими путешественниками, состояла из ряда опрятных домов из дерева и рифленого железа. Это было отделение миссии Параима. Американец пощелкал фотоаппаратом, и каким-то изощренным окольным путем, привлекшим к себе немало общего удивления и интереса, приступил к отправлениям некоторых естественных надобностей. Индейцы купили хлеб из маниоки[20], белые волнистые круги около двух футов шириной и в полдюйма толщиной, с которыми они чрезвычайно просто обращались, свертывая их в трубочку и запихивая в углы корзин. Доктор Талбот тоже купил такой диск; его принес к лодке очень маленький мальчик, которого диск наполовину закрывал. Я попробовал кусочек. Хлеб был жесткий и грубый, с кислым запахом и почти безвкусный. У нашего «голубосвитерного» сторожа между двумя такими хлебными досками лежало несколько кусков мяса. В его лице читалось наслаждение. Он уселся на весло; кто-то передал ему миску риса с красными крапинками, и он ел его черпаком из куска этого хлеба.

Огромные коричневые и серые глыбы, огромные разбитые валуны, обтесанные, резные, стали появляться теперь по речным берегам. Иногда они были квадратные, громадные, потрескавшиеся: они казались руинами построенных гигантами фортификационных сооружений. На этих камнях, на почве всего в несколько дюймов, росли огромные лесные деревья, их корни распространялись во все стороны, так что вся почва, казалось, была создана из корней, а деревья вырастали словно из ничего. Множество деревьев повалилось в реку, их зеленые, белые и черные стволы создавали со своими отражениями аккуратные буквы V, а также сложные узоры из ломаных ветвей и отдельных белых пней. Лианы висели на лесной стене как спутанный клубок белых кабелей, иногда падавших вниз плашмя и продолжавшихся в своем отражении. Это пейзаж не для фотоаппарата: тропический лес лучше передается гравюрами на стали из прошлого века.

Все притихли, доктор Талбот читал какой-то роман в бумажной обложке, о котором я никогда не слышал. Я вынул свою книжку, пингвиновское издание «Имморалиста» — я читал его из чувства долга и мучился с ним по заслугам, — и мгновенно забеспокоился о названии, которое может быть понято как непристойное. Доктор Талбот предупредил меня о запретах, действующих в миссии, на катере которой мы ехали: сигареты нельзя, алкоголь нельзя, кофе, чай, перец, мясо, рыбу тоже нельзя, петь и свистеть тоже нельзя, только церковные гимны. Мы уже нарушили несколько правил. Американец пил кофе, а я постоянно прикладывался к виски, чтобы заглушить неприятное ощущение от намокшей в какао одежды. А еще я курил.

Держась между скал, крича что-то индейцам на берегу, мы добрались до волока. Слышался рев водопада. Солнце освещало один берег, и вода, которая в тени была черной, стала цвета вина в поднятом к свету бокале, с танцующими светящимися пылинками. Лодку разгрузили. Доктор Талбот и я доверили свой багаж индейцам и с трудом стали пробираться по грязи между высокими прямыми белыми деревьями разного охвата. Несколько раз мы поскользнулись. Американец не допустил, чтобы кто-то прикасался к его пакетам; обвесившись ими, он медленно, очень медленно, покачиваясь еще сильнее, чем на аэродроме Аткинсона, нашаривал путь по хлюпающей грязи. Мы ждали его на другой стороне; и когда, после долгих минут, он появился, на его помятом, усталом лице не было признаков ни одержанной победы, ни принесенной жертвы.

Наше путешествие почти закончилось. Через несколько минут мы были рядом с Параимой. Деревня лежала слева, в другую сторону — расчищенное взлетное поле. Палмер, английский атташе по вопросам сельского хозяйства, человек хрупкого телосложения, едва за двадцать, одетый в брюки цвета хаки, холщовые туфли и большую соломенную шляпу, вышел на берег, чтобы поприветствовать нас. Особенно он был рад доктору Талботу: в миссии было много больных, и даже пастора с семьей болезнь не обошла. Доктор Талбот выгрузился вместе с книгами и зонтиком; он останавливался в доме деревенского головы. Мы прошли еще несколько сотен ярдов до миссии и увидели на берегу двоих детей в плавках, белокожих, светловолосых и веснушчатых — поразительное зрелище после целого дня на реке, в лесу, среди индейских лиц.

«Вы кто?» — спросил мальчик постарше, предупреждая мой вопрос. Его американский акцент добавил нереальности всей этой встрече и сделал немного дерзким простои и законный вопрос.

Его отец, пастор, моложавый, высокий, худой, с очками на носу, спустился с высокого берега к черной воде.

«Меня зовут Винтер», — сказал американец, протягивая вперед бугристую, неожиданно большую руку. Сравнив его акцент с акцентом пастора, я понял, до какой невероятной степени мистер Винтер южанин.

Мы вскарабкались вверх по берегу. Миссия, целый комплекс деревянных строений, расположенных кругом, стояла на склоне, на конце большой росчисти, еще топорщащейся пнями, что указывало скорее на опустошение, чем на развитие. Большие валуны, такие, как мы видели на реке, вросли в землю. Кое-где догорали корни деревьев: пламени не было — густой белый дым.

Американцы, казалось, воздействовали друг на друга. Мистер Винтер, уже не столь трепетно относящийся к своим пакетам, монотонно и невнятно тянул слова, как будто освобождаясь от всего того, что было закупорено в нем в течение двух дней молчания. Пастор становился все сердечнее, а его акцент все резче. Он пригласил нас на ужин и очень сожалел, что не мог сделать для нас большего.

«Если бы жена моя не болела, мы рады были бы принять вас у себя дома», — сказал он.

Неожиданно гудение мистера Винтера прекратилось. Когда пастор обмолвился о желтой лихорадке, мистер Винтер оглянулся, как будто в поисках своих пакетов, опять помрачнел и сказал, что не любит пользоваться «чужой едой».

Мы должны были жить в одной комнате в неотделанном, недостроенном деревянном доме, который все еще резко пах свежим тропическим кедром. Пастор подвесил мой гамак. Было приятно узнать, сколько бы ни было у мистера Винтера пакетов, гамака у него не было. Был у него соломенный тюфяк, и единственное место, где его можно было расстелить, это низкий верстак, короче на целый фут. Рассовав свои пакеты и вновь обретя самодостаточность, он отверг извинения пастора таким тоном, как будто отвергал и самого пастора.

Я хотел искупаться до заката. Пастор сказал, что вода слишком холодная для острозубых пираний и в подтверждение своих слов предложил пойти вместе. Меня заинтересовали огромные валуны в земле. Они были покрыты аккуратными бороздками, как будто по трафарету, — думаю, эти следы оставила вода. Я спросил пастора о возрасте глыб. Он сказал, что адвентистам нет дела до «болтовни геологов» и что миру шесть тысяч лет. Вода была черно-коричневой, и страшно было на закате, в лесном молчании, нырять в эту жидкую черноту. Глаза ее не видели. Казалось, они просто закрыты; ты был в пустоте.

В домах у подножия черной лесной стены загорались огни. Мерцали тлеющие пни; их потрескивание разносилось по округе. Наша недостроенная комната была погружена во тьму. Мистер Винтер устроил себе постель — размерами она напоминала колыбель — и задрапировал ее своей москитной сеткой. Он пил кофе и ел бутерброды при свете электрического фонаря. Я глотнул виски и отправился в дом одного из учителей-негров — книжные шкафы с религиозными книгами и учебниками, семья (включая бабушку), которая в молчании ужинает за покрытым клеенкой столом — и позаимствовал фонарь. Вспомнив, что от меня пахнет виски, я спросил учителя, запрещено ли курить. Бабушка посмотрела на меня. Учитель сказал, что пастор терпим, но спросил, не хочу ли я воспользоваться этой возможностью и бросить. Я пообещал попробовать и поспешил прочь с фонарем.

«Бла-адарю», — прогнусил мистер Винтер. Он сидел на краю своей постели, в полной темноте, и вертел ручки радиоприемника.

Дом пастора снаружи был покрашен и смотрелся внушительно с низким белым деревянным забором, а внутри царила простота, как у первопоселенцев. Он успокаивающе пах свежей краской: успокаивающе, потому что мистер Винтер бубнил о том, как заразна желтая лихорадка. Семья пастора — хорошенькая дочь, светловолосые веснушчатые мальчики, и даже маленькая Дебора Сью, которая притащила свою куклу, кукольную коляску и плюшевого мишку — была именно такой, какой, судя по книгам, фильмам и американским туристам, и полагается быть американской семье. Неожиданным было только их вегетарианство. На столе была банка с ореховым маслом, бисквиты, плоды анноны и молоко.

— Мне мало, — сказал младший мальчик, когда ему накладывали ореховое масло.

— Эй, — сказал пастор шутливо, — ты же вроде это не любишь, забыл?

Пастор рассказывал про миссию: ее открыли двадцать пять лет назад у подножия горы Рорайма на венесуэльской стороне. Когда власти, под давлением римско-католической церкви, попросили их удалиться, они пересекли границу Британской Гвианы, и индейцы последовали за ними.

Мы были в районе величайших водопадов мира — самый большой, в Венесуэле, был около 3000 футов — и пастор спросил, не хочу ли я посмотреть водопад Утши. Это был пустяковый водопад — всего семьсот футов, не выше чем Кайетур, но зато всего в шести часах отсюда.

На обратном пути я зашел к учителю-негру. Он сидел с китайским мальчиком, одним из моих соседей по недостроенному дому. Им обоим не понравилась идея прогуляться до Утши. Они заговорили о змеях, тиграх и диких вепрях. Дикие вепри охотятся стаей, и единственный способ спастись от них — это залезть на дерево, а прямые, лесные деревья без ветвей не очень подходят для таких целей. Я вспомнил яркий рассказ одного гвианского писателя о мальчике, на которого напали дикие вепри и съели с ног до головы, да так быстро, что он не падал, а просто, казалось, становился все короче и короче.

В тот же день, на Камарангском фармацевтическом пункте, я расспрашивал доктора Талбота о жизни в Параиме. «Городская жизнь», — сказал он неодобрительно. «С музыкальными автоматами, в которых играют только гимны», — сказал я. Агриппа засмеялся, но доктор Талбот сказал «No llames bocazas al cocodrilo hasta que cruzes el río» — «He дразни крокодила большеротым, пока не переплыл реку». И все же я был недалек от «Истины: на следующее утро меня разбудило громкое пение юного китайца в соседней комнате. Весь день так и шло: все то и дело напевали гимны себе под нос, а китайский мальчик в любой момент мог разразиться громким песнопением.

После стольких разговоров о заразных болезнях я проснулся, чувствуя себе чуть-чуть нездоровым, и, кроме того, все тело болело из-за не прекращавшейся всю ночь схватки с гамаком. Мистер Винтер также провел не лучшую ночь в своей колыбели, пытаясь уснуть с задранными кверху коленями.

„Ну, доброе утро“, — сказал он несчастным голосом, сидя на краю своей постели в нижнем белье. „Как — вы — там — справились — в — вашем — гамаке?“ Он говорил так медленно, что я тянулся за словами, ожидая, что каждое следующее будет очень важным. „Я помню, — сказал он, — как я в первый раз спал в гамаке“.

Я перестал завязывать шнурки и стал слушать.

„Это было —

Я ждал…

„— довольно трудно““.

Мне не стало легче, когда китайский мальчик сказал, что у него тоже была желтая лихорадка, или когда Палмер пришел из деревни и сказал, что доктору Талботу тоже нездоровится. Мы с мистером Винтером несколько сблизились. Я стал таким же фанатиком кипячения воды, как и он, но это не внушало нам спокойствия, ведь приходилось пользоваться чайником миссии и общей плитой. Я оставил благие намерения и весь день профилактическими глоточками потягивал виски. Мистер Винтер отверг мое виски и вместо этого глотал какие-то пилюли и пил, постоянно и по секрету, горячий кофе. „Люблю чашечку кофе, что есть то есть“, — говорил он, прикладываясь к десятой или двенадцатой чашечке.

В миссии готовились к воскресному отдыху, заранее варили и пекли. В магазине миссии было полно индейцев, среди них и лодочники, ожидавшие платы, чтобы оставить ее здесь. Внизу, среди гигантских бананов, растущих в этой части света, бренчал гитарист. Это был испаноязычный индеец из Санта-Елены в Венесуэле. Мы немного поговорили, и он стал ходить за мною всюду, куда бы я ни направился, вступая в разговор лишь когда я к нему обращался, а в остальное время просто наслаждаясь нашим молчаливым общением.

Мистер Винтер провел утро, собирая образцы земли, которые он выложил на квадратиках белой бумаги на узком верстаке в нашей комнате. Как выяснилось, в этом и состояла цель его поездки. „Почва чрезвычайно интересна, — сказал он, и в голосе прозвучало нечто почти похожее на ликование — Чрезвычайно интересна“.

Когда в полдень я, за отсутствием стула, лежал в гамаке, негритянка из соседней комнаты позвала меня посмотреть на обезьян на деревьях по краю росчисти. И, правда, они визжали и прыгали там. „Всегда они там в это время“, — сказала она. Она не была гвианкой, приехала с одного из островов; ее муж учился на священника. После того как я признался, что я не христианин, мы поговорили о религии. Она однажды встречала индуиста и отметила огромную разницу во взглядах индуистов и адвентистов: адвентисты, например, считают, что мир был буквально создан за шесть дней. Они не пьют чая и кофе, потому что эти напитки содержат кофеин. Кто-то в миссии попробовал использовать „Постум“, говоря, что там нет кофеина, но пастор положил этому конец. Она вскипятила мне воды, и я попросил у нее немного сахара. Затем, вспомнив, ее слова о лихорадке в миссии („Будьте поосторожней. Заболевают те, кто не соблюдает границ между людьми“ — замечание, принявшее неожиданно расовый оттенок), я не стал брать сахар, хотя и сделал вид, что положил. Вместо этого я открыл банку сгущенки.

Вечером я купался в реке. Мистер Винтер спустился вниз, в шортах, со своим ведром, и окатился водой. Несколько индианок стирали на валуне. Они показались мне живописными, но мистер Винтер из-за них совсем разволновался. Он считает, что вся река заражена. Мы мрачно побрели впотьмах обратно в свою комнату. Из Параимы не было спасения, кроме моторной лодки миссии, а она шла через четыре дня. На ужин у меня был плавленый сыр и чашка кофе, кипяченую воду мне обеспечил мистер Винтер. Китайский мальчик громко распевал гимны. В нашем фонаре не было масла, а когда я отправился за маслом к учителю-негру, я застал всю семью за пением гимнов. С темным фонарем в руке я ждал на ступеньках, глядя, как над росчистью опускается ночь, как мерцают деревянные пни, набираясь светом, и как ярко освещен дом пастора.

В восемь, при свете фонаря, мы легли спать, я в своем гамаке, мистер Винтер в своей колыбели, и разговорились о прогулке к Утши, на которую я собирался в воскресенье, после праздника субботы. Я уже обсудил с Палмером проблему диких вепрей. Он сказал, что однажды наткнулся на их стадо; гвианцы, которые были с ним, в страхе разбежались и покалечились, силясь влезть на деревья, совершенно для этого не подходящие, в то время как он сам, никогда не слышавший про все эти ужасы, вытащил камеру и сфотографировал стадо, когда оно бежало мимо по обе стороны от него: его мать живет в пригороде Лондона и любит получать фотографии тропических лесов и дикой жизни.

„Мне, конечно, хотелось бы с вами пойти, — говорил мистер Винтер с долгими паузами. — Конечно, хотелось бы. Но я слишком стар. Я буду вас задерживать. Я всегда валяю дурака первые час или два. Всем даю идти вперед. А сам просто ва-а-ляю ду-у-рака, пока не придет второе дыхание. Знаете, что для энергии хорошо в такие прогулки? Поджаренная кукуруза. В Эквадоре я всегда с собой брал такую кукурузу. Повалял дурака. Съешь горсть кукурузы. Повалял еще. Съешь еще горсть поджаренной кукурузы. Пока не пришло второе дыхание. Вот как я делал это в Эквадоре. Но я вас задержу. Очень хотелось бы пойти. Жалко, забраться так далеко и не увидеть этих водопадов. Скажите, сделаете мне любезность? Пришлете мне фотографии?“

Суббота в миссии и правда была похожа на воскресенье, все были в праздничных одеждах и мало что происходило. Китайский мальчик сидел у себя и с воодушевлением распевал. Мистер Винтер предложил мне ветчины на завтрак, и теперь пришла моя очередь отказаться. Он спросил почему. Я объяснил, что получил полувегетарианское воспитание, а он сказал, что не пьет по религиозным причинам.

„Мы точно затруднили себе жизнь, — сказал он. -

Думаете, они будут недовольны, если я пожарю ветчину на плите? Они, конечно, очень недовольны, когда делаешь что-то, чего они не одобряют“.

„Думаю, будут, — сказал я. — Я как подумаю о своих сигаретах…“

„А я о своем кофе… — он приоткрыл рот, и потрескавшееся лицо расплылось в проказливой улыбке. — Но я люблю чашечку кофе, что верно, то верно. Хотите?“

После этого мы пошли к деревне и, к своему облегчению, застали доктора Талбота за выдиранием зубов. Он выдрал много зубов и был в великолепном настроении; болел он всего лишь простудой. Большинство индейцев были в воскресной школе. Мужчины были в саржевых брюках, а несколько человек в костюмах. В недостроенном, с обнаженным каркасом, деревянном доме двое подростков слушали на граммофоне калипсо Воробья.

Вечером в миссии сестра пастора устроила просмотр цветных слайдов на свежем воздухе, и из деревни пришли индейцы, белые фигуры выстроились цепочкой по лесной дороге и территории миссии, у каждого — электрический фонарь, так что, когда закат перешел в ночь, процессия превратилась в шествие колеблющихся огней. Первыми показали слайды с Голландией. Аудитория изумлялась, когда видела дома, прижатые друг к другу, и издавала возгласы недоверия и жалости, когда сестра пастора объяснила через переводчика, гордого продавца чудес, что крохотный палисадник перед домом — это и есть вся земля, которой владеет большинство голландцев. Затем пошли слайды самой Параимы. Аудитория смеялась всякой сцене или лицу, которое узнавала. Когда на экране появились учителя-негры с плохо различимыми лицами, индейцы включили фонари и направили на эти темные лица, чтобы их подсветить. Это было смешно и несколько тревожно.

Неудобной дорогу в Утши делали только грязь и перекинутые через овражки бревна, которые были порой неустойчивыми и слишком покатыми. Мальчики-индейцы, шедшие со мной, легко перебегали по бревнам, я переступал осторожными шагами. Живйости было до обидного мало.

Мы видели только следы диких вепрей, и Лусио и Николас со смехом поднимали шум, чтобы привлечь их. „Змея!“ — закричал один раз Лусио — я ничего не видел. Он срезал молодое деревце, обстругал его, без всякой злобы три-четыре раза ударил змею и сбросил ее с тропы. Тропа, иногда видная только им, в конце шла через хаос поваленных деревьев. Мы уже слышали звуки водопада, иногда мельком видели его за верхушками высоких деревьев, и вот неожиданно вышли из лесу на открытое пространство. Природа, и без того величественная, стала еще великолепней, водопад несся посередине широкой изогнутой каменной стены, наверху виднелось единственное маленькое деревце, кругом летели легкие брызги, трава была густая, колючая, по пояс, брызги вздымались над ревущим ущельем, как дым. Лусио спустился вниз к стремнине, и когда я увидел его снова, он в голубых плавках уже карабкался по другой стороне каменного ущелья, пробираясь поближе к водопаду. Наверху каменистое ущелье было покрыто травой, которая казалась пышной, как на пастбище. Николас спустился вслед за Лусио. Их фигурки задавали масштаб валунам каменистой осыпи и вертикальной каменной стене.

Позже, рядом с рекой Утши, они кое-как соорудили хижину из листьев. Они сделали что только по моему настоянию (было уже поздно, но они, в конце концов, стоили мне три доллара в день каждый). Я отправился купаться нагишом в реке, раздевшись прямо перед ними. Они, более скромные, раздевались и одевались на расстоянии. Потом мы поели. Они брали все, что я предлагал, без радости и удовольствия, без оценок; потом они вынули хлеб из маниоки, открыли банку сардин и приготовили то, что явно считали настоящим обедом. Больше их заинтересовала моя бутылка виски. „Это ром, сэр?“ — „Нет“. — „Виски?“ — „Нет. Это то, чем я пользуюсь от комариных укусов“. Лусио обвел языком верхнюю губу.

У костра, под шум реки у нас за спиной, мы разговорились. Лусио было семнадцать; он хотел изучать французский. Я сказал ему несколько слов, и он повторил их с хорошим произношением. Но разговаривать было непросто. Казалось, их представление о времени ограничено: они улавливали настоящее, но не могли посмотреть далеко назад или заглянуть далеко вперед. Если то, что я слышал на Камаранге, — правда, то лишь алкоголь, и то только с непривычки, стимулирует у индейца чувство времени. Лусио мало что мог рассказать о себе или своей семье, кроме того, что отец его умер.

„Как он умер?“ — и я тут же пожалел о своем вопросе, потому что я знал ответ и не хотел его слышать.

„Его убил канайма“, — сказал Лусио и кинул палку в огонь.

Он не думал о будущем. Конечно, он хотел бы жениться, но он не хотел жениться на индианке, а кто еще выйдет за него? „Индианки не подходят. Они ничего не знают“.

Миссионер первым делом должен учить презрению к самому себе. Это — основа веры свежеобращенного язычника. И на этих вест-индских территориях, где духовной проблемой в основном является презрение к самим себе, христианство можно считать частью колониальных условий. Это была религия рабовладельцев, распределявшаяся поначалу по расовому признаку. Она наделяла праведностью тех, кому принадлежала. Она сделала возможным разделение гвианцев на христиан и негров: восстание рабов Бербиса 1762 года было войной христиан и мятежников. Захваченных мятежников судили как „христианоубийц“, и весьма поучительно прочитать о смерти Атта, вождя восставших:

Пятерых потом сожгли на медленном огне, а вернее, зажарили, постоянно пощипывая щипцами; а еще под одним запалили целую кучу дров, и тот умер сразу. После этого стали постепенно поджигать костер Атты, так, чтобы агония его продолжалась дольше; так и получилось, и несмотря на то, что к одиннадцати часам огонь разожгли, Атта был еще жив и полчаса спустя. Удивительно, что они все давали жечь себя заживо, дробить себя на колесе, вешать и т. д. без крика и стона. Единственно, что Атта сказал губернатору, часто обращавшемуся к нему на его негритянском наречии. „О Боже! Что я наделал! Губернатор прав. Я страдаю заслуженно. Я благодарю его!“ Это был конец знаменитого чудовища, чья кровожадность и жестокость привела к смерти столь многих христиан и к почти необратимому уничтожению Колонии».

Даже когда я был в Джорджтауне и читал этот отчет Харстинка о восстании рабов в Бербисе, христиане Британской Гвианы протестовали против планов правительства взять руководство над дотационными школами. Христианство Британской Гвианы — в опасности. Собирались массовые митинги потомков мятежников Атты; один миссионер написал в журнал «Тайм». Позиции были заняты очень скоро, слышались крики о джихаде; так мгновенно была забыта недавняя история. А ведь история эта остается важной. Хотя после освобождения христианство и смогло утвердиться и во многом спасти колониальное общество от окончательного разложения, оно не утратило своих расовых ассоциаций — с властью, престижем и прогрессом. Служители Бога, как высшие администраторы государственной службы, должны, по общему мнению, были быть белыми; лишь недавно белые воротнички церкви и государства начали выгодно оттенять чью-то черноту. Это стремление к ныне податливой вере у не поддающейся изменению расы неизбежно создавало глубокие психологические трудности. Оно утвердило жителя колонии в его роли имитатора, путешественника, который так никуда и не приезжает. «Индианки не подходят. Они ничего не знают». В своем отношении к своему народу Лусио говорил не только от имени новообращенного индейца, но и от имени любого вест-индца. Что же касается потомков мятежников Атты, это — краеугольный камень их веры.

Я был очень рад, что настоял на постройке шалаша, потому что ночью пошел дождь: приятно было слушать, как он стучит по укрывшим меня листьям. «Простите, сэр, — раздался голос Лусио, — можно нам с Николасом перенести сюда свои гамаки?» Они спали под открытым небом, и странно было утром увидеть их в пижамах, с зубными щетками и «Колгейтом».

На обратном пути мы встретили старого индейца, низко согнувшегося под тяжестью вариши — заплечной поклажи, упакованной традиционным способом. К моему разочарованию, там лежали картонные упаковки пива Нетекеп, увенчанные большой новой панамой. Через полчаса, а то и больше, мы встретили его семью, которая пересекала каменистую реку: две очень старые женщины и две девочки, все босиком, все нагруженные. У одной женщины в руке была бутылка из-под рома с надписью «Микстура», там плескалась белая жидкость. Казалось, в это утро индейцы заполнили весь лес. Вскоре возле мелкого прохладного ручья, который бежал по большим плоским камням, похожим на плиты мостовой, мы обнаружили гитариста из Санта-Элены, вместе с семьей и собакой он отдыхал на высоких сухих камнях у берега. Они возвращались в Санта-Элену: переход займет неделю. На валуне соорудили костерок, и гитарист, на котором были цепочка с ножом, носки и ботинки, при помощи ножа мастерил варигии для двух своих чемоданов. Он попросил сигарету. Затем внезапно, как принято у индейцев, он встал и ушел. Собака робко вошла за ним в мелкий, но быстрый ручей и яростно замотала хвостом, когда после двух неудачных попыток он взобрался на другой берег.

Приближаясь к Параиме, мы вышли из лесу на росчисть, где среди бананов и сахарного тростника стояла низкая рассыпающаяся земляная хижина. В грязном желтом дворе на солнцепеке сидела вся семья. Женщины и маленькая девочка в грязных мешкообразных хлопковых платьях тут же убежали во тьму дома. Две маленькие розовые резиновые куклы остались лежать на земле посреди жеваного сахарного тростника. На земле развалился мужчина, жевавший сахарный тростник: он кусал, жевал, всасывал, проглатывал, выплевывал. Мы обменялись приветствиями и пошли дальше. Когда хижина была уже в пятидесяти ярдах позади, Лусио сказал: «Вы меня не подождете?» Их пригласили на обед. Мы вернулись. Мальчики сняли свои вариши и присели на низкие скамьи во дворе. Женщины поставили на землю большую терку, сверху соломенную циновку, а на циновку лепешку из маниоки. Они вынесли несколько эмалированных кастрюль: с овощами в жирном бульоне, с таро, с китайским горохом. Лусио и Николас ели прямо из кастрюль, черпая кусками лепешек из маниоки, и с большим удовольствием запивали чем-то белым и густым из другой кастрюли. Хозяева были довольны, мужчина болтал и смеялся, женщины молча стояли в хижине. Мне дали бананы и сахарный тростник.[*]

«О, привет-привет!» — закричал мистер Винтер, когда я поднялся по склону холма. Он тут же забросал меня вопросами. Как дикие вепри? А мостки через овражки? (Китайский мальчик рассказывал об этих мостках и, видимо, напугал мистера Винтера не меньше, чем меня.) Как вели себя мальчики? Не бросали меня? Устал ли я? Сколько времени прошло до второго дыхания?

«Два часа, правда? У меня бы так было. Просто ва-а-лял бы ду-у-рака два часа. А что там за вода? Белая или черная? Мне уже эта черная вода надоела, что есть — то есть. Они тут столько стирают, вся река заражена, это точно». Потом он рассказал мне свои новости. Он прошел на веслах вверх по реке и там нашел речку с белой водой — там он первый раз по-настоящему выкупался. «Знаете, что это за желтая лихорадка, о которой они все тут говорят? Думаю, это никакая не желтая лихорадка. Это гепатит».

Я не знал этого слова.

«Вам повезло. Я как-то знал человека, у которого был гепатит. У них уже двенадцать случаев. Хватило бы и для приличного города. Знаю, нехорошо не есть их еду и все такое. Но если бы я пригласил вас к себе в Соединенные Штаты — а я был бы очень рад вам и у меня был бы гепатит, я бы не пригласил вас в дом. Я бы вас повел в ресторан или что-нибудь вроде этого». Приглашение на ужин, полученное от пастора, все еще терзало его. «Вы знаете, — сказал он заговорщически, я кипячу воду даже у себя в отеле в Джорджтауне. Кипячу и ставлю в холодильник. Остудиться».

В соседней комнате учитель-негр и китайский мальчик разговаривали о вареных яйцах. Кажется, еда была у всех на уме.

Когда я утром выбрался из своего гамака, мистер Винтер был одет и уже собрал багаж. Его комариная сетка была снята и, несомненно, покоилась в одном из его полиэтиленовых пакетов. Мы выпили кофе и в ожидании лодки говорили о воде и вопросах санитарии.

«У них будут проблемы с санитарией. Уже сейчас в уборной пахнет и мухи. Воображаю, что будет, когда к ним приедут те двадцать пять мальчишек, о которых они говорили. Двадцать пять мальчишек ровным счетом. М-да, у них будет проблемка».

К одиннадцати часам не было и признака лодки. Мы сварили еще кофе. Посасывая его, глотая черную речную воду, мы говорили о восхитительном вкусе простой безвкусной воды. Я предложил ему папайю, которую подарил мне пастор с одного из своих деревьев.

«Нет, бла-адарю. Никаких мягких фруктов».

Но он принял один из индейских бананов. Мы ели медленно и молчали. Банан не утолил нашу жажду и тоску по свежей воде.

«Знаете, — сказал он через какое-то время — знаете, я, конечно, не хотел бы сейчас говорить об этом — но вы знаете эти банки с тринидадским апельсиновым соком? Такие большие банки с черно-оранжевой этикеткой? Я б не отказался сейчас от такой, что верно, то верно. В следующий раз запасусь такими банками. Они тяжелые, но они того стоят».

О прибытии моторки объявили, когда я торговался за огромный переспелый кокосовый орех. Мы сбежали вниз к реке, взобрались на моторку, уселись. Рейс задерживался. Солнце палило, вода сверкала, не было ни ветерка.

«Я полагаю, — сказал мистер Винтер, и теперь я восхищался его самообладанием, — полагаю, они отправятся в деревню и там немного поваляют дурака».

Так они и сделали, и через какое-то время мы присоединились к ним. Там мы увидели причину нашей задержки: новенький одномоторный аэроплан на взлетно-посадочной полосе через реку от деревни. Он принадлежал миссии и только что прибыл, пилотируемый американцем в зеленых штанах и зеленой рубашке, с португальским летчиком из Камаранга в качестве пассажира. Была уже половина второго и очень жарко. Я поговорил с Палмером об урожае, но без энтузиазма. Если бы мы поехали прямо сейчас, все равно было слишком поздно, чтобы сегодня добраться до устья Камаранга. По реке путешествовать можно только при дневном свете, и нам пришлось бы провести ночь в индейской деревне, на полпути. Тогда пастор предложил возвращаться к устью Камаранга самолетом.

Полчаса спустя, после созерцания капризных кружений и петлей Камаранга, в которых мы были бы должны провести весь день, мы — с португальцем и американцем, всю дорогу болтавшими о самолетах и маршрутах, как другие говорят о машинах и пешеходах, были в устье Камаранга.

Я нагрузил мальчика-индейца своими сумками и почти побежал к холодильнику Сеггара. Я выпил два пива, первое быстро, второе медленно. Я блаженствовал с холодной бутылкой в этом пекле. Впервые за несколько дней у табака появился вкус. Я глубоко затянулся, проглотил дым и стал смотреть вниз по Мазаруни, туда, где в дымке скрывалась Рорайма. Когда я пришел к себе, мистер Винтер лежал на спине посреди кровати, свесив ноги, расстегнув, но не сняв шляпу, с довольным блаженным лицом. Он вяло поднял руку и указал на стол.

Я увидел тринидадский апельсиновый сок.

«Вот, — сказал он, — я вам оставил».

Я не сказал ему о пиве. Но и сока он мне оставил не больше чем на дюйм.

«О, — сказал он, когда я опустошил его банку, — пейте сколько хотите. Пейте все. Я уже свою долю выпил».

Через час, когда мы оба пришли в норму и в очередной раз готовились к отъезду, совершенно неожиданно прибыла «дакота», и она готова была отвезти нас в тот же день на побережье — мистер Винтер сказал: «Апельсиновый сок был хорош, что верно, то верно». По его лицу медленно растеклась улыбка. «Выпил больше, чем была моя доля. Почти всю банку выпил. Вам хоть что-то досталось?»

Я показал ему сколько.

«Ого, ну мне очень жаль, — но он улыбался. — Похоже, я выпил больше, чем мне причиталось».

Я признался насчет пива.

«Да, вкусно, что верно, то верно. Эх! Жду не дождусь, когда вернусь в Джорджтаун. У меня две бутылки в холодильнике. Вскипяченные. Провели в холодильнике целую неделю. Две бутылки. Как только приеду, выпью ужасно много воды».

«А пиво?»

«Нет, алкоголь не пью. Но я люблю воду, что верно, то верно».

Суринам

Язык, на котором мы сейчас говорим, — прежде всего его язык, а потом уже мой. Как различны слова семья, Христос, пиво, учитель в его и в моих устах. Я не могу спокойно произнести или написать эти слова. Его язык — такой близкий и такой чужой — всегда останется для меня лишь благоприобретенным. Я не создавал и не принимал его слов. Мой голос не подпускает их. Моя душа неистовствует во мраке его языка.

Джеймс Джойс. Потрет художника в юности

В 1669 году один житель острова Барбадос (166 квадратных миль) в своем письме упомянул «одно местечко, о котором в последнее время столько крику, его отобрали у голландцев, называется Нью-Йорк». Он имел основания для высокомерия, потому что даже и пятьдесят лет спустя Барбадос экспортировал в Англию почти столько же, сколько все американские колонии вместе взятые. А случилось так, что в 1667 году, по договору в Бреде[1], голландцы уступили Нью-Йорк британцам и взамен получили Суринам. Голландцы считали, что от сделки выиграли, и до сих пор так считают, потому что, как говорят детям в голландской школе, британцы Нью-Йорк потеряли, а Суринам голландский до сих пор.

Суринам, бывшая Голландская Гвиана, располагается по соседству с Британской Гвианой на северо-восточном побережье Южной Америки, и хотя Корантейн, самый восточный район Британской Гвианы, и Никери, самый западный район Суринама, имеют гораздо больше общего друг с другом, чем с обеими своими столицами, часовой перелет из Джорджтауна в Парамарибо поражает куда больше, чем перелет из Лондона в Амстердам. Голландия, которая для Тринидада и Британской Гвианы почти ничего не значит, разве что экспортирует пиво и пастеризованное молоко, неожиданно обретает существенную роль, гораздо более существенную, чем роль Англии в Тринидаде и Британской Гвиане. Дело не только в изумлении, с которым слышишь голландский язык от негров и индийцев, на вид неотличимых от негров и индийцев в Британской Гвиане и Тринидаде, или видишь в Вест-Индии объявления Ingang, Uitgang, Niet Rooken, Verboden Toegang[2], которые раньше встречал только в Голландии, и не в степенных голландских зданиях администрации доктора Дж. С. де Мирандастраата. Все разговоры здесь только о «Гол-лондии» и об «Омстердоме». В Суринаме Европа — это Голландия; Голландия здесь центр мироздания. Даже Америка меркнет перед ней. «Первое, что надо выбросить из головы, — сказал мне один чиновник из американского посольства, — это убеждение, что ты в Латинской Америке. Никто даже жалюзи не поднял, когда были выборы. Самое большее — некоторые оппозиционеры, потерпев поражение, уехали из страны. И уехали они в Голландию». Несмотря на то, что с 1955 года Суринам был фактически независим, равный партнер в Королевстве Нидерланды вместе с Нидерландскими Антиллами, Новой Гвинеей и самой Голландией, Суринам ощущает себя не более чем тропическим бестюльпанным продолжением Голландии; некоторые суринамцы называют его двенадцатой провинцией[3] Голландии.

Почти всякий образованный человек побывал в Голландии, и любовь к Голландии здесь совершенно искренняя. Нет чувства расовой обиды, которое британский вест-индец привозит с собой из Англии. Атмосфера здесь расслабляющая. Негры, индийцы, голландцы, китайцы, яванцы в Суринаме перемешались куда сильней, чем в Британской Гвиане и Тринидаде. Но здесь нет таких расовых проблем, как на бывших британских территориях, хотя противостояние между неграми и индийцами — двумя самыми многочисленными группами — возрастает. С типично голландским трезвомыслием суринамцы избежали расовых столкновений, не замалчивая различия между группами, а открыто признавая их. Политические партии основаны здесь на расовом признаке, а правительство — коалиция таких партий. Каждая группа поэтому нацелена на развитие страны. Голландцы жалуются на враждебность негров, но эти жалобы, как и эта враждебность, почти не заметны; и, несмотря на все, что произошло между Индонезией и Голландией, отношения между голландцами и яванцами самые сердечные.

Отсутствие накаляющих обстановку политических разногласий, отсутствие острых расовых проблем и то, что голландское правительство вносит две трети всех денег на развитие страны (треть безвозмездно, треть взаймы), казалось бы, должны были воспрепятствовать росту национализма. Однако национализм возник и здесь, нарушая установленный ход вещей и доказывая, что противодействие колониализму в Вест-Индии имеет не только экономические или политические, или, как многие думают, расовые причины. Колониализм искажает самоощущение подчиненного народа; особенно он сбил с толку и довел до крайнего раздражения негров. Расовое равноправие и ассимиляция — это неплохо, но они лишь подчеркивают глубину утраты, ибо принять ассимиляцию — это в каком-то смысле принять свою второсортность. Национализм в Суринаме, не питающийся никакими расовыми или экономическими обидами, это самое глубокое антиколониальное движение в Вест-Индии. Это идеалистическое движение, навевающее грустные мысли, поскольку на его примере видно, как стиснут вест-индец рамками своей колониальной культуры. Пора прекратить считать Европу единственным источником просвещения, говорит суринамский националист, надо учиться и у Африки с Азией. Но Европа у него в крови, и он чувствует, что Африка и Азия по сравнению с Европой просто смешны и заслуживают презрения. Пора прекратить говорить по-голландски — ибо «моя душа неистовствует во мраке его языка» — и вместо голландского говорить… на чем же? На ограниченном местном говоре, который называют «токи-токи», то есть «болтай-болтай».

Корли встретил меня в аэропорту с официальным приветствием от лица Информационного бюро Суринама.

«Вы писатель и поэт», — сказал он.

«Не поэт».

«Я сразу понял, что это вы. Я почувствовал какой-то трепет».

Корли и сам был поэтом. Как раз сегодня он опубликовал — за свой счет — вторую книжку своих стихов ограниченным тиражом в 400 экземпляров. Тираж лежал у него в офисе, и он обещал подарить мне один экземпляр, как только мы приедём в Парамарибо. С ним была Терезия, высокая приятная девушка смешанных кровей с красивыми руками и икрами. К некоторому моему удивлению, она почти не говорила по-английски, и пока мы ехали при лунном свете по прямой, гладкой американской дороге (построенной во время войны), Корли объяснял мне суринамскую проблему языка и культурной борьбы в целом, о которой остальной мир ничего не знает. Корли любил Голландию, голландскую литературу, голландцев, и у него были проблемы с националистами из-за того, что он пишет по-голландски, а не на местном диалекте, и пишет не на собственно суринамские темы.

Было еще не поздно, когда мы добрались до Парамарибо, но город, казалось, спал. Мы нашли pension[4] — хозяйка-негритянка выглядела слегка удивленной — и отправились в офис Корли. На столе я увидел миниатюрный флаг Суринама: пять звезд — черная, коричневая, желтая, белая и красная, представляющие пять рас, — соединенные эллиптической черной дугой по белому полю. Я спросил Терезию, какая из звезд ее. Она неуверенно показала на коричневую, и в одной из распечаток, которыми снабдил меня Корли, я прочел: «В некотором смысле коричневая звезда имеет еще и скрытое значение, потому что ее цвет мог бы знаменовать собой успешный эксперимент, гармоничное смешение многих рас в один народ; главный оплот Суринама». Наконец Корли распечатал упаковку в коричневой бумаге и вытащил свою книгу. Беспристрастный взгляд мог обнаружить, что критика националистов возымела некоторое действие. В стихах часто упоминался Суринам. Корли так же рассказал мне, что придумал имя для идеальной суринамки. Имя это «Суринетт», и оно вошло в название одного из стихотворений.

Встреча с прессой. Возможно, по характеру своей работы, Корли веровал в рекламу и хотел, чтобы я получил причитающуюся мне долю рекламы в Суринаме. Он считал, что мой приезд — новость достаточно важная, чтобы попасть в утренние газеты, и после того, как мы отвезли Терезию домой, он повел меня в редакцию газеты на тихой, обсаженной пальмами улице. Кажется, редакция была рядом с булочной. Мы прошли через боковую калитку и длинный коридор в маленькую, ярко освещенную комнату, где высокий голландец без пиджака, с гранками и красным карандашом, несколько удивленно пожал мне руку. Корли говорил, голландец отвечал. Мы опоздали. Газета уже ушла в печать. И правда, на другом конце шумной комнаты, за какими-то станками, печаталась газета, похожая на калитку решетка хлопала туда-сюда, отпечатывая за раз целый лист. Так что в утренние газеты я не попал.

К большому сожалению для Британской Вест-Индии, британский империализм по времени совпал с плохой британской архитектурой. Троллопа возмутил Кингстон[5], но он заметил: «Мы, вероятно, не имеем никакого права ожидать хорошего вкуса так далеко от школ, где ему обучают; и некоторые, возможно, скажут, что у нас и у самих достаточно дома прегрешений, чтобы теперь помолчать по такому случаю». Голландским колониям с голландцами повезло больше. Хотя Парамарибо не гак хорош, как Джорджтаун, в нем есть какая-то обветшалая провинциальная элегантность: в обсаженных пальмами улицах, пыльных тротуарах, тесно стоящих деревянных домах с верандами на верхних этажах, в тихой главной площади, куда выходят правительственные здания, в его Гостинице и его Клубе.

В архитектуре, как и во многих других вещах, вест-индские колонии зациклены на метрополии, и — сравните Роттердам с любым новым британским городом — в голландских колониях результаты этой зацикленности столь же удачны, сколь плачевны в британских. Парк Федерации в Порт-оф-Спейне является примером безвкусицы, которая выглядит почти циничной, не лучше здания Вест-Индского университетского колледжа на Ямайке. В Парамарибо же найдется полдюжины современных общественных зданий, которыми мог бы гордиться любой европейский город. Но такие здания, предполагающие столичную жизнь, несовместимы с жарой и пылью и полуденным затишьем. Потому что Парамарибо провинциален. Парамарибо скучен.

Утром первого же дня меня ждало небольшое провинциальное развлечение: я проснулся под военный оркестр. Небольшая процессия белых и черных солдат в белом и черных полицейских в шоколадном три раза прошла по улице под моими окнами. Больше улицы ничего такого мне не предлагали. Наоборот, днем на улицах Парамарибо вообще мало что происходит. Из-за жары конторы и магазины открываются в семь утра и закрываются в половине второго. В результате все рано отправляются спать, а утром они уже должны завтракать в офисах.

На крыше нового здания «Радио Апинити» открылся висячий сад. Это клуб, сказал Корли, но меня как иностранца, конечно, пустят без проблем. Проблем не было. Нас приветствовал бармен: в баре было пусто, и он обрадовался нам. Мы смотрели на молчащий город. Позади большинства частных домов, роскошных и не очень, располагалась целая сеть подсобных помещений: хозяйский дом и арендаторы в одном дворе, пережиток рабства, которое было отменено лишь в 1863 году.

«Что делают суринамцы, когда они ничего не делают?» — спросил Корли

В Джорджтауне я тосковал по оживленности Порт-оф-Спейн. Теперь я тосковал по Джорджтауну, а люди Парамарибо отвечали мне, что я не знаю, что такое скука: что для этого мне надо поехать через границу во Французскую Гвиану.

Сотрудник криминального отдела. Я пообщался с инспектором из криминального отдела полиции в одном из этих современных банков, где мне по невыгодному курсу обменяли британские вест-индские доллары на гульдены. Он пригласил меня зайти к нему в кабинет — он сидел в небольшой белой комнатке, заваленной газетами из разных краев Вест-Индии, и их прилежно читал. Он должен был заботиться о безопасности Суринама, и в его обязанности входило отслеживать политические тенденции в соседних странах. Сейчас он как раз собирался в Британскую Гвиану «наблюдать на выборах».

Однако полуденная тихая дремота скрывала бурлящие страсти. Две недели назад в Суринаме был учрежден Консультативный совет по культурному сотрудничеству между странами Королевства Нидерланды с целью «распространения интереса к западной культуре и расширения представлений о ней, в особенности ее голландских проявлений». Националисты реагировали бурно; в своем четырехстраничном манифесте, опубликованном во время моего пребывания в Суринаме, они выразили решительный протест, сопровождавшийся полным текстом радиовыступления доктора Яна Ворхуве. Нельзя не обратить внимание на то, что националисты здесь могут высказываться по радио — типичный пример честности и вежливости местной администрации, созданной по образцу администрации голландской (у которой к тому же неподкупная полиция, единственная в Западном полушарии), а также на то, что сам доктор Ворхуве — голландец, более того, член Нидерландского библейского общества. В его разумной, взвешенной речи особый интерес представляет его анализ колониального общества:

Колония это странный тип общества — общество без элиты… Его руководители приезжают из метрополии и принадлежат другой культуре… Колониальный культурный идеал приводит человека к печальным последствиям — ведь это фактически недостижимый идеал. Некоторым выдающимся людям… удается многого добиться — но ценой утраты своей национальной принадлежности… И то, что получилось у них, не получается у десятков тысяч других, которые должны оставаться в плену бездушной имитации, никогда не создавая ничего своего. Они научаются презирать свое, ничего не получая взамен. Так, после войны в Суринаме было много таких, кто считал себя гораздо выше прочих, потому что смог усвоить голландский язык и культуру. Они писали приятное стихотвореньице в духе Клооса[6], или рисовали премиленькие картины, или не без блеска играли моцартовскую сонату; но они были не способны ни на какое истинное культурное достижение. Когда после войны многие из этого нового поколения смогли отправиться в Голландию, для них было ударом обнаружить собственную культурную пустоту. Они пришли в соприкосновение с большим миром, с сообществом наций, и стояли там с пустыми руками. У них не было своих собственных песен; у них едва ли был Моцарт. У них не было своей литературы; у них был только Клоос. У них не было ничего, и они были ничтожным элементом в жизни наций. То, что когда-то было причиной для гордости — «Суринам — двенадцатая провинция Голландии», — теперь стало причиной стыда и позора.

Противоречия на таком уровне вряд ли могут стать темой для общественного обсуждения в британской части Вест-Индии. Конечно, и там идут разговоры о вест-индской культуре, но эти разговоры просто наивны, если в них не участвуют политики, и в них не подвергается сомнению базовый принцип: отрицать как варварство все, что не происходит из метрополии. То, что колониальное общество может быть обществом без элиты, пугает слишком сильно, чтобы об этом задумываться. Одна из причин такой пассивности британской Вест-Индии состоит в том, что британцы никогда не пытались превратить жителей колоний в англичан. На самом деле их даже возмущала идея равных возможностей для всех в метрополии, которую так легко принимали жители голландской или французской Вест-Индии. В своей империи британцы были «европейцами», и вест-индское представление о метрополии как о «стране-матери» вызывало в Англии удивление, негодование и тревогу. Голландцы же с недавних пор подталкивали суринамцев к мысли, что и они могут стать голландцами, и я слышал о клубе в Амстердаме, где эти суринамские голландцы, попивая геневер[7], с сожалением говорят о потере Индонезии[8]. Парадокс в том, что именно голландский идеализм ведет к отвержению метрополии, в то время как британский цинизм оказался основой достаточно простых отношений между метрополией и колониями.

Голландцы предложили ассимиляцию, но не навязывали ее. Их способность к терпимости и пониманию чужих культур превосходит эту способность британцев и является прямой противоположностью французской заносчивости, которая делает французскую Вест-Индию совершенно невыносимой для всех, кроме франкофилов. И невозможно удержаться от мысли, что это нечестно — то, что именно голландцам приходится видеть, как дары их культуры отвергаются их колонией. Суринам, вышедший из-под голландского правления, оказался единственной по-настоящему многонациональной страной в Вест-Индском регионе. В Тринидаде существуют лишь разные расы, в Суринаме — сосуществуют разные культуры, подвергшиеся взаимному влиянию, но отчетливо различающиеся. Индийцы еще говорят на хинди, яванцы, до сих пор не пришедшие в себя, живут в своем мире, тоскуя на этой плоской, неприглядной земле о горах Явы, у голландцев есть своя Голландия, у креолов — тоже своя, Голландия суринамских городов, а в лесу, вдоль рек буш-негры воссоздали Африку.

Несмотря на все разговоры о культуре, суринамцы не вполне представляют себе разнообразие и культурное богатство собственной страны. Мои постоянные восклицания при виде яванских костюмов вызывали смех у моих друзей-креолов. Креолов интересует только Европа, они не сделали ни малейшей попытки узнать поближе яванцев или индийцев и только недавно, под воздействием национализма, они попытались понять буш-негров. Один националист даже предположил, что существование яванской и индийской культуры в Суринаме — это преграда для развития национальной культуры! Это высвечивает путаницу в понятиях и неожиданные расовые переживания, что стоят за националистической агитацией. Культура в Суринаме представляет собой проблему преимущественно для негров — ведь только они отказались от своего прошлого, от всего, что связывало их с Африкой.

Для негров с островов Африка — не более чем слово, чувство. Для суринамцев Африка начинается практически сразу за порогом. Буш-негры, живущие по рекам, смогли сохранить расовую чистоту, африканское искусство — резьбу, пение, танцы — и, главное, чувство собственного достоинства. Повторное открытие Африки было нетрудным.

Дома. Министр, огромный, черный и добродушный, ставил песни буш-негров на проигрывателе в гостиной с нектандровым[9] полом, в своей прекрасно обставленной, новой министерской резиденции. «Еще несколько лет назад эти песни не звучали в гостиной», — сказал он. После этого, как бы подчеркивая, что наступила другая эпоха, он рассказал несколько анекдотов на здешнем языке — «токи-токи» («болтай-болтай») для насмешников, «негеренгелс» (негритянский английский) для людей корректных, «суринамский» для националистов. Позже он отвел двух других министров разных рас к бару в углу комнаты для политической беседы. Их жены втроем обменивались шутками о политике и политиках.

Националисты надеются заменить голландский язык негритянским английским, и мне удалось поговорить об этом с мистером Эрселем, который очень много работал с этим языком, у него в кабинете. Мистеру Эрселю, как мне показалось, лет сорок с чем-то, он был серьезен, очень любезен, со скульптурным лицом из тех негритянских лиц, каждая черта которых кажется отлитой по отдельности, так что изучаешь такие лица черта за чертой. Он сказал, что большинство суринамцев по-голландски толком не понимают и не говорят, в то время как всякий понимает негритянский английский. Они уже составили словарь негритянского английского, и этот язык растет: в нем каждый день появляются новые слова. Я сказал, что принятие такого языка означает, что на него надо будет перевести все важные книги в мире — а есть ли в нем для этого ресурсы? Найдутся, отвечал мистер Эрсель. А что насчет писателей? Честно ли требовать от них писать на языке, на котором говорит лишь четверть миллиона людей? Это не проблема, сказал мистер Эрсель, хороших писателей переведут. Способен ли такой язык к достаточной тонкости? Способен ли он к поэзии? Мистер Эрсель предложил мне провести тест. Я написал — неточно по памяти:

Бежит меня, кто сам меня искал

И босоногим шел, смиренно, в дом,

Тот, кто со мной был робок, мил и мал,

Теперь не хочет вспоминать о том,

Как из моей руки он хлеб свой брал.

Он тут же перевел:

Den fre gwe f’mi, d’e mek’ mi soekoe so,

Nanga soso foetoe waka n’in’ mi kamra.

Mi si den gendri, safri,

Di kosi now, f’no sabi

Fa den ben nian na mi anoe.

Память моя изменила и упростила простые строки Уайта, а мистер Эрсель упростил их еще больше, но его языку нельзя было отказать в приятности и ритмичности. Я хотел бы посмотреть, как он справится с чем-то более абстрактным, но тут меня окончательно подвела память.

Я не знаю голландский совсем и люблю его за его неправдоподобность, за то впечатление недавнего и произвольного словотворчества, которое он производит. Бормочешь что-то вроде «Ууст вууст туус буус», а получается: «Запад — Восток, а ты знай свой шесток». Английский язык порождает диалекты, но все они узнаваемо английские и не могут повлиять на стандартный язык, голландский же, из-за своей сложности или неправдоподобности, создает новые и самостоятельные языки, которые вскоре уничтожают свою основу. Существует «кухонный голландский» (африкаанс) в Южной Африке, папьяменто на Антильских островах и «негеренгелс» в Суринаме. Страсть к хромой грамматике — одна из черт патриотизма в голландских колониях. В суринамском районе Никери, знаменитом своим независимым духом, издается местная многотиражка под названием Wie for Wie. Статьи в ней написаны, конечно, на безукоризненном голландском, но название, которое представляет собой просто безграмотное для нормативного английского выражение — «мы для мы» — демонстрирует, что на диалект заявляются права исключительной собственности.

Роль английского в формировании суринамского диалекта озадачивает, пока не вспомнишь, что Британская Гвиана совсем близко (в Никери даже играют в крикет) и что Суринам до 1667 года принадлежал Британии. Это по сути сохраненные памятью рабов остатки английского трехсотлетней давности, которые и легли в основу суринамского негритянского английского. В этом и есть истинное чудо. Хотя Тринидад до 1797 года был испанским, а затем, после иммиграции с французских островов, на протяжении почти целого века франкоговорящим, испанский в Тринидаде мертв, а французский теплится лишь в нескольких фразах и конструкциях. В Суринаме же и триста лет спустя в какой-то форме продолжает жить английский. Сначала кажется, что в переводе мистера Эрселя английский элемент практически отсутствует, но это во многом из-за испорченного произношения.

Ah dee day day we. Как ни странно, здесь почти все по-английски — так говорят в англоговорящем, многоумном Тринидаде. В расшифровке это значит: I did there there oui — Я действительно находился там, да (to there — «находиться», «быть в каком-то месте») — словом, это значит просто «Я был там». Если представить себе, на каком английском говорили рабы в Суринаме в 1667 году, а также насколько изменилось произношение в самой Англии, просто удивительно, насколько узнаваемыми остаются многие слова. Можно увидеть этот язык в развитии, через сто лет, в 1770-X гг., в «Рассказе о пяти годах военной экспедиции против восставших негров Суринама» Стедмана.

В одной незначительной битве той войны восставшие рабы в лесу перебили одно армейское отделение и, следуя тогдашнему обычаю, принялись отрезать головы мертвым солдатам. Один из них лишь притворялся мертвым; не дойдя до него, негр, отрезавший головы, убрал свой длинный нож со словами: «Sonde go sleeby, caba mekewe liby den tara dogo lay tamara» — «Солнце идет спать. Остальных собак оставим лежать до завтра». Ночью выживший солдат сбежал. Хотя эта фраза передается через третьи руки — сначала голландским солдатом, потом Стедманом, — если произнести ее в быстром темпе, в ней сразу можно узнать английский, на котором говорят в Западной Африке.

You по sabi waar she iss? Голландские звуки так устроены, что иногда начинается легкое помутнение мозгов, при котором кажется, что достаточно говорить с голландским акцентом — и вас сразу поймут. В Арнхеме в ресторане я сам вдруг заметил, что очень серьезно обращаюсь к официантке с какими-то искаженными словесами, а она продолжает улыбаться, будто понимает. Похожий случай произошел со мной, когда я однажды зашел к Терезии. Женщина из квартиры в заднем дворе (наследие рабства, как я вспомнил) сказала, что Терезия ушла. Импровизируя акцент, слова же подбирая вообще неизвестно откуда, я спросил: «You по sabi waar she iss?» — «Ik weet niet waar ze is»,[10] — ответила женщина на чистом голландском и встряхнула головой. «Ik spreek geen talkie-talkie, mijnheer — Я не говорю на токи-токи, сэр». Оказывается, это были не искаженные словеса, а «негеренгелс».

Возможно, для министров и прочих говорить на «неге-ренгелсе» — это очень прогрессивно, но для пролетариев, у которых он основной язык, это унизительно. До недавних пор, по словам доктора Ворхуве, если матери слышали, что дети говорят на «негеренгелсе», они гнали их мыть рот.

В шестидесяти милях южнее Парамарибо, в местечке под названием Брокопондо, американская алюминиевая компания строит гидроэлектростанцию для плавильного алюминиевого завода. Этот проект выгоднее самой компании, чем Суринаму, но он считается одним из проявлений развития страны, и Информационное бюро устроило туда поездку на большом американском автомобиле «универсал».

В важном отеле мы забрали важного чиновника-негра из Арубы и его фотографа. На пыльной обсаженной пальмами улице, в пансионе поскромнее моего, забрали Альберто. Альберто был фотографом итальянского журнала, совершавшим ураганную поездку по Южной Америке. Я читал в джорджтаунских газетах о его приезде в Британскую Гвиану за несколько дней до отъезда, а он уехал, кажется, раньше меня. Теперь он на несколько дней заехал в Суринам по пути во Французскую Гвиану, а к карнавалу надеялся быть в Рио. Альберто был строен, среднего роста, с «итальянским изяществом» в движениях. У него были волнистые густые каштановые волосы, которые он непрерывно расчесывал, густые усы на пухлом красноватом лице и беспокойные брови над большими яркими глазами. Ему было слегка за двадцать, но — возможно, из-за усов и репортерского самообладания — он выглядел, по крайней мере, на тридцать пять. Голос у него был хриплый.

Мы устраивались поудобнее на своих местах, готовясь к долгому путешествию, когда машина вдруг остановилась в пригородном поселке для среднего класса, и из дома радостно выбежали три женщины. Они ехали с нами, так что нам с Альберто и с фотографом из Арубы пришлось уступить удобные средние сиденья и усесться сзади, в тесноте, лицом к дороге. И никакой компенсации. Одна женщина была бразильянкой — толстая, в уродливых белых колготках и дурацкой желто-белой соломенной шляпе, бесчисленными заколками приколотой к неприбранным волосам. Другая была голландкой, молоденькой и по-девчачьи неуклюжей. Третья — высокая, серьезная, замужняя, старше двух остальных, относилась к ним по-матерински покровительственно; она тоже была голландкой.

Как только мы отъехали, женщины разразились малопонятной песней. Мы протестующе уставились в окно. Асфальт сменился грязью, и скоро мы оказались на красной дороге, пролегавшей через лес. Мы не видели лес, только красную пыль. Она летела нам в лица, и мы подняли стекло. Тогда красная пыль начала сползать по стеклу, залепляя окно, и вскоре там возникли пыльные дюны и наносы, за которыми ничего не было видно. Мы втроем пытались их расчистить, ударяя по стеклу ладонями, чем и составили нестройный аккомпанемент для звучавшей позади нас песни. Тонкие струйки пыли просачивались сквозь щели резиновой изоляции и оседали на нас так мягко, что мы их даже не чувствовали. Мы выглядели не запыленными, а просто окрашенными, и краска становилась все гуще. Две женщины помоложе пытались теперь петь на два голоса. Когда у них что-то не получалось, они принимались хихикать, как девчонки.

Женщины, не внимая нашим мольбам, тоже подняли стекла, чтобы на них не летела пыль из-под колес редких встречных машин. Мы задыхались. Альберто утратил свой свежий приглаженный утренний вид. Пыль окрасила волосы, которые он перестал причесывать. Он больше не говорил о путешествиях («Аити — это что-то просто гадостное») и скрючился в своем углу. «Я страдаю», — сказал он, и в его хриплом голосе слышалась неподдельная мука. Я подумал, что ему надо выйти и он стесняется попросить остановиться. Но тут толстая женщина в соломенной шляпе затянула португальскую песню, и Альберто, закатывая глаза и хмурясь так, что пыль посыпалась со лба, вскричал: «Боже мой, как я страдаю!»

Стаканчик, который мы пропустили в гостинице Брокопондо, освежил нас. Альберто вновь обрел журналистскую энергичность и напористость. Его переполняли вопросы. Можно ли переехать реку? Есть ли здесь буш-негры? Можно ли довезти его до деревни буш-негров? И пока сотрудник Информационного бюро отламывал несколько иголок с гондурасской сосны и предлагал нам с чиновником из Арубы оценить их запах (фотограф из Арубы щелкал все вокруг), Альберто со своим фотоаппаратом лазал то там, то здесь. Один раз я даже увидел его далеко внизу на камнях в широкой мелководной реке.

Когда он вернулся, мы отправились на дамбу. На берегу толстая женщина наступила в какую-то грязь, потеряла туфлю и развизжалась как девчонка. Альберто бросил на нее взгляд, полный раздражения и презрения, и отправился прочь, вверх по крутому холму, карабкаясь на него легко и ловко, невзирая на свою «итальянскую элегантность» и бесконечное причесывание. «Не снимать! — крикнул служащий Информационного бюро. — Запрещено!» Альберто не слышал; он исчез. Когда мы вновь увидели его, он был уже на другом конце стройки, он садился на корточки, вскакивал — маленькая фигурка, быстро переступающая короткими шагами, колени сведены, двигаются только ноги ниже колен.

Двое буш-негров, иссиня черные, блестящие, на теле ничего, кроме набедренных повязок, вышли из каноэ и попытались продать нам арбуз. Я никогда не встречал буш-негров, но этих знал: они будто сошли с бесчисленных открыток, которые я видел в Парамарибо.

Мы ждали Альберто в тени огромного нового моста. Наконец он пришел, и ему рассказали о буш-неграх. «Я тоже хочу посмотреть буш-негров, — сказал он жалобно, и не переставал ныть, — А вы не отвезете меня к буш-неграм? Хочу посмотреть буш-негров. Это буш-негр?»

У себя в гостинице мы оба приняли душ перед ленчем, который съели очень быстро. Толстая женщина в соломенной шляпе съела целую гору картошки. Разговор стал общим. Мы познакомились — фотограф из Арубы щелкал не переставая, — и назвали свои профессии.

Молодая голландка, продолжавшая держаться подчеркнуто по-детски, сказала, что у нее двенадцать детей.

«Двенадцать детей, — сказал Альберто с сочувствием, отказываясь замечать шутку, — это же ужасно».

Девушка попыталась еще раз. «Я знаю писателя, — сказала она. — В Рио».

Она попала в точку. Альберто, в жадном поиске полезных южноамериканских адресов и телефонов, подобрел и вытащил записную книжку. «Доброжелательный человек?»

«Ему пятьдесят лет».

Альберто вышел из себя. «Не пойму вас, — сказал он, убирая записную книжку, — я спрашиваю, доброжелательный ли он, а вы говорите, что ему пятьдесят лет».

Фотограф из Арубы снимал чиновника из Арубы, который сидел расслабившись и ковырял зубочисткой в зубах. Его черные очки отражали дикий пейзаж — лес, река и камни.

После ленча желание Альберто исполнилось. Мы отправились в деревню к буш-неграм. Это была росчисть невдалеке от главной дороги, короткая пыльная улица с чистенькими облицованными планкой коробкообразными домиками по обе стороны, совсем не то, чего мы ожидали: никаких резных дверей, никаких следов африканского стиля, о котором мы читали, только мельком увиденные в темноте домов радио, швейные машинки и несколько велосипедов, все в хорошем состоянии. Сотрудник Информационного бюро напомнил, что рядом современная стройка; люди работают на этой стройке и носят соответствующую одежду. Но были там и голые дети, копающиеся в пыли, и женщины с открытыми грудями — они болтаются, похожие на расплющенные папайи. Альберто опять принялся щелкать. Женщины заулыбались и побежали в свои коробки.

Чиновник из Арубы благодушно смотрел по сторонам. Ему посчастливилось: он был без фотоаппарата и за гульден смог убедить одну женщину исполнить за домом танец с собакой. Стоило появиться нам с Альберто, не заплатившим, она перестала танцевать.

«Я должен наснимать этих буш-негров», — говорил Альберто. Но он не мог или не хотел платить. Мы шли между домов, женщины рассыпались перед нами, голые груди болтались и хлопали. «Эта девушка полная дура. Он доброжелательный? Ему пятьдесят. Круглая дура! Тьфу!»

Он подкрался к женщине за швейной машинкой. Она схватила шитье и убежала.

Он опять присоединился ко мне. Затем снова пропал, камера наготове, пушистые волосы, собранные в хвост, подпрыгивали в такт быстрым мелким шагам. На этот раз ему повезло больше. Я увидел, как он входит в дом. Но тут же подскочили наши женщины. Молодая голландка с криком побежала в хижину вслед за ним, и Альберто мгновенно выскочил в страшном раздражении.

«Господи, как я страдаю! Ну, как я страдаю!»

Мы отправились обратно, Альберто был безутешен. «Господи, как я хотел снять буш-негров». И весь обратный путь в Парамарибо он давал выход своему раздражению. «Вы слышали того человека на дамбе? Не снимать. А почему? Это совершенно идиотское правило. Когда итальянец сталкивается с таким идиотизмом, он говорит: „Хорошо, но давайте как-то договоримся, чтобы я поснимал“. Слава тебе, Господи, что я итальянец. Почему мы едем так медленно? Дорога пуста. Почему мы едем так медленно?»

«Ограничение скорости, — сказал фотограф из Арубы.

— И потом, это же правительственная машина».

«Идиотизм. В Италии мы бы сказали, что потому, что это правительственная машина… — он прервался и скомандовал — Стоп!» Он выскочил и сфотографировал бок-ситодробилку. «Жаль, у меня нет больше времени, — сказал он возвращаясь, я бы сделал хорошие фотографии. Здрасьте вам!»

У него в руке оказался клочок бумаги — его сунула молодая голландка. Она смотрела перед собой и улыбалась. На бумаге был женский профиль, как на рисунках школьниц.

«И что мне с этим делать? — спросил он, — Я просто вот держал руку, и нате — письмо. И что с этим делать?» Он засунул его в полосатый красный носок и прошептал: «Это выпад?»

«Господи, — сказал он потом, — как же я сегодня весь день страдал!»

Пропавший мальчик. В Западной Африке люди называют себя черными. В Вест-Индии некоторые, неустанно пытаясь сделать черное белым, считают, что это слишком в лоб: говорить так значит отрицать эволюцию. В разных регионах придумывают разные эвфемизмы: в Суринаме мне цитировали описание потерявшегося негритенка, которое появилось в газетной колонке «Пропало/Найдено»: ееп donkerkleurige jongen met kroes haar — мальчик с темным цветом лица и вьющимися волосами.

Эдуард Брума, негр-адвокат около тридцати пяти лет

— лидер националистов и человек, о котором в Суринаме говорят больше, чем о ком бы то ни было. Он темно-коричневый, среднего роста и сложения, с необычайно впечатляющим лицом: лоб с легкостью собирается складками над переносицей, а его высокие брови круто выдвигаются вперед над глубоко посаженными горящими глазами. Когда он едет по Парамарибо в своем монструозном зеленом «шевроле», мужчины и мальчики машут ему, и в этих приветствиях присутствует слегка заговорщицкий дух: хотя националистическую агитацию разрешено вести открыто, националисты не занимают официальных должностей, и их движение имеет несколько подпольный характер. Однажды на улице я видел, как женщина среднего возраста схватила доктора Эрселя за рукав и шепотом поздравляла.

Националистическое движение началось в Амстердаме — городе, знакомом всякому образованному суринамцу. Сам Брума провел там семь лет. Ему там понравилось, и он утверждает, что его движение не питается от расовых обид и не направлено против какой-либо расовой группы. Не все сторонники Брумы — это в основном негры — согласятся с этим, не согласятся и голландцы в Суринаме. И трудно представить, как можно избежать расового чувства, когда культурная проблема, беспокоящая Бурму и его сторонников, — это в сущности проблема негра в Новом Свете. В Тринидаде и Британской Гвиане мало кто вообще понимает, что такая проблема существует, и к чести националистов Суринама надо сказать, что они смогли донести ее до сведения общественности без впадения в крайности, без «назад в Африку» ямайских растафари или негров-мусульман в США. В то же время некоторые их идеи могут напугать добропорядочных граждан и привести к крестовому походу против тех, кто их разделяет. Их взгляд на христианство историчен: они считают его такой же частью европейской культуры, как и голландский язык.

Но чем заменить христианство, которое для вест-индца не просто вера, а достижение? Усвоением африканских культов, которые в каком-то виде еще бытуют среди буш-негров? Принятием ислама? Но невозможно по приказу сменить ни религию, ни язык. Негритянский английский не заменит развитого языка. Буш-негры очень интересный и кое в чем даже достойный восхищения народ, но между этими лесными обитателями и образованным суринамцем не может возникнуть взаимопонимание и глубокая симпатия. Получается, что решение этой проблемы либо может быть только насильственным и навязанным, либо вообще не может существовать. И возможно, никакого решения и не нужно — нужно лишь глубокое осознание того, что культуры и страны существуют за пределами белых метрополий, за пределами Европы и Америки. Достичь такого понимания непросто. Ибо насколько сильней христианство почитается на Ямайке, чем, скажем, в Лондоне, настолько же острей в вест-индской колонии проявляется присущий метрополии провинциализм: для добропорядочного вест-индца Италия — страна настолько же чуждая и нелепая, как Япония или Нигерия.

Трудно сказать, смогут ли националисты способствовать развитию такого понимания в Суринаме, не соскальзывая в бесплодный черный расизм. То, что они увидели проблему с такой остротой, на мой взгляд, связано как ни парадоксально, с их голландским наследием, прежде всего с их голландским языком. Английский принадлежит всем, кто на нем говорит. Голландский настолько явно принадлежит голландцам, что тот житель колоний, кто говорит на нем как на родном языке, не может не поразиться странности ситуации, которая для британского вест-индца естественна и правильна. Говоря на языке, который почти не понимают во внешнем мире, голландцы стали великими лингвистами. Суринамцы тоже. Английский, голландский, французский, «негеренгелс» — вот языки, на которых говорит образованный суринамец, и к этому списку индиец добавляет хинди, а яванец яванский. Получая доступ к столь многим мирам, суринамец не настолько заражен колониальным провинциализмом, как житель Британской Вест-Индии, и способен к более объективному взгляду на свое положение.

Язык, который растет. Я показал Корли перевод Уайта, который сделал Эрсель, и увидел, что это произвело на него впечатление, хотя он и не поддерживает националистов. Он перечитал текст. «Gendri, — сказал он наконец, — Что это за слово? Не знаю, что оно значит. Оно существует только двадцать четыре часа».

Недалеко от международного аэропорта Зандерей есть деревня буш-негров под названием Берлин. Корли, Терезия и я поехали туда в субботу днем — не чтобы повидать буш-негров, которые, обитая в такой близи от столицы, переняли городские манеры, развратились и перестали быть настоящими лесными жителями, а ради ручья с черной водой — эти ручьи с черной водой в белоснежном песке заменяют суринамцам пляжи, которых на грязном южно-американском побережье не предусмотрено. Мы гребли по усеянной лилиями воде, солнце било сквозь ветви деревьев, превращая «эту кока-колу» (выражение одного суринамца) в вино. Терезия, прекраснее, чем натурщицы Рембрандта, довершала это рембрандтовское полотно.

Позже мы прошли по деревне, в которой ничего не указывало на то, что это деревня буш-негров. Вдоль грунтовой дороги стояли деревянные дома в голландском стиле, местами обнесенные изгородью; тут была даже закусочная с парой рекламных щитов. Двое голых детей катались в пыли, остальные все были одеты. Ближе к концу улицы мы услышали барабаны. Терезия мгновенно проснулась. Она побежала во двор и стала наводить справки на «негеренгелс»; получила в ответ оскорбленные реплики на голландском и вернулась к нам со словами «Hit iss in de bos»[11]. Мы отправились в bos.

Буш начинался в самом конце улицы. И там, в конце короткой петляющей в траве дорожки, в небольшом сарае, покрытом рифленым железом, были танцоры. Корли нервничал; он сказал, что слышал, как люди говорили: «К кому эти бакра (белые, чужаки) приехали? Чего они хотят?» Но мужчины и женщины, которые не танцевали, были достаточно приветливы, и мы сели на скамье на улице и стали смотреть. Виски передавали от зрителей к танцорам и обратно; пиво тоже, в стаканах. Барабанщики, музыканты с жестянками и музыканты с палками сидели в конце сарая, а перед ними, как перед алтарем, выступали танцоры, и каждый человек был погружен в свой отдельный танец: один исполнял что-то вроде казацкой пляски, другой сидел на корточках и танцевал только на цыпочках, старая женщина, закрыв глаза, делала стилизованные сексуальные движения. Пыльные ноги танцоров зрители постоянно отирали мокрыми веточками.

Сначала каждый танцор держался в своем углу сарая, но потом один крепко сложенный человек стал кидаться на землю, кричать и кататься по земле. Я подумал, что это по случаю нашего присутствия, но пот, струившийся по его лицу, был достаточно реален. Он подкатился туда, где в голубом платье сидела какая-то старуха. Она поднялась, чтобы дать ему место, и дружелюбно нам улыбнулась. «Мне это не нравится», — сказал Корли, его лицо побледнело от отвращения и тревоги. Двое человек инсценировали драку, но без всякой игривости в выражении лиц и поведении. Корли хотел уйти, но Терезия, стуча ногами в такт барабанам, уйти не пожелала.

Затем появились две странные фигуры, женщина и мужчина, с выбеленными лицами и телами. Женщина была в синей одежде, похожей на сари, с открытыми плечами, а мужчина в красном саронге и красной шапке. Они почти не танцевали. Среди этого торжества энергии они демонстрировали немощность, и время от времени мужчину приходилось поддерживать кому-нибудь из танцоров. Его выбеленное лицо не выражало эмоций, и он постоянно белил себя мелом и иногда передавал мел женщине. Танец становился все более интимным, и я почувствовал такую же тревогу, как и Корли. Я напомнил себе, что мы недалеко от города, что рядом аэропорт («Суринам живет в век самолетов», говорилось в правительственном пресс-релизе), но я был рад, когда, к негодованию Терезии, Корли настоял, чтобы мы ушли. Как только мы вышли из буша, пьяная старая женщина обняла Корли, а мужчина — Терезию. И Корли, который все это время волновался, что ему предложат выпить виски, теперь был вынужден заглотнуть небольшой стаканчик.

«Если бы я там пробыл еще полчаса, — сказал Корли, — у меня бы был сердечный приступ».

Корли родился в Парамарибо, в сорока минутах отсюда, но он ничего не знал о танце, который мы видели; Терезия тоже. Для них обоих он был так же нов, как и для меня. Несмотря на близость аэропорта и города тревога Корли не показалась мне необоснованной, а авторитетный источник, с которым я проконсультировался, тоже не принес мне успокоения. Если мои наблюдения были верны и я нашел в книге то, что нужно, это был «спиритуалистический танец»:

Послания живущим могут передаваться и через человека, который впадает в одержимость в ходе танца под барабаны. Одержимый передает послания в пении. По всей видимости, человек может почувствовать, что его бог хочет передать через него какое-то послание живым, и, как следствие, начинает чувствовать беспокойство. Беспокойство побуждает его сначала вымыться, а затем обмазать белой глиной себя и, возможно, некоторых участников церемонии, и приуготовляться к трансу, чтобы бог смог говорить через него. Ритм барабанов помогает войти в состояние одержимости.

* * *

Рабство было отменено в Суринаме в 1863 году; так что кто-то из тех, кто родился рабом, еще может быть жив. Трудно было не думать о рабстве, и не только из-за того, что строения со всех сторон напоминают о хозяйском доме и пристройках для рабов. В Вест-Индии очень многое, как я начинаю теперь видеть, говорит о рабстве. Рабство — в растениях. В сахарном тростнике, который Колумб привез во втором путешествии, когда, к ярости королевы Изабеллы, он предложил обратить в рабство индейцев. В хлебном дереве, дешевой еде для рабов, триста деревьев которого были привезены на Сент-Винсент капитаном Блаем в 1793 году и проданы за тысячу фунтов; четыре года спустя сходное предприятие было расстроено восстанием на корабле «Баунти». Точно так же на голых землях саванны Британской Гвианы деревья кешью отмечают индийскую деревню, точно так же на Ямайке заросли «звездных яблонь» отмечают огороды рабов. (В Тринидаде, где рабство держалось лишь сорок лет, намного меньше «звездных яблонь» чем на Ямайке). Рабство — в еде, в соленой рыбе, которую до сих пор обожают островитяне. Рабство — в отсутствии семейной жизни, в смехе во время фильмов о немецких концлагерях, в пристрастии к словам, оскорбляющим ту или иную расу, в физической жестокости сильных по отношению к слабым: нигде в мире так чудовищно не бьют детей как в Вест-Индии.

Вест-индцы напуганы прошлым и стыдятся его. Они знают о Кристофе[12] и Л увертюре на Гаити, о марунах на Ямайке, но верят, что в других местах рабство было задано самой жизнью и пассивно принималось на протяжении двух веков. Не пользуется широкой известностью тот факт, что в восемнадцатом веке восстания рабов на Карибах были столь же частыми и жестокими, как ураганы, и что многие из них были подавлены лишь из-за предательства «верных» рабов. В Тринидаде почти ничего не знают о буш-неграх Суринама, хотя их история и могла бы способствовать обретению расовой гордости.

Негры-рабы в Суринаме всегда сбегали в буш — на более мелких островах такой возможности просто не было, — но движение стало общим только после 1667 года, в промежутке между уходом британцев и водворением голландцев. На протяжении последующих ста лет оно нарастало, жестокость вела к бегству, резне, репрессиям, к еще большей жестокости. «Если пригрозить негру, что продашь его голландцу, — он испытает настоящий страх, — пишет английский путешественник в 1807 году (!), а „Рассказ…“ Стедмана объясняет почему. „Колония Суринам, — писал Стедман, — имеет запах и цвет крови африканских негров“, и это не фигура речи. Это…

… молодая рабыня, чья единственная одежда — это тряпка, обмотанная вокруг ее бедер, иссеченная, как и ее кожа, ударами кнута. Преступление, которое совершила эта несчастная жертва тирании, состояло в невыполнении работы, выполнить которую она была явно не способна, и за это она была приговорена к 200 ударам кнутом, а еще к тому, чтобы таскать в течение нескольких месяцев цепь в несколько ярдов длиной, которая одним концом крепилась вокруг ее голени, а другим — к грузу около 100 фунтов… Я зарисовал эту несчастную страдалицу.

Истерзанная рабыня с цепью, художник с блокнотом — любопытная сцена. Интересно, вызвало ли это какую-то реакцию среди местных. Стедман ничего об этом не сообщает, и возможно, вся реакция сводилась к веселому удивлению, которое испытывает туземец, слыша восклицания туриста. Пытки в Суринаме были общеприняты, и этого не скрывали. Стедман потом разговорился с рабом, пожизненно прикованным цепью в печном зале (и дал ему несколько монет); он зарисовал раба, который живьем было подвешен за ребра на железный крюк и оставлен умирать.

В начале девятнадцатого века книга „старого доброго Стедмана“ — как выразился Кингсли — была популярна в Англии из-за своих естественнонаучных наблюдений и благодаря романтической истории любви между Стедманом и рабыней-мулаткой Джоаной, которую Кингсли назвал „одной из нежнейших идиллий на английском языке“. Эта популярность, как и слова об идиллии, сегодня кажутся загадочными — не только потому, что утонченность восемнадцатого века сегодня выглядит пошлостью, в особенности у такого автора как Стедман, которому она и без того давалась нелегко, но потому, что рассказ Стедмана ужасает, а его вызывающий тошноту каталог зверств напоминает рассказы о немецких концлагерях во время последней войны. Стедман не был аболиционистом — он отправился в Суринам для того, чтобы помочь подавить восстание рабов 1773 года, — и его труд нельзя отбросить как слишком пропагандистский. Он старался проявлять тонкую чувствительность, которой так восхищались в его время — он извиняется, например, перед своими „деликатными читателями“ за то, что поминает вшей. Не обвинишь его и в поиске сенсаций. И все же требуется недюжинный желудок, чтобы читать Стедмана в наши дни. Суринам, который он описывает, похож на один огромный концлагерь, с той лишь разницей, что посетителя здесь приглашают осмотреться, сделать заметки, наброски. Впрочем, совесть рабовладельца была отягчена меньше, чем у коменданта концлагеря: мир был поделен на черное и белое, христианское и языческое. Белый, вполне возможно, и должен был бы выказывать хоть какую-то щепетильность в отношении черного; но у христианина не было никаких запретов в отношении язычника. Однако чтобы быть справедливыми к голландцам, приведем до конца высказывание, которое мы цитировали ранее: „Если пригрозить негру, что продашь его голландцу, — он испытает настоящий страх. Но и у голландца есть чем пригрозить: он пугает своего раба тем, что продаст его свободному негру“.

Беглые рабы сражались так, как не мог сражаться никакой голландский наемник или „верный раб“ (в батальоне Стедмана были негры Окера и Гоусари, которые за десять лет до этого предали Атту, вождя восстания рабов в Бербисе), и никто никогда их не победил. К концу восемнадцатого века вражда сошла на нет, и независимость буш-негров была молчаливо признана. В лесах буш-негры переделали свою жизнь на африканский манер: были сформированы племена, размечены племенные территории. Буш-негры не вступали в брак с представителями чужого племени или расы и гордились своим чисто африканским происхождением: оно означало, что они происходят от свободных людей. Расселившись по рекам, они стали выдающимися навигаторами и рыбаками. Отгороженные от мира, они вспомнили африканские искусства резьбы, пения и танца, вспомнили африканские верования. Они создали свой язык; в глубинной своей основе этот язык стал африканизированным. И пятьдесят лет назад они создали письменность.

В 1916 году доктор С. Бонн, врач в правительственной больнице в Парамарибо, увидел, как один из его пациентов, буш-негр по имени Абена, из племени ауканер или дьюка, рисовал какие-то странные буквы. Абена вполне охотно объяснил их значение и сказал, что их создал другой негр его племени по имени Афака. Бонн познакомился с этим Афакой, который не раз объяснял ему и отцу Морссинку (католическому миссионеру), как во времена кометы Галлея ему во сне явился человек с листом бумаги в руке и приказал изобрести письменность для своего народа. Первое должно вести ко второму, второе к третьему и так далее. Следуя этому видению, он стал изобретать по знаку каждые два или три дня, до тех пор пока, в конце концов, не получил 56 букв, с помощью которых он смог записывать свои мысли. В 1917 году Бонн совершил поездку в страну дьюки и с помощью нового алфавита смог рассылать послания, которые понимались и принимались к исполнению.[13]

Несмотря на то что Гранман (происхождение этого слова очевидно) племени Дьюки изгнал Афаку из племени за создание письменности без разрешения и на то, что называть его стали „na wissi-wassi man“ — „этот никчемный человек“, его алфавит сохранился: в 1958 году мистер Гонгрейп посылал письма, написанные им, и получал такие же ответы. Афака Атумиси умер в июне 1918 года. На его могиле был найден крест с эпитафией его же алфавитом: „Masa Atumisi fu da Katoliki Kerki“ — „Атумиси принадлежал Святой католической церкви“. Это, строго говоря, не было правдой; но именно его христианские наклонности и внушили подозрение вождям буш-негров. И вот загадка: тридцать четыре знака алфавита Афаки встречаются в алфавите племени вай в Либерии. Что это — пример расовой памяти? Или у Афаки было что-то от Моисея из озорной повести Томаса Манна „Скрижали закона“?

Приглашение на кофе. Я позвонил Корли и пригласил его выпить кофе у меня в пансионе. „Да, — сказал он, — я приду выпить с вами кофе. Я приду в 7.30, мы будем пить кофе до восьми. Но о чем мы будем разговаривать после восьми? О министре? Как вам понравился разговор с министром? Было ли это интеллектуально плодотворным? Нет? Ну, это мне не нравится. Мы должны хорошенько заполнить свой вечер. Давайте подумаем. Да, Брума. Мы поговорим о Бруме“. Но тут я решил, что мне лучше отменить свое приглашение.

Я не мог покинуть Суринам, не побывав в районе Корони, обитатели которого стали столь дороги моему сердцу вследствие своей репутации самых ленивых людей в Суринаме — их называют не иначе как die luie neger von Coronie, ленивые негры Корони.[*] Когда рабство было отменено, кокосовые плантаторы оставили свои плантации бывшим рабам, и те начали вести идиллическое изолированное существование (сообщение между Корони и Парамарибо шло только по морю), изгоняя пришельцев других рас, включая сотню индийцев, чья энергичность угрожала нарушить покой Корони: до наших дней негры Корони не продают землю никому, кроме как неграм, причем неграм, похожим на них самих. Время от времени они испытывают нужду в деньгах; тогда они собирают немного кокосов и продают их на масляную фабрику. Фабрика эта рассматривается ими лишь как местное удобство и редко используется на полную мощность. Планировщики фабрики впадают в отчаяние, но негры Корони, теперь обладающие избирательным правом и знающие свою силу, отказываются торопиться. Они разрешают китайцам держать лавки в своем районе и почему-то разрешили одной индийской семье обосноваться у себя.

Такова, во всяком случае, легенда, бытующая в Парамарибо. Джонни, бармен в „Палас Отеле“, который знал Корони и ту самую единственную индийскую семью, предложил сопровождать меня, и однажды рано утром мы отправились в поездку за сто миль. За городом дорога была без покрытия и вся в таких траншеях и выбоинах, которые мог учинить разве что проход танка. Велосипедисты были в масках против пыли, а бесчисленные дорожные рабочие — в защитных очках.

Земля была плоская, неизменно плоская. Лес начинался сразу за хижинами, вытянувшимися вдоль дороги как по ниточке. Суринам малонаселенная страна. Здесь он выглядел заброшенным, запущенным, ничьим и ни к чему не имеющим отношения, с обитателями, в основном яванцами, затерянными в непонятном пейзаже, настолько однообразном, что не возникало никакого желания его понять. Но у каждой хижины был свой огородик: жили здесь не рабы с побережья Британской Гвианы.

Прохладные рощи кокосов с мягкими белыми пятнами солнечного света возвещали начало Корони. Мы остановились под свесами китайской лавки, и я стал разыскивать de luie neger. На той стороне дороги в тени чахлого дерева сплетничали три старика. Тайком — из-за сведений о враждебности к чужакам — я приготовился сфотографировать их. Сфотографировал: позируют с застывшими улыбками. Один человек заливал воду в бочку на воловьей упряжке — он тоже тут же стал позировать, приказав своему сыну улыбнуться. Другой вез на руле велосипеда мешок кокосов, очевидно, направляясь к знаменитой масляной фабрике. Больше вокруг никого не было. Я убрал фотоаппарат. Я ожидал встретить нечто более пасторальное, менее знакомое, чем обветшалая вест-индская деревня с бетонными административными зданиями и лавками из дерева и рифленого железа.

Под высоким раскаленным небом на север к морю простираются плоские поля, пересекаемые длинными прямыми каналами, в которых, накренясь, лежали в грязи несколько лодок с мачтами, как у Ван-Гога. Мы прошли к кокосовым плантациям, где росла густая трава, канавы тоже заросли, а большие и злобные москиты прокалывали своими жалами мои брюки и териленовые носки. Небольшие серо-черные деревянные дома на низких сваях стояли в чистых земляных дворах, пропеченных солнцем, и во дворах росли гранатовые деревья, три-четыре на каждый дом. На каждом дворе лежала небольшая груда кокосов и была маленькая деревянная палатка со скромным ассортиментом фруктов: два-три апельсина, возможно, дыня, два-три граната, больше ничего: один прилавок напротив другого, через травянистую пешеходную дорожку и глубокие канавы. Опасно узкая доска, а иногда просто поваленный ствол кокосовой пальмы соединяли края канав.

У Джонни, бармена, было семеро детей, и он хотел взять с собой в Парамарибо немного фруктов. Он пересек канаву, вошел во двор, поднялся на крыльцо и постучал в закрытую дверь, над которой голубой краской было написано: God is boven alles.[14] Окно отворилось, Джонни объяснил, что ему надо. Вскоре открылась дверь, и негр, подтягивая брюки, спустился босой во двор, собрал, только пару раз встав на цыпочки, несколько гранатов с низких деревьев, дал их Джонни, получил несколько монет, вежливо простился, поднялся по ступенькам и снова закрыл дверь.

У нас возникли некоторые трудности с обнаружением индийской семьи: дорожки и канавы, дома и поля здесь все выглядели одинаково. Дом стоял на прямоугольном участке земли, по всем сторонам шли канавы, и он казался обнесенным сплошным рвом. Ржавеющий металлолом в сарае из ржавеющего рифленого железа; велосипедное колесо у столба; курицы в пыли и сохнущая пыль под несколькими кокосовыми пальмами; лающая злобная дворняга; москиты — густой стаей — во влажной жаре. Молодая нервная индианка в неопрятном черном платье придержала собаку. Мы пересекли ров и прошли к задней части дома, где на земле ничем не защищенный от солнца сидел древний старик с седыми волосами и белой щетиной и натирался маслом. Комары его не трогали; Джонни они не трогали тоже. Но ко мне они просто прилипли, к моим волосам, рубашке, брюкам, и даже к отверстиям для шнурков в моих ботинках. Движение им не мешало; их надо было счищать щеткой.[*]

Старик был рад посетителям. У него только что произошел досадный инцидент: он выпал из верхнего окна на землю. „Это стоить ему тридцать гульденов“, — сказал Джонни. Но старик рассказывал всю историю так, как если бы это была чистая комедия. Его удивляла его собственная немощь — она, в конце концов, была такой нелепой — и он приглашал нас разделить с ним шутку. Его лицо, хотя и очень сморщенное, было все еще красивым, самым живым на нем были глаза. Он родился в Индии и приехал в Британскую Гвиану по контракту, отработал свой контракт и вернулся обратно в Индию, потом опять заключил контракт. Он говорил кое-как по-английски, а также на хинди, голландского он не знал. Как он оказался в Суринаме? Это была самая приятная часть всей шутки. Он женился в Британской Гвиане, а потом — он удрал от жены! Он повторил это не раз и не два. Этот трюк, который он выкинул сорок или пятьдесят лет назад, был самым большим событием в его жизни, и оно не уставало удивлять его. Он убежал от своей первой жены!

Пока он говорил, женщина вместе со злобной собакой сидела на некотором расстоянии в тени и смотрела на нас, играя со вставной челюстью.

А как насчет меня, хотел узнать старик? Бывал ли я за границей? Чем там за границей занимаются? На что заграница похожа? Он хотел от меня конкретных деталей. Я старался. Так я правда знаю заграницу? Он был поражен и не совсем мне верил, но держался почтительно: он называл меня бабу. Он почти не мог представить себе мир за пределами Британской Гвианы и Корони — даже Индия уже поблекла, кроме воспоминания об одной железнодорожной станции — но он чувствовал, что внешний мир был истинным, волшебными миром, без грязи, москитов, пыли и жары. Он скоро умрет, на этом огороженном участке в Корони; и он говорил о смерти как о какой-то неприятной работе. Пока же он проводил дни, сидя на солнце, иногда лежал в чем-то похожем на курятник, и только ночью заходил внутрь. Но он заговорился: мы же гости, чем нас угостить? Кокос?

Он встал, поднялась и женщина, собака зарычала. Он поднял длинный нож, валявшийся в пыли под домом, и срезал для нас несколько кокосов.

У меня болела спина. Она была вся в волдырях от москитов. Голова тоже. Ни итальянский хлопок, ни густые волосы не защищали от комаров Корони.

Брошенный человек, брошенная земля; человек, который с удивлением и покорностью обнаруживает себя затерявшимся в пейзаже, который для него всегда был нереальным, потому что всегда оставался местом навязанного и временного пребывания; рабы, выкраденные с одного континента и брошенные на неприбыльных плантациях другого, откуда они больше никогда не смогут убежать: я был рад покинуть Корони, потому что здесь царили не ленивые негры, а то крайнее запустение, которое настигает всех, кто прошел по Среднему пути.

Мартиника

Меня никогда не привлекали переодевания и "прыганье" по улицам, так что карнавал в Тринидаде всегда вызывал у меня депрессию. В этом году к тому же "военные оркестры" казались не слишком забавными: уж очень они походили на фотографии трагических и нелепых событий в Конго. В этой карнавальной депрессии я летел над Карибами на север. Море было бирюзовым, со смазанными белыми отмелями и синими глубинами; из него возникали коричневые островки в белой опушке.

В колонке светских новостей я прочел, что еще один американец купил кусок острова в Тобаго, вслед за теми, кто купил кусочки Барбадоса, Антигуа, Доминика, Монтсеррата (правительство Монтсеррата проводило целую кампанию по привлечению американских покупателей). Эти острова — небольшие, бедные и перенаселенные. Однажды, из-за их богатства, народ там был обращен в рабов, теперь из-за их красоты народ лишают собственности. Цены на землю круто поползли вверх, на некоторых островах фермеры не смогли их осилить, и началась эмиграция в неприветливые трущобы Лондона, Бирмингема и полудюжины других английских городов. Все бедные страны принимают туризм как неизбежное унижение. Ни одна не зашла в этом так далеко, как некоторые из вест-индских островов, которые ради туризма продают себя в новое рабство. Элита этих островов, которая развлекается совершенно как туристы, жаждет лишь слияния с белыми туристами, и правительства смягчают ограничения по цвету кожи.

"Пошла она в дамскую комнату, — рассказывал мне таксист на одном таком острове. — А они, сам знаешь, что это за народ, решили, что вот прется тут черная. И говорят ей: нет, простите, черным нельзя пользоваться дамской комнатой". Таксист гогочет. "Не знали, что она жена министра, а, парень! Извинялись как настеганные! Мы тут таких вещей не любим". Для таксиста это был личный триумф: жене министра, пусть и никому другому, разрешалось "слияние" с белыми туристами.

Посадка на несколько минут в Сент-Люсии. Взлетно-посадочная полоса была у самого моря, здания аэропорта походили на железнодорожный вокзал. "Напоминает старый добрый Тобаго", — сказал какой-то турист в шортах. Моя депрессия достигла крайней точки.[*]

Мартиника — это Франция. Приезжая сюда из Тринидада, чувствуешь, что пересек не Карибское море, а Ла-Манш. Полицейские — французы, таблички с названиями улиц на бело-голубой эмали французские, кафе французские, меню французские и оформлены на французский манер. На юге пейзаж не слишком тропический: холмистые пастбища, истощенные земледелием, с черными колтунами деревьев тут и там, тонкие коготки и узкие язычки земли, запущенные в открытое море напоминают умеренный пояс, Корнуолл. В отличие от других островов, где есть один город, притягивающий к себе всю островную жизнь, Мартиника полна небольших французских деревушек: каждая со своей церковью, mairie[1] и военным мемориалом (Aux Enfants de… Morts pour la France)[2], каждая со своей историей и со своими героями, чьи потомки имеют в церкви собственные скамьи. Радиостанция объявляет себя как "Radiodiffusion Française"[3]. Политические плакаты — Voter Oui a de Gaulle[4] (недавно прошел референдум) и Meeting de Protestation: Les Colonialistes Ont Assasiné Lumumba[5] — принадлежат метрополии и не похожи ни на что на Карибах. Табачные киоски ломятся от "Голуаза", рекламируется чинзано и Сен-Рафаэль[6] и Paris-Soir[7]. Только люди в основном черные.

Они черные, но французы. Ибо Мартиника — это Франция, законно учрежденный французский департамент, настолько ассимилированный и интегрированный, что Франция, или то, что принято считать этой страной, редко даже когда упоминается по имени. "М. Césaire est en métropole"[8] — сказал мне chef-de-cabinet[9] как если бы мсье Сезар просто отправился на автомобильную прогулку на выходные, а не пролетел 3000 миль до Парижа. Этот миф об интегрированности доводится до такой степени, что по загородным полям Мартиники вьются не иначе как routes nationales[10], которые должны бы вести в Париж.

Даже тридцать лет назад, как пишет Джефри Горер в книге "Африка танцует", житель Мартиники во французской армии в Западной Африке официально числился французом и стоял выше уроженца Африки, с которым его не смешивали. Времена изменились; на Мартинике я общался с одной негритянкой, здешней уроженкой, которая вернулась из Сенегала из-за африканского расизма — для нее совершенно необъяснимого проявления первобытной примитивной извращенности; она рассказывала об этом с горечью, а себя называла une française[11]. В ресторане во время нашествия туристов я увидел, как белая женщина повернулась к черной мартиниканке в солнечных очках и сказала "Nous sommes les seuls français ici"[12]. "Вы англичанин?" — спросил меня белый мартиниканец. "Нет, — сказал я, — я из Тринидада. "Ah! — сказал он, улыбаясь. — Vous faites des nuances!"[13] Александр Бертран, мартиниканский художник, не вполне довольный ситуацией на острове и склонный к национализму, захотел подробнее узнать о расовых беспорядках в Англии. Что их вызвало? Он не мог понять, как могут расовые предрассудки существовать в такой стране, как Англия. У него чуть трубка изо рта не вывались, когда я рассказал ему о дискриминации при обеспечении жильем и работой; это было почти как объяснять устройство Земли жителю другой планеты. "Я рад, что я француз", — вырвалось у него. Слово было сказано. "Ну, то есть мартиниканец с французским гражданством". Более чем Англия для вест-индского британца или даже Голландия для суринамца, для мартиниканца Франция — материнская страна. Во Франции ему открыты любые дороги, и он гордится этим. Нет ничего удивительного в том, что французский вест-индец представляет один крупный французский город в Национальной ассамблее и некоторое время был конституционным преемником де Голля.

Доктор Сен-Сир, представитель одной из самых известных цветных семей Мартиники, пригласил меня на ленч в воскресенье в загородный дом родителей своей жены в Сент-Анн[14]. Сен-Сир был высоким, крепким мулатом, но через минуту его расовая принадлежность забывалась, оставались лишь его французские жесты, французская речь, французские манеры. По дороге на юг мы остановились, чтобы встретить других гостей, двух мужчин и женщину из Франции, которые ждали нас в машине на обочине. Мы опоздали, и многословные извинения Сен-Сира были мгновенно сметены одним из французов: "Mais c’est ma faute. On ma dit qu’aux Antilles il est impoli d’arriver a l’heure".[15] После этого обмена любезностями мы начали свое путешествие, остановившись в нескольких местах полюбоваться видами, которыми принято любоваться, в течение стольких минут, сколько принято ими любоваться. Миновав гладкие коричневые склоны Ла Моннеро, мы въехали в Воклен, где — рыбачьи лодки прибывали точно по заказу Сен-Сира — остановились еще раз, чтобы полюбоваться живописными сценами рыбного торга. И наконец — Сент-Анн.

Нас представили мадам Сен-Сир, ее отцу и двум братьям, которых по внешности и обаятельной манере держаться было не отличить от французов. Гости все прибывали, в новых машинах, вверх по бетонной дороге между стройными деревьями, через старые ворота, в просторную усадьбу с просторным домом, насчитывавшим сто пятьдесят лет, — древность, по меркам Тринидада. Мы сидели на веранде с невысоким ограждением, пили коктейли из рома, молока и мускатного ореха, грызли пряные рыбные чипсы и смотрели вниз, мимо ржавеющей ромовой фабрики на море. Вдали виднелась Алмазная скала, освещение непрестанно менялось, меняя и все оттенки моря и неба; когда начиналась изморось, Алмазная скала пропадала.[*]

Приехал префект, невысокий корсиканец с грубоватыми чертами лица. Префекта и его красивую седую жену приветствовали стоя.

Доктор Сен-Сир объявил перед ленчем короткий заплыв для всех желающих. Я переоделся в одной из спален наверху. Кровать была высокая, широкая, массивная. На полке стояло несколько старых книг, в том числе старое издание Le Cathédrale[16], потемневшее и тронутое сыростью настолько, насколько это случается только со старыми французскими книгами. Когда-то оно свидетельствовало о тонком французском вкусе, теперь отражало судьбу не вест-индского — французского дома, в котором старшие состарились, дети выросли и разлетелись и читать стало некому.

Мы поехали на пляж на двух машинах, и после выражений восторга по поводу того, какая красивая и теплая здесь вода, какой белый песок, какую совершенную форму, напоминающую человеческий мозг, имеет коралл, найденный на пляже, — кажется, все, что могло понравиться, мы заметили и похвалили, видимо, ради хозяина, который направлял и регулировал нас в наших восторгах, — и после удивительно короткого купания вернулись домой, оделись и выпили еще по коктейлю, прежде чем рассесться за длинным столом, накрытым человек на двадцать или больше.

На одном конце стола сел доктор Сен-Сир, на другом, надо думать, префект. Сначала подали морские яйца[17]. Потом лобстеров. Потом третье рыбное блюдо — большая рыба, казавшаяся целой, но нарезанная ломтиками. Потом пришла очередь мяса. Сначала рубленое мясо с рисом. Потом, под наши аханья и восклицания, вошел слуга с целиком зажаренным поросенком на огромном подносе. Поросенок был продемонстрирован каждому гостю, слуга обошел весь стол, едва скрывая улыбку, аханья не прекращались и даже раздались аплодисменты. Потом поросенка унесли, но вскоре он вернулся, уже нарезанным, на отдельных тарелках. Между блюдами подавали салаты, и от морских яиц до всевозможных бланманже без остановки лилось шампанское. Когда появились кофе и бренди, было уже половина пятого. Отец мадам Сен-Сир рассказывал истории из своей молодости и ранней зрелости. Префект, который во время ленча озадачил стол полуофициальным заявлением, что Мартинику вскоре ожидает неожиданный экономический взлет, рассказывал о последнем визите президента де Голля. (Я слышал ранее, что президент встретил здесь столь восторженный прием, что все спрашивал у тех, кто стоял рядом "Mais sont-ils sincères?" Sont-ils sincères?"[18] Во время войны остров был вишистским)[19]. "Vous m’avez trompé"[20], - сказал президент префекту. "Вы сказали мне, что до ратуши всего три ступени. Я нахожу только две". За столом раздался смех, глаза увлажнились.

Префект отбыл первым; пара за парой его примеру последовали остальные гости. Вплоть до отъезда последних гостей всех обносили кофе, бренди, мороженым и даже чаем. Когда большинство уехало, мадам Сен-Сир прочла вслух письмо от своего сына, парижского студента. Оно было полно критики в адрес профессоров и студентов, это иконоборчество приветствовали дружным смехом.

Что Мартиника — это Франция, и не только внешне, что Франция здесь как нигде преуспела в своей "mission civilisatrice"[21] — нет никакого сомнения. Это та сторона французского колониализма в Вест-Индии, которая так впечатляла всех английских путешественников от Троллопа до Патрика Ли Фермора. "Франция управляет своей империей таким образом, что дальние колонии почитают это (свою ассимиляцию в качестве департамента métropole) высшим для себя комплиментом и лучшей наградой", — писал Ли Фермор в 1949 г.

Но через восемь лет после того, как это было написано, на Мартинике произошли расовые беспорядки, погибли три человека. Беспорядки повторялись ив 1961 году, через две недели после того, как я покинул остров. Мартиниканцы могут все быть французами, но почти все они могут быть просто французами лишь за пределами Мартиники. На Мартинике они — черные французы, коричневые французы или белые французы.

Несмотря на все, что говорилось о французской слепоте к цвету, расовая принадлежность на Мартинике всегда имела значение. В дни рабства свободным цветным по закону запрещалось носить одежду, сходную с той, что носят белые, а в происхождение здесь вглядываются так пристально, что нет никакой возможности человеку с каплей негритянской крови в жилах сойти за белого. Один из бессмысленных навыков, невольно приобретаемых всеми, кто вырос в Вест-Индии, это умение опознавать людей негритянского происхождения. Я думал, что и сам усвоил этот навык, до тех пор, пока не попал на Мартинику. Раз за разом мне повторяли, что вот этот белокожий светлоглазый человек с прямыми волосами, которого я только что встретил, на самом деле "цветной". Такой информацией обмениваются постоянно; таким образом в этой устной традиции Мартиники сохраняются семейные саги.

Тринидад более человечен и позволяет людям, выглядящим достаточно белыми, сойти за белых. Возможно, слово "человечность" здесь не очень подходит, потому что такое великодушие может неожиданно навязать тринидадцу бремя обмана, которое никогда не придется взваливать на себя мартиниканцу, признающему себя "цветным", потому что весь остров знает, что он лишь на пятнадцать шестнадцатых белый. Троллоп натренировался угадывать людей, невротизированных своей недостаточной белизной, его наблюдения и сегодня не утратили ценности[*]. Тем не менее Тринидад склонен к некоторой терпимости и равнодушию к этому вопросу — для мартиниканца это просто возмутительно. В Тринидаде тоже различают оттенки, но эта цветовая шкала не имеет такой тиранической силы, как на Мартинике. Если сопоставить, например, "Социальную стратификацию в Тринидаде" Ллойда Брайтвайта с "Контактом между цивилизациями на Мартинике и в Гваделупе" Мишеля Лейриса, это становится видно очень отчетливо. Брайтвайт тринидадец и негр; его замечательное исследование то и дело оказывается на грани комедии. Лейрис, француз либеральных взглядов, неизменно серьезен, а иногда разражается негодованием.

Французы экспортировали на Мартинику не только свою цивилизацию, но и социальную структуру. Косные буржуазные социальные предрассудки метрополии соединились с расовыми границами, унаследованными от рабства, чтобы произвести самое высокоорганизованное общество Вест-Индии. В этом обществе играют роль образование, деньги, принадлежность к французской культуре, окультуренная французскость имеет свое значение, но негритянская кровь — несводимое тавро посредственности, мета рабского происхождения; и в этом обществе, живущем по единому стандарту — стандарту французского буржуа, — социальные предрассудки (которые могут быть и расовыми предрассудками) имеют очень большую силу. В Тринидаде никакие социальные предрассудки и социальные санкции реальной силы не имеют: стандартов слишком много, слишком много разнообразных групп, на которые расщепляется общество. Я жил в Тринидаде, а потом в Англии (где не был до конца своим), и мне не приходилось сталкиваться с таким организованным по единому стандарту обществом, в котором социальные санкции действительно могут нанести ущерб, и на Мартинике я почувствовал, что задыхаюсь. Предрассудки завозились сюда оптом из métropole. Я не смог научиться слышать от цветных мартиниканцев, совсем как от некоторых французов: "Этим проклятым евреям самое место в гетто".

Я в жизни не слышал более ханжеских и более убийственных сплетен. В соединении с "франко-антильской моралью", как выразился один американский чиновник, согласно которой всякий уважающий себя мужчина должен иметь любовницу, а всякая уважающая себя женщина любовника, и весь остров знает, кто с кем спит, это заставило меня особенно тосковать по добродушию, терпимости, аморальности и общему социальному хаосу Тринидада.

Разделение общества Мартиники на белых (с документированной чистотой), мулатов и черных принимается как ценное и неизменное по всем пунктам. Никакая другая вест-индская колония не могла бы породить такую народную негритянскую песню:

Béké ça crié femme-li chérie

Mulâtre ça crié femme-li dou-dou

Neg-la ça crié femme-li i-salope.

En vérité neg ni mauvais maniure.

Белый мужчина называет свою женщину милая;

мулат называет ее сладкая;

ниггер называет свою женщину чертовой сукой.

Действительно, плохие у ниггеров манеры!

Béké ça mangé dans porcelain

Mulâtre ça mangé dans faience

Neg-la ça mangé dans coui.

En vérité neg ni mauvais maniure.

Белый человек ест на фарфоре;

мулат ест на фаянсе;

ниггер ест из своей калебасы.

Действительно, плохие у ниггеров манеры!

Если говорить о литературе более высокого уровня, можно отметить, что Сен-Жон Перс[22] в стихах о детстве, прошедшем на соседнем острове, французской Гвадалупе, не забывает о своей белизне, а Эме Сезар[23] в Cahier d’un Retour au Pays Natal[24] не забывает о черноте. На любом уровне мартиниканцы не могут забыть о расовой принадлежности. Может быть, в этом и есть причина того, что все мартиниканцы французы. Быть белыми все не могут, но все могут стремиться стать французами, а в этом все равны.

Мартиниканские предрассудки теряют силу в метрополии, а на Мартинике французы из метрополии не подчиняются правилам расовой регуляции. Но один из мартиниканских парадоксов состоит во враждебном отношении к французам из Франции. Политика ассимиляции, изначально идеалистическая и великодушная, имела печальные последствия. Как пишет Патрик Ли Фермор, Мартиника не получила "те же права, статус и представительство, как департаменты Буш дю Рон или Нижняя Сена". Социальные блага, которыми пользуется метрополия, не распространились на Мартинику — это объясняют тем, что экономика острова была бы разрушена и затраты были бы слишком большими. Инвестиции на Мартинику не хлынули. Со свирепой ревностью, типичной для мелких, тесных, самодовольных обществ, каждый мартиниканский предприниматель высмеивает и по мере сил мешает осуществить любой проект, в котором не участвует сам. Поэтому здесь делается мало, а мартиниканский капитал инвестируется во Франции или в других местах. Мартиника бедная страна, как говорят мартиниканцы среднего класса. Но едва ли можно ожидать развития, так как никакое здешнее производство не может конкурировать с французским, без связи с Францией Мартиника пропадет.

Здесь не производят ничего, кроме сахара, рома и бананов. Неужели они не могут сделать даже собственное кокосовое масло для маргариновой фабрики, где работает семь человек? Нельзя ли выращивать кокосы на Мартинике? "Невозможно", — говорит один. "Он псих, не слушайте его", — говорит другой. Они бранятся, а кокосовое масло импортируется, и молоко прилетает из Франции, из департамента Вогезы, на молочном самолете "Эр-Франс". И поскольку Мартиника часть Франции, ее уникальный ром тоже не может напрямик экспортироваться в Северную или Южную Америку, но должен вначале слетать в Париж через Атлантику, чтобы там его перенаправили обратно, обогащая по пути всех посредников. Ассимиляция не позволила Мартинике войти на равных в процветающую Францию, но низвела остров на уровень немощной колонии, где сейчас, больше чем когда-либо, посредник, получающий комиссионные, чувствует себя царьком.

Для государственных служащих из метрополии Мартиника — это синекура, а не важное назначение, и они хотят поскорее уехать отсюда к более высоким целям в métropole. Для жителя метрополии или алжирского colon[25], даже и с небольшими деньгами, Мартиника, с ее неограниченной дешевой рабочей силой, весьма привлекательна. То и дело возникают конфликты, а французские полицейские (мартиниканские служат во Франции) только провоцируют цветное население.

Был сезон сбора тростника, и джипы с вооруженными французскими полицейскими патрулями разъезжали по замусоренным проселочным дорогам. Для Вест-Индии зрелище необычное; я приписал его французской склонности к мелодраме.

Как-то раз в ресторане здоровый молодой мулат наклонился над моим столом и сказал по-английски, со скрежетом зубовным, что он устроит революцию. Он возмущен тем, какой прием тут встретила маленькая грустная проститутка с разодетым ребенком. Он не может видеть, как оскорбительно черные относятся к черным. Он не политик; но он собирается начать свою революцию, выпихнуть отсюда белых всех до одного, а потом передать остров политикам. Он уже в каком-то смысле начал: он только что ударил человека из метрополии на рю Виктор Гюго.

А как-то утром ко мне в гостиницу зашел молодой негр. Он терпеливо ждал меня в ресторане внизу. Вероятно, он счел меня журналистом: он сказал, что я должен знать кое-что о Мартинике. Он не рассказал мне почти ничего такого, чего я сам не знал — раса, бедность, перенаселенность — но запомнился мне своим отчаянием. Он обещал зайти еще, но так и не зашел.

Chef-de-cabinet, француз в голубом костюме, с бешеной французской жестикуляцией, но с официальной улыбкой, рассказывал об отсутствии на Мартинике серьезных проблем. Промышленность развивается и так далее. За его спиной висела большая яркая картина живописной мартиниканской природы. Стул, на котором я сидел, один из трех стульев для посетителей, стоял так далеко от его массивного стола, что мне приходилось наклоняться вперед, а он откидывался назад и делал круговые движения обеими руками. Завершая очередную тираду, он переставал размахивать руками, чтобы пригвоздить меня к стулу своей короткой широкой улыбкой.

О забастовке рабочих в разных районах страны я узнал от месье Грасиана, коммуниста, мэра небольшого города Ламентин. Коммунисты вновь набирали силу на Мартинике, чему способствовало правление месье Грасиана в Ламентине. Все признавали его честным и эффективным, и оппонентам Грасиана пришлось помучиться, отстаивая точку зрения, что честность — не лучшая политика. Качая внука на коленях, месье Грасиан (он был во главе ораторов на Meeting de protestation: "Les Colonialistes ont assassiné Lumumba") сказал, что забастовка — самое важное событие на Мартинике. Через несколько недель она, разумеется, привела к самым большим беспорядкам, которые только знала Мартиника.

Я не знал о забастовке потому, что на Мартинике нет ежедневной газеты. В Суринаме их шесть и еще несколько еженедельных, но на Мартинику газеты прибывают из Парижа вместе с молоком. Одно из последствий этого — нехватка оберточной бумаги, и старые газеты приходится в огромном количестве завозить из Франции, в особенности производителям бананов. Бананы — нежные фрукты, и прежде чем отправлять их в плавание, их надо обернуть. Обертка должна состоять из внешнего листа жесткой коричневой бумаги и внутреннего одеяла из соломы, вложенной в старую газету. Солома, коричневая бумага и газеты — все это должно импортироваться из Франции.[*] Вскоре они туда и возвращаются. Только Compagnie Général Transatlantique[26] разрешается возить грузы между Мартиникой и Францией; это удачливый морской конвейер, который перевозит один и тот же груз туда-сюда, непрерывно обеспечивая себя работой.

В сущности Мартиника устроена по-феодальному: тут есть белая и цветная знать и почтительная чернокожая масса в соломенных шляпах, которую описывают как "крестьян" (литературное открытие двадцатого века) и чья уступчивость, согласие с собственным положением и недостаток честолюбия или мужества могут трактоваться как "чувство собственного достоинства". Крестьянин снимает широкополую соломенную шляпу перед землевладельцем, но человек есть человек, и крестьянин почувствует себя оскорбленным, если тот не пожмет ему руку. Крестьянин-ры-бак нес в обеих руках живых обезумевших лобстеров, и когда нас знакомили, я только поклонился. За это меня чуть позже и упрекнул землевладелец. Я обидел крестьянина; я почувствовал, что умудрился унизить достоинство и самого землевладельца. Я должен был протянуть руку, крестьянин бы отстранил лобстеров и подставил бы мне для пожатия предплечье, бицепс или даже плечо. Так что, когда позднее меня представили другому крестьянину, чьи руки были в жирной грязи, я уверенно протянул руку, и он, конечно же, в ответ предложил мне свое потное предплечье.

В этой деревне понедельник был значимым днем для крестьян: петушиные бои днем и танцы вечером. На каменистой дороге, в выбоинах и затвердевших колеях, бежавшей среди мокрого сахарного тростника — недавно шел дождь, — мы обогнали крестьянина, который бодро ехал на жилистой лошади. Яма для петушиных боев находилась на чьем-то мокром голом дворе, наверху небольшого склона, поднимавшегося прямо от дороги. Это была маленькая яма, деревянная буква "О", огороженная шестами и палками, которые были облеплены босоногими крестьянами в соломенных шляпах и тропических шлемах, орущими: "Тор! Тор!". Над ямой и вокруг нее шли в два яруса сиденья из грубо отесанных ветвей, но там никто не сидел, кроме двух-трех детей, занятых своими делами. На одной стороне ямы стояли клетки с петухами.

Головы боевых петухов были исклеваны, окровавлены, изуродованы, такими же были шеи и зады — зады были побриты и выглядели неприлично. Петухи были усталые, я чувствовал, что драться они не хотят; один мартиниканец из нашей компании сказал, что петухи неважные. Иногда они лишь потирали друг о друга окровавленные шеи, иногда просто отходили друг от друга — тогда крестьяне криками снова стравливали их, и они прыгали и клевались секунду-другую, широко растопырив крылья. Когда петух валился на землю, ор стоял как при нокауте, и схватка временно прекращалась, хозяева перелезали через частокол в яму и держали на руках своих петухов, пока не звонил колокол.

Каким-то образом бой закончился. Мне сказали, что зрители делали ставки и играли очень азартно, хотя сам я этого не видел. Потрепанных петухов унесли. Они держали головы прямо, горящие глаза смотрели неподвижно. Хозяева гладили их и что-то ласково нашептывали. Внезапно пришел черед заботы, боли и утешения, птица и хозяин вдвоем, отдельно от всех, посреди криков, раздающихся над новой схваткой. Кровь с зада, шеи и клюва вытирают пальцами. Затем хозяин, шепча как влюбленный, засовывает голову петуха в рот, высасывает темную, густеющую кровь и сплевывает. Это делается четыре или пять раз. Затем очищают лимон и плавно, точно готовя жертвоприношение, натирают разорванную, обритую кожу птицы.

Вечером двор осветили факелы. В петушиной яме собрались игроки, а на черном земляном склоне между ямой и хижиной — босоногие танцоры. Танцоры изображали борьбу, барабанщики барабанили, и все пели "Votez oui, pas non"[27] — голлистский лозунг времен референдума, уже превратившийся в народную песню. Когда к танцу присоединился землевладелец, крестьяне зааплодировали, и даже игроки в петушиной яме встали посмотреть и похлопать.

Американцы сошли на берег в униформе: матросы в своей, туристы в своей (мужчины в шортах-бермудах, ярких шляпах, рубашках с короткими рукавами, и мужчины и женщины с синими сумками — "Карибский круиз люкс" или что-то в этом роде). "А где у нас будет ленч?" — прокричал один. "Ресторан ди Юроп", сказал другой, читая табличку. Французские жандармы в очень коротких шортах цвета хаки заметно напряглись. Таксисты начали лихорадочно рыскать повсюду, вынюхивая на улицах, заглядывая в окна кафе, приставая ко всем, кто выглядел иностранцем, даже к тем, кто уселся в Ресторан ди Юроп. Очень скоро туристы исчезли с главной площади. Меньше чем через полчаса они с довольным видом выплыли обратно, у каждого в руке по сумке из магазина беспошлинной торговли "Роджера Алберта", и по ветке balisier[28] — у всех одинаковые. Американский матрос пил белый ром прямо из бутылки и кричал с одного конца рю Виктор Гюго на другой. Туристы с неприязнью на него смотрели. В баре высокий североамериканец с добродушным лицом не прекращал пить со вчерашнего вечера, он ставил стаканчик всякому, кто пожелал с ним заговорить, и распевал "Я не янки. Я канадец".

Карибское море считается "еще одним" европейским морем, Средиземноморьем Нового Света. Но это Средиземноморье вызвало в человеке все самые темные инстинкты, без каких-либо позывов к благородству, без красоты, свойственной Старому Свету. Это было Средиземноморье, где цивилизация обратилась в соблазн и развращала тех, кого привлекала. И если мы посмотрим на море, которое нынче так любят бороздить туристы в "униформе", как на расточительного пожирателя, более чем триста лет пожиравшего людей — несколько миллионов туземного населения, стертого с лица земли, ненасытные плантации: 300’000 рабов, привезенных в Суринам (его нынешнее негритянское население составляет 90’000), непрерывные войны, 40’000 британских солдат, убитых только в 1794–1796 годах, еще 40'000 демобилизованы по увечью, — то может показаться, что даже выжить в Вест-Индии — это уже одержать победу.

Выживают по-разному. Повсюду в Вест-Индии встречаются группы "бедных белых": англичан, ирландцев, французов и даже немцев, чья бедность — их наименее грустное качество. Их утрата значительно больше: они забыли, кто они такие. Учебник по истории, который я изучал в школе, говорил, что "американские индейцы заболели и умерли"; эти же европейцы — в период неоспоримости европейского авторитета — лишь заболели, будто оглушенные переездом на острова этого сатанинского моря.

Поначалу я собирался на острова к югу от Гвадалупы, чтобы повидать тех бедных белых бретонцев, которых Патрик Ли Фермор описал в "Дереве Странника":

Что в них поразительно, так это что они превратились в негров во всем, кроме цвета, и если бы всем расам Карибского моря пришлось репатриироваться обратно в страны, откуда они произошли, то "сантуа" почувствовали бы себя дома скорее в африканских джунглях, чем в Бретани. Они давно забыли французский и не умеют говорить ни на чем, кроме афро-галльского "патуа" негров, и они более несведущи в правильном французском и более безграмотны, чем самые смиренные черные обитатели гвадалупской саванны.

Но после знакомства с индийцами на Мартинике посещать сантуа уже не было необходимости.

Я ни разу не встречал на Мартинике индийцев, кроме обычных бизнесменов из Тринидада. Я не знал, что на французских островах, так же как и на британских, нанятые по контракту индийские и немногие китайские иммигранты заменили черных рабов, получивших свободу, и что на Мартинику прибыло не меньше семидесяти тысяч индийцев. Но в отличие от индийцев в Британской Гвиане, Тринидаде и Суринаме, эти прибыли из южной Индии, многие из франко-индийских колоний. Жилось им здесь неважно. "Мерли как мухи" — по словам одного мартиниканца, в которых звучали отвращение и надменность. Из тех, кому удалось выжить, некоторые эмигрировали в Тринидад и обосновались в Порт-оф-Спейне. Лишь четы-ре-пять тысяч осталось на Мартинике — работники сахарных плантаций на севере острова, метельщики городских улиц, они не оказали никакого влияния на общество; ни один индиец не открыл даже лавки. Может быть, их было слишком мало, или, может быть, в отличие от индийцев Британской Гвианы и Тринидада, которые эмигрировали в таком составе, что смогли на новом месте воссоздать Индию в миниатюре, с ее базовым противостоянием индуистов и мусульман, с разделением мусульман на шиитов и суннитов и со сложной, хотя и быстро разлагающейся, кастовой системой у индуистов, — так вот, может быть, в отличие от этих индийцев, индийцы Мартиники происходили все из одной, низшей, индуистской касты. Этому есть подтверждения в их физическом облике и в религиозных практиках. Поразительный факт, что как в Индии поселение метельщиков и уборщиков обычно отделяется от города рекой, точно так же в Фор-де-Франс индийские уборщики отделены от остального города каналом. Существенно также, что уехавшие в Порт-оф-Спейн тоже традиционно становились метельщиками улиц — сейчас эта традиция уже утрачена, да и в других отношениях они оказались наиболее ассимилируемыми среди тринидадских индийцев. Очевидно, как быстро становятся беспомощными такие люди, лишившись своих традиций, привычного ремесла и давления со стороны других каст, и как легко Мартиника утопит любую незначительную чуждую обедневшую группу в своем обществе, организованном не менее жестко, чем индийское, но с непонятными и недостижимыми стандартами. Мир белых, мулатов и черных выступал единым фронтом несговорчивой французскости, а индиец оставался чужаком.

Я узнал о существовании индийцев Мартиники, когда Александр Бертран показал мне свои зарисовки индуистских танцоров Мартиники и рассказал об их "индуизме" — простейшем ритуальном закалывании овцы, деградировавшей форме деградирующего Кали-пуджа[29], который они, несмотря на обращение в католичество, практикуют до сих пор. И как-то в субботу Анка Бертран повезла меня на север к индуистским "часовням". Мы ехали по опрятным полям всех оттенков зеленого цвета, по земле, которой, казалось, внешний вид придал земледелец — здесь почти не было тринидадской тропической хаотичности; мельком мы видели Mont Pélé[30] с закрытой облаками вершиной.

Первая часовня на нашем пути была небольшим прямоугольным бетонным сараем с крышей из рифленого железа и стенами в шоколадно-охровую полоску. Несколько человек, негры и индийцы, вышли из грязного здания, похожего на барак, стоявшего в том же неприглядном дворе. Они уставились на нас: курчавая пожилая женщина с грубым лицом и с ребенком на бедре, ее дочь, с таким же грубым лицом, очень маленькая и очень старая женщина в живописных лохмотьях, высокая негритянка, мулатка в большом свободном хлопковом платье, индианка в марти-никанском тюрбане и молодой индиец, низенький и тощий, с челкой из-под старой фетровой шляпы, в потрепанных шортах-хаки, рваной грязной рубашке и с черной грязью на ногах. Мы заговорили с ним. У него были тонкие черты, словно источенные бедностью и недоеданием, глаза — яркие и плутоватые; он был даже красив, если забыть о слабости его лица и немощи его истощенных членов. Его голова поворачивалась, как у птицы, на шее, похожей на палку, и он постоянно чесал одну грязную ногу другой. Он не говорил по-французски; Анке Бертран пришлось переводить его патуа.

Жертвоприношение, сказал он, происходит на камне у часовни. Камень лежал под плюмерией[31], стоявшей почти без листьев, но в цветах, чьи нежно-розовые лепестки усеивали черную, перетоптанную курицами грязь. Он пошел за ключами, и женщины, молча глазевшие на нас, подошли чуть ближе. Молодой человек вернулся, открыл дверь часовни (прямо над нею шоколадным цветом нарисована арка) и спокойно, без похвальбы, открыл перед нами ужасное, пахнущее салом, беспробудное ребячество внутренней отделки: огромный всадник справа, еще один слева, оба грубо вырезаны и разрисованы кричащим красным и желтым, с черными усами и благородными безмятежными лицами, которые в таком окружении выглядели просто душераздирающе. Длинные резные сабли рукоятками вниз торчали между передних копыт; земля перед ними была темна от свечного сала. Позади, на низкой цементной платформе, стояли красно-желтые фигурки меньшего размера — уменьшенные их копии, в которых неуклюжесть руки резчика еще сильнее бросалась в глаза. Это король, — сказал молодой человек, — это — королева, а это их дети".

Там, где молятся, всегда пахнет по-особенному затхло; в этой маленькой черной дыре стоял теплый затхлый тошнотворный запах свечного сала и масла. Даже пока мы осматривали часовню, женщина в тюрбане, как мне показалось — напоказ, вошла, громко цыкая зубом, и зажгла перед статуями свечи. Молодой человек, дав все объяснения, оперся нафтену, отвернулся от нас и уставился в пол; лицо его было почти безволосым. Священных книг у них нет, сказал он, есть ли какие-нибудь священные песни, он не знает — все знает "жрец". Как выбирается жрец? Он не знал. Жертвоприношения производятся тогда, когда хотят попросить об услуге короля и королеву. О какой услуге? Он не знает; все знает жрец, а жрец работал в тот день на сахарной фабрике.

Мы поехали дальше, в небольшой городок, где рабочие размещались в хибарах рядом с огромными фурами аккуратно упакованного тростника, зашли на участок, застроенный бараками, где имелась épicerie[32], предлагавшая huil[33] (приятно видеть такие орфографические ошибки на французской территории), были представлены индийской женщине, похожей на негритянку, а потом заглянули в забитую маленькую комнату, украшенную католическими картинками и какими-то фотографиями. Здесь мы познакомились с "шофером" этого участка. Он был маленький, черный, с тонкими чертами лица, но с носом, похожим на луковицу. Он был в пиджаке цвета хаки и в белом тропическом Шлеме (кажется, на Мартинике такой шлем является эмблемой обслуги, считающей себя элитой: его носят личные шоферы всяких чиновников).

Он усадил нас на скамьи и стулья и провозгласил с эдакой крестьянской гордостью, что работает на сахарной плантации тридцать шесть лет и если он не знает чего-то о сахарном тростнике, то этого вообще не надо знать. По-французски он не говорил и даже не понимал; он говорил на креольском патуа и сказал, что знает "индийский". А как называется этот индийский язык? "Тамильский"[34] — сказал он. И он может петь священную песню по-тамильски всю ночь. Что это за песня? Он повел себя как человек, не желающий разглашать секрет.

Вошел его брат и сел на скамье возле стола, покрытого клеенкой. Маленький мальчик, сын шофера, очень черный и красивый, забрел в комнату и был нам представлен; он стеснялся и пожимал нам руки левой рукой. Водитель, по совместительству жрец индуистской "часовни", сказал, что родился в этом районе и живет здесь всю жизнь. А я индиец? Есть в Тринидаде индийцы? Он смотрел на меня с недоверием. Он сказал, что не забыл бы "индийский", если бы ему было с кем общаться на нем. Он произнес несколько отдельных слов; я не знал ни слова по-тамильски и ничего не понял. Он позволил себе слегка улыбнуться.

Нам предложили выпить. Я взял какой-то зеленый безалкогольный напиток, но допить его не смог. Шофер принес фотографии свадьбы своей дочери. Он там был при галстуке бабочкой. На одной из фотографий невеста с завязанными глазами сидела в окружении незамужних девушек, играя в свадебную игру, а остальные гости изображали, что ничего не замечают и поглощены собственными очень важными жизнями. Фотографии, как на паспорт, по стенам, стаканы на столе, напитки — все было похоже на любую другую хибару на этом острове. Но только похоже. Шофер, затихший на скамейке со своими драгоценными фотографиями и внезапно ушедший в их созерцание, напомнил мне тех южноамериканских индейцев, чьи лачуги я посещал в Британской Гвиане и в Суринаме. Входишь в грязную индейскую лачугу, любопытствуя и отшатываясь, хозяин сидит то ли довольный, то ли смущенный, то ли равнодушный к твоему вторжению. Спроси его что-нибудь — он ответит; ничего не говори — он будет молчать.

Мы вывели шофера из его транса, и он отвел нас в свою часовню. Обитатели барака, индийцы и негры, проводили нас взглядом, гордые тем, что возбудили чей-то интерес. Эта часовня была гораздо меньше, почти со шкаф. На жертвенном камне снаружи была какая-то стертая, нечеткая резьба, а изваяния внутри были еще грубее предыдущих. Всадников не было, только полка с образами. Это, сказал шофер, указывая на одну статуэтку — la sainte vierge[35]. А Иосиф есть? Конечно, конечно, ответил он, обиженный таким вопросом. Люди со всего мира приезжают посмотреть эту часовню. Я об этом знал? Всю резьбу выполнил его старший сын. Это священное искусство, и он передал его сыну. А у индийцев Тринидада — в чье существование, как он дал понять, ему не верится — есть такие красивые часовни? Нет? А есть у них статуэтка la sainte vierge с браслетом? Он начинал смотреть на меня как на самозванца. Перед статуэтками были небольшие темные миски с вонючим маслом, его принесли верующие. Мы прошлись до машины, мимо фур, груженных тростником. А такие большие грузовики есть в Тринидаде? Я сказал, что нет. Он выглядел довольным, хотя не удивился.

У Анки Бертран, фольклориста и оригинального, вполне состоявшегося фотографа, в этот вечер была репетиция народных танцев. Репетиция проходила в прибрежном поселении в низкой case[36] из рифленого железа, оклеенной изнутри газетами Françe Soir. Масляная лампа была с длинным тонким стеклянным колпаком, который отбрасывал длинные театральные тени. Барабанщики поставили свои барабаны на стол. Были еще музыканты, стучащие палками, и аккордеонист. После долгой болтовни расчистили место для танцоров, и они начали. Танцевали bel-air. Дамы были пожилые, в больших соломенных шляпах, один мужчина был в белом тропическом шлеме. И в этой темной case, куда набились плохо одетые люди, большинство с чисто африканскими чертами, в длинной, залитой желтым светом комнате, под звук аккордеона, пробивающийся через бой барабанов, как будто слышались струнные инструменты двухсотлетней давности и виделись танцы, которые даже и сейчас почти не уподобились негритянским; атмосфера становилась густой и отталкивающей атмосферой рабства и возвращала к тем долгим вечерам на плантации, когда музыка лилась из ярких окон усадьбы и перетекала в едко пахнущие, освещенные факелами негритянские дома, похожие на эту case. Было жарко, воздух был спертым. Танцоры начинали потеть. Пожилые дамы, спрятавшись под соломенными шляпами, смотрят вниз, словно разучивают шаги. Несмотря на свой возраст и габариты они двигаются легко, даже изящно. Музыка и повадки знати, в других местах забытые, все еще жили в этой потусторонней, обнищавшей изысканности — к такому жеманному подражательству свелись неистовство, импровизация и дивное мастерство африканского танца.

Для народа Тринидада Уилберфорс — имя из школьного учебника. На Мартинике всюду встречается имя Шолера, освободителя, действовавшего спустя десять лет после Уилберфорса. Его память увековечена в гротескном декоре здания в центре Фор-де-Франс, в названиях школ и улиц по всему острову. Не нужно спрашивать почему.

Когда я ночью прокладывал себе путь обратно в отель, какой-то негритянский парень крикнул мне презрительно: "Эй! Ты! Ты англичанин!" — Должно быть, дело было в моей трости: я хромал и опирался на трость. Но как бы там ни было, колониальное французское обезьянничество начинало меня утомлять.

На ямайку

Антигуа и нравоучение

Как только мы уселись в самолете Британских Вест-Индских авиалиний, сразу же отпала необходимость "быть французом", и я получил некоторое моральное удовлетворение, видя, как некоторые мартиниканские пассажиры в несколько минут из привилегированных мулатов, французов, сливок общества, café-au-lait[1], превратились в довольно-таки обыкновенных негров; слово "мулат" с его совершенно точной и гордой расовой ноткой за пределами французских островов употребляется значительно реже.

Но как бы я ни был рад покинуть Мартинику, посадка в Антигуа[2] повергла меня в невыразимую печаль. Здесь продают части крохотного острова туристам, здесь построили хороший новый аэропорт, чтобы принимать туристов, туристов тут было столько же, сколько вест-индцев на вокзалах Виктория и Ватерлоо, когда туда прибывают поезда иммигрантов, высадившихся с кораблей. Я не собирался в Антигуа — я оказался там только потому, что не было прямых рейсов на Ямайку, — и ни о чем заранее не договорился. Список отелей с ценами в американских долларах дал понять, что отель я себе позволить не могу. Я едва ли мог позволить себе пансион; четырехмильная поездка на такси в город и та встанет мне в семнадцать шиллингов. Между неграми-таксистами в униформе произошло некоторое соревнование за то, кто получит с меня эту сумму. Я выбрал одного водителя, и мы рванули оттуда под неодобрительные взгляды остальных.

"Они меня тут не любят", — сказал мне водитель такси, торопясь приступить к обычной для таксиста болтовне (ехать-то недолго). "Я, вишь, не отсюда. Я хорошо знаю этих антигуанцев, приятель. Поживешь тут с мое, тогда поймешь, что это за птицы".

Мы остановись возле розоватого деревянного дома, в окне под лестницей виднелись два негра патриархального вида. Мою сумку передали им с улицы, и я вошел в убогую комнату в стиле негритянских мелкобуржуазных интерьеров: тесно от мебели и темно. На стенах — календари и картинки на священные сюжеты. Боковая дверь выходила в сад, где под деревьями ржавели облупленные металлические столы и стулья. Во всю мощь играла громоздкая радиола: на "Радио Антигуа", насчитывающем несколько дней от роду, шла музыкальная передача. Мягкий голос ведущего наполнялся восторгом и благоговением когда приходил момент позывных радиостанции. В два часа ему пришлось закончить передачу, и я почувствовал, как ему горько.

Я вышел, чтобы осмотреть город Сент-Джонс[3]. Мертвый и пустой, он выгорал на солнце. Дома были белыми и низкими, улицы широкими, прямыми и черными. Двери и окна везде были закрыты. Йисус говорит тебе: сбавь скорость и останься жив, возвещала одна надпись. Н-вс-гда, гласила другая. Я пошел обратно в пансион. Окно, выходящее на улицу, было закрыто; нигде и следа патриархальных негров. Дверь закрыта, ключа у меня не было, на звонок никто не отозвался. Я совершил еще одну прогулку по добела раскаленной улице, вернулся и побарабанил в закрытую дверь, прогулялся еще раз к надписи н-вс-гда и обратно, и ясно сознавая, что никакой аудитории у меня нет, колотил в дверь длинными истерическими канонадами до тех пор, пока внезапно дверь не подалась, и слуга, очень спокойный, без единого слова не впустил меня внутрь. Я тихо прошел в свою маленькую комнату, где занавески, и постель, и линолеум были покрыты мелким цветочным узором.

Спать я не мог. Если четыре мили здесь стоят семнадцать шиллингов, то у меня явно не было денег на такси до заброшенного дока Нельсона (в свое время считавшегося одной из самых болезнетворных стоянок королевского флота). Багаж остался в аэропорту. У меня не было ни книг, ни бумаги, чернила из ручки вытекли во время перелета. Я принялся на цыпочках бродить по дому, ища, чем заняться. Робко покрутил радиоприемник. Из него не раздалось ни звука. В коридоре около гостиной я увидел книжный шкаф с потрепанными журналами и несколькими переплетенными книгами. Журналы были религиозного содержания и предупреждали о грядущем конце света. Все книги оказались "Ежегодниками". Открывая наугад "Ежегодник свидетелей Иеговы за 1959 год", я прочитал: "Гватемала. Пять беспорядочных месяцев самоуправления провинций, после того как застрелили Президента, но проповедь должна продолжаться". Перевернул несколько страниц и прочел: "Бекуа. Расследование показало, что честные усилия двух наших сестер были сведены на нет распущенными нравами тех, кто проповедует истину с выгодой для себя". Я взял книгу наверх к себе в комнату.

Незадолго до четырех часов мне пришло в голову, что в Антигуа может быть телефонное обслуживание. Я прокрался по пустому дому, и был счастлив, обнаружив и телефон, и миниатюрный телефонный справочник. Я начал обзванивать правительственные ведомства. Иногда я клал телефонную трубку, когда мне отвечал чей-то голос; иногда я не получал никакого ответа; иногда я просил о помощи. Наконец, к моему удивлению, я выудил положительный ответ от доброго голоса, который я слышал ранее: он принадлежал ведущему "Радио Антигуа".

Он приехал через пятнадцать минут и повез меня на радиостанцию — в двухкомнатный домик, запертый и заброшенный посреди выжженного солнцем поля. У него были ключи; мы вошли. Пока он готовился к вечерней трансляции, я исследовал пластинки и кассеты радиостанции, нашел запись одного из собственных выступлений и дважды проиграл его.

Приехала оживленная молодая женщина. Она села перед микрофоном, посмотрела на часы и сказала: "Начинаем?" Мой ведущий кивнул. Женщина покрутила несколько переключателей и заговорила. Вечерняя трансляция началась. Я вышел наружу и сел на бетонные ступеньки. Мимо проскакала галопом лошадь, на ней — босой негритенок без седла. Солнце садилось, низкие холмы теряли очертания, коричневое поле на несколько секунд озарилось золотом.

Когда я вернулся, в пансионе бурлила жизнь. Патриархальные негры были на своем месте у окна, а трио молодых веселых англичан — единственные гости, кроме меня, и, по-видимому, в прекрасных отношениях с хозяевами — наполнили хлипкий старый дом своим оживлением и смехом.

Служанка бубнила на кухне сама с собой, а когда я шел мимо, забубнила громче: "Не знаю, что она о себе думает. То ей так, то ей сяк, делай то, не делай это… Гм! Думает, я тут привязана и должна тут торчать. Гм! Ну, вас скоро ждет сюрприз, миссис!"

Когда я спустился вниз к ужину, английское трио говорило о расовой проблеме в Вест-Индии. Они громко высказывали свои либеральные взгляды; их либерализм свел сложную расовую ситуацию в Вест-Индии к простому и малозначительному, зато куда более понятному предрассудку белых.

"Хуже всего в Тринидаде, — сказал один из парней. — Белые там просто подонки. Знаете, что мне сказал X.?".

Я заинтересовался, но это сообщение, несомненно сенсационное, было произнесено шепотом.

Девушка в колготках, сказала громко: "Ну, лично у меня есть друзья всех оттенков".

Разговор перешел к стрельбе и охоте, и я узнал, что в Америке несчастных случаев больше, чем в Англии.

"В Англии учишься никогда не наводить оружие на человека. С младенчества учишься. Если происходишь из охотничьей семьи".

Старший из них подошел ко мне и сказал: "Извините, сэр. Вы знаете доктора?" — оказалось, он имел в виду младшего патриархального негра. "У него сегодня день рождения. Сейчас он войдет, и мы споем ему "С днем рожденья!"

Я оттолкнул свой кофе и побежал наверх.

Радиоведущий обещал прислать своего друга помочь мне провести этот вечер, и вскоре после моего именинного веселья он приехал и устроил мне экскурсию по вечернему Антигуа. Один раз в свете фар мы увидели английское трио — они танцевали посреди пустой улицы. Гостиные и патио туристических отелей выглядели как голливудские площадки с хорошо натасканными, хорошо одетыми статистами, но без звезд. В одном отеле самым ярким исполнителем был энергичный мальчик-негритенок. Он был одет как член музыкального ансамбля и танцевал, не зная никаких запретов; согласно общему мнению, он был очарователен.

Патриарх из моего пансиона дал мне три листа разлинованной бумаги и после долгих поисков нарыл огрызок карандаша. С таким снаряжением я работал поздно ночью в постели, когда в дверь постучали. Это был патриарх. Он волновался, что я заснул, не погасив лампу.

Утром выяснилось, что служанку уволили.

Хозяйка сказала: "Белая девушка ее спросила, просто так, как ей нравится работа. Так это надо было слышать, как она завелась! И я-то ее подавляю, и я-то ее принуждаю, и я-то ей есть не даю. Опозорила прямо перед этой бедной белой девушкой".

"Много болтает она, — прогрохотал патриарх, — страсть как много болтает".

* * *

Отказ от Вавилона

"Ямайка была хорошим островом, но эта земля осквернена веками преступлений. В течение 304 лет, начиная с 1655 года, белый человек и его коричневый сообщник держали черного человека в рабстве. В этот период ежедневно совершалось бесчисленное количество преступлений. Ямайка — это настоящий ад для черного, а Эфиопия — это настоящий рай".

Символ веры растафари[*]

Ямайка представляется внешнему миру в двух противоположных образах: дорогостоящий зимний курорт — бирюзовое море, белые пески, почтительные черные слуги в бабочках, люди в солнечных очках под полосатыми зонтиками, "Туризм нужен тебе" — лейтмотив отчаянной рекламной кампании, проводимой Туристическим бюро Ямайки, чтобы снизить все возрастающую враждебность к туристам — с одной стороны, а с другой — корабль-поезд для мигрантов, угрюмый лондонский вокзал, "Ниггеры, прочь!" большими красными буквами в Брикстоне и "Оставьте Англию белой!" мелом повсюду.

Вполне возможно оставаться какое-то время на Ямайке и не видеть ни Ямайки для туристов, ни Ямайки эмигрантов. Туристы — на северном побережье, которое отделено ото всего остального острова и уже почти как другая страна. Мир ямайского среднего класса, в котором вращается гость, его просторность и изысканность, традиции гостеприимства, встречи Пен-клуба и художественные выставки, бары — дорогие или богемные, отели и клубы, вечеринки с коктейлями и званые обеды, — этот мир физически расположен таким образом (почти нарочно, как оказывается), что можно бесконечно переезжать город из конца в конец, оставаясь под его колпаком, защищающим от оскорбительных для взора зрелищ. На выездах за город можно, конечно, увидеть крестьян, но у них мало общего с типичным образом иммигранта — в отчаянии и в многодневной щетине: у них хорошие манеры, валлийская склонность к риторике и самый чистый английский во всей Вест-Индии.

Чтобы увидеть Ямайку эмигрантов, надо быть внимательным. А став внимательным, уже невозможно видеть что-то кроме этого. Кингстонские трущобы не поддаются описанию. Даже фотоаппарат их приукрашивает, не считая снимков с воздуха. Хибары, собранные из обрезков досок, картона, холста и жести, рядами стоят на мокрых мусорных кучах, за которые садится насмешливое в своем великолепии солнце. Более респектабельные дома там, где земля посуше: из ящиков, самые маленькие из когда-либо возводившихся домов, они наводят на мысль об огромной колонии арестантов, забавляющихся игрой в грязные кукольные домики. Еще есть бывшие настоящие дома, перенаселенные до такой степени, что, кажется, скоро лопнут, дома, стоящие так тесно, на улицах таких узких, что перестаешь понимать, что такое "открытое пространство". Мусор и грязь изрыгаются куда попало, повсюду лужи, на мусорных кучах таблички: уборные запрещены законом. Свиньи и козы разгуливают свободно, как люди, и кажутся столь же индивидуальными и значительными. Перед каждым "двором" гроздь самодельных почтовых ящиков — мне говорили, что эти ямайцы любят писать "записочки", — и они, как маленькие игрушечные домики, повторяют формой, номером и часто своим расположением дома, чью корреспонденцию получают. Они подчеркивают, до чего лилипутские эти поселения в трущобах Кингстона, где все уменьшено до такой степени, что нельзя даже и вообразить, что так бывает. И куда ни посмотри, кругом лежат холмы — одна из красот острова: то освежающе зеленые после дождя, то в дымке вечернего света, в складках, мягких, как складки на шкуре у зверя. Пейзаж дополняет павший мул, с оскаленной мордой, с раздутым натянутым животом. Он лежит уже два дня, а в зад ему игриво воткнута метла.

Неврозы поражают сообщества так же, как и индивидов, и в этих трущобах секты, известные как растафари, или "расты", создали собственную психологию выживания. Они отвечают отказом на отказ. Они отказываются стричься и мыться и находят в Библии основания для этого пренебрежения к собственному телу, глубочайшего презрения к самим себе. Многие не работают, возводя вынужденное положение в принцип, и многие утешаются марихуаной, которую курит сам Бог. Они никогда не станут голосовать ни за какую партию, ведь Ямайка не их страна, и ямайское правительство они не признают. Их страна — Эфиопия, и они поклоняются Рас Тафари, императору Хайле Селассие. Они больше не хотят быть частью мира, в котором им нет места, — Вавилона, мира белого и коричневого и даже желтого человека, под управлением папы, который на самом деле глава Ку-клук-склана, — и хотят они только репатриации в Африку и Эфиопию. Они не радуются, а на самом деле даже противятся улучшению положения на Ямайке, потому что оно может лишь дольше продержать их в вавилонском рабстве. Ямайское правительство уже вынуждает черных ехать в Англию, где правят королева Елизавета I — воплотившаяся в Елизавете II — и ее возлюбленный Филипп Испанский — воплотившийся в Филиппе, Герцоге Эдинбургском, — последние монархи белого Вавилона, угнетающего черных. Но освобождение и триумф черного человека близки. Россия, медведь с тремя ребрами, упомянутый в Книге откровения, скоро уничтожит Вавилон. Бог ведь, в конце концов, черный, и черная раса — это раса избранных, истинный Израиль: евреи были наказаны Гитлером за свое самозванство.

Растафарианское движение не организовано. Оно расщеплено на отдельные секты, и у него нет никакой твердой иерархии, учения или ритуала. Это движение возникло на основе кампании "назад-в-Африку", проводившейся Маркусом Гарви[4] (которому несколько сотен ораторов, развивающих тему расовой гармонии, обязаны метафорой о черных и белых клавишах рояля). Одно из положений Гарви состояло в том, что спасение черной расы наступит тогда, когда в Африке коронуют черного короля. В 1930 году Хайле Селассие был коронован императором Эфиопии. Император, правда, был коричневого цвета, и в его стране все еще были черные рабы. Но этого не знали или не придали этому значения. Эфиопия была в Африке, она была королевством, и она была независима. Фотографии императора появились на стенах тысяч негритянских домов по всей Вест-Индии. Что за этим последовало, остается загадкой. Несколько ямайских проповедников того типа, которым изобилует остров, после независимого изучения Библии, Гарви и газет решили, что черная раса Нового Света вся происходит из Эфиопии, что Эфиопия — это Земля обетованная черного человека, что Хайле Селассие имеет божественное происхождение, и примерно тогда же начала распространяться весть надежды в трущобах Кингстона.

Итальянское вторжение в Эфиопию в 1935 году было воспринято как исполнение некоторых библейских пророчеств и пошло движению на пользу. Вскоре после того, как итальянцы высадились в Эфиопии, итальянец Фредерико Филос написал статью, предупреждавшую белый мир о существовании тайной организации из 190 миллионов черных, поклявшейся истребить белую расу. Организацию возглавляет Хайле Селассие, и она называется "Нья Бинги", "смерть белым", у нее есть армия в 20 миллионов человек и неограниченный запас золота. Статью перепечатала одна ямайская газета, и эта новость была воспринята с большим удовольствием кое-кем из растафарианского братства. Были сформированы группы ньябинги; "Смерть белым!" стало их паролем.

На Ямайке, пылающей энтузиазмом бесчисленных религиозных возрожденческих сект, не вызвало никакого удивления то обстоятельство, что часть общества вдруг удалилась в свой собственный мир фантазии, близкой к фарсу, и вплоть до середины 1950-х растфарианцев считали безобидными городскими сумасшедшими, просто противнее других по своей терпимости к грязи. Но движение росло, привлекало, особенно в Америке, людей скорее озлобленных, чем смирившихся, отношения с полицией ухудшались. Силу его осознали только тогда, когда растафарианство заявило о своих первых убийствах, к ужасу и стыду среднего класса. Когда исследовательская группа Вест-индского Университетского колледжа сделала о движении сочувственный и понимающий доклад, немедленно посыпались протесты: по общему мнению, они чересчур почтительно отнеслись к этому сброду. Когда я был на Ямайке, там должны были повесить одного из приговоренных растафари. Местная вечерняя газета живописала его последние часы и слова, подогревая атмосферу публичного линчевания, словно в предупреждение остальным. То, что началось как фарс, превратилось в гротескную трагедию.

Национализм в Суринаме — движение интеллектуалов — отрицает культуру Европы. Растафарианство на Ямайке — не более чем пролетарское продолжение того же движения, которое лишь доводит его до абсурдного логического конца. Он напоминает африканский национализм, который утверждает важность "африканской личности" и является прямой противоположностью негритянскому национализму вест-индского негра, который настойчиво отрицает существование какой-то специально негритянской личности. Это движение в преимущественно коричневом среднем классе Ямайки рассматривается как заразная болезнь черных из низших классов, отечественный вариант Мау-мау[5]. Ваш садовник начинает странно себя вести, изъясняться загадками, разглагольствовать о Земле обетованной — Эфиопии и Саудовской Аравии (до сих пор рабовладельческой) или даже об Израиле, обрастает бородой. Его окрутили расты. Вы смеетесь над ним или выгоняете его: отныне его никто не наймет.

Коммунисты (до Кубы рукой подать) или расисты с политическими амбициями обязательно постараются организовать и использовать это движение в своих целях. Однако оно может завести в тупик или уничтожить тех, кто попытается им манипулировать: растафарианство — как массовый невроз, и он может соответствовать только такому неразумию, которое стоит на его же уровне. Это самая опасная его сторона. По рекомендации исследовательской группы Университетского колледжа ямайское правительство решило отправить экспедицию в несколько африканских стран, чтобы изучить возможности ямайской иммиграции туда. Это напоминало лечение невротических заболеваний; прежде чем экспедиция покинула остров, один из входивших в нее растафари отбыл в тюрьму по обвинению, связанному с марихуаной. Репатриация, даже если она будет возможна, не сможет в мгновение ока вылечить пожизненное чувство отверженности, свойственное растафари, и не изменит социальные и экономические условия на Ямайке, в которых существует это движение.

80 % населения Ямайки черные; и невозможно спорить с тем, что, как фашисты в Англии безумствуют, отстаивая расовые взгляды большинства, которое недовольно лишь их чрезмерной прямотой, так и растафари на Ямайке выражают преобладающие взгляды черного населения. Раса — в смысле черный против коричневого, желтого и белого (именно в таком порядке) — это главная тема сегодняшней Ямайки. Лицемерие, позволявшее коричневому ямайцу среднего класса говорить о расовой гармонии и в то же время обращать внимание на свой оттенок кожи, дающий ему его привилегии, наконец вызвало гнев и породило настоящий черный расизм, который в ближайшее время может превратить остров в очередной Гаити.

Китайские и сирийские предприятия вызывают зависть и враждебность. Богатые белые туристы, наслаждающиеся белым песочком на огороженных пляжах отелей, где один день стоит больше, чем ямаец получает в месяц, — постоянная провокация, так что туристическое бюро озабочено не только тем, чтобы привлекать туристов, но и тем, чтобы примирять местных с их присутствием. Как сказал мне человек, связанный с турбизнесом: "Парень платит много денег, чтобы прилететь сюда. Он отправляется в отель, переодевается в свои бермудики и маечку, вешает на шею свой фотоаппаратик, втыкает сигару в рот, выходит на этот проклятый, дорогущий ямайский солнцепек. И бац\ Что он видит? Плакат, умоляющий местных быть с ним поласковей!"

"Сандей Глинер" за 2 апреля 1961 года напечатал статью на целую полосу по расовой проблеме, написанную студентом Университетского колледжа. Своим искренним безжалостным самоанализом она напоминает настрой негров Британской Гвианы.

Вопрос о черном и белом:

Кто КОГО НЕНАВИДИТ — И ПОЧЕМУ

Из письма в "Сандей Глинер" от неизвестного автора

Некоторое время назад преп. Р. Л. М. Кирквуд в своем выступлении по радио заклеймил случаи ненависти черных к белым на острове…

Другой достопочтенный джентльмен, мистер Бархем, написал два письма в "Глинер", в которых он предупредил, что люди, в чьих руках сосредоточены деньги на острове, это белые, китайцы, сирийцы и евреи. И он пригрозил, что если негры не перестанут оскорблять и чернить этих людей, те покинут остров и, так сказать, предоставят неграм вариться в собственном соку — без работы и в экономическом застое.

… если черный ямаец ненавидит другие расы в том смысле, который это подразумевает мистер Бархем, он выражает свою ненависть не так, как другие.

Я вполне уверен, что предоставь Творец черным ямайцам возможность быть перевоссозданными по белому образу; восемь из десяти черных предпочли бы стать белыми… Негру, как правило, свойственно предпочитать людей других рас… Мы, негры, любим людей светлокожих, с прямыми носами, прямыми волосами и голубыми глазами… Можно было бы надеяться, что распространение образования улучшит ситуацию, но этого не происходит. Даже здесь, в университете, черная девушка может стать королевой красоты только если в конкурсе не участвуют девушки других рас…

Найдется сравнительно мало родителей-негров, которые возражают, если их дети находят себе спутников среди других рас. Если они и против, то обычно из страха, что зять или невестка другой расы охладят чувства сына или дочери к родителям… Черные люди Ямайки много десятилетий были прислужниками и рабами у людей других рас. Наши новые хозяева — это китайцы, которые неплохо зарабатывают на неграх, обращаясь с нами ничуть не лучше, чем белые. Несмотря на все перенесенные страдания, черному человеку до сих пор нравится служить белому и почитать его выше собственных братьев….

Каждый день по всей Ямайке вокруг нас вырастают китайские магазины, и это хорошие магазины. Но китайский торговец с быстротой, свойственной своей расе, научился снобизму [sic] и задирает нос перед покупателем-негром, когда поблизости находятся белые и светлокожие…

Никак не может быть случайностью, что в стране, 75 процентов населения которой негры, — почти во всех банках Кингстона штат полностью состоит из людей всех рас, кроме негритянской. (Цветные девушки в банках обидятся, если вы назовете их негритянками.)

Все это оскорбляет негритянскую расу.

Сегодня черный человек без образования остается "мальчиком на побегушках". Уважаемых государственных чиновников, семейных людей, запросто кличут "Калеб" или "Вильямс", как если бы они были не начальниками, а клерками. Если кому-то кажется, что черного устраивает status quo, это ошибка. Он хочет перемен в общественном устройстве, которое сейчас на руку немногим и от которого страдает большинство; он хочет уважения и признания своего статуса. Он может решить, что, если его не уважают, он тоже не будет никого уважать. Больше всего он хочет денег и экономической стабильности для своей расы. Поговорка "у черных денег не бывает", которая и сегодня совершенно справедлива, должна перестать быть правдой в ближайшие тридцать лет. Если такая перемена невозможна путем социальной эволюции, появится необходимость воспользоваться теми методами, которые белые с таким успехом применяли во многих странах. В любом случае мы намерены добиться своего.

Что же до мистера Бархема и священных, "данных от Бога"

господ нашей расы, то если они не могут перенести болезнь роста, которой болеет черная часть общества, — пусть идут с миром. Их угрозы нас не остановят.

И наконец позвольте сказать всем чернокожим людям на этом острове, что зависть и насилие в отношении других рас — не ответ на наши проблемы. Чтобы решить наши проблемы, нужно следующее:

(i) Уважать самих себя.

(ii) Сначала помогать своим, потом другим. Так делают все другие расы.

(iii) Наши люди должны выказывать больше ответственности и физической смелости.

(iv) Мы должны учиться действовать самостоятельно и не должны зависеть от правительства.

(v) Мы должны усвоить ценность "группового сознания" и быть готовыми пожертвовать личными и профессиональными интересами ради блага расы.

(vi) Мы должны ликвидировать безграмотность и снизить уровень черной преступности.

(vii) Сексуальная распущенность наших мужчин и женщин истощает жизненные соки нашей расы. Наши молодые мужчины должны раньше жениться и воспитывать своих детей в хорошо обустроенных домах, а не приставать к женщинам, пьянствовать и совершать разнообразные правонарушения.

(viii) Необходимо активнее заниматься бизнесом и не проматывать, а вкладывать деньги.

Ни слова, заметьте, о белых и черных фортепьянных клавишах, вместе создающих гармонию: настолько усугубился и озлобился национализм двадцатых и тридцатых, настолько близко интеллектуалы подошли к растафарианству.

Я отправился за город, чтобы провести "полевое интервью" с одним коммунистом. Он принял меня в похожем на коробку однокомнатном офисе. Офис стоял на сваях, там были два стола, один стул, одна печатная машинка и больше ничего. Он встал и начал ораторствовать, с такой жестикуляцией и таким голосом, что я стал умолять его сесть и говорить спокойнее. Он объявил со слегка зловещей улыбкой, что он человек с "международными связями". Я ехал долго и по слишком большой жаре, чтобы испугаться или испытать какое-то потрясение. Он повторил, что у него — "международные связи". Я пригласил его чего-нибудь выпить в китайской пивной, где нам, по крайней мере, было бы просторнее. Он произнес речь об опасностях алкоголя. Я сказал, что если он не пойдет, то я пойду один. Он закрыл свой тесный офис, и мы поехали в пивную. Он ни разу не дал прямого ответа ни на один вопрос, сказав с улыбкой, что приучился к "осторожности". Он выражался исключительно метафорами. Набирают ли коммунисты силу в его районе? "Река должна течь", — сказал он. Еще на один вопрос он ответил: "Нам нужно масло для революционной лампы". В какой-то момент он произнес долгую речь о подавлении народа и о неизбежности революции. Получают ли они какую-нибудь помощь с Кубы? "Я научился осторожности. Я человек с международными связями. Думаете, можно взваливать на себя вагон и маленькую тележку?" Мне подумалось, что помощи с Кубы они не получают. Я спросил его, как он начинал. Тут он стал более разговорчивым и вест-индским и поведал о начале своего поприща: во время войны в качестве агитатора среди ямайских летчиков в военно-воздушных силах Великобритании. "Я был чем-то вроде адвоката за наших. Когда у кого-то возникали проблемы, я говорил: "Парень, единственный выход — напирать на расовые предрассудки". Это воспоминание его порадовало. Затем, он сказал — как будто о своем триумфе, в который обратилась допущенная по отношению к нему несправедливость: "Они загнали меня в какое-то местечко в Шотландии. Там не было ни одного черного на всю округу". Тут я понял, что зря повез его в пивную. Двое глупых ямайцев, которых я взял с собой в качестве знатоков местности, уже напились. Они начали выступать против коммунизма, да так, что можно было оглохнуть, а мой коммунист, совершенно трезвый, храбро отвечал им в своей кособокой ямайско-валлийской риторической манере. Крики не прекращались. Выпивка, риторика, громкие повторяющиеся доводы: многие из собраний на Ямайке, которые я посетил, заканчивались подобным образом.

Итак, на Ямайке всегда пребываешь в двух мирах, не имеющих между собой ничего общего: в мире среднего класса — важные, самодовольные псевдоамериканские речи мужчин и женская болтовня о том, как трудно найти хорошую прислугу, — и в более обширном, пугающем мире за его пределами. Совершаешь поездку в Кайманас на заседание ямайского клуба "Терф"[6] — и надо совершить другую поездку в Кайманас, на сахарные плантации: безработные рабочие в ярких свитерах, валяющиеся под деревом, мрачные — получили от ворот поворот, равнодушно жалуются, что их огороды разрушили: "молодые, молодые тыквы", говорят они, как будто об убийстве, хотя у истории явно есть и оборотная сторона; табличка на воротах фабрики: "кто ест сахарный тростник во дворе, будет уволен". Красивая черная крестьянка с семью детьми, "а всего двенадцать, включая аборты": "У них и мысли нет о нас, тех, кто здесь в пыли и крошеве".

Везде за границей мира холодильников и автомобилей в рассрочку ("Все теперь автомобиле-сознательные", как сказала одна молодая англичанка), высококачественных магнитофонов и бесед о Лоренсе Даррелле, живут практически так же, как и во времена Троллопа, что так возмутило его сто лет назад, — отрицают регулярный труд и довольствуются принципом "с руки да в рот". Как человек в пивной под Мандевиллем, который отказался работать на бокситовую компанию просто потому, что надо было все работать да работать, а он предпочитает работать с перерывами. "Когда я ушел от бокситчиков, — сказал он, — я отдыхал целый месяц, пил каждый день лишь две моих водички (ром и воду)". Каждый из двух миров делает другой нереальным; а радиовещание погружает оба в атмосферу фантазии. Захватывающая дух бурная веселость коммерческих джинглов "Радио Ямайка" и высококачественные передачи "Ямайской радиовещательной компании", с разговорами, благовоспитанными дискуссиями и анализом новостей: и то и другое принадлежало обустроенному, уверенному в себе обществу. И я не мог соотнести это с людьми на земле, по которой ходил, и они тоже казались не более чем отрывочными словами и мотивчиками в перегретом воздухе.

* * *

Я путешествовал почти семь месяцев. Я начинал уставать. На Ямайке мои дневниковые записи становились короче и короче, а затем прекратились окончательно. Записывать стало нечего. Каждый день я видел одно и то же

— безработицу, уродство, перенаселенность, расовые проблемы — и каждый день выслушивал один и тот же по кругу идущий спор. Молодые интеллектуалы, усердно учившиеся, чтобы обогащать развивающееся, стабильное общество, говорили и говорили и начинали беситься от того, что ничего кроме как говорить они не могут. Они искали врага-угнетателя, а его не было. Гнет на Ямайке был не просто расовой проблемой или нищетой. Это результат и рабского общества, и колониального общества, и слаборазвитой экономики перенаселенной сельскохозяйственной страны; и со всем этим не может справиться какой-нибудь один "лидер". Ситуация требовала не лидера, но общества, которое понимает само себя и видит цель и направление движения. А это общество знает лишь эгоизм, цинизм и саморазрушительную ярость.

Финал во Французовой бухте

Однажды вечером доктор Льюис, ректор Университетского колледжа, сказал мне: "У меня для вас косвенное приглашение. От Гранье Вестона. Ему принадлежит одно местечко на северном побережье, Французова бухта, и он хочет оказать гостеприимство кому-нибудь, кто связан с искусством".

Я услышал о Французовой бухте почти сразу же по приезде на Ямайку. В этой стране дорогих отелей — тринадцать гиней за набитый номер на двоих в Кингстоне и до двадцати фунтов и более на северном побережье — Французова бухта считалась дороже всех. Правда, никто не знал, на сколько. Кто-то говорил две тысячи американских долларов на двоих за две недели; кто-то говорил две тысячи пятьсот. Ленч стоит пять гиней, ужин девять. Но и при этом, как сказал мне один ямаец с почти собственнической гордостью, тебе отказывают, если обнаруживается, что ты не принадлежишь к высшим кругам Нью-Йорка.

Но, кажется, если тебя приняли и ты заплатил, будет выполнен любой твой каприз. Можешь заказывать еду какую хочешь ("икра на завтрак"); пить сколько хочешь ("шампанское каждый час"); можешь совершать лодочные прогулки вокруг острова; в твоем распоряжении автомобили, лошади, плоты; можешь звонить в любую часть света. Можешь даже покинуть Французову бухту, если тебе не понравилось, и остановиться в любом отеле по выбору: бухта заплатит.

Много дней после того, как доктор Льюис переговорил со мною, я ничего от него не слышал. Забастовка почтовиков, взрыв общей тревоги, потом забастовка низших государственных служащих. Я уже собирался покорно изучать проблемы туризма на Ямайке, когда забастовки закончились, и пришло приглашение от мистера Вестона.

Мы выехали по горной дороге на северное побережье и повернули к востоку. Эта часть побережья не очень освоена: отели не загораживают море. Песок местами серый, вполне приемлемый по стандартам Англии и даже Тринидада, но отвергаемый местными. (Раздаются ни на чем не основанные жалобы, что отели выкупили все пляжи белого песка, оставив ямайцам только черный: лаконичный символ того расового негодования, которое вызывает туризм.) Дорога узкая и вьется совсем не как туристическая дорога, что бежит из Охо-Риос до Монтего-Бэй[7], - вот та, наоборот, широкая, гладкая и довольно прямая, и снабжена указателями отелей, указателями о продаже недвижимости, указателями, напоминающими водителям держаться левой стороны. Мы проезжали мимо разрушенных деревень, ничем не примечательных сельских тропических трущоб, нищета среди роскоши: какие-то совершенно безумные лачуги из разбитых досок и ржавеющего рифленого железа, более претенциозные дома из бетона, уродливые и заляпанные, грязные кафе со складами газированной воды, пирожными и готовыми лекарствами, оживляемые эмалированной рекламой безалкогольных напитков. Мы прибыли в Порт-Антонио, банановый порт, редко загруженный и совсем переставший развиваться. Затем снова пошел буш и черный песок. Трудно было представить себе здесь убежище для миллионеров.

Вскоре мы увидели, что едем вдоль длинной каменной стены. Отдельные буквы, прикрепленные к стене, выписывали ФРАНЦУЗОВА БУХТА. Мы свернули на широкую подъездную аллею. Растительность неожиданно стала выглядеть окультуренной. За асфальтированным участком гравийные дорожки вели вверх по мягким склонам и исчезали. Место было тихим. Две спортивные машины, одна красная, другая кремовая, под цементным навесом сторожки — низкого здания из камня и стекла с чистыми прямыми линиями. Еще несколько машин было аккуратно припарковано на солнце. Я с интересом и опаской озирался в поисках миллионеров и членов нью-йоркского высшего общества, но никого не увидел. Тишина была какой-то тревожной, но водитель вел себя так, будто ездил во Французову бухту каждый день. Он проехал прямо под навесом, остановился у стеклянного входа в сторожку, выпрыгнул из машины и распахнул двери и багажник с шумом, вызвавшим во мне благодарность.

Из сторожки вышла молодая ямайка. Она сказала спокойным голосом: "Добро пожаловать во Французову бухту" и вручила мне письмо. После этого все стало происходить очень быстро. Водителя отослали. Ямаец в черных брюках, белой рубашке и черной бабочке переставил мой багаж в маленькую белую электрическую машинку; я сел туда же; и вместе с багажом, выставленным на всеобщее обозрение, мы выехали из-под навеса на солнце и поехали вверх по гравийным дорожкам, не слыша ни звука, кроме жужжания мотора, свернули направо, проехали мимо бледно-зеленого затененного бассейна и по склонам среди деревьев. Мельком я увидел пляж: разлом в коралловом утесе, голубая вода, переходящая в синий и почти бесцветный, там, где прикасалась к белому песку. Черные холщовые стулья в тени миндальных деревьев, но ни одного человека. Взбираясь все выше, мы подъехали к краю лужайки, обсаженной молодыми кокосовыми пальмами. Потом вверх по крутому склону под аркой других деревьев, и, наконец, — к дому. "Это ваш коттедж" сказал водитель, останавливаясь у подножия бетонных ступеней. Во время всей поездки я никого не видел.

Мой "коттедж" оказался комплексом из двух коттеджей серого камня и одного дома из камня и стекла, расположенных на разном уровне. Коттеджи находились по двум сторонам крыльца, дом — наверху. Каменные блоки были вытесаны вручную, разной величины. Черная дверь открылась, и ямайка средних лет в очках, розовом платье и белом фартучке приветливо улыбнулась.

Я вошел в большую комнату с высокими потолками почти на самом краю кораллового утеса. Стена, выходившая на море, была из стекла. Терраса вправлена в кораллы, похожие на пенную резину.

Я оглядел обстановку: низкие, простые, удобные стулья и диван по трем сторонам индийского ковра с совершенно не индийским узором, высокие лампы с керамическими основаниями и длинными холстяными абажурами, стеклянные столики с журналами и книгами (в том числе "Властные элиты"). Это все было знакомо, потому что близко к идеалу, всё известно по дизайнерским журналам, прибежищам эскапистов, и потому казалось отделенным от реальности. А неожиданное расположение комнаты делало эту отделенность окончательной. За стеклянной стеной, поднимались, казалось, прямо из серого коралла, миндальные деревья, самые искусственные на вид из тропических деревьев с круглыми листьями, зелеными и медными, расположенными симметрично вдоль горизонтальных ветвей, а между листьями виднелись высокие, неравномерные утесы, голубое небо, прозрачное, пляшущее сине-зеленое море.

Из беспорядочного буша, что растет вдоль кружащей ямайской дороги, сразу в комичную белую машинку и через молчаливые, пустынные, вылепленные ландшафты до каменно-стеклянного дома с видом на море внизу: как будто уехал с Ямайки, как будто чтобы обнаружить Вест-Индию туристического идеала, надо покинуть Вест-Индию.

Уступая безмятежности, чувству внезапности своего перемещения, я даже не удивился, что хотя несколько мгновений назад было жарко, теперь стало прохладно, и что хотя море внизу было неспокойно, оно не шумело. Потом я понял, что дом полностью звукоизолирован и работает кондиционер.

Я прочитал письмо, которое дала мне секретарь из сторожки. Письмо приветствовало меня с большей формальностью, рассказывало, как получить то, что мне нужно, просило не давать чаевых и назвало имя экономки. Потом я взял гостевую книгу. Среди немногих имен я увидел имена Рокфеллеров и Дифенбейкеров.

"Вам здесь понравится, — сказала домоправительница миссис Вильямс. — А это, — добавила она, — телефон".

В одно мгновение я понял, что это был тот самый прибор, Алладинова лампа Французовой бухты, о чьей волшебной силе ("шампанское каждое утро") знала вся Ямайка. "Все что хотите, — сказала миссис Вильямс, — просто подымаете трубку и спрашиваете".

Телефон был серый, невиданного дизайна: он стоял вертикально на круглом основании.

"А если, допустим, я хочу шампанского?"

"Все что угодно. Люди перед вами, вы бы видели, сколько они пьют! Ой! Эти американцы умеют пить. Хотите шампанского прямо сейчас?"

Мне нужно было кое-что покрепче. "Немного бренди? Виски?"

"Просто позвоните в бар".

Я колебался.

"Вы робкий". Миссис Вильямс взяла телефон, быстро набрала номер и сказала: "Это Стоукс-Холл. Мой гость желает бутылку виски, бутылку бренди и немного содовой".

Телефон затрещал. Миссис Вильямс передала его мне.

"Какой виски?" — спросил мужской голос.

Ответ мой пришел на автомате: я отвечал словами известной рекламы.

"Дадли — отличный парень", — сказала миссис Вильямс.

Я испытал облегчение, узнав, что у человека в телефоне есть имя.

В дверь постучали, и миссис Вильямс впустила европейца, одетого как повар.

"Доброе утро, сэр, — я не мог определить его акцент, — что закажете на ленч?" Он вытащил блокнот и карандаш.

Он застал меня врасплох. Вспомнив, что не ем мяса, я сказал: "Яйца есть?"

Разочарование шеф-повара выразилось лишь в легком отводе блокнота от карандаша.

Жаль, что я не уделял больше внимания тем историям, что слышал ("все что хотите", "икра на завтрак").

"Или рыба?" — я ничего больше придумать не мог.

Блокнот пододвинулся к карандашу. "Может быть, лосось?"

"О да, лосось".

Я видел, как шеф-повар уезжает вниз по холму в своей белой машинке. Затем подъехала другая машинка, и оттуда с чемоданом вышел ямаец в бабочке.

"Ваши напитки, сэр", — он казался невероятно довольным. Легкими, быстрыми движеньями он выставил бутылки и исчез.

Со стаканом в руке я осмотрелся. Спальня простиралась во всю ширину дома; ее стеклянные жалюзи затенялись деревьями снаружи. В ванной комнате стояла глубокая ванна с изразцами, похожая на небольшой бассейн. Застеленная ковром гардеробная. Я пошел обратно в главную комнату, отодвинул стеклянную дверь и вышел на террасу на коралловом утесе. В ту же секунду я ощутил и жару, и ветер, и звуки: птицы, листья, море внизу, на берегу — перевернутая гребная шлюпка.

Я сел на низкий стул, встряхнул стакан, чтобы услышать, как звенит лед; и, роняя пепел сигареты в синюю пепельницу, начал читать "Властные элиты".

Стиль мистера Райта Милля становится почти непроходимым, если сопровождать его виски с содовой. Я отложил "Властные элиты" и взял журнал. Это был дизайнерский журнал для эскапистов. В нем я увидел ковер, на котором покоились мои ноги.

Кто-то пришел. Миссис Вильямс впустила двух красивых официантов с корзинкой, которая показалась мне слишком большой для моего заказа. Очень быстро они накрыли стол. Затем очень церемонно они предложили мне сесть. Они двигались легко, их движения — поклоны, протянутая, несущая блюдо рука — были несколько экстравагантны. Преувеличивая свою роль, они вели себя как доброжелательные фокусники.

Лосось был украшен икрой.

Я услышал музыку.

Более высокий официант стоял, с улыбкой фокусника, возле того, что я опознал как стереофонический магнитофон.

Через двадцать четыре часа я потерял всякий интерес к питью и еде. На том конце телефона было всё, и моим прямым долгом было иметь то, что я хочу. Но как я мог быть уверен, чего я хочу больше? Не испортит ли виски сейчас мое наслаждение вином позже? Не погрузит ли вино меня в сон на весь драгоценный день? Действительно ли я хочу суфле? Я сдался. Я все предоставил шеф-повару. Я так и не заказал еду, и следующий день провел без ужина.

Борьба между долгом удовлетворять свои желания и склонностью никого не беспокоить была неравной. Я впал в апатию. Виски осталось нетронутым, кроме того, что я попробовал в первый день; и к концу моего пребывания я выпил лишь полбутылки бренди. Все рассказы о Французовой бухте были правдой. Но мне не хотелось кататься ни на плотах, ни на лодках. Я не мог быть туристом в Вест-Индии, не мог — после того путешествия, которое совершил.

"Вы очень тихий, — сказала миссис Вильямс. — Совсем как Дифенбейкеры".

Семь месяцев путешествовал я по странам, которые неинтересны никому, кроме самих себя, и, пытаясь решить свои бесчисленные проблемы, истощают силы в мелких спорах за власть и в борьбе за сохранение пустячных предрассудков общества, занятого пустяками. Я видел, как глубоки почти в каждом вест-индце, сверху донизу, расовые предрассудки; как часто эти предрассудки коренятся в презрении к себе и какие значительные последствия имеют для людей. Все говорили о нации и национализме, но никто не хотел поступаться своими привилегиями или даже отдельностью группы. Ни у кого, кроме, может быть, одной Британской Гвианы, нет никакой объединяющей философии, лишь соперничающие частные интересы. Нет чувства сообщества, единства, а значит, нет и общей гордости, зато в наличии цинизм. Например, вест-индская иммиграция в Британию мало кого заботит. Это для низших классов, это для черных, это для ямайцев. У остальных она вызывает злобную радость: это способ создать проблемы британцам, это форма мести; и эта радость не отравлена ни малейшей мыслью об эмигрантах или о достоинстве нации, о котором так много говорят — со всех сторон только и слышно, что оно "зарождается". А население растет — за тридцать лет Тринидад умножил свою численность более чем вдвое, — и расовые конфликты во всех странах становятся все острее.

Доктор Артур Льюис провел различие между "протест-ными" и "креативными" лидерами в колониальных обществах. Это различие вряд ли осознается в Вест-Индии. В Вест-Индии, где большой средний класс и хватает одаренных людей, протестный лидер — это анахронизм, и анахронизм опасный. Для необразованных же масс, легко поддающихся расовым импульсам и по-детски радующихся разрушению, протестный лидер всегда будет героем. И у Вест-Индии никогда не будет нехватки в таких героях, и опасность правления толпы и авторитаризма никогда не утратит своей реальности. Патернализм колониального правления сменился политикой джунглей с наградами и наказаниями — первыми, как скажет любой учебник, условиями хаоса

В недавнем выпуске "Каррибиан Квортерли" есть статья под названием "Теория малого общества", в которой доктор Кеннет Булдинг, профессор экономики Мичиганского университета, описывает малое общество как "дорогу к крушению":

Население растет без всякого контроля, удваиваясь каждые двадцать пять лет. Эмиграция не может угнаться за ростом населения, к тому же эмигрирует лучшая часть населения. Фермы дробятся и дробятся до тех пор, пока деревня не начинает наконец производить больше людей, чем в ней требуется, и они сбиваются в огромные городские трущобы, где безработица — на массовом уровне. Образование испытывает коллапс, потому что средств слишком мало, а учащихся слишком много. Суеверия и невежество усиливаются, а с ними растет гордыня. Самоуправление означает, что надо удовлетворить все группы влияния, и все меньше и меньше различий проводится между продуктами высокого и низкого качества, будь то бананы или люди. В результате — голод и бунты. Войска расстреливают толпу, и устанавливается военная диктатура. Иностранные инвестиции и помощь иссякают; острова оставляют вариться в собственном несчастье, и в конце концов мир ставит вокруг них cordon sanitaire[8]. Дорога к крушению — реальна, огорчительно широка и всем открыта: это доказывается на примере некоторых ближайших островов, которые уже далеко зашли по ней.

"Если бы мы могли, — писал Троллоп, — то с радостью бы забыли о Ямайке". Он мог бы сказать "о Вест-Индии". Теперь, когда иммиграция в Британию контролируется, вокруг островов действительно был воздвигнут своего рода cordon sanitaire. Процесс забвения уже начался. А Вест-Индия, погруженная в мелкие внутренние свары, почти не знает об этом.

За день до того как я покинул Французову бухту, к моему удивлению, зазвонил телефон.

"Мистер Найпол? Это Гранье Вестон, — он говорил быстро, в спешке. — Мы хотели узнать, не согласились ли бы вы прийти к нам вечером на ужин".

Это был мой последний ужин и вместе с ним — бутылка "Шато-Лаффит-Ротшильд".

Официант сказал: "до следующего года".

Вестоны не жили во Французовой бухте, они жили в Черепашьей бухте, неподалеку. Я не удивился, что дом их был старомодным ямайским загородным домом, ничем особо не примечательным и без кондиционеров.

Гранье Вестон оказался худым человеком с острым аскетичным лицом. По-моему, ему было за тридцать. Он носил шорты-хаки на ремне и белую рубашку. Я познакомился с его женой и свояченицей. Мы сели снаружи в темноте и разговаривали в основном о Французовой бухте.

Миссис Вестон сказала, что их всегда интересовали реакции гостей. Некоторые делались беспокойными; некоторые просто очень тихими. Тут я опознал Дифенбейкеров и самого себя.

Вынесли напитки — имбирное пиво.

Я предложил им сигареты. Вестоны не курили.

Поколебавшись, я спросил, каковы цены в бухте:

"Могу вам сказать, — сказал Гранье Вестон, — тысяча фунтов за месяц на двоих".

Двумя днями позже я уже сидел на самолете Британской БОАК[9], направляющемся в Нью-Йорк. Рядом со мною летел упитанный бизнесмен с Багам. На лацкане у него был значок Гедеона[10], члена американского братства по распространению Библии — а моя внешность выдает во мне язычника. Выражение лица у меня мягкое, манеры вежливые; так что от Кингстона до Нассау я всю дорогу внимал посланию христианства.

Об авторе: — "Первый писатель Англии"

Писательский мир неравноценен. Как и всякий другой — он состоит из явлений столь разных, что даже странно объединять их под одним именем — "писатель". Кто-то будет профессионалом, кто-то прорвавшимся любителем, кто-то ремесленником, кто-то просто "наследником по прямой", которому литература сама падает в руки… А кто-то скажет: либо это, либо я пропал. Нобелевский лауреат, лауреат всех возможных премий за английскую литературу, индиец родом из Тринидада, сэр Англии, внук бедного индийского брамина — контрактного рабочего, в числе тысяч и тысяч иммигрантов прибывшего в Вест-Индию подменять собой освобожденных негров, сын журналиста, мечтавшего стать писателем, Видиахар Сураджпрасад (для простоты "B.C." [V.S.] Найпол (р. 1932) сказал именно так.

"Я никогда не хотел оставаться в Тринидаде. Когда я был в четвертом классе, я написал клятву на последней странице моего "Исправленного учебника латыни" Кеннеди, что уеду через пять лет. Я уехал Через шесть. И много лет спустя, в Англии, когда я засыпал в спальне с включенным электрическим камином, я пробуждался от кошмара, что снова попал обратно в тропический Тринидад".

Эта высшая степень паники, высшая степень отчаяния, та высшая степень ужаса перед чем-то, что навсегда лишит тебя твоей индивидуальной судьбы, — вот что стало мотором, протащившим начинающего писателя сквозь годы школьных стипендий к стипендии в Оксфорде, сквозь нервный срыв, который длился почти два года, через три не очень удачных, хотя и сразу опубликованных, первых романа к первому шедевру, мгновенно вознесшему его на литературный олимп Британии, "Дом для мистера Бизваса" (1961). В тот момент Найполу исполнилось 29 лет. Он уже успел переехать в Лондон с шестью фунтами в кармане, поработать на цементную компанию, а затем на ВВС в качестве редактора "Карибских голосов". Роман "Дом для мистера Бизваса", награжденный премиями и снискавший писателю громкую славу среди критиков и читателей, стал венцом его марафонского забега — бегства из Тринидада с миссией "стать писателем".

Стать писателем. Само такое желание пришло к нему раньше, чем даже талант ("У меня не было естественного таланта писать. Я вынужден был все учить с нуля". До сих пор он не пишет легко: хороший день — один абзац). Это желание вложил в него отец, для которого писательство было синонимом "хорошей судьбы", более благородного призвания, самой человеческой состоятельности. "Я люблю, когда люди хотят быть лучшими", — так формулирует Найпол незатейливый вроде бы принцип, за которым скрывается решение, имевшее на деле огромную культурную важность. "Я приходил в мир, — говорит писатель в одном из интервью, — когда белые сидели на упакованных чемоданах и ждали вертолетов в Европу. Западные империи уходили, и казалось, что мир теперь будет переделан, он будет реорганизован и все будет не так уж плохо. Но "не так уж плохо" не становилось. И тогда ты остаешься наедине с вопросом, может быть, есть что-то в самих этих людях, в самих этих обществах, что мешает им наладить жизнь. Какая-то трещина, какой-то недостаток в понятиях, при которых жизнь не будет хороша, не будет цивилизованна". "Общества с трещиной" и есть общества третьего мира.

Критерий Найпола, не раз им цитируемый, очень прост. Хорошо то общество, где возможны писатели. В иных обществах (в тех, где жива мифология и священные тексты) быть писателем немыслимо: написать новое стихотворение там, говорит Найпол, это то же самое, что попытаться написать новую книгу Библии. В иных же обществах — как Тринидад — быть писателем бессмысленно: гораздо почетней быть бизнесменом, или адвокатом, или, на худой конец, игроком в крикет. Ибо в таких обществах люди любят грезить о том, что они уже живут в прекрасном мире — прямо как в журналах, — и самое большее, на что там может претендовать писатель, это поддерживать их в этих иллюзиях. Мера писательской свободы и востребованности — вот что для Найпола простой критерий цивилизованности общества.

Выставив этот "незамысловатый" критерий — могу ли я быть среди вас настоящим писателем? — Найпол отнюдь не выносит приговор 90 процентам человечества, как обвиняли его оппоненты, а наоборот, отказывается играть в "экзотику" и впервые выводит страны третьего мира на всемирно-историческую сцену на общих основаниях. В своих трэвелогах и романах он предъявляет западному миру не фотографические виды для туристов, а море мыслительного, эмоционального, исторического материала, лежащего по ту сторону цивилизации. Это тот самый мир, откуда на Запад приплывают корабли с иммигрантами, заселяющими теперь самый центр Европы.

География путешествий Найпола: Карибы, Индия, Латинская Америка, Юго-Восточная Азия. Он станет автором известнейших авторских свидетельств, среди которых: "Средний путь" (1962) (путешествие по странам Карибского региона), "Территория тьмы" (1964) (путешествие в Индию), "Утрата Эльдорадо" (1969) (из путешествий по Латинской Америке), "Индия: раненая цивилизация" (1977), "Среди верующих: исламское путешествие" (1981) и "Индия: миллионы мятежей сейчас" (1990), завершающая часть его знаменитой "индийской трилогии". На основе этих путешествий им будут написаны мастерские комедийные, сатирические и одновременно провидческие романы, среди которых "Миметические люди" (об иммигрантах в Лондоне), "В свободном государстве" (об иммигрантах из многих стран в США (Букеровская премия 1971 года)), шедевр политического романа "Поворот реки" (о диктатуре в Африке) и автобиографическое произведение "Тайна прибытия" (о собственном переезде в Англию)…

Найпол уверен, что "цивилизованность" — то есть утверждение высоты критерия, критичность к себе, требование качества — это не прерогатива белых, а выбор каждого. И именно поэтому Найпол входит во все подробности стран, которые наблюдает, — он разбирает рекламу и радиопозывные, машины на улице и застольные беседы, женский макияж, манеру вести политическое собрание и характеристики климата, мебели и пейзажа. Он исследует многие облики рабства — рабства, имитирующего свободу: от желания жить, как в журнале, которое он улавливает в Тринидаде, до ямайских растаманов, не желающих мыться из протеста против "белого Вавилона". Его тексты были бы безумны, если бы не были так убийственно убедительны, так жестко моралистичны и одновременно полны юмора и тонкой наблюдательности. На всю критику, с которой обрушились на него интеллектуалы третьего мира, он отвечает спокойно: "Скажите, что из того, о чем я говорил в политическом отношении (войны, революции, диктаторы, о которых тогда еще никто и не думал), что из этого не сбылось?"

Одному журналисту, которого он однажды довел до слез (а до слез он доводил журналистов не раз), Найпол сказал: "Не спрашивайте меня, как я пишу такие хорошие книги, спрашивайте меня — как я увидел так много".

Вероятно, так много можно увидеть, когда сердце твое переполняет гнев, когда ты понимаешь невозможность любить ничего из того, что оставляешь позади. Эта позиция невероятно близка и советским эмигрантам 1970-х, предлагавшим плевать на каждую ступеньку общественной лестницы. Однако такой эмигрантской фигуры, как Найпол, в советской литературе не было. Те наши эмигранты уезжали навсегда. Найпол возвращается и возвращается обратно — из "первого" мира в "третий".

Его либеральные критики, утверждающие, что он ненавидит третий мир, не видят того факта, что Найпол делает саму судьбу этого мира — огромной темой. В этом Найпол оказывается сверхсовременным писателем, находящимся в поисках новых форм для передачи опыта мигрирующего, обездоленного, утратившего себя человеческого сообщества, которому еще только предстоит найти новые ориентиры в цивилизации. И именно верность этой теме, владеющей им с самого детства, заставлявшей его вновь и вновь совершать путешествия и возвращаться с новым материалом, сделала из Найпола большого писателя.

Удивительно, что таких больших писателей европейская цивилизация в лице британской культуры теперь получает именно из бывших колоний. Как и другой знаменитый "колонизованный" лауреат Нобелевской премии, ирландец У. Б. Йейтс, Найпол, читатель Шекспира и, добавим, Диккенса, считается лучшим писателем в современной английской литературе. О чем и поведал ему в 2001 году Нобелевский комитет, вручивший премию с формулировкой: "За непреклонную честность, что заставляет нас задуматься над фактами, которые обсуждать обычно не принято".

Ксения Голубович

Примечания

1

Лас Касас Бартоломе де (1474–1566) — монах доминиканского ордена, испанский гуманист, публицист и историк, защитник прав коренного населения Латинской Америки. [Здесь и далее, если особо не указано, примечания редактора]

2

Туссен-Лувертюр (Toussaint Louverture) Франсуа Доминик (1743–1803), руководитель освободительной борьбы Гаити. Изгнал с острова английские оккупационные войска, провозгласил отмену рабства на всей территории острова и с июля 1801 г. стал его пожизненным правителем. В 180 г. армия Т.-Л. оказала решительное сопротивление французским войскам, он был предательски арестован и вывезен во Францию, где и умер в крепости Жу.

3

Название морского пути из Африки в Вест-Индию, по которому доставляли рабов.

4

Саутгемптон — город и порт на южном побережье Великобритании, на берегу Ла-Манша.

5

Нат Кинг Кол — один из величайших джазовых пианистов и популярный исполнитель баллад 1940-60х гг.

6

"Белый, чужой" (вест-инд.).

7

Обязательно (фр.).

8

Те-Солент — пролив, отделяющий остров Уайт от южных берегов Великобритании.

9

Завтра (исп.).

10

Сейчас-сейчас (исп.).

11

Британская Гвиана — зд. и далее.

12

Книга сокровенной религиозной индийской философии.

13

Сент-Китс, или Сент-Кристофер — один из островов, входящих в островное государство в Вест-Индии — Федерацию Сент-Кристофер и Невис в северной части Малых Антильских о-вов.

14

Рас Тафари — титул Хайле Селассие I (до коронации Тафари Мэконнен, Рас — "принц", титул до коронации)) (1892–1975). Император Эфиопии в 1930-74 гг. Проповедовал ненасильственное освобождение не только черной расы, но и всех людей, животных и растений. Считается воплощением бога Джа (Яхве) на земле, среди его последователей, "растаманов", "растафари". Возглавлял борьбу против итальянских захватчиков во время итало-эфиопской войны 1935-36 гг. В сентябре 1974 г. низложен, в августе 1975 г. убит

15

Мартин Алонсо Пинсон один из двух братьев-мореплавателей Пинсонов (около 1440–1493), был одним из организаторов первой экспедиции X. Колумба; участвовал в ней, командуя каравеллой "Пинта".

*

Эти и многие другие цитаты в этой книге взяты из "Истории Британской Вест-Индии" сэра Алана Бернса. — Прим. авт.

16

Сальвадор Мадариана — испанский либеральный политик и публицист.

17

Sloughbucks — буквальный перевод слова.

*

В своих статьях для лондонского "Ивнинг Стандарт" "Я плыву с мигрантами" Энн Шарпли передает ямайскую точку зрения: "Эти тупые мелкие ниггеры, эти хлебные деревья (он имел в виду жителей малых островов). "Я голосовал за Федерацию. А на этом корабле я увидел, что это за ниггеры голопузые. Когда нам сказали, что Федерации не будет, меня это прям убило, я есть не мог целый день. А потом они меня до того обидели, все эти с мелких островов — Сент-Китс, Монсерат, Антигуа — такая мелочь, на этих островах разбежишься ненароком — так плюхнешься в море. Они прутся в Лондон, прутся к своей мечте. В Лондоне их спросят: ты откуда, ямсовая душа? Откуда ты, хлебное дерево? Что они могут сказать — с Ямайки, потому как никто слыхом не слыхал про их островочки". ("Ночь длинных ножей", 26 окт. 1961 г.) — Прим. авт.

18

Молодежная секция объединения местных торговых палат.

19

Узкий проход между берегом и озером Тринидад.

20

Главный горный массив Тринидада.

21

Порт-оф-Спейн — столица республики Тринидад и Тобаго, ее политический, экономический и культурный центр.

22

Крупный порт неподалеку от Порт-оф-Спейна.

1

Калипсо — народная песня-импровизация в африканских ритмах, сочиняемая на злобу дня.

2

Букв. "Город лачуг".

3

Кингсли Чарльз [1819–1875] — английский писатель и публицист.

4

Дхоти — набедренная повязка у индусов.

5

Тип индийского женского покрывала.

6

Фроуд Джеймс Энтони (1818–1894) — англ. историк.

7

Эти факты об иммиграции целиком взяты из "Вест-Индия в становлении". Лондон, 1960.

8

Огромный парк в Порт-оф-Спейне, снабженный теннисными площадками, футбольным полем и т. д.

9

Синоним безнадежного предприятия: 25 июня 1876 г. отряд удачливого капитана Кастера потерпел сокрушительное поражение от индейцев сиу и шайенов в Монтане. Самое крупное поражение американцев от индейцев в истории.

10

Культовый фильм англ. режиссера Дэвида Лина (1945).

11

Цветковое растение семейства ароидных.

12

Мэнли, Эдна (1900–1987) — жена Норманна Мэнли, профсоюзного деятеля, участвовавшего в восстании на Ямайке 1938 года, позднее первого премьер-министра Ямайки. Талантливый скульптор, литератор, боровшаяся за освобождение культуры Ямайки от европейской эстетики, покровительница искусств, в честь которой был назван и ямайский колледж искусств.

13

Камара Лей (1928–1985) — гвинейский писатель, один из основоположников национальной литературы.

14

остров-тюрьма.

15

В оригинале игра слов. Жители Гренады не могут правильно произнести слово "hog" (боров). Полицейский говорит "pig" (свинья), чтобы не дать задержанному услышать требуемое произношение. Задержанный говорит "hag" (карга) и выдает себя: он не местный. Довольно распространенный в мире способ проверки.

16

"Один умный и приятный индийский журналист взял меня в Агру посмотреть на Тадж-Махал. Сто двадцать миль на машине по опаленной, пыльной местности. В каждой деревне водитель сбрасывал скорость до десяти миль в час и держал палец на сигнале. "Если машина собьет человека в таком месте, — сказал мне мой друг, — люди сожгут машину и убьют тех, кто в ней". Джон Уэйн, "Визит в Индию" Энкауптер, май 1961 г. Провинция Агры была одной из тех местностей, откуда приезжали иммигранты-индусы.

17

Траурное шествие с барабанами и плачем в период отмечания "Ашура" — траура по убитому принцу Хоссейну.

18

Хаммершальд Даг (1905–1961) — генеральный секретарь ООН, погибший в авиакатастрофе при осуществлении миротворческой миссии в Конго. Лауреат Нобелевской премии мира (1961 г.).

*

Джордж Ламинг, писатель с Барбадоса, которого я встретил возле крикетного поля "Лордз" в 1957 году, в тот день, когда Соберс выиграл сто очков против М.К.К., рассказал мне об одном вест-индце, с радостью воскликнувшем: "О, да он же сто лет не появлялся в крикетном Кремле!" В Кремле. Так драма холодной войны была приспособлена к более домашним событиям. — Прим. авт. Гарфильд Соберс — известнейший игрок в крикет с Барбадоса.; М.К.К. (Мэрилебонский крикетный клуб) — известнейший крикетный клуб в Лондоне. — Прим. пер.

1

"Расселас, принц Абиссинский" (1759) — философская повесть доктора Самюэля Джонсона (1709–1789). Долина принца Расселаса, чьи обитатели знают лишь "покой и удовольствие". Принц решает ее покинуть и отправиться искать счастья в Египет, но лишь затем, чтобы после долгих приключений все равно вернуться домой.

2

Аннона (Anona), род деревьев и кустарников семейства анноновых. Широко культивируют в тропиках ради съедобных ароматных плодов.

3

День подарков — второй день рождественских праздников.

4

Партия НПП основана в 1950 г. Чедди Джаганом (стоматологом, политиком), выражает в основном интересы индийской этнической группы, считала себя марксистско-ленинской.

5

Джаган Чедди и его жена Джаган Джанет — политические деятели, основатели Народной прогрессивной партии Британской Гвианы (1950), в разное время члены правительства. В 1992 г. Чедди Джаган стал президентом Британской Гвианы, а после его смерти в 1997 г. на этот пост была избрана Джанет Джаган.

6

Официальный правительственный документ по какому-либо существенному вопросу, разъясняющий позицию или планы правительства.

*

Читателям, которых интересуют истории в голливудском стиле о Бене Харте и других героях Рупунуни, мы рекомендуем обратиться к книге Майкла Свона "В пределах Эльдорадо". — Прим. авт.

*

"Вышеупомянутые индейцы, завершив экспедицию, вернулись, числом шестьдесят или семьдесят человек, вооруженные луками и стрелами, в Дагеррат, и сообщили губернатору, что прочесали леса, нашли одиннадцать негров, которых убили, в доказательство чего они принесли небольшую палку с тем же числом зарубок, после чего потребовали себе награды. Губернатор дал их начальникам, числом шесть, каждому по куску salamfore, по два кувшина рома, несколько зеркал и какие-то побрякушки в качестве подарков, с чем они, вполне удовлетворенные, и удалились обратно внутрь страны". "История восстания рабов в Бербисе — 1762" Дж. Лд. Хартсинк (Амстердам, 1770). Перев. Уолтера И. Рота. Опубл. в "Журнале Британской Гвианы и Зоопарке", сент. 1960. Сходным образом, хотя и с меньшим успехом, индейцы москито из центральной Америки, использовались для охоты на маронов на Ямайке в 1730-х. — Прим. авт.

7

Государственный флаг Великобритании.

8

Сделано в Бразилии (португ.).

9

Розовое молочко (португ.).

10

Подвезти до Боа-Висты (португ.).

11

Медицинский пункт (португ.).

*

В 1961 году партия Джагана выиграла 20 мест в парламенте, партия Бернхема одиннадцать, "Соединенные силы" — четыре. Через несколько месяцев начались негритянские восстания, а потом забастовка, поддержанная американцами. Множество людей было убито. Окончательно добила Джагана система пропорционального представительства. — Прим. авт.

12

Один из портов Британской Гвианы.

*

Всего через неделю на миссис Джаган было совершено покушение в ее собственном доме. — Прим. авт.

13

Габриэль Сидони Колет (1873–1954) — одна из самых известных и номинированных писательниц 20-го века, первая женщина, ставшая членом Гонкуровской академии, кавалером ордена почетного Легиона, классик литературы, пользовавшаяся скандальной славой в Париже "прекрасной эпохи". Дорис Лессинг (р. 1919) — англ. писательница-фантаст, феминистка, автор политических романов о колонизации Африки. В 2007 г. стала лауреатом Нобелевской премии по литературе.

14

Уиллберфорс, Уильям (1759–1833) — британский политик, филантроп, лидер движения за отмену работорговли. Член консервативной партии.

*

Эти факты и эта цитата взяты из статьи "Деревенское движение" Алана Янга. Более подробно к этому вопросу мистер Янг обратился на страницах своей книги "Подход к местному самоуправлению в Британской Гвиане". — Прим. авт.

15

Шомбургк Роберт Герман (1804–1865) — немецкий естествоиспытатель на англ. службе, объездивший Британскую Гвиану.

16

В ответ на образование Народной прогрессивной партии Форб Бернхем образовал Народный национальный конгресс, который под держивали в основном афрогвианцы.

17

Долина Давдейл — знаменитая достопримечательность в графстве Дебеншир, Англия.

*

Из Вильяма Мориса:

Слушай грома грохотанье: _

Солнце слушай, мирозданье, —

Гнев, надежду и желанье. — Прим. авт.

18

Высокий кустарник-буш (нидерл.)

19

Джанет Джаган — род. в Чикаго в еврейской семье. Вышла замуж за Чедди Джангана в Америке, когда он был зубным врачом. Приехав в Б.Г., десять лет проработала медсестрой перед тем, как полностью уйти в политику. Убежденная коммунистка.

20

Маниока — быстрорастущий кустарник с корнями-клубнями (длиной в 1 метр), богатыми крахмалом, из которых получают муку.

*

"Хотя и нет доказательств тому, что сахарный тростник — американское растение, его можно встретить в самых удаленных индейских поселениях, причем такие виды, которые не встречаются на плантациях. Возможно, эти растения восходят к черенкам, которые индейцы получили от первопоселенцев". Винсент Рот "Индейское влияние на поселенцев". Черенки сахарного тростника в Вест-Индию завез Колумб во время своего второго путешествия. — Прим. авт.

1

Мирный договор в Бреде (Breda) заканчивает войну между Англией, Францией, Нидерландами и Данией.

2

Вход, выход, не курить, вход воспрещен (нидерл.).

3

Голландия разделяется на 11 провинций: Дренте, Фрисландия, Гельдерн, Гронинген, Лимбург, Сев. Брабант, Сев. Голландия, Оверейссель, Южн. Голландия, Утрехт, Зеландия.

4

Пансион (фр.).

5

Столица Ямайки на юго-востоке одноименного о-ва в Карибском море.

6

Клоос Виллем (1859–1938) — известный голландский лирик и критик. Становится на сторону крайнего индивидуализма в искусстве.

7

От голландского слова "можжевельник", голландский крепкий напиток, аналогичный джину.

8

17 августа 1945 года Индонезия провозгласила независимость от Голландии.

9

Нектандра — вечнозеленое дерево семейства лавровых, произрастающее в Бразилии и Боливии

10

"Ты не знаешь, где она?" (искаж. нидерл.) — "Я не знаю, где она" (нидерл.).

11

Это в лесу (нидерл.).

12

Анри Кристоф (1767–1820) — король Гаити, в 1802 присоединился к борьбе за независимость, в 1807 г. после смерти императора Жан-Жака Дессалина был назначен военным советом временным главой государства. В 1806 г. созвал конституционную ассамблею. Из-за соперничества негритянской и мулатской верхушек в 1807 г. страна распалась на две части. В 1811 К. объявил себя королем Анри I. Создал регулярную армию и полицию. Дворянский класс, состоявший целиком из негров. Управлял страной диктаторскими методами. Вспыхнуло восстание. В окт. 1820 г. застрелился. После его смерти страна объединилась и дальше развивалась как отдельное государство.

13

Дж. В. Корнггрийп, "Эволюция письменности Дьюки в Суринаме": Niewe West-Indische Gids, 1960, р. 40.

*

Из статьи о Суринаме в "Ежегоднике свидетелей Иеговы 1958 года": "Несмотря на трудные дорожные условия, на пересечение двух рек паромом и, наконец, на погрузку всей братии в грузовик для преодоления последнего участка пути, 175 усталых, но довольных свидетеля Иеговы достигли места сбора, кокосовой плантации под названием Корони. Одним из главных событий собрания был неожиданный приход 408 человек на публичную дискуссию, проводившуюся через дорогу от протестантской церкви. Вид почти 300 человек, наблюдающих за крещением двенадцати новых братьев в ближайшем канале, заставлял думать о том, как все это было во времена апостолов. Мы горды одним из наших далеких братьев, который, кроме своей дневной работы по рыбной ловле, также уделяет какое-то время тому, чтобы ловить рыбу для других людей доброй воли. Хотя он и является единственным свидетелем здесь, он никогда не отчаивается и известен своей проповеднической деятельностью". — Прим. авт.

14

Бог надо всеми (нидерл.).

*

Стедман однажды убил тридцать два комара одним ударом. — Прим. авт.

*

"На тихом живописном острове Тобаго в двадцати минутах полета к северо-востоку от Тринидада, районный служитель рассказал нам, что смиренные обитатели острова могут с легкостью занять первое место в Вест-Индии по вежливости и дружелюбию приема. В Тобаго много людей-агнцев, и по безграничной милости Иеговы их соберут до наступления Армагеддона". Из "Ежегодника Свидетелей Иеговы за 1958 год". — Прим. авт.

1

Мэрия (фр.).

2

Сынам…, отдавшим жизнь за Францию (фр.).

3

Радиовещание Франции (фр.).

4

Голосуйте за де Голля (фр.).

5

Митинг протеста: "Колонизаторы убили Лумумбу" (фр.).

6

Курорт на Лазурном берегу в заливе Фрежюс, в 29 км от г. Канны (Франция).

7

Парижская газета.

8

Месье Сезар в столице (фр.).

9

Начальник канцелярии (фр.).

10

Федеральные трассы (фр.).

11

Француженкой (фр.).

12

Мы здесь единственные французы (фр.).

13

А, вы тут видите разницу! (фр.).

14

Сент-Анн, столица полуострова Ле-Салин на южном окончании Мартиники. Миниатюрный живописный городок с церковью из белого песчаника, знаменитый своей площадью и видом на море.

15

Да это я виноват. Мне говорили, что на Антильских островах невежливо приезжать вовремя (фр.).

*

В январе 1804 года, во время войны с Наполеоном, эта одинокая голая скала, столь же многогранная, как и алмаз, была занята командой — в сто двадцать мужчин и юношей — одного британского крейсера, и объявлена сторожевым кораблем. "Алмазная скала" ее величества изводила французское судоходство в течение восемнадцати месяцев и сдалась только после двухнедельной осады, ведшейся "двумя "семидесятичетверками", фрегатом, корветом и одиннадцатью канонерками". — Прим. авт. Эта "эта одинокая голая скала" на деле — вулканический островок — Прим. перев.

17

Т. е. "Собор Парижской Богоматери" В. Гюго.

18

Один из видов морского ежа.

19

Это они искренне? Правда искренне? (фр.).

20

Вишисты — сторонники профашистского французского правительства в Виши (Vichy).

21

Вы меня обманули (фр.).

22

В цивилизаторской миссии (фр.).

*

"Хороший этот парень, Джонс, а? Очень умный и хорошо воспитанный", — говорит приезжий, который ничего не знает о предках Джонса. "Да, конечно, — отвечает Смит с Ямайки, — очень приятный парень. Говорят, что он цветной; конечно, вы это знаете". В следующий раз, когда вы встречаете Джонса, вы пристально приглядываетесь к нему и все же не можете в нем обнаружить и следа эфиопа. Но вот если он вскоре начнет критически отзываться о чистоте чьей-либо крови, и невыносимой дерзости цветных, то тогда вы и начинаете сомневаться". — Прим. авт.

23

Сен-Жон Перс (наст, имя — Алекси Леже) (1887–1975) — французский поэт, один из вдохновителей Движения Сопротивления, лауреат Нобелевской премии по литературе (1960).

24

Эме Сезар (1913–2008) — французский поэт, писатель и политический деятель, представлял Мартинику во Французской Национальной ассамблее.

25

Дневник возвращения на родину (фр.).

26

Колониста (фр.).

*

Из статьи о Мартинике в "Ежегоднике свидетелей Иеговы за 1959": "Есть возможность приносить свое свидетельство водителям грузовиков, перевозящих связки бананов из тридцати двух общин острова, чтобы их загрузили на особые лодки. Иногда пятьдесят или более таких грузовиков ждут в очереди у ворот в доки. Сообразительный издатель может использовать журнал "Проснись!" и предложить его водителю первого грузовика, переходя от одного к другому по всей очереди. Один первопроходец докладывал: "Так я разместил более тридцати журналов за один час". — Прим. авт.

27

Генеральная Атлантическая Компания.

28

Голосуйте за, а не против (фр.).

29

Balisier (бот.) — канна, род многолетних тропических растений с крупными яркими цветами.

30

Ритуал поклонения богине Кали.

31

Монтань-Пеле — действующий вулкан.

32

Тропическое дерево семейства кутровых

33

Бакалейная лавка (фр.).

34

Масло (фр.). Правильное написание — huile.

35

Тамилы или тамулы, племя Ост-Индии, самая благородная отрасль дравидов.

36

Пресвятая дева (фр.).

37

Хижина (фр.).

1

Кофе с молоком (фр.) — намек на цвет кожи.

2

Антигуа и Барбуда — островное государство в Вест-Индии.

3

Главный город и главный порт острова Антигуа.

*

"Движение Рас Тафари в Кингстоне", авторы М. Г. Смит, Рой Огье и Рекс Неттлфорд. Институт социальных и экономических исследований, университетский колледж Вест-Индии, 1960. В настоящем разделе многое было почерпнуто из этого памфлета. — Прим. авт.

4

Маркус, Мозес Гарви (1887, о. Ямайка, — 10.6.1940, Лондон) — лидер националистического сепаратистского течения в движении американских негров, получившего название гарвизм. В 1914 основал на Ямайке Всемирную ассоциацию по улучшению положения негров (ВАУПН). Призыв Г. к решению негритянского вопроса путем переселения негров в Африку пользовался популярностью у американских негров.

5

Мау-мау — тайное религиозно-политическое движение против господства европейских колонизаторов в Кении в 1940-1950-х гг.

6

Изнач. "Терф" — лондонский аристократический клуб завсегдатаев скачек. Основан в 1868 г.

7

Охо-Риос и Монтего-Бэй — курорты Ямайки

8

Санитарный кордон (фр.)

9

Британская компания трансокеанских воздушных сообщений.

10

"Гедеоновы братья" посвятили себя служению Богу, развитию связей между христианами всего мира. Главная задача общества — повсеместное распространение Евангелия всем людям, "чтобы они смогли познать и принять Господа Иисуса Христа как своего личного Спасителя".

Content

В. С. Найпол
Средний путь
Карибское путешествие

Предисловие к изданию 2001 г.

Средний путь

Тринидад

Британская Гвиана

Суринам

Мартиника

На ямайку

Об авторе: — "Первый писатель Англии"

Примечания