Джесси Келлерман

Беда

Гаври

Она помазала его раны бальзамом.

Он жаловался на горечь ее зелья.

Книга странных мыслей, 5:7

Часть первая

Хирургия

1

Четверг, 19 августа 2004

Отделение гастроэнтерологии, первая неделя практики

Джона Стэм услышал крик…

Два сорок пять утра, он шагал по Таймс-сквер в поисках новых кроссовок. Крутые, крепкие «Рокпорт Уокерс» пережили два года теоретической медицины, но пали жертвой физиологических жидкостей уже в самом начале практики. Безнадежно испорченные, они хлюпали на ходу, оставляя влажные следы, точно парочка улиток-переростков. Среди обретенных обувкой новых особенностей бросалась в глаза — точнее, шибала в нос — вонь человеческого дерьма.

Всего-навсего обувь. Сама по себе гибель «Уокерсов» Джону почти не печалила, огорчало очередное доказательство собственной профнепригодности, как будто и без того ему ежеминутно не тыкали — опять же в нос — тем или иным промахом.

За пришедшую в негодность обувь, как и за все в своей жизни, Джона привычно винил только самого себя. Правила он знал, читал Книгу, внимал призракам Третьего Курса: закончил смену — первым делом ВЗД, вон-за-дверь. Cito, citissimo.[1] Промедлишь, попадешься — мертв по прибытии. Особенно на практике в хирургии. Хирурги, то бишь ординаторы хирургического отделения, плевать хотели на тот факт, что твоя смена закончилась двадцать минут назад. А лечащим врачам и вовсе на тебя плевать. Им нужна помощь — пошевеливайся. Единственный способ спастись — вылететь из больницы на сверхзвуковой скорости, едва отдежурил.

А он задержался. Ему предстояло оттрубить в этом отделении двенадцать недель, и Джона решил осмотреться на досуге. Задавая вопросы — даже самые невинные, вроде «Где мы встречаемся?» или «Как пройти в туалет?», — выглядишь плохо подготовленным. Сам даешь им в руки дрючок, которым тебя вздрючат, ибо Великие Боги Хирургии забудут твое имя, забудут, что у тебя могут быть и другие дела, забудут, что ты живой человек с бьющимся сердцем и свободной волей, но никогда, никогда не упустят из виду ни одного твоего ляпа. Запомнят, кто обнаружил недостаток смекалки или осведомленности, наскочат и расхерачат хирургически — взрежь-его, выжми-из-него-сок, прибей-его-мошонку-к-стене, — пока виновник не расхлюпается, точно маленькая девочка, обмочившая свои маленькие трусики.

Джона любил больницы под вечер: рабочий день вроде закончен, пациенты угостились ранним ужином, теперь наслаждаются телевизором, обезболивающими и нытьем. Госпиталь Святой Агаты, больничное маппет-шоу: до белизны отмытый линолеум, инвалидные коляски, Гималаи медкарт, которые предстоит заполнить, подушки из низкоаллергенных материалов, жертвы аварий, раковые больные, стоны, камни в почках, шкафы с образцами, серая вода в ведрах со швабрами, мошенничество со страховкой, вирусы, бактерии, прионы, переломы, патологические изменения, порезы, взбесившиеся болевые рецепторы — все замерло на миг. В таких заведениях, как Святая Агги, затишья не бывает никогда, но около половины седьмого вечера эта больница, как и прочие крупные медицинские учреждения, вдруг набирала побольше воздуха, выдыхала, икала, и на миг возникала иллюзия покоя, позабытое представление о том, что вечера созданы для отдыха — не работай ты в чертовой больнице.

Он брел по варикозным коридорам, шелушась усталостью, расползающимися мыслями, жалостью к себе. Но это все шелуха, ее можно стряхнуть. Он знал, что будет врачом, — он жизнь положил на то, чтобы его вот так гоняли в хвост и в гриву. Для этого он учился в университете и готовился к Медицинской школе. Сутки напролет штудировал учебники, прорубился сквозь вступительные, отвалтузил приемную комиссию. Все ради того, чтобы попасть сюда. Чувствовать себя под конец смены использованным кондомом — привилегия, чувак! И антисептическая вонь — не беда, и жесткий синеватый свет, и эти до безумия радостные пастели на стенах, точно выломали кусочки Майами и сбросили без парашюта сюда, на Манхэттен. Не беда… И тут кто-то щелкнул пальцами у него перед носом.

— Эй! Отключился?

Их метод. Смирись или уходи навсегда. Ищешь, как приспособиться. Например, мысленно переносишься в другую обстановку — вечеринку в своей голове устраиваешь, — там-то дашь сто очков вперед этому засранцу.

Перебираешь в уме свои преимущества. Во-первых, личная гигиена. Ординаторы почти не выбираются из стен больницы, вот у этого явный избыток серы в слуховом проходе, по-простому говоря (два года назад Джона так бы и высказался), до хрена дерьма в ухе. Победа в первом раунде, Стэм!

Во-вторых, наружность. На расплывшемся брюхе ординатора патронташ из пейджеров, телефонов, коммуникаторов — разжиревший Бэтмен с грязными оттопыренными ушами. Чистая победа во втором, Стэм!

В-третьих, обаяние. Тут и сомневаться не приходится, гляньте на этого малого, который тычет ему пальцем в предплечье и посылает вниз с эдакой начальственной ухмылкой, — победа, Ст…

— Чего таращишься, будто оглох! — От яростной жестикуляции на груди ординатора ворохнулся бейджик. «Бендеркинг Девон инт-2». Интерн второго года. Заячья губа чуть не рвется в презрительной усмешке. — Не прикидывайся, все ты слышал!

— Виноват.

— Нам нужны руки.

Вот именно. Его тело, его мозг никого не интересуют. От него требуются только руки.

Смена давно закончена, Бендеркинг ему не начальник, скорей бы домой, урвать четыре часа сна. Но всего лишь третий день практики в хирургии, Джоне хотелось всем угодить, и он с улыбкой ответил: «Иду» — и побежал вслед за Бендеркингом в сторону предоперационной. Все, что велит сделать доктор, — до тех пор, пока он не потребует вымыть его машину и сделать минет его пуделю, или наоборот, — все делаешь, и делаешь с охотой.

Прыгая через ступеньку, Бендеркинг ввел его в курс дела: белая Ж, 3 7, боли в животе. Час ожидания в приемной, потом медсестра обратила внимание на то, как она мечется из стороны в сторону, — тахикардия, давление упало, температура за сорок, затрудненное дыхание, живот твердый. Полтора года после резекции желудка, сбросила полцентнера. Все равно что четверть века везти на закорках второго человека и сбросить его наконец.

Прошли через двойные двери, и вот она: обвисшая оборками кожа, ставшая ей не по размеру, — розовый разношенный подвенечный наряд, от которого только смерть избавит.

В предоперационной хаос, каждый наперебой спешит помыться и облачиться, пока не явился царь и бог, хирург. Прерываются лишь затем, чтобы отвести душу, как отводят ее в предоперационной: наорав на студента. Джона схватил халат и перчатки, и операционная сестра тут же завопила: «Испачкал, бери другие», хотя он даже пакеты не успел распечатать, халат и перчатки оставались стопроцентно стерильными, но, видимо, сам студент был нечист и заразен. Он сбегал в кладовую, послушно принес другой халат, другие перчатки.

В этот хаос грациозно вплыл седовласый, иссера-бледный, женоподобный человек лет шестидесяти, Джерард Деталья, он же Резак. Помахал длинными пальцами пианиста:

— Поиграем?

Моем руки. Деталья отсчитывает пять проходов антисептической губкой по каждой стороне каждого пальца. Торжественный, словно священник перед службой. Верный признак старой школы: хирурги моложе сорока предпочитают нынче более быструю и не менее эффективную процедуру — химическую обработку. Но Джона не повторит вчерашнюю свою ошибку. Вчера он воспользовался химической обработкой, в то время как хирург мыл руки губкой. Вся команда уставилась на студента с ужасом и негодованием. Тут-то он и сообразил, что накосячил.

Повсюду, повсеместно эти правила, о которых никто не предупреждает, но стоит нарушить негласное, и огребешь. А как не нарушить? Никто же не предупреждает.

Принцип медицинской педагогики: быстрее всего учит страх унижения.

Стоя в конце очереди к раковине, Джона прикидывал, работает ли этот принцип, и вынужден был признать его разумным. Едва он допустил вчера тот ляп с мытьем рук, как новое правило — подражай хирургу — автоматически запечатлелось в его мозгу. Тот же механизм понуждает скунса пускать струю, анемоны сжиматься, птиц вспархивать, заслышав грохот выстрела. Он разом выучил урок и по крайней мере этого промаха уже точно никогда не допустит.

Боги хирургии ревнивы и мстительны, а он согрешил. На операции студенту третьего курса доверят — оттянуть, отсосать, закончить шов. Помощи от него мало, главная функция — подпирать пирамиду. Каждый хирург в молодости прошел через это, теперь они хорошенько поманежат новичка.

Команда вернулась в предоперационную, ладони задраны, с них каплет. Операционная сестра вручила Деталье и ординаторам стерильные полотенца, Джоне предоставила обходиться как сумеет. Полотенца ему не досталось, так на мокрые руки ему и натянули перчатки, облачили в халат. Противная влажность под двумя герметичными слоями латекса.

— Студент!

Еще один способ унизить: никогда не называть по имени. Откликайся на команду и не вспоминай, кто ты. Ты тут никто. Операционная сестра сунула ему ретрактор:

— Поторопитесь, будьте любезны.

Он повиновался.

Как ни странно, сама операция происходила словно в ускоренной съемке, без звука. Деталья прорубался сквозь кожу, мышцы, жир; он повелевал сестрами, как паша; они бросались на его зов в отчаянном флирте. Час работы ретрактором, руки горят от боли. Терпи, терпи, студент, доктором станешь. Доктор Стэм, доктор Стэм, доктор-доктор-доктор… Боже, как больно, как больно, только бы руки не задрожали, все увидят, все смотрят на тебя. Никто, разумеется, не смотрел, никому и дела нет до студента. Нельзя так думать. Только толстокожий выдержит тут год — это всего лишь третий день практики. Особо чувствительным Джона вроде бы не был, во всяком случае, плаксой себя не считал, и сейчас уж никак не время обзаводиться нежной и ранимой душой. Крепче ретрактор держи, студент.

Внутренности пациентки выпирали в самых неожиданных местах, это смущало, пугало, а видеть внутренности выпотрошенными — все равно что ворваться в чужую спальню, прежде чем люди натянут на себя нижнее белье. Деталья трудился, а Джоне вспоминалась та сцена «В поисках утраченного ковчега»,[2] когда открыли запретную дверь и поджарили всех и все на милю вокруг. Смотри, велел он себе, смотри внимательно. Следи за каждым движением хирурга, ничему не научишься, если будешь трусливо отводить взгляд. Большинство его однокурсников, даже если бы и приплелись сюда по зову Бендеркинга, сумели бы мысленно отключиться от происходящего, но Джона был человеком долга, прямо-таки викторианцем в этом смысле, и раз уж он пришел в операционную, он понуждал себя участвовать. Кишки омерзительны, однако такова жизнь, приходится порой делать то, чего не хочется. И кстати говоря, деньги за учебу уплачены, — значит, нужно учиться, черт побери! Того гляди вырвет. Сглотнул, сморгнул. Смотри!

Он подался вперед, чтобы лучше видеть разрез, и в этот момент брюшина лопнула, кровавые кишки выплеснулись на стол, на грудь студента третьего года обучения, на пол, на его…

Ага, ему на ноги.

Он глянул вниз. Торопясь в операционную, он забыл про бахилы.

Резак вздохнул и буркнул:

— Черт!

В книгах и в лабораториях человеческие органы были упругими, гладкими, теплыми. У этой дамы — не внутренности, а рагу какое-то. Не поймешь, где что. Все лезет наружу, перепуталось, течет. Пациентка истекает жидким дерьмом, желчью, распавшимися клетками — все смешалось в одной мерзостной подливе. Джона хватался за медицинскую терминологию: классифицировать — значит обратить хаос в порядок. Острая мезентериальная ишемия. Инфаркт кишечника. Слова бессильны передать безобразие. Тело человеческое рассталось с образом Божьим, отступило от первоначального чертежа.

А еще кровотечение. Кровь уже на полу. Уборщица ведьмой летает на швабре, порыкивает на Джону — кто-то же должен за все ответить. Не путайтесь под ногами, студент, черт побери! Ногу, студент, поднимите, черт побери! Я бы хотела протереть здесь, студент, но вы мешаетесь, черт побери!

Он переминался с ноги на ногу, поворачивался, стараясь угодить ей и не выпустить из рук ретрактор.

Хуже всего запах. Тело исходило газом, как павший наземь цепеллин. Вонь студенческого общежития воскресным утром, часиков так в пол-одиннадцатого. Полусонная, полупохмельная вонь того, что с вечера казалось неплохой идеей. Ветры из задницы, гниющее мясо — в операционной все многократно преувеличено ради комического эффекта. Чтобы не вырубиться, Джона сосредоточился на мысли о погубленной обуви.

Пять часов возились, удаляя 80 % кишечника, черного, спутанного, как придонные водоросли. Потом Деталья соединил оставшиеся сосуды, уцелевшая ткань налилась розовым, жизнь стремительно отвоевывала то, что пока еще принадлежало ей. Джона проникся. Все в операционной прониклись. Слава у Резака была громкая, но тут он самого себя превзошел. Если пациентка не скончается ночью, ее ждет прекрасная полноценная жизнь. Правда, испражняться будет в калоприемник.

— Что ж, — произнес Деталья, поглядывая на красный мешок, набитый кишками, — биологический потенциально опасный материал. — Она мечтала похудеть.

От хирургического облачения Джона избавился к половине третьего. В шесть утра начинался утренний обход. Бежать домой? Полтора часа сна — и снова нырять в метро. Следовало бы попросить отгул, но это казалось неприличным — да и опасным: три дня проработал, и уже подстраивает под себя расписание.

При одной мысли, что придется еще восемнадцать часов провести на ногах — в мокрых кроссовках, — неприятные мурашки поползли по спине. Но ведь Нью-Йорк — город, который не спит. Тут и ночью найдется…

Джона выскочил на улицу.

Было жарко, с Вестсайдского шоссе доносился прибой городского трафика. На этом участке Одиннадцатой авеню, за 50-й улицей, помимо больницы располагались автосалоны, чьи роскошные автомобили не годились для жизни на Манхэттене. Кузовные цеха закрылись, подъездные дорожки перегорожены, разбитые окна рассыпались мелкими иссиня-черными осколками, рыбешка в нефтяном пятне. За месивом грязи и голубиного помета, оно же парк имени Девитта Клинтона, кто-то бросил на тротуаре унитаз со всеми причиндалами — бачок, цепочка, торчат трубы. Дадаистская скульптура «Моя жизнь дерьмо».

Луна скупится светить. Еле мерцают фонари.

И ТУТ ОН УСЛЫШАЛ КРИК.

Крик доносился с 53-й улицы. Оперный вопль — сильный, чистый, адски прекрасный.

Джона бросился на крик и, свернув за угол, увидел женщину, стоявшую на четвереньках. Позади нее — мужчина в дряблом плаще, изрядно ему великоватом. И не спешит никуда, прислонился к контейнеру для мусора, следит, как женщина пытается уползти от него.

Боже, боже, он меня ножом…

В такую жару она зачем-то надела пуховик и темные колготы. Перемещалась на четвереньках рывками, заводная игрушка, на левую руку почти не опиралась, из левой руки сочилась темная, черная кровь. И вопила, вопила, вопила. Зубчатый холм, оставшийся на месте снесенного дома, отражал ее крики под странными углами:

Помогите, умоляю

помогите, умоляю

помогите, умоляю

Она смотрела прямо Джоне в глаза, лицо подсвечено страхом, на бледной коже — полосами растрепавшиеся волосы, липкий пот предсмертного ужаса. Помогите, помогите!

Она обращалась с этой мольбой к нему. Помоги!

Много позже он сообразил, что большинство прохожих поспешило бы удрать. Кое-кто — немногие — вызвал бы полицию и остался наблюдать с безопасного расстояния. Но Джона видел все не так, как видит благоразумное большинство. Он видел мужчину, женщину, луну — и не думал о бегстве, напротив, он чувствовал себя обязанным остаться, словно крик женщины — помогите! — был голосом самого Господа. Весть протискивалась сквозь узкое отверстие, и по пути что-то отвеивалось от вести, и все же, повелительно: сей миг предназначен для Джоны.

И ведь он — будущий врач.

Он не раздумывал.

Он бросился к этой парочке, размахивая руками:

— Эй!

Мужчина глянул, засуетился испуганно: переступил с ноги на ногу, передернул плечами, поскреб всклокоченную бородку, даже волосы спутанные пригладил. И что-то бормотнул себе под нос. Плащ надет на голое тело, слишком длинные рукава наползают на ладони, отчего убийца выглядел малолеткой, сироткой. Джона распознал, в каком состоянии мужчина, — ему было хорошо знакомо это состояние, чуть ли не каждый день его самого ввергали в панику, и, распознав ее признаки в другом, он успокоился. Он знал, что нужно делать.

Он сказал:

— Поглядите на меня.

Мужчина поглядел на него.

Джона сказал:

— Никто не причинит вам зла.

— Умираю! — возопила женщина.

Не оборачиваясь, Джона сказал ей:

— Все будет хорошо.

Умираю

Умираю

Умираю

Мистер, послушайте меня? Мистер? Сделайте шаг назад.

Мужчина поморщился, будто Джона перепутал реплики, и попытался обойти его, а Джона шагнул вперед, заступая путь.

О’кей, стойте, стойте, я бы не хотел…

Мужчина еще раз попытался обойти препятствие, и Джона вновь шагнул ему навстречу.

Послушайте, я бы не хотел, никто не хочет…

Дальше события резко ускорились.

Волосы; жара; удушливая вонь потного тела; рука вывернута; вниз, наземь; и — второй раз за ту же ночь — Джону обдало потоком чужой крови.

2

— Не везите меня обратно в больницу!

— Обратно?

Двое фельдшеров «скорой» склонились над Джоной. Один проверял реакцию зрачков, другой спрашивал имя, день недели, кто у нас президент.

— У меня сотрясение, — поставил диагноз Джона.

— Да уж, умник, будь уверен.

— Ой! — Он попытался вырвать руку.

— Тише, дружок, все будет о’кей.

Фельдшер приготовил бинт, пропитанный оранжевым йодом. Джона сдался: рану он разглядеть не мог, но всю руку дергало основательно. Так, еще бинт, сверху лейкопластырь. Хлопнула дверь «скорой». Красный промельк, треск радио. Тишина. Его оставили одного.

Джона зажмурился, перед глазами отдельными кадрами проплыли мужчина, женщина, луна. Он попытался сесть, но не смог: голова заваливалась набок.

Набок-набок.

Почему меня заваливает набок?

Как ни странно, сам механизм вестибулярной системы припомнился без труда. Равновесие в пространстве поддерживается синхронизацией сигналов, получаемых от реснитчатых клеток и от движения эндолимфы в ампулах полукружных канальцев. Изменения положения головы вызывают движение ресничек…

Чуть позже его разбудил шорох рвущейся материи. Огромный санитар тупыми ножницами резал на Джоне рубашку. На периферии его зрения двигались лица, в том числе знакомые, хотя ни к одному не получалось прикрепить имя. Снимали с пациента обувь, что-то в него втыкали, мерили, надевали манжет аппарата, кричали, передавали друг другу результаты измерений. Никогда еще он не видел приемную травмы в таком ракурсе, снизу вверх, и в голове зазвучали мнемонические аббревиатуры:

ДиДиПиПи! Дыхательные путиДыханиеПульсПодвижность…

— Стойте, черт побери! Прекратите! — Он сел, отпихивая руки, норовившие уже срезать с него и штаны. — Прекратите, я в полном порядке.

— Очнулся.

— Да, я очнулся. Очнулся. Я в порядке.

— Ты ударился головой.

— Я… Не трогай брюки, кому говорю!

Он знал, что сейчас с ним сотворят, и хотел любой ценой вырваться из травмы. Чертова «скорая» приволокла его обратно в Агги. День сурка. Сейчас убедятся, что он стабилен, вызовут дежурную бригаду из хирургии (Бендеркинг Девон Инт-2), разденут догола для повторного осмотра, и все, с кем завтра ему предстоит работать (он все еще думал, будто выйдет с утра на дежурство), увидят его без штанов. Обычный сюжет страшного сна, однако с ним это происходит наяву.

Изрядно поспорив, он добился того, что штаны ему разрешили снять самому. К тому времени он уже стоял, вполне устойчиво, он пришел в себя, мог ходить, ориентировался в пространстве. Он твердил: «Я в порядке», но не увернулся от унизительной процедуры по полной программе: уши, нос, рот, прямая кишка. Решили отправить его на томографию.

Я в порядке.

Ты ударился головой.

Не поспоришь: они правы. Нужно проверить, нет ли гематомы. Но в глубине души Джона подозревал, что коллеги затянули обследование и озорства ради. Убедившись, что он более-менее жив, они уже пошучивали. Вызови доктора Ягодицы.

Джону перевезли в рентген на каталке. Он прикрыл глаза, пошел мурашками, когда его положили на стол. В радиологии всегда вымораживали до арктического климата, а рубашку ему подобрали тонюсенькую. Себе на заметку: ни в коем случае не отмахиваться от пациентов, которые просят дополнительное одеяло.

— Привет, парень! — приветствовал его лаборант. — Говорят, у тебя симпотная попка, без поросли?

Полтора часа спустя его выписали. Он вернулся в приемную травмы, посмотреть, что сталось с рубашкой (исчезла без следа, само собой). Сдался и решил пойти домой. Но тут к нему подошла женщина с пухлым младенческим лицом, в полосатом брючном костюме.

— Привет, герой, — приветствовала она его. — Ну и ночка.

Протянула ему визитку. Мередит Скотт Ваккаро, помощница окружного прокурора. На печати округа орел парит над фигурами индейца и первопоселенца.

— Зови меня Скотти.

Он молча таращился на нее.

— Если хватит силенок, может, нам прямо сейчас и побеседовать? — предложила она. — Где-нибудь здесь устроимся? Добудем тебе чашку кофе? У вас же тут есть столовая, верно? Разберемся по-быстрому, и на боковую.

Джона еще раз глянул на карточку. Закон желает поговорить с ним. Почему так срочно отрядили помощницу прокурора? Разве он что-то сделал не так? Джона попытался припомнить, но перед глазами мелькали пустые кадры, засвеченные, смутные. Что именно он сделал, не помнил, был уверен, что поступил правильно. Та женщина… девушка, точнее, — она была такая хрупкая. Он спросил Скотти, что с девушкой.

— Ранена. Жить будет. — Ваккаро выдержала паузу и добавила: — Боюсь, тому джентльмену повезло значительно меньше.

Джона промолчал, терзая пальцами угол визитки.

— Так вот, — продолжала Ваккаро, — я хочу выслушать вашу версию, и как можно скорее. Не стоит сверх необходимости осложнять вам жизнь.

— Этот документ разрешает мне задавать вам вопросы. Без него я не имею права разговаривать с вами, так что если вы готовы поведать мне свою версию происшедшего, подпишите его. Ни о чем не тревожьтесь, стандартная процедура. Учтите, вы не обязаны разговаривать со мной, если не хотите. Это ясно? Прочтите внимательно, там все сказано. Вы кофе хотели. Почитайте пока, будете готовы — поставьте свои инициалы и распишитесь. Сейчас вернусь.

Он посмотрел ей вслед. Ваккаро прошла через пустой кафетерий и свернула к той нише, где обитали автоматы. Документы лежали перед ним: шесть пунктов, знакомых по кино и телесериалам. Он вправе хранить молчание, вправе требовать адвоката… Ставя свои инициалы возле каждого пункта, он подтверждал, что понял это. Или… что от этого отказался? Он пытался вчитаться, но терял строку. Еле слышный голос отвлекал его — голос отца. Обычно отец говорил басом, уверенно, а сейчас срывался на визг: Ничего не подписывай, Джона! Первым делом позвони мне. Джона! Ничего не подписывай!

Он оставил попытки вчитаться, поморгал, прислушиваясь к гудению конвейера для подносов.

Молодцы юристы: составили документ детски простой, однако благополучно загоняющий подозреваемого в угол. Откажись от всех прав одним росчерком пера. Он ведь не под арестом — ведь нет? — значит, и сотрудничать с органами не обязан.

Но и причин не сотрудничать у него нет. Ему не повредит, если честно рассказать все, как было. Утаивать нечего, и хочется поскорее вернуться домой.

Он поставил свои инициалы и расписался.

Тут как раз вернулась Скотти с двумя картонными стаканчиками, словно подглядывала за ним из-за угла, из той ниши с автоматами, подкарауливала момент, когда ручка, вспорхнув над документом, упадет на стол.

— Отлично! — сказала она. — Давайте для начала вы мне расскажете своими словами, что произошло.

Джона рассказывал. Ваккаро записывала. Одна часть мозга — та, что привыкла комментировать самое себя, — отметила: Джона чересчур много болтает. Он пытался придержать поток слов, но они так и лились изо рта. Последовательность событий спуталась. Начал заново, мучительно при этом ощущая, что выглядит это так, словно он пытается что-то скрыть, переиначить. Явилась уборщица со шваброй, подле кассы расположились две тетки с вороньими гнездами на головах. Сквозь витражное окно западной стены Джона различал Гудзон в пелене тумана, предвестники дневного света на воде, резкую кромку джерсейского берега.

Кто вызвал полицию? Этого он не помнил.

— Вы сами, — сказала Ваккаро.

— Я?

— Ага.

Дослушав, она принялась задавать вопросы. С виду невинные, но Джона с трудом выстраивал хронологию событий: надо же объяснить, чего ради его понесло в такой час в город, когда именно он вышел с работы, был ли раньше знаком с жертвой.

— Нет, не был.

— А с нападавшим?

— Нет.

— Оба вам незнакомы?

Джона кивнул.

— Вы здорово рисковали, знаете ли.

— Похоже на то. — Впервые он призадумался над этим и согласился: — Да, так и есть.

— Почему вы решили вмешаться?

Он представил себе ту женщину. Колготы порваны, тело утонуло в пуховике. Она показалась ему такой маленькой. Сердце Джоны расширилось и приняло ее в себя.

Почему он решил вмешаться.

Ваккаро перегнулась через стол, протянула ему салфетку.

— Зачем? — удивился он.

Она кивком указала на картонный стаканчик. Сам того не заметив, Джона разлил кофе. Весь стол заляпал. Бормоча извинения, принялся вытирать, потом зажал трясущиеся руки между коленями.

Помощница прокурора задала еще несколько вопросов. Разговор длился сорок минут.

— Больше не могу, — сказал Джона.

— Хорошо, — кивнула она, грызя ручку. — Отвезем вас домой.

Он поднялся. И на штаны, оказывается, кофе пролил.

— У меня же не будет неприятностей?

— Я свяжусь с вами, если понадобится, — пообещала Ваккаро.

— Ладно, — сказал Джона, отметив про себя: на его вопрос она не ответила «нет».

3

Полицейский отвез Джону домой. По пути Джона оставил голосовое сообщение своему начальнику — многословное, путаное. Упомянул «происшествие». Извинился, обещал отработать пропущенную смену, свернулся на заднем сиденье, колени подтянул к подбородку, потряхивало.

Проступили новые кадры. Крик, женщина, профиль, занавешенный волосами. Вспомнил, как рукой перехватил чужую руку, сделал подножку, рухнул на груду мусорных пакетов. Вспомнил руку, взметнувшуюся над ним. Хищным клювом острие ножа. Оттолкнул его. И жаркая ночь сделалась жарче.

Он припомнил, как мужчина отвалился от него, рухнул в канаву, обреченный шорох вытекающей жидкости, будто опрокинули бутылку.

— Эй, друг! — Водитель следил за ним в зеркало заднего вида.

Ответ Джоны больше походил на икоту.

— Тебя тошнит?

— Нет…

— Выглядишь херово.

— Тошнит.

Притормозили у 23-й улицы. На рвотные позывы Джоны обернулся пакистанец с мешками под глазами, сгружавший тележки с продовольствием с безбортового грузовика. БУЛОЧКИ МАСЛО ЯЙЦА КЕКСЫ КОФЕ ЧАЙ. При мысли о еде желудок скрутило хуже прежнего, хотя вот уже четырнадцать часов маковой росинки во рту не было. Аж шея вспотела. Попытался блевануть, что-то выплюнул. Неясные прежде кадры прояснились, приобрели третье измерение. Мужчина вырос в гиганта, нож — до размеров мачете. Из вскрытой артерии кровь хлынула океанским приливом, вопль женщины раскалывал скалы. Самое страшное: Джона увидел, куда вошел нож. Сонную артерию перерезал. Заваленный бык.

Джона попросил водителя высадить его у парка Вашингтон-сквер. Домой он шел окольным путем, давая голове время проясниться.

Ист-Виллидж засыпает поздно. Но уже мелькали бегуны в «пумах», хозяйки в мини-юбках из искусственного меха выгуливали собак, на углах самозваные пророки молились восходящему солнцу. Полускрытые в тени крепкие латиносы — безымянные винтики метрополии — тащили мешки с мусором и ящики с фруктами. Вдоль Сент-Марка изрисованные граффити жалюзи скрывали до поры витрины кафе, суши-баров и просто баров, кафе-мороженое, лавок секонд-хенд, урны перед которыми извергали лаву гольфов. Подержанная одежда стоит порой дороже новой — культ бедности. Щедрый выбор футболок с политическими лозунгами на злобу дня: бесконечные клоны Че Гевары, остроумие на уровне МНЕ НАДО ПЬЯН Я ДОМОЙ. А вот и свастика с Ø. Джона частенько задумывался, кто, кроме свежевыпущенных бакалавров Нью-Йоркского университета, мог быть настолько наивен, чтобы принимать это за новое слово.

Возле Томпкинс-сквер скейтбордист упорно атаковал пожарный гидрант, с каждым разом все более приближаясь к цели своих трудов и к тому, чтобы покорябать дверцу припаркованного рядом «кадиллака». Приятель с видеокамерой подбадривал его, показывая слегка разведенные большой и указательный палец: мол, вот столечко осталось. По обочине текла, мешаясь с обильной росой, вода от поливалок, пенилась всевозможными химикатами, которые и не разглядишь на бетоне. Пахло зарождавшимся днем, летним утром в Нью-Йорке. Экскременты и харчки, молотый кофе, жареные чипсы. Эта смесь ощущений пошла на пользу, голова прочистилась. В солнечном свете отчетливее проступили лица: одинокий мальчишка с баскетбольным мячом; татуированная девчонка, прикуривающая от сигареты своего парня; бродяга с отчаянной ухмылкой — все нипочем — присел на скамейку рядом со стариком в синтетических трениках, который бросал крошки голубям. Все словно кивали Джоне, приговаривая: «Мы знаем, что ты сделал». Он поспешил укрыться в своем доме, взлетел вверх по угрожающе крутой лестнице.

Войдя в квартиру, он повесил ключи на гвоздь у двери. На свое «привет» он не ожидал ответа: Ланс обычно спал далеко за полдень. В последние три дня обитатели этой квартиры почти не встречались, разве что в тот час, когда Джона зубрил свою медицину, а Ланс готовился уйти на вечер. Так они могли бы сосуществовать годами — дневной жилец, ночной жилец.

Вода в душе сделалась коричневой, когда Джона принялся соскребать с себя грязь и кровь, испортил мочалку, пытаясь отмыться дочиста. Бинт на локте размок и отвалился, стала видна рана: содрана кожа площадью примерно с игральную карту. Из бинта, лейкопластыря и неоспорина Джона соорудил новую повязку.

Как раз когда ложился в постель, зажужжал мобильник: шеф дал Джоне отгул на день. Счастливый, он поставил будильник на три часа дня и заполз под одеяло. Он успел еще, засыпая, увидеть лицо убитого им мужчины: оно искажалось, белело, обескровленное, обвиняло, и через отверстие в горле уходила жизнь.

В ДВА ЧАСА ЗАЗВОНИЛ ТЕЛЕФОН.

— Алло?

— Алло, можно попросить Джону Стэма?

— Эт’я.

— Кристофер Йип из «Нью-Йорк пост». Узнал о подвиге, который вы совершили нынче ночью, и хотел бы задать вам пару вопросов. Сколько вам лет и…

— Пожалуйста… — Вместо мозга суп. — Я не хочу от…

— Где вы сейчас работаете вы ординатор правильно?

— Да — то есть студент, а не ординатор. Прошу вас, я…

— Когда вы вмешались видели ли вы что у него нож и если да…

— Прошу прощения, я кладу трубку. — И он так и сделал, услышав напоследок: Вы рассчитываете получить наг…

Выдернув телефонный шнур из розетки, Джона свернулся в луже пота, надеясь наверстать упущенный сон. Не преуспев в этом, надел халат и побрел в кухню готовить то ли завтрак, то ли ланч. Качало так, что Джона едва не наступил на Ланса, скорчившегося посреди коридора.

— Утро, солнышко! Прошлой ночью меня осенило. Блестящая идея, на хрен! — Ланс откусил конец изоленты и приляпал ее к полу, закрепив метр компьютерного кабеля. Передвинулся на корточках на два шажка и закрепил кабель в другом месте.

После полутора месяцев совместного проживания подобные сцены перестали удивлять Джону.

— О’кей, — сказал он и прошел в кухню — от гостиной ее отделяла не стена, а только воображение квартирантов.

— Прошлой ночью, — откусил, закрепил, — прошлой ночью мы с Руби ходили в Бруклинский музей смотреть «Расёмон». Классика жанра, охренеть, — видел?

— Нет. — Джона порылся в холодильнике, отыскал упаковку соевых бургеров и закинул один в микроволновую печь.

— А зря. И вот смотрю я и соображаю: последние лет так пятьдесят все занимались исследованием точек зрения, понимаешь. — Откусил, закрепил. — Документальный субъективизм. И в итоге мы полностью фрагментированы. Не можем сосредоточиться. Куда ни двинешься — новые люди, идеи, образы, мелькают со скоростью сто миль в час, а что мы видим? В смысле — по-настоящему? Все подряд страдаем от СДВГ. Меня держали на риталине с четырех.

— А нюхать ты начал в девять.

— Точняк. — Ланс выдвинул диван и заполз за него. — Чтобы справиться с этой проблемой, нужно заглянуть глубже, вернуться к первоосновам, черт побери. Особенно после 9/11 наша культура должна избрать такой путь. Меня это как ядерной боеголовкой шандарахнуло или там грязевой бомбой. Месяцы напролет я напрягался — думал, чувак, — а теперь дошло: главное — рассказать о себе. И тут, как только я сообразил, прикинь, что произошло? Проектор сломался. Можешь себе представить? Херак — вырубился.

— Наверняка есть диск.

— На большом экране круче, чувак. Но плевать, главное, в тот момент я самую суть ухватил. Суть в чем: когда фильм прерывается, он останавливается. В этом вся разница между кино и настоящей жизнью. Я сказал Руби: «Эта хрень ясно показывает нам: выбранная нами передающая среда — всего лишь симулякр». Понял? Искусственное — песок вместо жрачки — сведение жизни к двум часам сорока минутам экранного времени. Мы ограничиваем себя — для художника это скверно. И потому… — из-за дивана показался кулак с зажатым в нем кабелем, — реальное кино. В реальном времени. Новый уровень, чувак. Весь я, все время. Веб-камеры в каждой комнате. Принципиально новый жанр направленного вовнутрь кинематографа, полная сеть сознания. Уже и название придумал: жанр «самоменталистики». Само-доку, сечешь? Клево, а?

Ничего оригинального Джона в этой затее не увидел. Веб-камеры нынче у всех, и с чего кто-то станет любоваться Лансом, а не юной обнаженной девицей? Но спорить он не стал:

— Клево, клево.

Они дружили уже семь лет. За это время Ланс Депоу, словно Протей, многократно перекидывался из образа в образ. В Мичигане он пламенно избирал один курс обучения за другим (спортивного комментатора, дизайнера видеоигр, целый семестр — вот потеха! — продержался на физике твердого тела), но каждый раз его интерес иссякал раньше, чем Лансу удавалось добиться всеобщего признания. Лучшая его идея — основать службу доставки пива под названием «Пена в стены» — изошла пеной, когда Ланс потратил весь свой запас слабоалкогольного на крутейшую вечеринку студенческого братства со времен администрации Кеннеди.

Джона часто подумывал, что Ланс попросту опоздал родиться. Его талант швыряться деньгами был бы вполне уместен в средневековой Флоренции: покровительствовал бы синьор Ланс нищим скульпторам. Все его увлечения тянулись вслед за Zeitgeist,[3] как рекламный баннер за самолетом. Но в наше время ты либо гений, либо киска-конформистка, а с этим званием Ланс смириться не мог.

Участь Джоны — выслушивать, отвечать, поддерживать воздушные замки. Слушать Джона умел, всю жизнь в этом практиковался. Но сейчас Джона мог выдавить из себя только «да», «нет» или, в лучшем случае, «звучит неплохо» — очень уж его за ночь потрепало.

— Знаешь, сколько эти камеры стоят? Баксов по двадцать. И отлично работают — для такой мелочи. Не хуже всякого дерьма из «Напряги извилины».[4] Гениальное шоу! Половину их придумок можно найти на «Бест-бай». И на пленке деньги сэкономлю.

Запищала микроволновка. Джона шлепнул бургер на бумажную тарелку, добавил кетчупа. Прилив дурноты, его качнуло к кухонному шкафчику, остановился, передыхая, глядя, как приятель подтаскивает провод к холодильнику, проводит его за холодильник, в холодильник. Джона откусил кусок бургера, подавил рвотный позыв.

— Ты же не признавал цифру.

— Режем священных коров и расстреливаем всех отсталых ублюдков! — провозгласил свой манифест Ланс. — Думаешь, Микеланджело волновался по поводу традиций? Гляди: беспроводная, передает в режиме реального времени. Сюда или к тебе в комнату?

— Нет уж, оставь здесь.

— Верно, — задумчиво согласился Ланс. — Ты прав, не годится переключать фокус с моего главного героя.

Бургер не лез в глотку. Джона положил его на тарелку. Потер руками лицо. Мужчина женщина луна. Они становились все отчетливее, угнетающе отчетливы — кислотные краски. Мужчина, его дыхание почти касается губ Джоны, бесплотный поцелуй, нож. Затем кровь. Он старался не думать об этом. Вернуться в человеческое состояние. Ланс поглядывал на него в ожидании окончательного решения. Лучше поболтать — вдруг то пройдет.

— А как же твой угловой проект?

Три месяца Ланс делал фотографии из окна, нацелив камеру на угол Первой авеню и 11-й улицы. Слайдов набралось уже на три часа просмотра.

— К черту эту хрень. С ней я покончил.

— Ты говорил, это похоже на фильмы Уорхола.

— По расходам — ага. Это — подлинная реальность.

— Рад, что ты обрел свою музу.

— Она меня отыскала, чувак. — Ланс пристроил камеру над телевизором в гостиной.

— Только не сюда, — сказал Джона.

— Камера смотрит не на тебя, она смотрит в комнату. Конечно, если ты тут…

— Нет.

Небольшая заминка.

— Вот зануда!

Ланс смотал изоленту, придвинул диван на прежнее место и с удовлетворением осмотрел свою работу. Излишки кабеля он свернул и убежал с ним по коридору в третью спальню, оборудованную под студию. Секунду спустя вернулся с изысканной резной шкатулкой из дерева — памяткой о студенческой поездке в Египет и Марокко, — выудил оттуда все необходимое для косячка.

— Почему ты вообще дома? Я думал, ты работаешь. Или сегодня праздник? День Ветеранов? — Он лизнул бумажку. — Черт, совсем не слежу за календарем.

— Мне пришлось задержаться в больнице. Только утром вернулся. — Джона запнулся. — Я видел, как женщину пытались убить.

— Что?

Джона поведал ему всю историю. Зрачки Ланса расширились, будто он уже покурил.

— Я все болтаю, болтаю, болтаю, а ты ничего мне не сказал?

Джона пожал плечами.

— Ты сам-то как? Локоть болит? Черт, ну и дела, чувак, ну и дела!

— Я устал. Нужно учебники почитать. Завтра на работу.

— Тупой, что ли? — Ланс помахал так и не зажженным косячком. — Сегодня ты обязан весь день праздновать.

— Вряд ли мне вручат кубок.

— Сей момент. — Ланс выскочил из гостиной.

Покачав головой, Джона прошел в дальний угол гостиной, где журнальный столик просел под тяжестью толстых, большеформатных томов. Как многие студенты-медики, он верил в иллюзию, будто с количеством приобретенных учебников возрастают и знания. Взяв наугад «Введение в хирургию», раскрыл на обработке ран.

Вернулся Ланс.

— Обожаю Интернет! — заявил он.

— Неужто и правда заказал мне кубок?

— А то! Поверить не могу, что ты сразу не рассказал мне. Такой момент нужно увековечить. Смотри в камеру — ту, беспроводную.

— Убери. — Джона перевернул страницу и увидел, что смотрит на сосуды шеи в разрезе. Желудок взбунтовался, книга полетела на пол.

— Наш герой устал, но он все одолеет.

Джона поднялся и побрел к себе.

— Эй, ты слишком быстро идешь!

Он захлопнул дверь перед нацеленной камерой.

Ты не сможешь прятаться вечно, Стэм! Я сделаю из тебя звезду!

Разорванная трахея, отделившийся пищевод, крупные сосуды лопнули, кровь свистит, выкашливается, течет, с шипением выходит из ушей и носа; не человек — горящая петарда.

Чувак, а по ящику тебя покажут?

Почему это оказалось намного страшнее операции? Физиологические жидкости те же, даже раны похожи. Он провел операцию, чтобы спасти женщину. Вот именно: он — хирург, он устранил агрессию убийцы. Агрессиктомия. Он спас человеку жизнь. Он — целитель.

Ланс сдался и отошел от двери.

Мужчина женщина луна.

Джона присел на край кровати, уставился на коврик. Зря он согласился на разговор с Ваккаро. В тот момент, когда она подсунула ему отказ от гражданских прав, он почти ничего не соображал. Адвокат сможет использовать это обстоятельство. Будем надеяться, сможет.

«Пост» все равно опубликует этот сюжет, даст Джона интервью или упрется. Родители выписывали «Таймс», но долго скрывать от них не удастся: Эрих подберет «Пост» в электричке, расскажет Кейт, та — матери, а мать, придя в себя, расскажет отцу. Если не Эрих, то кто-нибудь другой, вопрос только времени.

Мать от дурных известий становилась нервной и отчужденной, отец сосредотачивался и анализировал. Роль Джоны в таких мини-драмах — предоставить обоим родителям доиграть до конца, заверить их, что с ним все благополучно, отбрехаться от их советов и не следовать им. Он не слушал, даже когда понимал, что они правы. Как полагал сам Джона, в этом он мало чем отличался от большинства молодых людей. Но на этот раз он столкнулся с небывалой проблемой и нуждался в помощи.

Вы позвонили в дом Полы и Стивена Стэм.

— Алло! — заговорил Джона в автоответчик. — Алло, алло, алло!

— Йона!

— Привет, Мадонна, маму можно к телефону?

— Позову. — Со стуком уронила трубку.

Родители никогда не брали трубку, ни днем ни ночью, дожидаясь включения автоответчика. Впустую Джона уговаривал их поставить определитель номера. Хотя старшие Стэмы отнюдь не были технофобами — отец так даже увлекался гаджетами, — в этом вопросе они стояли насмерть.

А если что-то важное?

Я возьму трубку, как только услышу твой голос.

А если я попаду в тюрьму и они подождут только три гудка, а потом положат трубку, прежде чем вы услышите мой голос, и я так и останусь гнить в заключении?

Ну что ж, рискну.

Интересно, отважится ли мать повторить эту шутку теперь.

Мать была жестковата — последствия прекрасного образования, втиснутого в жизнь домохозяйки. Как свободная белая женщина из хорошей семьи, она хладнокровно отвергала всякую патетику, но столь же решительно отвергала критику со стороны, если в роли трагической актрисы выступала она сама. Ни та ни другая реакция сейчас Джону не порадовала бы.

— Дорогой мой сыночек, как трогательно, что ты звонишь мне с работы. Совсем как твой отец.

— Я дома.

— Тем более трогательно, что ты звонишь мне в выходной. Хороший мальчик.

Он невольно улыбнулся:

— Как ты, мама?

— Готовлю утку по-пекински. Оказалось сложнее, чем я думала. Нужно гарнировать ее крошечными кусочками лука порея. В предыдущем существовании я точно не была китайским поваром.

— Мне ты никогда не делала утку по-пекински.

— Не чувствовала потребности произвести на тебя впечатление. К тому же ты бы ее и не оценил. Помнишь, как ты два года подряд питался исключительно макаронами с сыром? Мы уж испугались, как бы ты цингой не заболел. Стали пичкать тебя витаминами, чтобы ты не превратился в моряка шестнадцатого столетия.

Послышался удар ножом, скорее всего, угадал Джона, по большой разделочной доске из бамбука.

— Как хорошо, что ты позвонил. Деньги нужны?

— Можно подумать, я звоню вам только денег попросить.

— Разумеется, нет. Но они тебе нужны?

— Послушай, мама…

— Ох! — Кажется, она отложила нож. — Что-то серьезное?

— Пожалуй, да.

На заднем плане голос матери поручил Мадонне «порезать вот это», трубка прошуршала, пристраиваясь к костлявому плечу матери, — миссис Стэм обтирала руки кухонным полотенцем. Джона словно видел ее собственными глазами. Но он не был готов перенестись в родной дом.

— Я вся внимание.

— Ты где — в гостиной?

— В столовой для завтрака. А что?

— Хотел представить себе, где ты. — Он передохнул. — Мама, я тебя люблю.

— И я тебя люблю, — всполошилась она. — Что случилось, Джона?

Рассказать ей оказалось намного труднее, чем Лансу. На полпути Джону пробила дрожь. Мать молчала, паузы в его рассказе заполнялись ее затяжными, отчетливыми вздохами.

— Со мной все в порядке, — повторял он. — Ты слышишь? Все в порядке. Ни царапинки. Мама, скажи, что ты меня слышишь!

— Да-да, я все поняла. — Она сглотнула. — Что сказали в полиции?

— Это был несчастный случай.

— Они в этом разобрались?

— Да.

— Что они сказали про тебя?

— Ничего не сказали.

— Ты отцу уже звонил?

— Тебе первой рассказываю. Первой после Ланса.

— Надо позвонить отцу. Включу конференц-связь. Погоди.

Он попытался спорить, но мать уже отняла трубку от уха.

— Мама! — Он слушал, как в трубке прощелкивается набор номера, и в бессилии колотил рукой по кровати.

— Уверена, он что-нибудь придумает, — заговорила мать, перекрывая начавшиеся гудки. — А я, честно сказать, не знаю, что делать.

— Я собирался позвонить ему после разговора с тобой.

— Зато теперь мы все обсудим вместе.

— Приемная.

— Привет, Лори, это Пола. Срочное дело.

Пока они ждали, Джона спросил:

— Ты сердишься на меня?

— С какой стати сердиться на тебя?

— Сердишься, — повторил он. — От этого мне только хуже. Честно. И без того ведь погано.

— Алло?

— Стив, это я.

— Лори сказала, это срочно. Я как раз собирался поесть. Что случилось?

— Ты ешь? Почему ты ешь сейчас?

— Не было свободной минуты. Весь день на ногах.

— Три часа дня. Если ты сейчас поешь, не успеешь проголодаться к ужину. А я-то готовлю! — В голосе Полы пробивались истерические ноты.

Господи, мама, только этого не хватало.

— Хорошо, — сказал отец. — Раз так, не буду сейчас есть. Вот я кладу сэндвич на тарелку. Слышишь: положил. Так лучше?

— Прошу прощения, — вмешался Джона.

— Джона?

— Джона попал в беду.

— Нет! Мама!

— Что такое?

— Стойте, стойте, стойте! Замолчите оба. Мама, я сам объясню, что произошло, мне в этом твоя помощь не нужна, ты просто перестань перебивать.

— Кто-нибудь введет меня, наконец, в курс дела?

При этом пересказе — четвертом по счету — Джона был настолько озабочен задачей уберечь родителей от паники, что страшные подробности уже не тревожили его самого.

— Ты разговаривал с помощницей прокурора без адвоката?

Начинается.

— Надо было первым делом позвонить тебе. Но я так устал, ничего не мог сообразить, и мне хотелось все рассказать как есть, чтобы не заподозрили, будто я что-то натворил.

— Ты все сделал правильно, — вступилась мать.

— Знаю, потому-то и…

— Тебя могли убить. Джона! Тебя могли убить!

— Не убили же.

— Меня беспокоит другое, — ровным голосом кабинетного человека заговорил отец. — Ты мог, не отдавая себе в этом отчета, сказать лишнее, что будет использовано обвинением.

— Его не в чем обвинять.

— Верно, Пола, но я прикидываю, как это повернет прокурор.

— Мне показалось, эта Ваккаро не думает, будто я в чем-то виноват.

— Такая у нее работа, Джона, — пояснил отец. — Разговорить тебя.

— Они сказали, что будет дальше? — не выдержала мать.

— Ваккаро сказала, будет на связи, если что.

— Не нравится мне это, — сказал отец.

— Они сумеют доказать, что это был несчастный случай, — сказала мать. — По положению тела или я не знаю, как еще. Всегда же доказывают.

— Без свидетелей трудно, — указал ей отец.

— Девушка! — спохватился Джона. — Девушка все видела.

— Ее показания — чистое золото. Правильно. Мы с ней свяжемся.

— Мы?

— Завтра ты пойдешь… нет, лучше я позвоню ему прямо сейчас… погоди.

— Кому ты звонишь?

— Чипу Белзеру. Старый друг.

— Один из лучших уголовных адвокатов Нью-Йорка, — пояснила мать.

— Зачем мне уголовный адвокат?

— Еще понадобится. Лори… — Отец положил трубку.

— Не затем я вам позвонил, — горестно попрекнул Джона. — Мне другое нужно.

— Прежде всего нужно тебя обезопасить.

Он попытался спорить, но быстро сдался. Родители всегда защищают детей. Всегда за них волнуются. Просто волнуются не о том, что терзает его. Сердце стучит в такт чудовищному клипу.

Все сначала.

ХВАТИТ.

Все сначала.

хватитхватитхватитхватитхватит

— Джона? Ты слушаешь?

— А? Да.

— Я спросила, знаешь ли ты свое расписание.

— На когда?

— На День благодарения.

В глазах миссис Стэм День благодарения затмевал Рождество, дни рождения и годовщины. Она готовилась к нему с лета, ориентировалась на эту Полярную звезду, лавируя между удачами и провалами каждого года.

— Ты обещал дать знать, когда будет готов график дежурств.

— О’кей.

— Еще не готов?

— Август на дворе.

Мать пропустила его ремарку мимо ушей.

— Кейт и Эрих приедут с няней.

— Они и в прошлом году приезжали с ней.

— Мне трудно привыкать к новым людям.

— С Гретхен ты быстро сошлась.

— Гретхен не человек, Гретхен ангел.

По крайней мере, чувство юмора к матери вернулось, причем без сарказма. Джона решил воспользоваться моментом. Посулил матери сбегать прижить ребенка, если она рада будет еще одному внуку.

— Я думала, ты давно уже это проделал, — откликнулась она. — Была уверена, что у меня имеется целая поросль незаконного потомства где-нибудь… в Канаде, например.

— Отлично, — подключился отец. — Я поговорил с Чипом. Он готов тебя принять, но лишнего времени у него нет, ступай прямо сейчас.

— Как это — прямо сейчас?

— Он принимает на Сорок седьмой — Восточной пятьдесят пятой — между Парком и Лексингтоном. Фирма «Белзер и Макиннис».

— Сейчас я не могу.

— Иди, — велела мать.

— Я сказал ему, что ты доберешься через полчаса. Возьми такси.

— Да, Джона? И позвони сразу, как узнаешь расписание.

— Хорошо! — Он нажал кнопку отбоя, уронил трубку на кровать и принялся лихорадочно шарить в поисках запасной пары обуви.

4

При двух гарвардских диссертациях и множестве высоконаучных публикаций Чип Белзер говорил на устаревшем уличном жаргоне, словно так и вышел, отбивая чечетку, из «Вестсайдской истории». Такого лучше иметь в союзниках.

По мнению Белзера, вероятность официального обвинения была весьма низкой. В доказательство он зачитал статью о человекоубийстве:

— «С намерением причинить смерть другому человеку…» и бла-бла-бла. За исключением — слушай внимательно — случая, когда у тебя имелись «достаточные основания полагать, что другая сторона имела намерение совершить поступки, могущие привести к смерти или серьезному ущербу здоровью». — Он поставил том на место. — Ношение оружия относится к числу таких оснований. Верь мне, парень: никто не станет возиться с тобой. Но для пущей надежности помалкивай.

— Вы как считаете, я неправильно поступил? — спросил Джона.

— Неправильно? — Белзер выплюнул неуместное слово. — С моральной точки зрения? Нет, я так не считаю. А ты?

— Нет. Точнее, сам не разберусь.

— А я разберусь. — Белзер улыбнулся. — Слушай сюда: девица попала в беду.

— Да.

— Тот парень угрожал тебе ножом.

— Так мне показалось.

— Показалось или так и было?

— Мы дрались. В темноте. — Джона примолк. — Нож-то был у него.

— Именно. Ты увидел нож, почувствовал угрозу. Ты же не имел намерения убить его. — Белзер приподнял бровь, намекая.

— С какой стати?

— Хороший вопрос. У тебя не было такого намерения, и не с чего было ему взяться. Ты же не маньяк-убийца. Ты — будущий врач. Ты увидел, как убивают женщину, твое поведение было адекватно. Соответствовало ситуации. Ты меня понял? Ты невинен, как в день, когда появился на свет. По крайней мере, в этом деле. Что ты поделываешь на досуге — про это ничего не знаю.

— Ладно…

— Ты слишком суров к себе, вот что.

Джона пожал плечами.

— Этот парень хотел кого-то убить. Пытался убить тебя. Ты бы радоваться должен. Отлично справился. И довольно об этом, живи дальше.

Джона сердито поморщился. Живи дальше. Он чувствовал, что если поскрести хорошенько, то от спины отшелушится засохшая кровь, которую он не смыл с первого раза. И по части «жить дальше» Джона отнюдь не был чемпионом, особенно когда на него давили.

Но работа уголовного адвоката в том и заключается, чтобы разложить все по полочкам: какое дело удастся отстоять в суде, какое нет. Небось такой же премудростью он угощает и тех, кто совершил настоящее преступление — украл, изнасиловал, убил. Та к вы разбили ей голову кирпичом, ясно-ясно.

Белзер кинул справочник по уголовному праву в ящик и сплел пальцы. На мизинце правой руки сверкало крупное золотое кольцо.

— У тебя замечательный отец — сам-то чувствуешь?

— Да.

— Умнейший человек.

— Точно.

— А ты на маму похож.

— Спасибо-спасибо.

— Слушай, — заговорил Белзер, вертя кольцо на пальце, — выкинь все это из головы. Что было, то было. Переживания никому не идут на пользу.

Но с выходом пятничной «Пост» стало ясно: ничего из головы не выкинешь.

Эй, Супермен!

Слухи распространяются быстро.

Слышь, Супермен, открой мне банку! Да не урони смотри!

Эй, Супермен! Мистеру Киста Желудка нужен рентген. Примени свои Х-лучи.

Статья из «Пост» повсюду: на досках объявлений, в ванной, в грузовом лифте и в кафетерии; заперта в шкафчике раздевалки и скреплена с флайерами предстоящей конференции по «Новым методам пересадки почек» или по «Врожденным порокам сердца».

Куда бы Джона ни пошел, его поджидал двойник: паршивое фото, которое Кристофер Йип где-то ухитрился нарыть. Зернистое изображение, кривая улыбка, щечки-яблочки — он больше смахивал на жертву преступления. Командовавшие Джоной ординаторы заходились смехом:

Вперед, вперед и выше!

Они донимали Джону цитатами из статьи. Полстраницы чепухи, щедро сдобренной эпитетами и увенчанной заголовком сорокового кегля. В статье Джона именовался то «ординатором третьего года обучения», а то и хирургом.

Поздравляю, Супермен! Ты, оказывается, уже ординатор? Не напишешь мне рекомендацию?

Повесть о том, как Джону осматривали в травме, быстро обрастала мифологическими подробностями. Его зад и другие выдающиеся части тела обратились в фетиш. Тут уж комические варианты неисчерпаемы:

Суперчлен!

Суперхрен!

Ему казалось, вот-вот его выставят на арену.

БИТВА СУПЕРДОКОВ

ПРИДУРОК ПРОТИВ НОЖА

Но дело сделано, лучше уж подыграть, чем противиться. Его называли Кларком, он раскидывал руки — сейчас взлечу — и высвистывал ветер. Он напевал песенку из сериала и, пародируя чудеса гибкости, прикидывался, будто на нем лопается рубашка. Медсестры тыкали его в надутые бицепсы. Отпускали шуточки по поводу облегающих брючек. Хотите посмотреть поближе? — хорохорился он.

Люди, про которых Джона и думать забыл, присылали электронные письма с наилучшими пожеланиями и неуклюже пытались выразить герою свое восхищение. Девушка, с которой они вместе учились в школе, опасалась, что он ее не помнит (не вспомнил), и спрашивала, не пригласит ли он ее на чашку кофе (не пригласил).

Друг Джоны Вик, штудировавший медицину в HUM, прислал огромный букет с карточкой: «Твое счастье, что цветы не на похороны, идиот».

В среду позвонила сестра.

— О чем ты только думал?

— Я не думал.

— Он же мог тебя зарезать. — Порой ее интонации точь-в-точь напоминали материнские, до ужаса.

— Знаю, — сказал он.

— И ты спокоен? Судя по голосу, ты ничуть не взволнован.

— Какое тут спокойствие.

— Тогда почему у тебя такой спокойный голос?

— Я устал, — ответил он.

Чистая правда. Шесть дней подряд он пахал в Святой Агги, по шестнадцать часов в день. Напрямую никто не требовал отработать отгул, но и подразумеваемые ожидания давили на него, словно заповеди Священного Писания. Джона работал полный день в субботу, в воскресенье, в понедельник. Во вторник дежурил до полуночи, в среду должен был еще и посетить семинар по послеоперационному уходу. Превратился в зомби, но лучше так, чем ползти домой: Ланс уходил на ночь, в пустой квартире — тишина и бессонница. Любой пустяк запускал вновь те страшные видения. Затормозит внизу автобус — и его шипение похоже на то, с каким кровь выходила из раненного насмерть человека.

— Репортер все перепутал. Прибавил тебе лет.

— Не знаю, где он брал информацию. Не от меня.

— Пишет, что ты с Манхэттена.

— Ну как бы да.

— Не уроженец, — уточнила сестра. — А он пишет так, словно ты здесь и вырос.

— Да, верно. Все перепутал. Ужас.

— Оставь свою пассивную агрессию, Джона-бой.

Он надавил пальцами на веки.

— Извини.

— Проехали. Все равно я тебя люблю.

— Спасибо, Кэти.

— Ступай, работай. Погоди, смешное расскажу. Сегодня я попыталась объяснить Гретхен, что мамочка ждет еще одного ребенка. Говорю ей: ты же знаешь, у мамы есть брат. Показала твое фото. Угадай, что она сказала?

Джона поскреб ногтем медицинскую карту.

— Сдаюсь.

— «Дяя Джона». Правда, молодец?

Он улыбнулся:

— Еще какая!

— Конечно, вряд ли она поняла, что у нее будет брат или сестра. Предчувствую, что нас еще ждет серьезная истерика. Ну, все тебе рассказала. Иди, работай. Люблю-целую. И — слышишь, Джона? — береги себя и не лезь под нож.

От статьи в «Пост» была хоть та выгода, что из нее Джона более-менее выудил события той ночи. Судя по тому, как переврали его собственную биографию, Джона прикинул, что процентов двадцать из сюжета соответствует истине.

Итак, «безумным убийцей» оказался Рэймонд Инигес, тридцати восьми лет, бывший учитель, обитатель Бикон-хауза в «Адской кухне» — пансионата для душевнобольных. Его брат, музыкант из Бронкса, от комментариев воздержался. Жертва, Ив Джонс, тридцать один год, вела в том же Биконе курс танцетерапии. Полиция предполагала, что Инигес последовал за Джонс, когда та вышла с работы, и хотя представители власти пока отказывались комментировать намерения Рэймонда, «своевременное героическое вмешательство…» и т. д.

И пусть из-за раздутых похвал Кристофера Йипа насмешники не давали Джоне житья, зато он знал теперь, что рана Ив Джонс оказалась нетяжелой, пострадавшую осмотрели и на следующее же утро выпустили из больницы.

Похороны Инигеса намечались на субботу, 28 августа.

Фото в газете — даже мятое и зачерненное — не совпало с образом нападавшего, какой запомнился Джоне. Впрочем, знакомство их состоялось в темноте, и Джона располагал считанными мгновениями, чтобы рассмотреть Инигеса. На фотографии тот был чисто выбрит, в галстуке и кепке «Янкиз». Пухлое, довольно добродушное лицо. Джоне стало не по себе. Мысленно он пытался отретушировать этот портрет, заменить улыбку оскалом, подсушить толстые щеки, чтобы проступили кости. В итоге он вырвал клок с фотографией из своего экземпляра газеты и выкинул.

А вот Ив Джонс вышла как нельзя лучше: укутанная курткой не по росту, ножки-спички уходят далеко за нижний край фотографии, за спиной тянется желтая лента, ограждающая место преступления. Широко раскрытые глаза молят о помощи. Весь ее облик взывал к таившемуся в Джоне инстинкту защищать и спасать. Пусть ему теперь хреново, он поступил правильно: девушка осталась жива.

И еще кое-что он заметил. Не то чтобы это было принципиально важно — хотя с точки зрения мировой гармонии оно хорошо, — но нет, не важно: человек в беде — это человек в беде, независимо от расы, пола и вероисповедания; все от рождения наделены равными правами на спасение. Но Джона заметил, не мог не заметить, ведь не слепой же он, нормальный здоровый мужчина, да и факт бросался в глаза: Ив Джонс была весьма, весьма хороша собой.

5

Суббота, 28 августа 2004

Утром в день похорон Рэймонда Инигеса Джона сел на маршрут L от станции «Юнион-сквер». Вагон был пуст, переохлажден, обклеен рекламой языковой школы в Квинсе: свободное владение языком без акцента за несколько месяцев. Модели из «Китая», «Украины» и «Ганы» выставляли большие пальцы.

Сядь он не на L, а на № 6, мог бы подъехать к погребальной конторе в Бронксе как раз к началу церемонии. Джона видел объявление в газете и на один безумный момент прикинул, не пойти ли. Но что бы он там делал? Прятался бы в задних рядах, покуда плакальщики не застукают и не забьют подносами из-под закусок? И что бы сказал, узнав об этой затее, Белзер?

Куда-куда ты наведался, сынок?

И вообще, Джону ждали другие дела.

На Восьмой авеню он пересел на А и доехал до станции «Пенн», откуда в 9.22 отбывала лонг-айлендская электричка до Грейт-Нека. Проездной на десять поездок (не в часы пик), осталось еще четыре. Усевшись в безлюдном вагоне — мало кто выбирается из города так рано субботним утром, — Джона пристроил сумку на коленях и достал учебник. Минута — и он уже дремал, прислонившись головой к оконному стеклу.

Поезд прибыл по расписанию, однако на станции никто не ждал. Джона пошел пешком. Два с половиной километра, и еще не слишком жарко.

Он прошел мимо супермаркета «Вальдбаум» — каждый раз вздрагивал при виде этой махины, если давно не приезжал и успевал отвыкнуть. Отгремела ярмарка ремесел, ее вывески все еще торчали на массивных дубах, осенявших и озеленявших улицы. На ходу Джона касался почтовых ящиков, собирая кончиками пальцев еще не просохшую росу. Он выбрался из города в безветренную пригородную тишину, где разве что зяблики забавлялись да верещали домашние питомцы. Кровельные крыши и большие автомобили; открытое пространство, тень, кустарники в цвету — отрада для глаз после серости Манхэттена.

В половине одиннадцатого Джона ступил на крыльцо грязно-белого особняка в стиле ранчо в конце заросшего зеленью тупика. Двор перед домом — памятник несбывшимся добрым намерениям: по одной стороне дорожки пробились не слишком дружные цветы (лаванда, петуния, лютики), а другая сторона была огорожена лишь до середины, словно приглашая визитеров соступить с потрескавшихся плит и пересечь лужайку, местами в сорняках, местами лысую. Жители этого дома, видимо, признали свое поражение. Но лето есть лето: солнце припекало, от земли поднимался горячий и сладкий дух — в целом все это казалось потрепанно-уютным, а не безнадежным. Зимой хуже. Джона мог это подтвердить.

У него имелся ключ, но сперва Джона постучал.

В холле сумрачно, затхлый воздух. Затоптанный оранжевый ковер, три столба света проникают сквозь прорези парадной двери, слегка расплываясь по краям. Но в гостиной, отметил Джона, подушки взбиты и лакированные поверхности пахнут лимоном. Домработница приходила.

Он пошел в дальнюю комнату, на звук работавшего телевизора. Там в шезлонге громко храпел мужчина средних лет; рот распахнут, натянута кожа. Спал он в мятых трусах-«боксерах» и линялой футболке с надписью «Флорида Киз». Голову его замкнули в скобки дужки захватанных очков, пальцы придерживали пустой стакан на полу.

Это был Джордж Рихтер, и с Джоной его не связывали кровные узы. Прежде чем Джона стал регулярно наведываться в этот дом, они виделись дважды, оба раза на парадных обедах, оба раза держались лицемерно-любезно. Кое в чем Джона был теперь даже слишком близко знаком с Рихтером: видел его спящим, знал, как он плачет без слез. Но в чем-то он оставался для Джоны закрытой книгой. К примеру, Джона не знал его среднее имя или ставит ли Джордж «Битлз» выше «Стоунз». Он не знал, как и когда Джордж пристрастился к спиртному и почему именно к ржаному виски, к «Олд Оверхолт». Давно ли он столько пьет? Джона не знал и не собирался задавать этот вопрос Джорджу. Другой человек — единственный, кто мог бы знать ответ, — был не в состоянии сказать.

Джона осторожно вынул стакан из руки Джорджа, отнес на кухню, прополоскал и наполнил холодной водой из стоявшего в холодильнике кувшина. Поставил на огонь кофейник. Пока набухала пенка, он разобрал почту, скопившуюся на кухонном столе. Среди извещений по банковской карточке с обратным адресом штат Делавэр отыскалась «Нью-Йорк таймс» с полуразгаданным кроссвордом. Подобрав обкусанный огрызок карандаша, Джона заполнил пустые клеточки. Кофейник забулькал, в кухню вошла кошка, потерлась о ногу Джоны.

— Привет, Лентяйка!

Он развел в чашке «Мокка микс», добавил заменитель сахара и вернулся в дальнюю комнату. Поставил кофе и стакан с водой на столик возле заброшенного бегового тренажера. Выключил телевизор — «Зенит» в деревянном ящике с кроличьими ушами.

Джордж пошевелился.

— Джона? Который час?

— Около одиннадцати.

— Ты не предупредил, что приедешь.

— Предупредил.

— Я бы тебя встретил. — Джордж поднялся и раздвинул занавески. Задний двор отблагодарил хозяина за отсутствие заботы бурным цветением. — Я тебя на прошлой неделе ждал.

— На прошлой я не мог приехать, — сказал Джона. — Работал. Я писал тебе на электронную почту.

Кошка терлась о босую лодыжку Джорджа. Он наклонился почесать ей голову.

— Ханна спит?

Джордж взял в руки стакан, покрутил, словно пытаясь колдовством вернуть спиртное. Не добившись чуда, взялся за кофе.

— Плохая ночь. Я не спал до пяти.

— Мне очень жаль, — отозвался Джона.

Джордж только плечами пожал.

— А у тебя какие новости? Изучаешь — что ты там изучаешь?

— Хирургию.

Джордж вроде бы удивился:

— Я думал — нейрологию.

— Неврологию. В прошлом месяце. За этот год я должен пройти практику по всем специальностям.

— РРРР. Ротация.

— Точно.

Он ждал вопроса о том, что с ним случилось, но Джордж, видимо, ничего не знал. То ли не наткнулся на статью, то ли успел позабыть. С него станется: чужие неприятности тут же выпадали из памяти Джорджа.

— Ладно, чем бы ты ни занимался, ты преуспеешь, — рассудил Джордж. — Ты будешь прекрасным врачом.

Как будто это можно предсказать, подумал Джордж.

Они позавтракали. Джона показал Джорджу старый кроссворд, Джордж выкинул его и принес под мышкой из другой комнаты свежий. Наточил карандаш, налил себе на три пальца спиртного — это, по его понятиям, умеренность, оценил Джона. Они сидели в гостиной, ждали, пока Ханна проснется, Джона читал главу о свищах и подсказывал Джорджу ответы.

— Таранообразный нос корабля, пять букв, на «Р».

— Ростр.

— Р-о-с-т-р. Подходит. Благодарствую.

— Не за что.

Джона с легкостью угадывал такие вот редкие слова: авторы кроссвордов частенько повторяются, а медицинский факультет уничтожил фильтр, защищающий мозг от информационного балласта. Джона порой бессознательно запоминал какие-то факты и сам удивлялся, невесть как припомнив их потом.

В час дня он глянул на часы. Как раз в эту минуту Рэймонда Инигеса предают земле.

В два часа Джордж посоветовал:

— Может, поднимешься, глянешь, как она?

Джона захлопнул книгу.

На втором этаже он сначала зашел в ванную, погляделся в зеркало. Ханна хотела видеть его в точности таким же, как на первых курсах, и хотя полностью скрыть следы лет он не мог — вот и подбородок стал тяжелеть, как у отца, — Джона по возможности прихорошился, влажной рукой зачесал волосы с боков на пробор. Результат его вполне удовлетворил. Как бы снова не пришлось покупать фальшивое удостоверение личности.

Он постучал в дверь и услышал, как Ханна ворочается под множеством слоев покрывал. Она вечно мерзла. Нейролептическая гипотермия, по-научному говоря.

Джона окликнул ее по имени, не получил ответа и вошел.

В нос ударил густой запах одеколона. Туалетный столик, где Ханна держала всевозможные спреи, сулившие по дешевке ароматы дорогих одеколонов, был пуст. Закрытые коробки подчас пробуждали в Ханне паранойю, и если Джордж не успевал их убрать, то их содержимое настигала безвременная гибель.

В комнате ничего не менялось с тех пор, как ее обитательнице исполнилось двенадцать. Постеры с Дженет Джексон и Джонни Деппом обтрепались по углам, из-под них проступали неравномерно выцветшие обои. Антологии, дневники. Скотчем приклеены к стене фотографии друзей-одноклассников, школьной команды по софтболу — групповое фото с тренером в тот год, когда они выиграли Кубок трех штатов. Кисточка бахромы — память о выпускном вечере — прикноплена к двери. Стопки кассет, ящики забиты свитерами. Ее кубки — слишком тяжелые, с острыми краями — давно переместились в подвал. Возле кровати, рядом с телефоном в форме божьей коровки — портрет покойной матери. Единственная примета из недавних лет — вымпел Мичигана, который Джона приволок в прошлом году в октябре.

— Ханна.

Лежит, свернувшись.

— Ты не спишь?

Рука пробирается из-под слоя одеял, глаза следят за ним — концентрические круги мишени.

— Можно подойти?

Она кивнула.

Он присел на край кровати.

— Как чувствуешь себя?

Она откашлялась.

— Пить хочу.

Выползла из-под одеял. Она спала в джинсах и шерстяном свитере, сверху — коричневый махровый халат. Моль проела дыру на уровне живота, проступает желтая и ноздреватая, как сыр, плоть. Неконтролируемая прибавка веса, вызванная нейролептическими факторами.

Без разрешения Джона не смел прикоснуться к ней. Однако на лестнице Ханна положила руку ему на локоть и предупредила:

— Меня тут нет.

Как это понимать? Он не знал. На всякий случай ответил:

— Я тут.

Они устроились в кухне, откуда Джордж не мог их слышать. Свой завтрак Ханна в основном скормила кошке, и Джона спросил, не приготовить ли ей что-то еще. Она покачала головой. На голове — воронье гнездо. Он предложил вычесать ей волосы. Не встретив отказа, сходил наверх и принес расческу с редкими зубцами и флакон детского масла.

Сидел у нее за спиной, что-то тихонько приговаривая, ничего серьезного, старался ее рассмешить. Настроения Ханны менялись, словно комбинации в игровом автомате. Бывала заторможенной, как нынче, или неконтактной, дезориентированной, или вспыльчивой, подозрительной. Он научился следить за малейшими переменами.

— Все волосики запутались, — сказал он, разбирая очередной колтун. Ее волосы представлялись ему нейронами — взбесившимися, растущими наружу, бегущими прочь от вечно мятущегося мозга. Он вычесывал прядь за прядью, чтобы Ханна была красивой, аккуратной.

К третьему курсу Джона уже немало знал об устройстве мозга. Видел его в анатомическом театре, изучал в разрезе, и ему было известно, что заболевание Ханны чаще всего относят к числу нейрохимических. Впрочем, существовала и другая теория — анатомическая. А третья группа ученых (сокращавшаяся с каждым годом, по мере того как психиатрия все больше срасталась с биологией) считала этот недуг психосоциальным. И хотя все дружно признавали эту болезнь недифференцированной, хронической и прогрессирующей, единственного верного эпитета — кошмарная — не произносил никто.

— Что ты сейчас смотришь по телевизору? «Робинзонов»?

— Нет. — Она пожала плечами.

— А что?

— Эмерила.

Он рассмеялся:

— Глядишь, в следующий раз ты приготовишь мне обед.

— Фрикасе тебе сделаю, — сказала она и наконец улыбнулась.

Это в самом деле была она, Ханна. Пряталась где-то там, изредка выглядывала, махала ему рукой. Вот что разбивало ему сердце. Но он поспешил воспользоваться этим недолгим просветом.

— Тук-тук.

— Кто там?

— Настырная корова, — представился он.

— Настырная ко…

— Мууууу.

Снова она улыбнулась.

— Тук-тук, — повторил он.

— Кто там?

— Настырная корова-дислектик.

— Настырная корова-дис…

— Уууууум.

Они дружно засмеялись.

— Моя очередь, — сказала Ханна. — Тук-тук.

— Кто там?

— Настырная черепаха.

— Настырная че…

Она медленно вытягивала шею, будто выглядывая из панциря.

— Тук-тук, — сказал он.

— Погоди, моя очередь, — сказала она.

— Прости, — извинился он. — Помешал тебе на полуслове.

— Тук-тук.

— Кто там?

— Настырная черепаха-дислектик.

— Настырная черепаха-дис…

Она так же медленно заползла обратно в свой панцирь.

Они посмеялись от души. Этой шутке сама же Ханна и научила его — сколько-то лет тому назад.

— Расскажи анекдот, — попросила она.

В голову лезли только сальности, подслушанные в операционной. Вряд ли они позабавят Ханну.

— Как-то я иссяк, — повинился Джона.

Напрасно. Она вновь ушла в себя, оттолкнула недоеденный багет. Лентяйка Сьюзен потянулась было за ним, но Ханна спустила кошку на пол и шикнула на нее, выставляя за дверь.

Джона торопливо заговорил, громоздя шутку на шутку, изо всех сил стараясь развлечь Ханну, вернуть ее. Она в тупой апатии оттягивала себе пальцами нижнюю губу, потом принялась терзать кутикулу, пока кровь не выступила. Ему хотелось хорошенько встряхнуть Ханну, ему ни в коем случае не хотелось этого делать, и он, обессилев, замолчал. Какое-то время они так и сидели, ничего не делая.

Снаружи завопил сосед: привезли уголь.

— Прическа в порядке, — сказал Джона. — Может, примешь ванну?

— Уже мылась.

— Когда?

— Утром.

Лжет или путает — что именно, не поймешь. Но помыться давно пора. Так почти всегда, когда Джона приезжает: Джордж стесняется ее наготы и не моет дочь, ждет Джону или Бернадетту, приходящую три раза в неделю сиделку.

— Масло из волос вымоем, — мягко настаивал Джона.

Она погрызла большой палец:

— Ему неохота.

Джона заглянул в гостиную. Джордж снова уснул, прижимая к себе бутылку, будто маленькую, уродливую любовницу.

— О’кей, — сказал Джона. — Мы с тобой вдвоем справимся.

Ее спина была такой белой, что отливала в прозелень. Ноги сто лет не бриты. Когда-то ее левое плечо было крупнее правого — последствия тренировок, — теперь они одинаковые, сутулые, мускулатура съежилась, заплыла жиром. И все же Джоне казалось, что в Ханне еще таятся силы. Теперь он взял бы над ней верх в армрестлинге, но это — с недавних пор.

Она съежилась, подставляя спину и пряча грудь, словно от девичьей стыдливости. Джона хорошо помнил тот момент, когда Ханна в его глазах утратила пол: когда ее в первый раз на глазах Джоны унимали санитары. Она лягалась, плевала, дергалась и вопила, и вдруг он понял, как Ханна похожа на младенца-переростка. Похоть несовместима с подобной беспомощностью, была бы извращением. Всякое желание исчезло навеки, раз — и ушло.

А ведь — горько и сладостно вспоминать — ее младенческое доверие, младенческая ласковость более всего и привлекали Джону. Огромные рыбьи глаза и как она вжималась в его тело, ища тепла и защиты. И до того, как ее недуг стал явным, Джона привык чувствовать себя ее покровителем. После того как рос младшеньким в семье, где его мнение никто не принимал всерьез, он с готовностью сделался супергероем Ханны.

Они познакомились в Мичигане. Свел их Ланс: его мать дружила с Венди Рихтер, и, когда Ханна осенью 1998 года вернулась в Анн-Арбор — пропустила семестр после смерти матери (Венди скончалась от рака груди), Ланс решил утешить девушку, представив ей клевого новичка. Потом Ханна признавалась Джоне, что не решилась огорчить Ланса, указав ему на оксюморон: новичок не может быть «клевым». Он тебе понравится, он тоже из Нью-Йорка.

Спасибочки, сказала Ханна. Детишки с Восточного побережья вечно кучкуются, а она предпочитала держаться сама по себе.

Спасибочки, сказал Джона. К тому времени они с Лансом были знакомы всего месяц, но уже достаточно близко, чтобы Джона усомнился в его талантах свахи.

Но Ланс допекал их обоих, и на Хэллоуин Джона явился в «Скиперс», разговорился там с широкоплечей черноволосой девчонкой, вскоре они решили, что в клубе чересчур шумно, и вот уже они целовались снаружи, а потом писали друг другу полтора десятка электронных писем в день и не успели оглянуться, как его сестра уже именовала их парочкой.

Со стороны и впрямь парочка, хотя задним числом Джона счел бы это выражение неточным. Не парочка, а полное поглощение. Ханна растворилась в нем. Одинокая, застенчивая, она предпочитала всецело отдаваться чему-то одному. Такая сосредоточенность привела ее в софтболл — тот вид спорта, где весь мир сходится в точку, движешься вдоль прямой, и твои руки — концы отрезка. И теперь с маниакальным упорством спортсменки Ханна обрушила на Джону свою привязанность — густую, как джем, острую до боли.

Задним числом он мог также усомниться в серьезности их отношений. Они были молоды, теперь-то он другой, заржавел. Невинная, доверчивая Ханна, безудержная оптимистка. Теперь он считал это наивностью — но ведь в том числе и потому, что наблюдал ее распад, хронометрировал одну будничную трагедию за другой. Если бы он мог совершить путешествие во времени, увидеть ее там нынешним своим взглядом… но он не мог совершить путешествие во времени, такого путешествия никто не совершал, а сидеть тут и гадать «что, если бы» не имело никакого смысла — и он не будет этим заниматься.

Что ему нравилось в Ханне: она с готовностью уступала. Была смиренна, и хотя придерживалась определенных мнений, но никому их не навязывала. Даже когда ей было совсем плохо, остаток света в ней все же мерцал. И если не считать плеч, фигурка складная, а на плечи он скоро перестал обращать внимание. Вечеринки ее не привлекали, но куда Джона вел, туда она с готовностью шла. У нее была поразительно красивая спина — сильная, ровная, карамельного цвета. Она прятала Джоне в рюкзак пакетики молочно-шоколадного коктейля, чтобы он натыкался на них, когда примется шарить в поисках удостоверения, надумав купить выпивку. Умела принимать комплименты и в отличие от многих девиц вовсе не считала, что ради привлекательности нужно выражаться проще и снизить свой IQ на сколько-то пунктов. Приучила Джону бегать: трусили рысцой вокруг кампуса. Не навязывала ему выбор специальности, но когда он сказал, что подумывает насчет онкологии, приняла это как дар — как дань памяти ее матери — и заплакала от счастья, что Джона до такой степени вошел в ее жизнь, навсегда останется в ее жизни.

Когда Джона перешел на старший курс, они разработали безупречный план. Они переезжают в Нью-Йорк, там он будет учиться на врача, а Ханна будет работать… где именно, особо не оговаривалось… и они будут жить вместе, пока он не закончит третий год медицинской школы, а тогда, наплевав на благоразумие и моду, они поженятся.

Его мать не была в восторге от этой затеи, но поскольку не могла привести против ни религиозных, ни ханжеских доводов, то ограничилась вопросом: «Не слишком ли вы молоды?» Ее отношение не радовало Джону, ему казалось, что мать с самого начала невзлюбила Ханну. Доказательством стала та поспешность, с какой мать погнала его вновь искать себе девушку. Это глупо, Джона. Жизнь продолжается. У Кейт есть симпатичные подружки. В итоге ему пришлось попросить, чтобы она оставила его в покое. По крайней мере, о таких вещах с матерью можно было договориться.

Как мог он пропустить первые симптомы, петарды, взрывавшиеся ему прямо в лицо? Но что он понимал в этих симптомах? Да и загружен был по горло. Готовился к поступлению. Столько учебников. Столько тестов. Он был очень, очень занят. Слишком занят, чтобы спорить, когда в апреле перед выпуском Ханна ушла из команды, заявив, что не может сконцентрироваться. Очень удивился, но поддержал ее, то есть ничего не возразил. (А сколько их было прежде, думал он теперь, сколько было в первые три года таких вот микроскопических трещин.) Он был слишком занят и не забеспокоился, когда Ханна стала уходить в себя, не встречалась с подругами, отказалась от кино. Бег утомлял ее, и они больше не бегали. Раз-другой, наведавшись в дом в Гринвуде (Ханна жила там с четырьмя подружками по команде), Джона заставал ее в постели, рыдающей в подушку. (А может, и не раз-другой, а чаще.) Она приходила в себя, возвращалась в хорошее настроение, списывала все на запоздалую тоску по матери, а он — он был слишком занят, чтобы продумывать иные варианты, он верил ей на слово и ничего не говорил.

Летом 2002 года они вернулись в Нью-Йорк и поселились в тесной пятиэтажке без лифта на 103-й Восточной, откуда Джона пешком добирался до больницы. Учеба не оставляла ему времени даже разобрать вещи, но Ханна обещала справиться сама. Она все приведет в порядок, говорила она, составляя с помощью Джоны список необходимых вещей, о которых не вспомнишь, пока они тебе не понадобятся: металлические мочалки, ватные палочки, лампочки, плечики, одноразовые тарелки, батарейки, отвертка, коврик в ванную, уксус. Она собиралась за покупками в «Bed, Bath @ Beyond» на углу 60-й и Первой авеню. Хорошо бы они поставляли на дом.

Но ничего этого Ханна так и не сделала. Начинать совместную жизнь с придирок не хотелось — и Джона вновь промолчал. К тому же он был занят.

Ханна не вышла на работу, хотя часами упиралась остекленевшим взглядом в газетные или электронные объявления. Друзьям она больше не звонила, не ходила в тренажерный зал. Все время жаловалась на усталость. Она перечитывала одно и то же, одно и то же, одно и то же: в квартире валялись бумажные книги, все — с затрепанной третьей страницей. Ханна забывала самые простые вещи. Несколько дней подряд забывала чистить зубы, потом пропускала неделю, потом — недели. Нажила дырку в зубе, но к дантисту не обращалась. Стала дерганой, переменчивой, слезливой, непредсказуемой. Рыдала, твердя, что Джона ее разлюбил, а он — одурманенный, толком ни на что не реагирующий, голова забита бесконечными подробностями анатомии — списывал эти взбрыки на погоду, скуку, анемию и ПМС, обнимал ее, торопливо целовал и — ничего не говорил. Себе он объяснял это депрессией: расстраивается, потому что не находит работу. Ни в коем случае не давить. И он ничего не говорил. Ничего, ничего, из месяца в месяц ничего, хотя она разваливалась на куски. Ночью, вставая в туалет, он заставал Ханну у окна — что-то бормочущую. Он решил, что она ходит во сне. Он ничего не говорил.

Задним числом он понимал, что вел себя как дурак. Но ведь не было отчетливого водораздела, неонового знака, сирены. Жизнь обходится без восклицательных знаков. Он стоял рядом; она варилась в кипящем котле, градусы все увеличивались.

И лишь в декабре, вернувшись поздно вечером из медицинской библиотеки и обнаружив опустевшие книжные полки, а Ханну — в груде конфетти, он понял.

— Я вырезала острые буквы.

Он стоял в дверях, присыпанный снегом рюкзак все еще за спиной.

— Они опасны.

Он поднял с пола свой «Эволюционный анализ».

Глубокие выемки остались на месте «ц», «н», «з». «Эволю ио ый а али».

Ханна дрожала, улыбалась печально:

— Ты мог порезаться.

Джона успокоил ее, как мог, налил для нее ванну.

Припрятал бритву, уложил Ханну в воду и сказал:

— Сейчас вернусь.

Он прокрутил контакты в ее телефоне, отыскал Джорджа.

— С ней плохо.

Джордж ответил — таким тоном, словно давно этого ожидал:

— Буду через час.

Он увез дочь домой, в Грейт-Нек. Две недели спустя, вернувшись с рынка, Джордж услышал наверху шум воды. Ханна стояла под струей, бившей ей прямо в грудь, одежды утоплыми крысами льнули к ее телу. Она и обувь не сняла. Она визжала, боясь всего, подозревая в злом умысле даже воздух. На отца она замахнулась полупустым флаконом шампуня. Пробила кулаком стеклянную полку под зеркалом, на запястье наложили двадцать шесть швов.

Хотя на следующий день ему предстоял очередной тест, Джона примчался на такси в медцентр Университета Нассау. Джордж приветствовал его рукопожатием. Лицо его не выражало гнева, никаких «Почему ты не сказал раньше?» или «Что ты сделал с моей дочерью?». То же усталое смирение, что слышалось в его голосе по телефону, как будто для Джорджа эта катастрофа, извращение вселенной, была не новее песка на берегу. И Джона, до тех пор считавший, что мать Ханны умерла от рака молочной железы, — ведь так говорила ему Ханна, — догадался:

— Вы здесь уже бывали.

Джордж кивнул.

— С Венди.

Джордж снова кивнул.

Джона смолк. Он не стал спрашивать, что же в итоге случилось с Венди, но понимал — ох, как хорошо он теперь это понимал — то был не рак. Сидя на твердом пластмассовом стуле в приемной, прислушиваясь к больничным звукам, которые к тому времени стали для него привычными, — писк пейджеров, скрип резиновых колес — он с огромным усилием заставил себя перебрать разговоры с Ханной о ее матери и в результате пришел к отчетливому убеждению — был ли он прав или переписывал прошлое? — что Ханна отказывалась говорить о смерти Венди не из-за горя, а из страха, как бы, узнав диагноз, Джона ее не бросил. Он покосился на Джорджа — тот постукивал по полу носками высоких шнурованных башмаков — и уверился: ему подсунули порченый товар.

Месяц спустя Джона противозаконно сдал квартиру в пятиэтажке другому арендатору и перебрался к Лансу. Из Виллиджа до больницы — сорок минут на метро, но Джона не хотел оставаться в городе, тем более в той квартире. Свои вещи он собрал за несколько часов, многие из них так и лежали в коробках. Он не дотрагивался до них с месяц, потом понял, что дело затянется, и принялся распаковывать свое имущество.

Прошло полтора года — и вот он здесь, все в той же ванной на втором этаже. Подпорки, на которых лежала стеклянная полочка, выдрали из стены, и в плитке под зеркалом остались кое-как зацементированные дыры. Полтора года; полтора года без свиданий, полтора года старения, голода, обжорства, полтора года попечения о былой подруге и попыток ее развеселить, проездные на десять поездок (не в часы пик), и кроссворды, и отрицание, и сожаление, и тщета, превыше всего — тщета, и убежище, которое обретаешь в рутине. Он так и не смог перевалить через это и жить дальше, потому что так и не понял, что же это такое. Ханна жива. Ханна обнажена. Он мылит ей спину. Он поливает ей голову.

В четверть шестого Джордж заказал пиццу. Поедая пиццу, Джона прикидывал, закончились ли поминки по Инигесу и чем. Вряд ли шумной потасовкой, они же не ирландцы. Наверное, жилье Инигесов пропитано темными ароматами католического фатализма. К чему думать об этом?

В шесть он поднялся. Нет, нет, я тебя отвезу, сказал Джордж. Джона отказался. Хотелось пройтись по свежему воздуху, размять ноги. А главное — поскорее убраться отсюда. За это желание он себя ненавидел.

— Не стоит оставлять ее одну в доме, — отговорился он.

— Пять минут, — фыркнул Джордж.

По дороге он спросил:

— Ты подумал насчет того, о чем я с тобой говорил?

— О чем это?

— Я поразузнавал. Нашел удачный вариант. Круиз. Мы говорили об этом в прошлый твой приезд.

— Не помню. (Все он прекрасно помнил.)

— Рождественская неделя. Праздничный ужин включен в цену. Круиз по Карибам. С остановками на островах и все такое.

— Звучит неплохо.

Джордж кивнул:

— Так что ты думаешь?

— Думаю, что звучит неплохо.

Джордж уставился на него и, не дождавшись продолжения, сказал:

— Ты бы мне так помог. Спать можешь внизу. Там же есть кровать.

— Угу! — коротко кивнул Джона.

— Ты ведь и так частенько к нам наведываешься, — гнул свою линию Джордж. — Днем будет приходить Бернадетта. Ты только ночи прикрой.

— У меня в это время каникулы.

— Ты это уже говорил, я тебя понял.

— Я сам хотел бы уехать.

— Потом уедешь. Всего-то неделя.

— Да, так…

— Ты сам сказал, что у тебя две свободные недели.

— Я… о’кей, но…

— Одну неделю проведешь здесь, вторую делай что хочешь. Уедешь на Новый год.

— Почему бы вам не взять ее с собой?

— Ты не хуже меня знаешь почему.

— Честно говоря, не вижу особой проблемы.

— Это же корабль, Джона.

— На борту, конечно же, есть врачи.

— Не в том дело. — Джордж покачал головой. — Мне нужно вырваться.

Джона промолчал.

— Не так уж много я прошу.

Джона промолчал.

— Если б это от меня зависело, я бы взял Бернадетту на все время, но это же невозможно, сам знаешь.

— А Рис?

Рис, тетка Ханны по матери, жила в Огайо.

— Они с Льюисом везут детей к его родителям в Делрей-Бич.

— Должен же кто-то найтись.

И тут Джордж сказал:

— Она просила, чтобы это был ты, Джона.

Вина покладиста, вина изобретательна. Она манипулирует нами, склеивает несвязанные события, ищет причины. Мертвый мужчина, больная девушка. Паровой котел вины и так уже исходил дымом, а теперь разгорелся еще жарче.

И ведь Джордж в самом деле не так уж многого просит.

Вообще-то он не просил Джону даже навещать Ханну. Не просил его варить кофе, расчесывать Ханне колтуны, порой являться с букетом. Он сам, по доброй воле, начал делать все это, и его поступки стали для него законом. Каждый его визит обязывал к десяти следующим, и кого винить, если не себя. Он сам установил такой обменный курс.

Вот и станция.

— Я могу тебе заплатить, — предложил Джордж.

— Не надо мне платить. — Джона застегнул свой рюкзак. — Я подумаю.

— Позвони мне.

— О’кей. (Ведь это еще не значит «да».)

— И поскорее, надо еще заказать билеты.

— Я позвоню. (То есть он сказал «да».)

Джордж обнял его за плечи:

— Ты мне жизнь спасешь.

— Я позвоню.

Легкий летний дождь, тонкий туман висит, ни за что не цепляясь, но после город отчего-то становится грязнее прежнего: крышки люков — тусклые монеты, ветер несет обрывки мусора. Уже начало девятого, но многие магазины открыты. Продавщица из «Барракуды» выскочила перекурить. Мужчина с накладными ресницами под зонтиком — грустный смайлик — помахал рукой, останавливая такси, и подмигнул Джоне, который брел по Авеню А.

Привет, мир! — думал Джона. — Привет и пока. До завтра.

Он заскочил в лавочку, взял упаковку претцелей и подошел к пуленепробиваемой кассе. Кассир пробил чек, не отрывая глаз от черно-белого экрана: «Ред сокс» играли против «А».

— А что «Янкиз»? — поинтересовался Джона.

— Ничя из-за дожя.

Кассир уронил монетку, нагнулся за ней, а когда распрямился, вместо него Джона увидел Рэймонда Инигеса.

Джона попятился, смахнул ряд банок с арахисовым маслом, врезался спиной в морозильную камеру.

— Эй! — Клерк вскочил на ноги. — Вы чёвё такоё? Вы глупыё? — Кореец, лет шестидесяти с лишним. — Вы разобётё чё-тё.

— Извините! — Джона выбежал из магазина.

Он остановился на углу, согнулся, облизанный сырым воздухом, впился ногтями в ладони. Бессмыслица! Потерял контроль над собой. Если уж этот кореец померещился ему Рэймондом Инигесом, им может обернуться кто угодно.

Заглянул осторожно в магазинчик. Кореец снова уткнулся в телевизор. Ничего плохого Джона ему не сделал.

Все, успокойся. Успокойся же!

Он вошел в свой дом, задев дверью здоровенный сверток в коричневой бумаге. Адресован ему, из Бисмарка. На миг он устрашился, что это бомба. Подложена Рэймондом — живым мертвецом — или кровными мстителями. Оторвет ему руки, размажет клубничным джемом по стене. Да остынь же, остынь! Приди в себя, слышишь?

Джона ощупал сверху подозрительный сверток. Кто пошлет ему бомбу из Северной Дакоты? С центральными штатами он вроде бы не ссорился, напротив — там он закончил один из лучших университетов. Тамошние жители не станут посылать взрывчатку наугад, — хотя, правда, Унабомбер оттуда, но ведь он давно гниет в тюрьме. Наверное, это… впрочем, он понятия не имел.

Внутри оказалась простая белая коробка, запечатанная с обеих сторон большущими фабричными скобками. Джона разогнул их ключом от квартиры, наружу попер пенопласт.

— Вот черт! — сказал Джона.

Огроменный кубок, больше метра в высоту, увеличенная копия Кубка Стэнли, с «золотыми» ручками в форме виноградной лозы и «мраморным» основанием. На взгляд Джона оценил его в девяносто тысяч наклеек от мюслей плюс $13,95 за гравировку.

ВЕЛИКОМУ ДЖОНЕ СТЭМУ

СПАСИТЕЛЮ ДАМ

ПЛАТЕЛЬЩИКУ ЗА СВЕТ

ТЫ ПРАВИШЬ ВСЕЛЕННОЙ ЛЮБВИ

ЗЛАТЫМ СКИПЕТРОМ ЧУДЕС

Отхохотавшись, Джона высвободил свой трофей из упаковки и потащил его наверх, перешагивая через скопившиеся на неровном линолеуме лужи. Дверь квартиры была распахнута, и Джона сразу прошел внутрь.

— С ума сошел? — окликнул он друга. — Куда я это пристрою?

— Его нет. Он сказал, я могу подождать вас.

Джона обернулся. На диване сидела Ив Джонс.

6

Она повела его в убогий подвальный бар в шести кварталах от дома.

— Первое, что пришло на ум, — пояснила она, оглядываясь по сторонам и кусая губы при виде ободранной штукатурки на стенах. — Я раньше жила тут поблизости, но уже давно.

Он сказал, что все прекрасно.

— У меня невысокие требования. Я вообще редко выбираюсь.

Они сели в отдельной кабинке. Она заказала выпивку, он спросил, как она.

Она показала ему забинтованную руку:

— И еще плечо. В общей сложности шестьдесят два шва.

— Господи!

— Спасибо вам, что обошлось так, — сказала она. — И вы пострадали. Бедняжка!

Он понял, что она говорит о его локте.

— Зарастет без шрама. А если будет шрам, у меня есть что рассказать.

Она улыбнулась.

— Спасибо, — повторила она. — Большое спасибо.

Вблизи черты ее лица казались еще нежнее, чем на газетном снимке: подбородок — турецкая сабля, чуть надутые губки. Водолазка плотно облегает небольшую, но высокую грудь. Глаза — туманные озера. Уши — фарфоровые блюдечки — проколоты во многих местах; в козелке левого уха бриллиантовый гвоздик, с мочки правого свисает на золотой цепочке гранат. При каждом ее движении камешки сверкали и переливались, словно она плакала — не глазами, ушами.

— Надеюсь, вам дали передохнуть, — сказала она.

— С пятницы снова на работе.

— Безобразие какое! Вам должны были дать… не знаю… отпуск за отвагу?

— Скажите это шефу, — рассмеялся он.

— Наверное, вы читали эту статью?

Он ответил стоном.

— Что с ней не так?

— Та фотография, — сказал он. — Я на ней дурак дураком.

— Перестаньте, — сказала она. — Очень хорошее фото.

— И он все выдумал, — продолжал Джона. — Я не ординатор и не хирург. И уж никак не Супермен.

— По крайней мере, ваше имя он написал правильно.

Он приподнял брови:

— Вы — не Ив?

— Ив. Он написал не через ту букву.

— Какую же букву тут можно перепутать? — удивился он.

— Не в имени. В фамилии. Джонс.

— Как же пишется «Джонс»?

— Через два «Ж».

Он засмеялся:

— «Жжонс»? Как «жжёт»?

— Произносится «Джонс», «Дж». Но пишется «Жжонс», два «ж». Та же самая фамилия, но в какой-то момент кто-то напутал. Эти буквы на клавиатуре рядом, а может быть, еще раньше какой-нибудь мой предок так произносил или писал. А у вас, кстати, интересное имя. «Стэм» значит «ствол». Корень всех благ, доброе земное божество.

— Точно, это я, — сказал он. — Чтите мою силу.

— Откуда такая фамилия?

Он проглотил кубик льда.

— Тоже ошибка. Штейн. Так записали на Эллис-Айленде.

— Сплошные ошибки, — сказала она. — Это нас роднит.

Он улыбнулся и отпил глоток.

— Хотя бы имя настоящее, — сказала она. — Не то что «Жжонс».

— Необычное, — согласился Джона, — но сойдет.

— В нем есть смысл. А мне приходится по пять-шесть раз перезванивать в банк, чтобы правильно оформили кредитку. Фотография на водительских правах — ужас ужасный, но не стану же я заново оформлять документы. Паспорт, счет в банке, диплом, любые тесты, которые надо подписать, — нигде, никогда мою фамилию не пишут правильно. Даже спам я получаю не на ту фамилию. Еще по одной?

Он заглянул в стакан и удивился, увидев, что там пусто. Когда он в последний раз пил под будний день? Никогда, ни разу, с тех пор как поступил в медшколу. Кое-кто из однокурсников мог явиться на дежурство с похмелья, но только не он. Он — Человек Ответственный.

С другой стороны, расслабиться, пусть искусственно, ему не помешает. После такого дня. Он тоже человек. А его заставляют работать на износ. И еще Ханна, и Джордж… в худшем случае он крепко проспит эту ночь, а это же облегчение после стольких ночных кошмаров.

Он кивнул, и она направилась к бару.

Пока она ждала у стойки, он присматривался к ее фигуре. Изящная, волосы рассыпаны по плечам. На спине угадываются очертания повязки. Его так и тянуло притронуться к ней.

Она вернулась с напитками и миской орешков.

— Спасибо, — сказал он.

— Вы спасли мне жизнь. Расплачусь парой стаканов джина с тоником.

— Нормально. — Он отпил глоток. — Тем более их тут разбавляют.

— Знаю. Извините, — вздохнула она. — Было неплохое местечко. Интересные люди. Моя мама целовалась с Лу Ридом у той стены.

— Неужто?

— В моем детстве Ист-Виллидж был еще Ист-Виллиджем, а не парком аттракционов, как сегодня. — Она закусила губу. — Не хотела вас обидеть. Извините.

— За что извиняться? Я живу здесь, потому что так дешевле.

— У тетушки с субсидируемой квартплатой?

— У друга с собственным трастовым фондом.

— О! — протянула она. — Исчезающий вид.

— Он был под кайфом? Когда вы пришли?

— Подожду результата моего анализа.

Он расхохотался, струйка джина с тоником потекла по подбородку на стол. В смущении он потянулся за салфеткой — салфетки не оказалось на столе. Потому что она уже взяла ее и вложила ему в другую руку. Он утерся.

— Классно.

— Чего волноваться? Все кайфуют. Как там в песне поется?

Он опять рассмеялся.

— Он — Ланс его зовут, — он пять раз в неделю ходит в кино с девушкой, не с подружкой, а с коллегой-режиссером, познакомились на фестивале. Обкурятся и топают в BAM, «Фильм-форум» или в «Ангел…» — как его, бишь? Не припомню.

— «Ангелику».

— Именно. — Тут же раскаявшись в том, что оклеветал друга, он добавил: — Он хороший парень. Пустил меня жить всего лишь за коммуналку. И он умный. Потерянный немного.

— Знаю таких.

Недовольный собой, он переменил тему:

— Значит, это одно из ваших местечек.

— Было прежде. Народ тут толпился. — Она поглядела по сторонам: кроме них двоих, никого. — А теперь… печальная пустыня, верно? Хотя еще, наверное, рано.

Ее слог вызвал у него улыбку. Печальная пустыня. Иные ее выражения словно прямиком заимствованы у Бронте, все в кружевах, но точны и уместны. И она старается, да никак не может, замаскировать отличное образование.

Так зебра — она черная в белую полоску или все-таки белая в черную?

— Вообще-то я уже более двадцати пяти лет здесь не бывала, — уточнила она.

— Погодите. Вам сейчас тридцать?

— Тридцать один.

— Тридцать один минус двадцать пять — вам тогда было шесть?

— Более двадцати пяти лет, — уточнила она. — Еще меньше. Три, четыре.

— Родители водили вас по барам с трех лет?

— Они считали неправильным оставлять ребенка с няней.

— Это… — Все ссылки на общепринятые нормы, какие лезли ему в голову, внезапно показались мещанскими. Вместо упрека он предпочел конкретный вопрос: — И вы что-то помните?

— Разве такое забывается?

— Но три года — это слишком мало, чтобы… чтобы запомнить.

— Я помню себя с полутора лет.

Он поставил стакан на стол.

— О’кей. Этого не может быть.

— Очень даже может. Помню себя на качелях во дворе, где жили дедушка с бабушкой. Я была одета в розовый комбинезон, отец вертел передо мной пластмассовую уточку. В восемь лет я спросила его про эту утку. Он спросил: «Какая утка?» Пластмассовая, во дворе у дедушки с бабушкой. «Ах, та?» Он сказал, что они выбросили ее в тот же день, когда купили: она плохо пахла. В тот же день, — повторила она. — Я играла с ней всего один раз. Но я могла бы и сейчас нарисовать ее по памяти.

— Это реконструкция, — сказал он. — По фотографии или по рассказу отца.

— В тот день мы не фотографировались. И отец не вспоминал про эту игрушку, пока я не заговорила о ней. Он даже не сразу сообразил, о чем это я.

— Значит, про утку упоминала мама.

— К тому времени ее уже три года как с нами не было. Поцелуй Лу Рида увел ее в Сан-Франциско.

— Ваша мать сбежала с Лу Ридом?

— Ненадолго. Не думаю, чтобы этот роман затянулся.

— А потом?

— Она так и не вернулась. — Она откинулась на спинку стула, улыбнулась, скрестила руки на груди. — Безумие, но так оно и было.

— Ну и… ну. — Он прихватил горсть орехов. — На вашем фоне я — старый зануда.

— Глупости. Я хочу знать о вас все. Потому-то и пришла познакомиться. Правда, Джона Стэм, я должна понять, реальный ли вы человек.

— Реальный.

— Но то, что вы сделали, — это необычно. Незаурядно. Вы сами это понимаете?

— Да ладно.

— Не принижайте. Благодаря вам я осталась жива.

Он поднял глаза:

— Это хорошо.

— Спасибо, — сказала она.

— Был рад. — Он чуть было не добавил из скромности: «Я бы сделал это для кого угодно», однако, глядя на нее — точеная шея, фарфоровые ушки, — засомневался, а правда ли это. Будь она уродиной — или если бы резали не ее, а Рэймонда Инигеса?

Он сказал:

— Сперва расскажите мне о себе.

— Итак, в последнем эпизоде моя семья пала жертвой «Велвет Андеграунд».[5] С этого момента, увы, сюжет несколько провисает. Мой отец торговал автомобилями и продолжал торговать ими после развода с матерью. Я училась в школе, потом в университете. Получила диплом. Потом жила в Бруклине, пока он не превратился в Бруклин. В данный момент я обитаю в огромном псевдогородском наросте под названием Хобокен.

— И вы из такой дали приехали ко мне, — сказал он. — В старый парк аттракционов.

Она улыбнулась:

— Самое малое, что я могла сделать.

— В каком университете вы учились?

— В Йеле.

— Ничего себе.

— Lux et veritas.[6]

— Моя сестра училась там, — сказал он. — Девяносто четвертый, что ли, год. Ее зовут Кэтрин или Кейт. Кейт Хаузман. В браке она Хаузман. А тогда она была…

— Кэтрин или Кейт Стэм? — предположила она.

— Угу. — Он посмеялся собственной глупости. — Именно.

— Мне это имя сразу показалось знакомым. До чего же тесен мир! Вы обратили внимание, что все сверхобразованные белые ньюйоркцы так или иначе знакомы друг с другом?

Он хихикнул:

— Теория шести рукопожатий. Даже двух.

— Я помню вашу сестру. Она пользовалась популярностью.

— Точно.

— Скажите еще, что и замуж она вышла за однокурсника, совсем бы великолепно.

— Не-а. Парень из бизнес-школы. Немец.

— Прямиком из Фатерлянда?

— Родился в Берлине. Работает в Deutsche Bank. Они живут в Гринвиче, растят дочку. Гретхен сейчас два с половиной, и она снова беременна — то есть Кейт, а не Гретхен. — Он перевел дух. — Вот, собственно, и все.

— Никогда бы не вообразила вашу сестру в роли домохозяйки.

— Она не сидит дома. Работает на коннектикутский хедж-фонд. Тоже получила диплом MBA — в Уортоне.

— Господи! — произнесла Ив. — Что вы еще мне поведаете? Факты, факты, Джона Стэм! Они ударяют мне в голову.

Он еще порассказал о себе, о родных, о Скарсдейле. Вспомнил, как ребенком играл с отцовским стетоскопом, как в отрочестве преодолел нежелание идти по стопам отца. Он два года уже не пил и превратился по этой части в легковеса: Ланс мог потребить пол-литра джина, выкурить пару косяков и забивать гвозди, не попадая молотком по пальцам, а у Джоны после второго стакана развязался язык. В руках и ногах он ощущал приятное покалывание и решил не противиться. Женщина слушала. Она была веселой, красивой, умной, а главное — ей было интересно, она слушала так, словно каждое его слово имело для нее значение. Еще бы, ведь Джона спас ей жизнь. Но не только это: женщина была прекрасна и искренна, он стал ей дорог, и в нем шевельнулось что-то, что Джона не сразу опознал как влечение, — не сразу, потому что этот механизм в нем давно заржавел. Он говорил, она говорила, он что-то узнавал о ней, она о нем, и, почувствовав жар, он краешком глаза подметил, как почти соприкоснулись кончики их пальцев. Он рассказал ей, что его отец учился в Рэдклиффе, а мать в Гарварде, а она спросила, не сделали ли они операцию по перемене пола, и он рассмеялся и сказал:

— Довольно пить.

— Все-таки это довольно замкнутая элита, — сказала она. — А вы какой плющ произрастили?

Он покачал головой:

— Университет штата Мичиган. Наш талисман — черная овца.

Она вздохнула:

— Что ж, не всем везет.

— О, да замолчите!

— Полагаю, ваше решение не привело электорат в восторг?

— Я не оставил им выбора. Меня бы взяли в Браун или в Коламбию, но я не хотел поступать в Браун или Коламбию, потому что я был рассерженным молодым человеком…

Она захихикала.

— Был. Сейчас уже нет. Теперь я не рассержен, а скорее… уперт.

— Джона, Джона, белая ворона.

— Да, и я подумал: поступлю в государственный универ им назло. — Он прикончил орешки.

— А они, увы, во всем вас поддержали. Кошмар! — отозвалась она. — Dans nos temps modernes, il n’existe pas de horreurs plus dignes que celle.[7]

— Yo hablo espanol,[8] — сказал он.

— Я сказала: «бедняжка».

— Не красуйтесь, — сказал он.

— Меня несколько раз арестовывали за злостный снобизм.

Он рассмеялся.

— Дайте-ка угадаю, — сказала она. — Ваша подружка училась в Принстоне.

— Э-э… нет.

— Я что-то ляпнула?

— Нет-нет.

Он понял по проступившей у нее на лбу морщине, что вид у него сейчас зверский, хотя он вовсе не злился, просто не привык отвечать на вопрос о подружке. Ив начала извиняться, и он сказал:

— Все в порядке, вы ни в чем не провинились.

Наступило тягостное молчание. Он прямо-таки видел, как она перебирает варианты: пошутить, снова извиниться, сменить тему, выйти в туалет, распрощаться. Он мучительно пересматривал те же возможности, и вдруг одна и только одна возможность представилась ему — настойчиво, свирепо. Сказать правду. Он спас ей жизнь, и по крайней мере из благодарности она может сделать для него это — помочь облегчить душу. Он никогда никому не рассказывал о Ханне. Его родные отучились задавать вопросы, а Ланс, знавший ее с детства, Ланс, который свел их, черт побери, — Ланс повел себя странно, не желал даже упоминать о ней, словно она вдруг исчезла с лица земли. Джона догадывался, что такое поведение вызвано чувством вины, как будто Ланс подставил Джону этим сватовством. Кроме них в курсе дела был только Вик, и умница Вик понимал, что Джона не хочет разговаривать об этом. Обычно и не хотел. Но сегодня навалилось одиночество, он не смог удержать на лице маску, он хотел поговорить об этом — и у него был собеседник, сидел прямо напротив него.

И не просто первый встречный. Он хотел поговорить о Ханне, это так, но хотел поговорить о ней именно с Ив. Незнакомка, вдруг ставшая близкой, — идеальный слушатель, потому что она ему нравилась (еще как нравилась, встало на нее адски), нравилась, ибо после двух часов непринужденной беседы она словно предугадывала, что он скажет и чего захочет, и в то же время Джона сомневался, увидятся ли они когда-нибудь вновь. И хотя он опасался, как бы самому себе не опротиветь, пустившись в такие подробности, как бы не показалось, будто он исходит жалостью к себе, напрашивается по дешевке на женскую симпатию, едва он заговорил, тугая пружина внутри ослабла, алкоголь пришел ему на помощь, и она помогла: она слушала, кивала, слушала. Она все выслушала, а когда он закончил, потянулась к нему через стол и погладила по руке.

Он сказал:

— Прошу прощения.

Она поглядела на него:

— Никогда, никогда не просите прощения за любовь.

По дороге к своему дому он вновь принялся извиняться — теперь уже за то, что первым свернул этот вечер:

— Мне через пять часов на работу.

— Хватит извиняться, Джона Стэм! Супермену это не к лицу.

Они подошли к дому. Он обернулся к ней:

— Приятно было поболтать с вами, Ив.

Она кивнула и сказала: «Да». Ее тело подалось навстречу ему, и он сделал то, что было в тот миг вполне естественным, — обнял ее. Руки у него на шее почему-то показались знакомыми. Она была примерно одного с Ханной роста, затылком терлась о мягкую кожу его подбородка, где уже проступила с утра щетина; когда Ив разомкнула объятия, обнаружилось, что ее волосы зацепились за эту щетину, как за липучку. Он рассмеялся, хотел рукой смахнуть ее прядь, но она подняла голову и притянула его лицо навстречу своему, и ее губы оказались мягкими и податливыми.

Она отступила, коротко помахала рукой. Он смотрел ей вслед, как она растворяется в теплом тумане, а потом вошел в дом и поднялся наверх, слегка покачиваясь, недоумевая, почему так и не решился попросить у нее телефон.

7

Страница 17 «Руководства для студентов третьего года обучения», официальной брошюры, выдаваемой учебным отделом при больнице Верхнего Манхэттена:

«В особенности трудно дается практика в хирургическом отделении. Дежурства затягиваются, темп дневной работы резко ускоряется. Студенты, которые перестают заботиться о своем физическом или психическом состоянии, утрачивают способность эффективно функционировать. Помните: только здоровый студент — успешный студент».

Со страницы 9 Книги, скрепленных скобкой листков коллективной студенческой мудрости (составлена в 1991 году третьекурсниками Гэри Глаучером и Конни Тейтельбаум, ныне состоящими в счастливом браке и имеющими доходную ортопедическую практику в Тенафли, штат Нью-Джерси):

КАК ПЕРЕЖИТЬ ПРАКТИКУ В ХИРУРГИИ,

или

И ЗА ЭТО Я ПЛАЧУ ДЕНЬГИ?

Основные принципы выживания в хирургии:

Нет еды

Нет сна

Нет проблем!

К третьей неделе практики в гастроэнтерологии Джона освоился среди груд вырезанных кишок. Уборщики выкинули последний экземпляр «Пост», ординаторы сочли, что третьекурсник успешно поставлен на место и усвоил урок, и вновь стали обращаться с ним, как со всеми студентами, — то есть как с придурком.

Его команду возглавлял шеф по фамилии Иокогава; в ней числились один старший ординатор и два младших, два интерна и еще двое третьекурсников помимо Джоны. Над ними царил таинственный и ужасный главный начальник, которого Джона еще в глаза не видел, Хирург Хольц. В больнице их команда именовалась Хольц-два, имелись также Хольц-один и Хольц-три (Джона воображал их клонами своей Хольц-два и верил, что по больнице разгуливают два двойника Джоны).

Вместе с ним практику проходили Лайза Лару, прыщавая, рыжая, не простиравшая своих амбиций дальше кабинета педиатра, и Патрик Нелгрейв, приземистый, волосатый, воинственный, проводивший в больнице свои выходные, потому что ему-де скучно без работы. Лайза — нормальная, а вот Нелгрейв — убоище, откровенно занят тем, что подставляет однокашников, выставляет их идиотами перед начальством. Нелгрейв вычитывал в «Справочнике хирурга» — под-под-подготовительном пособии, которое таскают с собой все третьекурсники, — что-нибудь экзотическое и во время обхода «случайно» принимался рассуждать вслух на эту тему. Так в чем различие между грыжей Бохдалека и грыжей Хессельбаха? Ах да, первая наблюдается в пояснично-реберном треугольнике диафрагмы, чаще слева, а вторая проходит латеральнее нижней надчревной артерии, веееерно. Джона приучился тут же выпаливать ответ, когда врачи обращались непосредственно к нему, ведь стоило секунду промедлить, и тут же влезал Нелгрейв, бравируя своей терминологией. Конокрад, лицемер и врун, наносящий удар в спину, прыщ на ровном месте, делает себе карьеру, шагая по головам, — эту стратегию Джона считал до жалости инфантильной, пока не заметил, что так же ведут себя многие хирурги, хоть у них денег побольше, а волос поменьше. Засранец всегда остается засранцем.

Это хирургия, брат. Жри дерьмо и зови его паштетом.

Он приезжал к 5.25 — подготовиться к обходу, собрать инфу. Стоя у поста медсестер, Джона колотил по клавиатуре старого компьютера, копируя данные из основной таблицы и перенося их в таблицу своей группы. Простое с виду дело занимало полчаса, потому что компьютеры не были соединены в сеть, а дежурившие в ночь интерны неизменно вводили новые сведения в один комп и забывали об остальных. В результате в каждом компьютере списки пациентов и данные по ним слегка отличались. Третьекурсники носились по приемной, сбрасывали данные на диски, которые покупали, между прочим, за свои кровные.

Потом обход. Лозунг Иокогавы: К кишкам крепится зад. Только зад, не пациент, нефиг с ним рассусоливаться. Вводные и выводы: как ел, писал, какал. Кровь, газы, рвота. Сердце. Дыхание. Послеоперационные швы? Температура? Как только оклемается, срочно вон с койки. ВСК и ВЗД. Citissimo или НТД (напрасно тратите деньги). Койкооборот превыше всего. Кто не поспевает крутиться — девчонка, плакса, РЕП (руки ему поотрубать).

Всякий раз приходилось выслушивать симптомы и жалобы, которые разрастались за ночь, словно крокусы. Пока я тут оправляюсь от гистероктомии, дай-ка вся покроюсь сыпью, словно бы рассуждали эти больные. А может, добавить конъюктивит? Пневмонию? Чего пожелаете? Пациенты молили и ныли и цеплялись руками в печеночных пятнах за обвисшую грудь. У них воняло изо рта, кожа обвисала, метастазы расползались по всему организму, чтобы рано или поздно его прикончить. Они страдали недержанием, но жаловались на больничную диету. Обижались, что никто не выслушивает их воспоминания. Капризные старики и старухи, сошедшие прямиком со страниц «Дома Бога».[9] Каждый раз Джона убеждался, как прав был его отец: все виды медицины — лишь разделы гериатрии.

Джона (или Лайза, или Нелгрейв, всегда чертов Нелгрейв) стояли возле койки, оживленно обсуждая работу сфинктера и ректальный свод, — Джоне свод представлялся в виде помещения, запертого огромным коричневым замком. Все документы в ректальном своде, агент 007. Произойдет самоуничтожение. Гваяк, пока не поздно.[10]

Но главная задача студента во время обхода — тащить «корзину», бирюзовый тазик (такие подставляют пациентам во время рвоты), заполненный бинтами, готовыми повязками, ножницами, шприцами, перчатками. Хирургические наклейки трех размеров: если ординатор потребует средний размер, а в тазике остались только малый и большой, Земля остановится со скрипом и будет ждать, пока ты сбегаешь в кладовку. Лубрикант — в неиссякаемых количествах. Особенно тут, в желудочно-кишечном. Йокогава подставляет перчатку: «Мажь, Супермен!» Джона превращается в торговца хот-догами, пальцами-сосисками.

Считай, повезло, если схомячил батончик по пути в операционную. Чаще — не успел, проведешь не жрамши восемь, десять часов на ногах: колэктомия, удаление кишечного полипа, аппендикс за аппендиксом. Он надрезал, раскрывал, отсасывал, зашивал. По локти в шовном материале, учился сперва завязывать узел двумя руками, потом одной, а как-то провел целую операцию в метафизических размышлениях о возможности завязать узел без рук.

На резекцию кишечника ему выдавали степлер — в фильмах восьмидесятых так выглядело «оружие будущего». Приготовьтесь, противным электронным голосом говорило оружие. Ассистент кивал, и Джона давил курок.

Есть!

Попал прямо в кишочки.

Он видел уже немало хирургов. Курт Бурбон собирал свои операции в два блока по восемнадцать часов, освобождая себе вторник, четверг, пятницу, субботу и воскресенье для внебрачных похождений. «Браток» Альберт Закариас, Доктор Хип-Хоп, оперируя, во весь голос распевал «Настоящий ниггер не помрет». Эллиот Штайнбергер, долговязый, пузатый, лысеющий, но в нем все никак не умирал прежний Лотарио, и тоска по юности прорывалась бесконечными монологами о том, какие знойные у его дочери подружки. Тринадцатилетние, да. А что в этом дурного?

После обеда составлялся график операций на следующий день. Из уважения к приватности его нельзя было вывешивать на всеобщее обозрение. Кому надо — пусть он ординатор или сам хирург, — добро пожаловать на медсестринский пост за информацией. На самом же деле команда отряжала Джону снять с расписания ксерокопии, пустяковое задание, если б не приходилось расталкивать локтями таких же студентов-невротиков, отправленных другими командами. Все рвали друг у друга из рук папку в синем переплете, искали расписание своего хирурга, совали нужный лист в ксерокс, который срабатывал лишь от правильного тычка бедром. Настырные студенты ксерили слишком много экземпляров и оставляли их в поддоне или же выбрасывали, не порвав, в мусорное ведро, — вот тебе и приватность, смысл-то был составлять расписание в единственном экземпляре.

Перед вечерним обходом Джона пролистывал карты пациентов, отмечал данные за день, вносил результаты анализов. Анализы самому себе диктовать — все равно что учить число «пи»:

Ким Хун Ю натрий 135 калий 3,9 хлориды 101

Блэквелл Б. натрий 144 калий 4,2 хлориды 106

И так далее, по тридцать чисел на пациента.

Работа становилась увлекательной, когда цифры зашкаливали или же падали ниже плинтуса. Тут, по крайней мере, Джону охватывало изумление перед устройством человеческого тела. И он с благоговением думал: бедный чувак не дотянет до вечерней телепрограммы.

Он плавал в жаргоне, тонул в аббревиатурах. ABG, BIH, COPD, DDx, EGD, FAP, GERD, HCT, IBD, JVD, LLQ, NGT, ORIF, PICC, SBO, TURP, VAD, XRT, ZE. Знакомые слова приобретали новое значение. «Капуста» — не овощ из салата и щей, а К-А-байпас, шунтирование коронарной артерии. И «Пасть» — не чья-то глотка, а Прицельная Абдоминальная Сонограмма Травмы. Словно в рэперском клипе отовсюду неслось: ПРНИ, СЕКАС, ЩЛКА, а главное — ХО!

Точно суеверные старухи, рак они шифровали двумя буквами — СА. В слове «сантиметр» первый слог произносили с гнусавинкой, будто в больницу завезли словечки от лягушатников. Головокружительная воронка Медикода, непостижная бездна, разделяющая больных и целителей, непосвященных и избранных. Словарь сложный, зато элитарный, и стоит его усвоить, как нормальный разговор становится бессмысленным. Неудивительно, что врачи женятся на врачах и медсестрах. Реальный мир нереален.

Здесь привыкаешь к немыслимому. Здесь человечество сводится к умирающему младенцу, к патриарху в окружении жадных наследников. Персонал, пациенты, их родственники — у каждого своя роль, реплики из мелодраматических сериалов. Джоне казалось, что стоит раз увидеть, как работают легкие, — и никакие изыски фантазии уже не увлекут. Не странно ли, что после этой драмы — реальной драмы — интерны торчат на досуге в холле и смотрят сериалы об интернах?

Гоняли его безжалостно. Имели во все дырки. Он прощал хирургам и заносчивость, и грубость: их подстерегают иски о халатности, показатели смертности норовят вырваться из-под контроля, откуда ни возьмись явятся выскочки с более умелыми руками. И Джона мог оценить их чудотворство изблизи, как не могли оценить пациенты, которые, очухавшись от наркоза, чувствовали себя еще хуже, чем накануне. Он хотел стать частью этого мира — и не хотел. Он устал. Его выжигала изнутри вина. Он не понимал, выживет ли. И все это — один день на работе.

Среда, 1 сентября 2004

Отделение гастроэнтерологии, третья неделя практики

Последним в то утро осматривали семидесятипятилетнего венгра. Его жена крутилась возле койки, угрожающе трясла в сторону медиков высоким начесом. Мистер Щатмары ждал операции и занимал койку вот уже полтора дня — невиданная щедрость в наши дни строго контролируемой медицинской помощи. Ректальный пролапс и омерзительный нрав уже стяжали ему прозвище «Задница от чьей задницы отвалилась задница».

Они вошли к нему в палату с простой и ясной целью: подписать согласие на операцию. Вместо этого им пришлось выдержать сражение с миссис Щатмары, не соглашавшейся оставить мужа без завтрака.

— Я носить! — возмущалась она, размахивая пластиковым контейнером, где тесно лежали пирожки с лекваром.[11]

— Вы хорошая жена, — похвалил ее Иокогава, — но ему сейчас нельзя.

— Он не едал! — настаивала она, пытаясь выхватить контейнер, который Джона поспешно вынес в коридор и передал удивленному уборщику.

Вернувшись, Джона дослушал монолог Гиллерса, интерна: мол, хоть мистер Щатмары и голоден, придется ему нынче утром попоститься.

— Ему можно попить, если хочется, — продолжал Гиллерс, — но есть нельзя.

— Можно вода?

— Да, вода хорошо.

— Чай?

— Э… ну, было бы лучше, мэм, если бы…

— Сок?

Лайза, багровея, грызла свой кулак.

— Можно погрызть кусочки льда, — сказал Иокогава.

Миссис Щатмары осенило:

— Маленкый тоост?

— Нет, мэм, тост нельзя.

— Почему нет?

— Тост не жидкий.

— Hajna, Hajna, — сказал мистер Щатмары. — Maradj cs… ndben…

— Мой муж говори, он голодный.

— Давайте подпишем согласие на операцию, — предложил Иокогава.

И эта процедура заняла времени больше обычного. Миссис Щатмары переводила, редактировала, цензурировала, перебивала врачей вопросами. Почему его будут усыплять? Это опасно? Операция необходима? Где они учились? Женаты ли они? У нее часто голова болит, что ей принимать, пусть посоветуют.

Иокогава сказал:

— Мы пришьем прямую кишку к анусу.

— Иену?

— Анус.

— Что такое иена? — Она говорила с придыханием, «хиена», и Джоне представилось, как хирург пришивает к прямой кишке мистера Щатмары дикого пса.

— Угу, угу, — забормотал Иокогава, беспомощно оглядываясь.

— Я не знаю, что такое иена. — Она обернулась к мужу: — Иена?

Джона видел: он тут лучше всех справляется. Хамерман спрятал лицо в подмышку. Гиллерс того гляди сам себе вмажет в рожу. Лайза Лару раскашлялась и выбежала из палаты.

— Анус, — заговорил Нелгрейв, — это отверстие в нижнем конце алиментарного канала, открывающееся во время акта дефекации, а в остальное время закрытое. Ректальный пролапс, в отличие от пролапса слизистой, подразумевает…

Пронзительно заверещал слуховой аппарат миссис Щатмары, все так и подпрыгнули. Муж ухватил ее за плечо, указал на ее ухо. Она выключила аппарат и со слезливой яростью набросилась на супруга.

Иокогава, изнемогая, воззвал:

— Миссис Щатмары!

— Ему надо иену?

— Непременно.

Она передала эти сведения мужу, тот пробурчал что-то в знак согласия, слабо пожал хирургу руку.

— Господи боже! — вздохнул Гиллерс.

Нелгрейв и это занес в протокол.

Вик сказал:

— Моя подружка велела мне позвонить.

Викрам Рах, уроженец Бруклина (Массачусетс), был лаконичен, сдержан, рационален — отменные качества для будущего травматолога. Он дважды выигрывал открытый чемпионат по теннису Новой Англии среди юниоров и в анатомичке впервые появился в спортивной куртке с эмблемой клуба и вышитым под ней прозвищем: «Бостонский брамин».

У нас тут трупешник на двоих — хладнокровно приподняв простыню.

За два года Джона привык к его покровительственной манере. На практических занятиях лучшего напарника нельзя и желать: надежный, эрудированный, всегда позволит товарищам заработать очки, даже если никто кроме него не готовился. Отличный противовес Лансу: рядом с Виком даже Джона чувствовал себя отвязным.

Его подружка работала консультантом по управлению и в будние дни разъезжала из города в город. Джона, переписывавший в тот момент индекс лимфоцитов у Понтебассо Сальваторе, не мог даже сообразить, где она сейчас находится.

— В Омахе.

— А что там, в Омахе?

— Ничего, — сказал Вик. — Потому-то им и нужен консультант.

Они собирались кататься на лыжах. Дина отыскала хижину в Вермонте на первую неделю каникул по выгоднейшей цене. Вик хотел позвонить еще кое-кому из товарищей — Оливии и Джереми, Гарольду с Анитой. Классно будет.

Джона поблагодарил и отказался:

— Я занят.

— Уезжаешь?

— Остаюсь с Ханной.

— Хмм. — Непривычному человеку этот звук показался бы равнодушным, но Джона знал, что ему выражено сочувствие. Вик, как всегда, тут же изящно сменил тему: — Цветы получил?

— Да, спасибо.

— На здоровье. И усвой урок. Как тебе хирургия?

Джона выдал пятиминутный обзор, постаравшись снабдить Вика подсказками — его черед в Святой Агги наступит весной.

— Всегда носи при себе карту. Если тебе что-то поручат, скажешь: «Само собой, вот только карту заполню».

— Клево.

— Выработай деловую походку. Ну сам знаешь. Думаю, в вашем отделении то же самое.

— В общем, да.

Рассказать ему про Ив Жжонс? Джона еще никому не рассказывал. Прошло уже четыре дня, девушка не возвращалась, его подозрения вроде бы подтвердились: что было, то было, одним разом все исчерпывается. Но даже сейчас, когда он в нерешительности двигал челюстью, он ощутил тот жар, что воспламенила в нем Ив, — одну короткую искру, словно вспыхнула спичка и тут же сгорела, дав огонек поярче перед концом своей до ужаса краткой жизни.

Он сказал:

— Спасибо Дине, что вспомнила обо мне.

— Передам.

Десять минут спустя медсестра ткнула Джону в предплечье:

— Вас ищет какой-то парень. — Кивком она указала в сторону лифта, где торчал плотного сложения мужчина в шортах с лиловой сумкой курьера.

Джона подошел ближе:

— Чем могу помочь?

— Джона Стэм? — Курьер пошарил в сумке, вытащил пачку бумаг и сунул их Джоне. — Получите! — сказал он, улыбнулся и отчалил.

— Что такое? — спросил Джона, однако парень уже скрылся из виду.

Джоне показалось, будто кто-то подсунул ему обделанный подгузник, а он в растерянности продолжает держать его. «Получите». С таким присловьем обычно выдают чек, продукты, обслуживают тебя, да еще и с улыбкой. А на этот раз ему вручили что-то совсем не то.

8

— Что ж, — сказал Чак Белзер, — ни одно доброе дело…

— Это — это — это неправильно!

— Хватит бродить по комнате, сынок, до инфаркта добегаешься.

— Они подали в суд на меня?

— Постой. Не увлекайся. Пока что никто не подает на тебя в суд.

— А это что?

— На мой взгляд, обращаться в суд они могут сколько угодно, посмотрим, примут ли иск к рассмотрению. До тех пор это одна говорильня.

— Я не сделал ничего плохого.

— Разумеется, нет, но…

— Или сделал?

— Нет. Ничего плохого. Сядешь ты наконец? Сядь! Молодец. — Белзер нажал кнопку. — Мэнди, нашему клиенту нужно промочить горло. Отлично. Так. Теперь вспомним хорошую сторону. Прежде всего, ты жив и здоров, это уже плюс. И у властей нет к тебе претензий. Говорил сегодня. Копы обращались в больницу, все аттестуют тебя наилучшим образом. Окружной прокурор никогда ни в чем не дает гарантий, но я бы поставил двести против одного на то, что они дело возбуждать не станут.

Потрясающее облегчение. Сам не ожидал. Вроде бы за прочими тревогами забыл о страхе попасть в тюрьму.

— Спасибо вам.

— Рад был. Теперь о семействе Инигес. Брат, как его там — могу я взглянуть — спасибо. — Белзер нацепил очки для чтения. — Симон Инигес. Симооон. Тут ударение над «о». Я думал, это девчачье имя?

Дверь офиса отворилась, вошла гибкая блондинка и внесла на подносе минеральную воду, поставила ее на деревянный раскладной столик. Улыбнулась Джоне и выскользнула за дверь. Белзер взялся за бутылку.

— Больше никому не позволю совать мне бумаги.

Белзер хихикнул:

— Быстро учишься. О’кей. Этот Саймон — буду звать его «Саймон», «Симона» с ударением не осилить, — попробуем представить, что творится у него в голове. Он горюет. И тут ему звонит этот малый, говорит, что у Саймона есть права, можно стребовать денег, можно отомстить. Этот стряпчий, Роберто Медина, знаю я его. Да и ты тоже: он расклеивает объявления во всех автобусных маршрутах Бронкса. Злобный, напористый. Еще и рекламу ведет на ночном канале. Орет во всю глотку. Но проворный, на ходу подметки режет. Всего две недели прошло?

— И того нет.

— Проворно. Похоже, и впрямь надеется поживиться за твой счет. Первым делом я с ним поговорю. Скажу то, что узнал от прокурора: полицейские передали ему слова Ив Джонс. — Он снова нажал кнопку, вызывая секретаршу: — Позвони этому поцу Медине. Ме-ди-на, Роберто. Передай ему, что я представляю мистера Стэма и хочу как можно скорее встретиться с ним. Например, на следующей неделе. Спасибо.

«Следующая неделя» вовсе не показалась Джоне «как можно скорее», но он промолчал.

— На мой взгляд, они просто мудями трясут, — продолжал Белзер. — Нормальный суд тут же выкинет этот иск в помойку. Чтобы получить деньги за причинение смерти, они должны, во-первых, доказать наличие правонарушения, а во-вторых — что они в результате понесли убытки. Разберем факты. Парень безработный, душевнобольной, вооруженный ножом. Покушался на убийство. Об этом в газете написано. Ни один судья, ни один присяжный в мире не станет наказывать Супермена. — Белзер открыл и свою бутылку. — Нет, они, конечно, могут попытаться выжать из тебя монету. Считают тебя легкой добычей, отчего бы и не попробовать? Они рассчитывают, что ты захочешь уладить все по-быстрому. Если показать им, что их дело безнадежно и что мы подадим свой иск, да такой, что у них яйца отвалятся, обещаю тебе: они тут же заползут в свою нору.

— Так что мне делать?

— Ничего.

— Хочется уже видеть результат, — признался Джона.

— Будет результат, о’кей? Я же тебе говорю. Я разберусь. Прежде всего мы подадим ходатайство об отклонении иска.

— А если это не поможет?

— Поможет. Дело высосано из пальца, сынок.

— А если все-таки найдут зацепку?

Белзер вздохнул:

— Какую?

— Не знаю. Любую.

— Ты видел, как женщина ползла.

Джона кивнул.

— Она была ранена.

— Да.

— Он попытался ударить ножом и тебя.

— Да, то есть…

— Ладно, оставим это. Сформулируем так: ты почувствовал угрозу своей жизни.

— Да…

— Еще бы не почувствовал, — напирал Белзер. — Всякий на твоем месте почувствовал бы, и знаешь почему? Потому что вполне естественно и разумно чувствовать угрозу, когда посреди ночи натыкаешься на вопящую женщину и мужчину, который разговаривает сам с собой и размахивает ножом. Мы с тобой это уже обсуждали. По определению ты не совершил ничего противозаконного. Противоправными твои действия были бы, если бы он плюнул тебе на ноги, а ты бы раздавил его бетономешалкой. Ты принял необходимые меры, чтобы спасти свою жизнь и жизнь этой женщины.

— Понимаю.

— Тогда из-за чего ты переживаешь?

— Не нравится, что они подали на меня в суд.

— Кому ж понравится? — хмыкнул Белзер. — Но такова жизнь.

— Не моя.

— Добро пожаловать во взрослый мир. Станешь врачом, будут с тобой судиться за каждый чих. Сейчас у тебя краткий курс бойца. Ни о чем не волнуйся. Чего у тебя вид встревоженный?

— Потому что я тревожусь.

— Не стоит. Мы прибьем их к полу и сверху покроем лаком. Усек?

— Да.

Усечь он усек, но все это ему не нравилось. Ему и без того было скверно, а теперь еще придется воевать с осиротевшим семейством Рэймонда Инигеса. Но так, видимо, устроен мир: тебя толкают, ты отбрыкиваешься. В тебя стреляют, ты хватаешься за базуку. Американский закон не слишком-то поощрял подставлять другую щеку.

— Отлично, — подытожил Белзер. — А в целом как? С учебой?

— Все в порядке. — Сегодня пришлось отпроситься, чтобы прийти к адвокату. Завтра отрабатывать вдвойне. — Напряг, конечно.

— Веселей! Жизнь прекрасна. — Белзер встал. — Родителям привет передавай.

Нервы разгулялись, домой не пойдешь. Джона вышел на Юнион-сквер, протиснулся через неплотную толпу активистов, озабоченных надвигающимися выборами. Тут же и другие демонстрации, люди борются против всего — от местной администрации до глобализма, от качества мяса до больших автомобилей, каждая группа занимала свои пять квадратных метров. Двое разносчиков с дредами бродили среди демонстрантов, предлагая ароматные масла и браслеты из конопли, пахнувшей пачулями. Скейтбордисты, тощие брейкдансеры в одинаковых оранжевых футболках с надписью BOMB SQUAD. Джона праздно пересчитывал входивших и выходивших из «Старбакса». Потом двинулся по Бродвею на юг, нырнул в «Стрэнд».

Давненько он не был здесь, а ведь любил погружаться в утробу с дрожащими стеллажами. Летом на первом курсе, когда занимался исследовательской работой в Центре Рокфеллера, он заходил сюда после работы, прятался в глубине магазина, выбирал книгу наугад и читал, пока не наскучит. Один раз прочел «Мост Святого Людовика» за три часа, не отрываясь. Потом устыдился и купил эту книгу.

Книги — обычные, немедицинские — напоминали о доме. Гостиная у родителей от пола до потолка заставлена шкафами с подкисленными бумажными изданиями New Directions, антологиями русской драмы, биографиями президентов, давно не переиздававшимися гуманистическими и антицерковными трактатами. Его мать отлично разбиралась в поэзии, одно время сама подумывала стать писателем (на вопрос, почему же не стала, отвечала: сдалась).

Все это его родители успели прочесть и не раз перечитать. Но не убирали книги, поощряя любознательность в детях, — их собственная интеллектуальная жизнь, как видел Джона, свелась к ходатайствам в пользу общественного телевидения и эпидемическому росту журнальных подписок. Они получали «Атлантик», «Нью-Йоркер». «Смитсониан» и «Экономист». Они листали «Кукс», «Харперз», «Гранта» и «Американ арт ревью». Выписывали «Нейшнл джиографик», «Сайнтифик американ» и «Нью Репаблик». Сверх того мать почти виновато тешила себя «Аз Уикли», а у отца в последнее время появились хобби и вместе с ними — «Астрономер» и квартальные выпуски по чешуекрылым. Журналы накапливались кучами на лакированном столике для чаепития. Иногда Джоне казалось, что сюда стекаются сокровища из приемных всех врачей страны.

За последние два года Джона, к собственному огорчению, стал бояться и ненавидеть книги. Ничего, когда-нибудь он вылезет из окопов, и чтение вновь превратится в радость. Если он не ослепнет к тому времени.

— Джона Стэм. Вызвать врача?

Он оторвался от ряда потрепанных военных мемуаров.

Ив слегка притронулась к его спине:

— Блуждаете во сне?

— Я вас не заметил, — признался он. — Что вы тут делаете?

— Больше всего после переезда я скучаю по этому магазину. Иногда заглядываю в него после работы. Вы как себя чувствуете?

— Ниче… — пробормотал он, — ниче.

— Вид у вас замученный.

— Я… — Он помотал головой, разгоняя туман, улыбнулся: — Мне уже лучше.

— Правда?

— Намного.

— Хорошо. — Она пожала ему руку и обернулась к книгам: — За ними — тайный проход? — Она потыкала в корешки. — Которую нажать, чтобы попасть в пещеру Бэтмена?

Они вышли из книжного и двинулись на восток, словно обо всем договорились заранее.

Квартира была пуста. Ланс бросил на столе остатки своего обеда — пиццу, застывшую, словно в музее восковых фигур, с надписью: «Угощайся». Джона порылся в холодильнике и ничего не нашел. Можно сходить в кафе «Яффа». Или «Джиджи». Или…

— Одеяло найдется? — спросила она.

По пожарной лестнице они выбрались на крышу и расстелили поверх толя фланелевый плед Ланса. Небо переполнено звездами, пищащими в жалкой попытке обратить на себя внимание — разгляди-ка их сквозь загрязненный воздух.

— Я все думала о тебе, — сказала она.

— И я тоже.

— Не знаю, как это объяснить, — сказала она.

— И я тоже.

— Не будем и пытаться.

Он кивнул.

Она сказала:

— Иди ко мне.

Плед пах пивом «Голубая лента» и отборной травкой. Джона чувствовал присутствие зрителей в соседних домах, когда Ив, прижав коленями его руки, расстегивала ему рубашку, раздвигала ширинку.

Он опускал и поднимал веки, четырехсекундный интервал, и каждый раз видел ее обновленной. Сперва — слепая, погруженная в себя в поисках ритма. Потом — словно в трансе, изгибается, приникая к его обнаженному телу. В экстазе лицо выцветает, восковеет, застывает в форме сердца, сбоку она кажется горбатой, впившийся осколок оргазма. Он потянулся к ее груди, но она, схватив его руки, сунула их себе под рубашку, ударила ими себя — вроде бы ей это нравилось; Джона послушно повторил. Сальса, снизу — гудки автомобилей. Мелкие камушки набились в волосы. Восемь миллионов пар глаз следят за совокуплением. Переливается огнями Эмпайр-Стейт-билдинг, в небе тянутся белые полосы за самолетами, ее палец у него во рту.

Она спросила:

— Ты это видишь?

— Что?

— Сколько, по-твоему, людей живет в этом доме?

— Этажей вроде семь? По пять квартир на этаже. От двух до четырех человек в квартире. Примерно сотня всего.

— Хорошее круглое число, — одобрила она. — Удобно вычислять проценты.

Он кивнул.

Она сказала:

— Из ста человек в этом здании — сколько сейчас в туалете?

Он рассмеялся, погладил ее живот.

— Охота об этом думать.

— Задумайся на минутку. У скольких сейчас секс? Как минимум у восьми.

— Ты об этом думаешь, когда бродишь по улицам?

Она кивнула, уткнувшись ему в грудь.

— Должно быть, мир для тебя просто сюр, — заметил он.

— Куда бы я ни пошла, — заговорила она, — я пытаюсь себе представить, что сейчас делают люди, сколько человек этим заняты. Из ста человек не менее восьми занимаются сексом и еще восемь мастурбируют. Несколько человек едят, столько же смотрят телевизор. Эти два множества отчасти перекрываются. Можно нарисовать диаграмму Венна. Одни читают, другие гладят, третьи принимают душ, кто-то в эту минуту снимает контактные линзы. Кто-то глотает аспирин или курит. Кто-то умирает, кто-то подумывает о разводе. Один человек собирается покончить с собой. Возможно, прямо сейчас, когда я об этом говорю, он уже принялся за дело, пилит бритвой запястье. Если бы гигантская рука снесла внешние стены, открыв перед нами все щели, куда люди заползают обделать свои грязные делишки, мы с тобой могли бы наблюдать за ними словно за экспонатами в музее человеческих слабостей.

Вот что мне представляется, когда я гляжу на этот дом.

Молчание. Джону передернуло.

— Тут жарко, — сказала она. — Или ты замерз?

— Нет, — ответил он.

— Я всегда мерзну. — Она натянула свой шерстяной свитер. — Плохое кровообращение.

— Я должен был бы посоветовать тебе обратиться к врачу, — сказал он, — но мы такое не лечим. Обратись к иглоукалывателю.

Позже, намного позже, когда они спустились по пожарной лестнице и вернулись в квартиру, из третьей комнаты, служившей Лансу студией, донесся какой-то звук: семисекундная песня под душем, повторявшаяся снова и снова. Джона подмигнул Ив, та захихикала:

— Не будем мешать маэстро.

— Я провожу тебя до метро.

У остановки он сказал:

— На этот раз не забуду: твой телефон.

— Не поверишь, я последний житель Запада, обходящийся без мобильника.

— Потрясающе.

— Экономия, Джона Стэм. Экономия.

Вместо телефона она дала ему адрес электронной почты:

— Честно, это самый надежный вид связи. Как только освобожусь от работы, сразу тебе позвоню.

Он продиктовал ей номер мобильного, пейджера, домашнего телефона, адрес электронной почты.

— И ты знаешь, где я живу.

Она поцеловала его в подбородок:

— Я знаю, где ты живешь.

Все тот же музыкальный отрывок еще звучал, когда Джона вернулся в квартиру. Он решил дать Лансу пять минут, а потом сказать, чтоб выключал: пора спать. Но жесткие меры принимать не потребовалось, оглушительный грохот и наступившая затем тишина решили проблему за Джона.

Вздохнув, Джона, как преданный друг, поплелся в студию.

Ланс держал в студии первоклассное аудиовизуальное оборудование. Сейчас оно валялось грудой на полу, словно после катастрофы. Ланс, в полной боевой форме, с «Галуаз» во рту, открыл дверь и поскреб подбородок:

— Поможешь найти линзу?

Джона оглядел его в изумлении:

— Я думал, ты пацифист.

— Мы с Руби в лазерную войнушку рубимся, — пояснил Ланс. — Хочешь?

Джона вежливо отказался и убрел в гостиную.

— Мне нужно отдохнуть, — сказал ему вслед Ланс. — Надрываюсь тут. Классная штука — Интернет. С каждой минутой все больше подписчиков на сайте.

— У тебя подписчики?

— Уже шестнадцать. По большей части друзья из реала, а еще мама, но есть парочка из Канады и один из Куала-Лумпура.

— Поди-ка.

— Доллар девяносто девять с каждого, — продолжал Ланс. — Тридцать баксов в месяц за то, что люди смотрят, как я какаю.

— Только не говори, что ты в туалете камеру присобачил.

— Это часть месседжа. Откровенность. Вот что привлекает зрителей.

— Должно быть, так.

— Я частично прикрываю изображение. Мое орудие не видно. Так и надо: нельзя показывать все, иначе не клюнут. Щепотка тайны действует покруче девятисот тройских унций секса. Посмотри для примера на мою мачеху. (Очередная супруга Эдуарда Депо, силиконовая риелторша вдвое его моложе, познакомилась с ним, когда он подыскивал пентхауз после разрыва с первой миссис Депо.) Она знает, что почем, — продолжал Ланс. — Умеет ухватить мужика за член. Пока не убедилась, что все заполучит, ни на что не пошла.

У Джоны эта теория вызывала кое-какие сомнения, однако он кивнул.

— И кстати, у мамы тоже появился новый дружок.

— В самом деле?

— Граф.

Джона чуть не рассмеялся:

— В мантии?

— Ей-богу, чувак.

— Четыре, четыре мужа, ха-ха-ха![12]

— Вроде бы не такой придурок, как предыдущий. Приглашает нас посмотреть его замок. Поедем на День благодарения. Как думаешь, там и ров есть?

— А где замок-то?

— Кажется, в Венеции.

В Венеции все замки окружены каналами, напомнил Джона.

Ланс просиял:

— До чего ж ты образован, мой друг! За то я тебя и ценю. — Он уселся на пол и разложил вокруг все ингредиенты для косячка. — А что припозднился?

— Встретил друга.

— Кого?

— Ив Жжонс.

Ланс кивнул, словно это имя ничего ему не говорило.

— Ты должен ее знать, — сказал Джона. — Ты сам впустил ее в нашу квартиру несколько дней тому назад — помнишь?

— Я?

— Так она мне сказала.

Ланс отложил закрутку, наморщился.

— Какой это был день?

— Суббота. Она сказала, ты разрешил ей подождать меня.

— Наверное, так и есть.

— Ты был под кайфом?

— Под кайфом? Был ли я под кайфом? В субботу? Был ли я — хооо! Да. Да! Думаю, был.

— И сильно под кайфом?

— Вдрабадан.

— Даже не помнишь, видел ли ты ее, — подытожил Джона.

— Со мной такое не в первый раз.

— На семейных встречах не мешает?

— Мы не проводим семейные встречи, чувак. Мои родители друг с другом не разговаривают. — Ланс лизнул бумажку и свернул косяк. — Значит, она решила тебя поблагодарить, очень мило. И как? Оттрахала тебя?

— Что?!

— Орать-то к чему?

— Почему ты так говоришь?

— Потому что надо было бы. — Он присмотрелся к Джоне, вскочил, рассыпав марихуану по ковру. — Что, в самом деле? Она это сделала? Сделала?

В этот момент Джона познал паранойю, клиническую, со справкой: заговор мерещится повсюду. Ланс подглядывал за ними, уверился он, нацелил свою спутниково-шпионскую, нарушающую частную жизнь технику, что прежде использовалась только в армии и запрещена в сорока семи штатах и в Пуэрто-Рико.

Тут он одернул себя: это же Ланс.

И словно подтверждая — да, это я, — Ланс протянул:

— Чууууувак… — И вытаращил глаза так, что оставалось лишь рассмеяться над собственными подозрениями.

Джона рассмеялся и снова начал дышать, собрал учебники и потащил их к себе в комнату. Закрывая дверь, он услышал:

— Ах ты, зверюга похотливая, я тебе еще один кубок закажу!

9

На следующей неделе они с Ив виделись ежедневно.

Через рабочий день Джона брел вслепую, то и дело компульсивно сверяясь с часами, пока его не отпускали на волю. Потом толкучка в метро, бегом по 14-й, за угол — и вот она стоит на крыльце или под обкорнанным вязом. По ступенькам, тискаясь на ходу, пять пролетов за девяносто секунд, ни прелюдии, ни игры в соблазнение. Ни разу не удалось полностью ее раздеть, она всегда оставляла топ, и это придавало совокуплению перчинку недозволенности, словно они по-быстрому в туалете на борту самолета.

Пока Ланса не было, они освоили квартиру: кухню, диван, коридор, ванную, ванну, туалет, кладовку, студию — каждый уголок раскрывал свой потенциал. Их акты были архитектурны, изыски биомеханической грации, изгибы и арки, рушившиеся, когда, вдохнув чужое дыхание, они порывались к чужому согнутому колену, к чужой запрокинутой шее, еще и еще жадные прикосновения рук. Нет предела формам, которые способны принять два тела с юными сочленениями и вольным воображением.

Они ставили рекорды и стремились их побить: сколько раз в час, как далеко удастся оттянуть ногу, как сильно, прежде чем станет больно, и как сильно, когда уже больно. В час ночи она целовала его и исчезала, оставляя ему три с половиной часа на сон.

Порой он сожалел, что не может отказать ей, — сожалел утром понедельника, лунатически продираясь сквозь отчет под удивленным взглядом Иокогавы и злорадным — Нелгрейва; сожалел ночью вторника, после того как она пять раз за вечер довела его до завершения, а потом он едва полз в туалет.

Но как отказать? Она была тем, в чем он нуждался, — передышкой. Отдыхом от постылой обязанности быть все время хорошим. Быть все время умным. Быть на глазах. Быть под судом. За недолгое время с момента их встречи лето успело закончиться — бац! захлопнулась мышеловка, — и он чувствовал, как убывают дни. Уже три недели он уходил на работу в темноте и в темноте возвращался; утомительно жить в мире без солнечного света.

В этом водовороте часы, проведенные с Ив, оставались его связью с реальностью, напоминанием о том, что не весь мир охвачен безумием операционной, — об этом нетрудно забыть, проведя смену под прицелом начальства.

Секс был отличным противоядием, но еще более он ценил в Ив собеседницу. Выслушивательницу. Будто один конец кабеля подключался к его мозгу, другой к ее, и пошло качать: прямая загрузка. Ни в одной компании Джона не бывал говоруном, а тут вдруг слова хлынули неудержимо, и чем больше он говорил, тем больше нарастала потребность: снежный ком исповедей. Словно юнец, он весь день копил наблюдения, мысли, остроты, чтобы вечером разделить их с ней, когда они будут лежать рядом, опустошенные, в кружеве смятых простыней.

Он признался Ив в том, что пока не выбрал свою область медицины. Сперва думал, что будет лечить рак, но, когда Ханна заболела, его, само собой, потянуло в психиатрию. Это был Долг, Длань Божья, спустившая с небес, чтобы подтолкнуть Джону в верном направлении (правда, в Бога он не верил, тут же оговаривался он, и она сказала, что не верит, вот и еще объединяющее их звено). Разве не смешно? Как определиться с выбором профессии на всю жизнь за считанные недели бессистемной практики? Право, жаловался он ей, в медицине очень странные представления о том, как студенты должны принимать жизненно важные решения.

Ив не судила его, не навязывала свое мнение, не говорила, что он страдает ерундой. Она слушала и говорила: Ты слишком строг к себе. И он отвечал: Пожалуй. И она говорила: Точно-точно. И он говорил: О’кей.

Он признавался в том, что порой злится на Ханну так, что ему самому становится не по себе. Ему иногда хотелось ударить ее, показать, что он не шутит, и пусть не дурачится. Отработать по-быстрому программу на день. Чем ласковее он старался себя вести, тем труднее было сдерживаться, а чем сильнее злился, тем более возрастала его вина. Заколдованный круг. Понятно, говорила она. Сколько можно повторяться, пока не выдохнешься? Джона Стэм, ты же не ангел. Тебя не посылали сюда с Миссией. Он отвечал: Нет, я не ангел. Она говорила: Знаю, знаю.

Он не задавался вопросом, Ив так на него действует или же он готов был говорить с любым человеком, только бы слушали. Достаточно того, что ему стало получше. И хотя бы на время Джона решил не терзать себя самоанализом.

Ив стала белым шумом, заглушившим наиболее тревожные частоты в его голове. Например, в эти дни впервые у него на глазах умер пациент — это случилось в пятницу, — и в выходные Джону преследовали кошмары, труп поднимался с операционного стола — линии на мониторах скачут, все датчики сошли с ума — и рушился вновь, и снова поднимался, вверх-вниз, и каждый раз у него было то лицо Рэймонда Инигеса, то лицо самого Джоны. Бедный Джона Стэм. Так она говорила: Мой бедный, бедный Джона Стэм. Она знала, когда говорить, когда помолчать. Он помнил, что в жизни — в реальной жизни — она занималась психотерапией, правда, не танцами, тут Кристофер Йип снова напутал, а психодрамой, что бы это ни значило. Не желая показаться невежественным или, наоборот, снисходительным, Джона предпочитал не спрашивать, чем это она целый день занимается. По крайней мере, она понимала, как его подбодрить.

Неделя искренности. Ему не восемнадцать, он давно уже не принимает искренность как нечто само собой разумеющееся, он знает, как она редко встречается, и умеет ее ценить.

— Со следующей недели у меня другая практика.

Пятница, 10 сентября. Они снова на крыше, прижались спинами к покрытой толем пирамиде, вздымающейся у восточной оконечности здания. Джона уронил голову на колени Ив, тихонько барабанит пальцами по обнаженному животу.

— Круто, — сказала она.

Он усмехнулся. В ее речи проскальзывали жаргонные словечки — не кокетство, давно уже решил он, вполне естественные.

— Нужно посмотреть расписание. Куда впишемся.

— Джона Стэм, уж как-нибудь ты сумеешь меня вписать.

— Не знаю, долго ли еще я продержусь на трех часах сна в сутки.

— День за днем, — усмехнулась она.

Он кивнул.

— Кстати, насчет завтра. У меня прекрасная идея. — На слове «идея» она приоткрыла рот, показала язык и зубы. — Что скажешь, если мы… о-о! Похоже, ты не слишком заинтересован?

Он сказал:

— Мне пора проведать Ханну.

Молчание.

— Извини, — сказал он.

— Все в порядке. Абсолютно.

— Я бы куда охотнее провел день с тобой. Поверь. — Она молчала, и он поспешил добавить: — Честное слово.

— Нормально.

— Послушай…

— Джона Стэм, последнее ваше заявление я не считаю искренним.

— Правда, я бы хотел…

Она поглядела на него сверху вниз:

— Так сделай это.

— Ив…

— Тебя же не посадят в тюрьму, если ты не явишься туда.

— Это понятно.

— Ты свободный человек.

— Знаю.

— Со свободной волей.

— Я знаю, Ив.

— Хорошо. Раз ты знаешь, ты свободен сам принимать решения.

И она села, прислонясь к толю, закинув голову и глядя на звезды.

Снова молчание — более затяжное.

Он сказал:

— Я не могу их бросить.

Она слабо кивнула.

— Я обещал Джорджу.

— Конечно, — сказала она. — Долг зовет.

— Оставь это.

— Я не шучу, Джона Стэм. Многое меня в тебе восхищает — в том числе и то, как ты исполняешь приказы.

— Я не исполняю…

— Даже если ты сам их себе отдаешь, — закончила она свою мысль.

— Ив. — Он с трудом сел, потом приподнялся, упираясь в крышу коленями, заглянул ей в лицо. — Перестань.

— Что перестать?

— Я пообещал им, что приеду.

— Значит, пообещал. Определись, Джона Стэм: либо ты пообещал, тогда нечего придумывать отмазки для меня, или не совсем пообещал, тогда нечего придумывать отмазки для самого себя. В любом случае хватит блеять, противно!

Он смотрел на нее, добиваясь, чтобы Ив встретилась с ним взглядом. Не дождался, поднялся, закружил вокруг нее.

— По-любому завтра одиннадцатое сентября.

— Я в курсе.

— Что ты предлагаешь? Одиннадцатого сентября праздник устраивать неуместно.

— Я не собираюсь вечеринку устраивать.

— Мне было бы не по себе.

— Джона Стэм, ты пытаешься меня уверить, что до конца жизни будешь соблюдать в этот день траур?

— Да, — сказал он и огорчился, когда услышал, как агрессивно это прозвучало.

— Даже Славное Поколение забыло о Перл-Харборе. Ты же не воображаешь, что они до сих пор одеваются в этот день в черное? Мера, Джона Стэм, во всем хороша мера.

— Господи, я всего лишь спросил, что ты планировала.

Вот теперь Ив заглянула ему в глаза:

— Так тебя это все-таки интересует?

— Конечно, интересует…

— Отлично.

— Нет! Погоди! Я все равно не смогу. Мне просто интересно, чем ты хотела заняться, но я не смогу.

— Тогда с какой стати я буду тебе рассказывать?

— Это секрет?

— Да. Да, Джона Стэм, это секрет.

— Почему?

— Потому что я делюсь с тобой своими планами, исходя из предположения, что ты в достаточной мере предан мне, а если ты…

— Ив!

— Если ты не можешь отказаться от встречи — от встречи, которая, как мы с тобой оба знаем, не принесет тебе ничего хорошего, разве что укрепит и без того преувеличенное чувство порядочности, — то я подожду делиться с тобой до тех пор, пока ты не будешь готов.

— Один-единственный день. Это же ничего не меняет.

— Вот именно, — сказала она.

Весь день она вновь и вновь спрашивала его: «Весело, правда?» — будто опасалась, как бы он не передумал и не уехал в Грейт-Нек. Джона успокаивал ее, обнимал, так что в глазах всех окружающих они, без сомнения, были парочкой.

На самом деле Джона волновался больше, чем его спутница, однако в хирургии научился скрывать тревогу. Ведь он дезертировал, не хватило мужества даже предупредить Джорджа звонком. Угощаясь вместе с Ив неторопливым завтраком в «Мадспоте», он то и дело нащупывал во внутреннем кармане мобильный, поглаживал его, словно уговаривая: «Только не звони».

К полудню он немного успокоился. Наверное, Джордж умнее, чем кажется, и давно уже понял, что Джона не будет навещать их из недели в неделю и до конца жизни. Понял, что молодому человеку пора строить нормальные отношения с нормальными женщинами. Они с Ханной собирались пожениться, но ведь не поженились же! Раньше он не прибегал к этой отговорке — она смахивала на поражение, к тому же придавала смысл настояниям его матери, — но в какой-то момент разум должен взять верх над самолюбием. Да и какое самолюбие в вечном воздержании? Он же не монах.

Не говоря уж о том, что, играя в эту игру, он развивает в Ханне болезненную зависимость. Он все время под рукой, баюкает ее, снабжает воспоминаниями, обслуживает — как же ей сделаться хоть немного самодостаточной? Это не кино, любовью ей здоровье не вернешь. Она больна, ей становится хуже, а лучше уже никогда не будет. Краткие ремиссии возможны, однако следом еще более глубокий провал, и, вечно торча у нее под рукой, — волосы зачесывая, чтобы казаться прежним, — он дает ей не любовь, но видимость любви, мыльный пузырь иллюзорных романтических поз, и этот пузырь лопнет, как только — и если — Ханна сумеет его проткнуть. Себя он обмануть не мог и вряд ли был настолько хорошим актером, чтобы обмануть Ханну, — в самом деле ему это удавалось? Подлинная отвага, сказал он себе, расплачиваясь по счету, в умении сказать «нет».

И не материнским настояниям он уступил, а повзрослел и решил для себя. Пока мать изо всех сил толкала его на новые свидания, Джона отчаянно сопротивлялся. Типичный младшенький, упертый, хотя и вежливый, по форме не столь агрессивный, как сестра, но только он и смел противиться родительскому натиску. На долю матери не выпадал тот опыт, который достался ему смолоду, и эту рано обретенную мудрость он предъявлял как обоснование своего права и долга не бросать Ханну.

И лишь в тот момент, когда Ив сажала его в вагон маршрута С, чтобы ехать на край города, забрезжила подлинная причина: он боялся. Ханна была ему нужна — едва ли не сильнее, чем он был нужен ей. Он цеплялся за Ханну, не представляя без нее своего будущего: он умел жить лишь ради кого-то.

А теперь у него есть альтернатива.

Альтернатива с губами и бедрами, с грудями и улыбкой — точно солнечный зайчик на воде.

Альтернатива обнимала его за талию, пошучивая насчет миллиардов микробов на один квадратный сантиметр поручней в вагоне метро.

Альтернатива поцеловала его в кадык и вывела на поверхность в районе 168-й стрит.

Альтернатива рассказывала все, что знала об этом районе. Видишь тот ряд домов? Их специально строили под старину. На самом деле возвели их недавно, анклав белых яппи в Восточном Гарлеме. То же самое происходит в Вест-Сайде и местами на Вашингтон-хейтс. И в Бруклине происходило, еще у меня на глазах. Ты можешь сказать, что я сама — один из факторов, и будешь прав. Откуда я все это знаю? Это наш город, Джона Стэм. Разве тебе не интересно, как живет город? Музей человеческих слабостей в полный рост. Становись в очередь, дивись, бросай монету в фонтан.

Неподалеку от станции метро они вышли к необычного вида площади, окаймленной деревьями, — издали Джона принял ее за небольшой парк, но затем проступили очертания высокого белого здания в колониальном стиле. Дом стоял под углом к кованой решетке, отгораживавшей несколько акров нестриженой травы. У Джоны отвисла челюсть.

— Что это?

— Особняк Моррис-Джумел, — пояснила она. — Старейшая усадьба на Манхэттене.

Кирпичная дорожка к входу была в плохом состоянии, кое-где разбита, занесена листвой. Перед крыльцом орудовал граблями толстяк с хвостиком на затылке и козлиной бородкой, казенная рубашка департамента парков и памятников побурела от пота. На Ив и Джону он уставился так, словно они прилетели на гигантском летающем тостере.

— Добрый день, — сказала Ив. — Можно?

Он провел их внутрь и выдал билеты. Первые посетители чуть ли не за месяц, сказал он.

— История никому не интересна.

— Джоне интересна, — сказала Ив. — Он прямо-таки живет в прошлом.

Они принялись читать афишки на стенах. Дом построен в 1765 году, стиль неоклассический. Первоначально усадьба простиралась от Ист-Ривер до Гудзона, через весь остров, расположение на вершине холма сулило в жаркие летние месяцы прохладу владельцу особняка, английскому полковнику Моррису. После Революции Моррис вернулся в Старый Свет, а в доме ненадолго поселился генерал Вашингтон (впрочем, сказала Ив, это же про все старые дома твердят: тут переночевал Джордж Вашингтон), а затем усадьба превратилась в трактир. В 1801 году Стивен Джумел, богатый француз, владелец плантаций на Карибских островах, приобрел этот дом, а после его смерти в 1832 году усадьба перешла к вдове, американке по имени Элайза, с темным прошлым — в юности она была проституткой — и замечательным даром выбирать известных, пусть и не всегда благодушных мужей. Вторым ее супругом стал престарелый вице-президент, прославившийся больше всего своими дуэлями, — Аарон Берр. Этот брак продолжался меньше года, на смертном одре Берр ухитрился оформить развод.

— Неугомонный человек, — заметила Ив.

После того как дом еще раз сменил владельца, власти Нью-Йорка сочли нужным положить конец его бурной истории, превратив исторический особняк в музей. Какому-то чиновнику хватило здравого смысла сохранить обстановку в неприкосновенности, и посетители могли оценить вкус и старания Элайзы Джумел: антикварные изделия из стекла, мебель — подлинный французский ампир, высокие напольные часы, небольшая, роскошно украшенная кровать.

— «Возможно, принадлежала Наполеону», — прочла вслух Ив.

— Да полно!

— Так написано. Музейные надписи никогда не лгут, Джона Стэм. Надежны, как Священное Писание. Джумели одно время жили во Франции, общались с императорской семьей.

— И он подарил им свою кровать?

— Etrange, mais vrai,[13] Джона Стэм. И знаешь, что из этого следует? Это, вероятно, самая древняя кровать на Манхэттене. Она такое повидала, что нам с тобой и не пригрезится.

Джона развернулся на пятках, паркет заскрипел:

— Как думаешь, сколько этот дом стоит?

— Уйму.

Он потрогал лепное украшение возле двери. Они осматривали второй этаж. В доме больше никого, и Джоне представилось на миг, каково это — иметь столько денег, полностью располагать своим временем. Чем бы он занялся? Наверное, все равно стал бы врачом. Или великим изобретателем, как Бенджамин Франклин. Он с завистью представлял себе эпоху, когда благодаря удачному опыту или озарению один человек мог далеко продвинуть все науки, — не то что ныне, в эпоху специализации, когда изобретательность требуется главным образом для написания заявок на гранты.

Он обернулся к Ив, собираясь поделиться с ней этими соображениями, но тут же позабыл обо всем:

— Что ты делаешь?

Она задрала юбку до талии:

— Войдем и мы в историю.

— Слезь с кровати!

В окне за ее спиной — пейзаж, отчасти размытый трещиноватым стеклом: рябит лужайка, рябят кованые ворота, мерцает дорожка, скрепленная, словно скобами, вылезшими на поверхность корнями. Парня из департамента парков нигде не видать — может, зашел за угол дома, а может, как раз впускает новых посетителей или поднимается на второй этаж проверить, что они тут затеяли.

— Вставай. Вставай!

Джона перешагнул бархатную ленточку, а Ив тут же обхватила руками его затылок, вынудила ткнуться лицом в ее шерстяной свитер. Барахтаясь, он сбросил на пол трехсотлетние расшитые подушки. Черт, ну и сильна же она! И она смеялась, смеялась истерически, как припадочная, шептала ему на ухо, уговаривая не быть размазней. Он все поглядывал через плечо, не приближается ли здоровяк из департамента парков с граблями и наручниками, — у него нет при себе наручников? — значит, он сядет на них сверху и будет сидеть, пока не прибудет полиция и не арестует их за осквернение памятника истории. Он оглядывался, а Ив поворачивала его лицо к себе и целовала так, словно хотела желудок высосать через рот. Ее руки проникли к нему в штаны, язык — между его зубов, очаровательная, испорченная, смеющаяся, и он тоже сунул руки ей между ног и потерял голову. Кровать жутко скрипела, как бы не рассыпалась кучей шифона, вельветина, кружев, дубовых щепок и пуха. Джона торопился, торопился изо всех сил, подгоняемый и страхом, и пальцем Ив, подбиравшимся к его «гиене», и перед самым концом она сжала его пальцы на своем затянутом резинкой хвосте и показала, как ее следует рвануть за волосы, и, когда он рванул, она издала невероятный звук — словно песня кита. И он рухнул на нее, оба они задыхались, плавая в собственном поту, Ив смеялась, лицо ее было розовым, как школьный ластик. Прямо Джоне в ухо она шепнула: Vive le roi[14], Джона Стэм!

10

С понедельника начиналась новая практика, в так называемой «Синей команде», а по-местному, жестоко и точно, «у жирдяев». Бариатрическая клиника[15] служила главным источником доходов для всей больницы, и здешние врачи славились умением выставлять пациентов ВЗД. На взгляд Джоны, им бы не повредила капелька НЗ (нежной заботы) в послеоперационный период, и, может, удалось бы избежать осложнений — вроде того, что ему довелось наблюдать в ночь, когда взорвалась дама с резекцией желудка.

Но у него и без того забот хватало.

Видимо, Джона не сумел скрыть изумления при виде своего нового начальства: Девион Бендеркинг ИНТ-2 — тот самый, с заячьей губой — разорался:

— Что вытаращился, ротожопый? Не рад меня видеть?

Следующие пять дней Джона вертелся как уж на сковородке. Вне операционной у Бендеркинга на шее болтался галстук с узором, выведенным желчью, — скрученный, будто его однажды затянули узлом и так и снимали, растягивая петлю, и вешали на ночь на столбик кровати. Удавка эта наглядно напоминала студентам, что без оценки за практику точно так же повиснут и они. Матерно бранивший всех подчиненных, Джону он с особым смаком именовал задротом, хренососом — «идиот» на этом фоне сходило за поощрение — и громогласно утверждал, что в тестировании на интеллект Джона уступит его любимой кошке. (Высказаться в ответ о странных привязанностях холостяка к домашней твари Джона побоялся.) Бендеркинг отправлял Джону в библиотеку за несуществующими в природе статьями, посылал за сэндвичами «маккаффин» и выбрасывал их, едва надкусив, требовал, чтобы Джона сменил хирургические штаны и халат — цвет не подошел.

Джона честно пытался отыскать в этих издевательствах педагогический смысл — или другой смысл, хоть какой-нибудь резон. Может быть, Бендеркинга девушка бросила? Брата зарезал человек, похожий внешне на Джону? Однако эти непрерывные приставания самой своей непрерывностью свидетельствовали: Бендеркинг — садист. Крупная такая надпись белыми буквами, как на входе в ад.

— Ты всех пациентов угробишь, задрот, соображаешь? Руки из жопы. Где ты учился?

— В Мичигане.

— У меня там дядя учился.

— Здорово.

— Здорово? Ничего не здорово. То-то радость — иметь родственника, учившегося в одном университете с тобой, бесполезное дерьмо навозного жука.

Мало того, операции тут сплошь делали лапароскопическим методом, а на лапаре задача студента — направлять камеру. Правильно выполнить эту работу немыслимо: хирурги, видимо, считали, что мозг Джоны напрямую подключается к их рукам. Если все сойдет гладко, похвалы не дождешься, отстанешь на полдвижения, опередишь всего-то на…

— Назад, — говорит Бендеркинг, — НАЗАД!

— Виноват.

К тому же изображение на экране перевернуто.

Право — это лево, лево — право, низ — верх, а верх — низ. Или… он путался: низ это низ, верх это верх, а вот право это лево и лево — право, или…

— ВЛЕВО, ИДИОТ!

— Виноват.

Но когда из-за этой техники ему не доставался нагоняй, Джона искренне ею восхищался. Генерация «Нинтендо» превратила хирургию в видеоигры. Через пятисантиметровый надрез врачи направляли свои длинные и тонкие инструменты с изяществом художников…

— Еще на полсантиметра приблизишь камеру и прожжешь ему дырку в кишках, идиот!

…и с агрессией Бендеркинга.

— Виноват.

Сосредоточься на человеке, думай о пациенте. Не о пациенте вообще, а об этом конкретном, об отдельном человеке, белом мужчине сорока с чем-то лет, страдающем приапизмом: даже под анестезией эрекция не спала.

— Еще один из клуба Пипка-торчком. ВВЕРХ!

Джона не вслушивался в непрерывный поток комментариев, он уже привык к шуточкам насчет веса и бородавок, больших и маленьких членов, зарослей черных волос. Все дозволено, пока пациент спит.

— Хорошо, что хрен мелкий, не мешает работать.

Грубость Бендеркинга была омерзительна, однако в ней Джона стал различать смысл: обезличивание. Хирургу это необходимо, даже самому порядочному. Чем меньше уважаешь в пациенте человека, тем меньше пугает мысль, как бы он не умер под ножом. И сам акт вскрытия и проникновения требовал забыть о том, что распростертый на столе обрубок плоти имеет желания, мысли, близких людей, мечты. Либо так, либо воспринимать это как предельную интимность, любовный акт — или, скорее, групповое изнасилование: жертва без сознания, а нас тут десять человек.

— Будь я его женой, я бы предпочел банан. Вправо. ВПРАВО!

— Виноват.

Изображение на экране распалось на три. Джона вырубился на миг, рука дрогнула. Что-то острое с силой ударило его по ноге: Бендеркинг крепко пнул нерадивого студента. И мир вновь обрел краски.

— С добрым утром, идиот! Работать будешь?

— Виноват.

Но виноватым он себя не чувствовал. Он злился.

Глядя на экран, воображал, как мог бы отомстить ублюдку. Заклеить его шкафчик в раздевалке. Слабительного ему в кофе. Тормоза на велосипеде перерезать. Не слишком богатое воображение, да Джона и не поощрял в себе такого рода фантазии. Но классно было бы, а? Жаль, он не такой, а то было бы классно.

— Засранец сраный! — сказал он Ив.

Они валялись в гостиной. Вечер пятницы. Журнальный столик сдвинут, стопки игр для «Плейстейшн» обрушились с него на пол. В доме через дорогу — в том самом, музее человеческих слабостей — зажглось несколько окон. Женщина делала йогу. Малыш пронесся куда-то и врезался не по росту тяжелой головой. Голый по пояс мужчина курил и стряхивал пепел в цветочный ящик, окаймлявший подоконник.

— Что, опять? — спросила она.

— Задерживает допоздна. — Джона хотел поскрести спину, не дотянулся, Ив молча оказала ему услугу. — Кружка у него любимая. Единственная и неповторимая кружка для кофе. У нее разбилась ручка, и Бендеркинг заставил меня склеить все осколки, чтоб видно не было. Я провозился два часа. Осколки крохотные. Может, он ее сам нарочно разбил. — Джона бессильно потряс кулаком.

Молчание.

— Почему ты терпишь? — спросила она.

— Пятнадцать процентов моих баллов зависят от него.

— Но ты же не ночной горшок! Дай отпор.

— Ага.

— Этого малого кто-то должен поучить хорошим манерам.

— Пусть он просто исчезнет с лица земли.

— Будет сделано. — Она сделала руками пассы, изображая фокусника.

Он радостно зафыркал:

— Надеть ему бетонные ботинки! Покойся с миром! И думать о нем забыть.

— Я у тебя в долгу, Джона Стэм, так ведь? Одно твое слово.

— Сделай это!

— Сделаю. — Она поднялась, перешла в кухонную зону, взяла электрочайник. — Чаю?

— М-м…

Он поднялся и начал застегивать рубашку. Глянул на часы: одиннадцать тридцать. Еще позаниматься надо. Утром рано вставать. Ив заварила пакетик, выкинула его в мусорное ведро. Заговорила о планах на выходные. Можно затеять такую же поездку, как в прошлый раз, но кое-что будет и по-другому…

— Я не смогу.

— Почему?

— Джордж звонил. Обиделся, что я их подвел.

— А тебе-то что? Пиявка, а не человек.

— Не в нем дело.

— А в ком, Джона Стэм? Тебе явился призрак неисполненного долга?

— Он сказал, Ханна плакала.

Ив отпила глоток, поморщилась и вылила чай в раковину. Потом отвернулась от Джоны, уперлась руками в кухонный столик, плечи приподняты и напряжены. Он не знал, как быть. Попытался обнять ее сзади, но Ив вывернулась, ушла к окну.

— Прости, — сказал он.

Она молчала.

— Я не могу вот так резко все оборвать, — сказал он. — Так неправильно.

— Неправильно держать меня за второй сорт.

— Тут все сложно.

— Сложно? А по-моему, проще не бывает. — Голос ее дрогнул.

— Будь моя воля, я бы… — Он чуть было не сказал: забыл бы туда дорогу, но закончил иначе: — Добавил бы к суткам еще пять часов.

— Спасибо.

— Я же хожу на работу, — напомнил он. — Это моя обязанность, и ты с этим не споришь. Не требуешь, чтобы я прогулял.

— Дурацкая аналогия, Джона Стэм.

— Почему?

— Потому что она — вовсе не обязанность.

— А как иначе?

После долгой паузы она сказала:

— Я люблю тебя.

Его сердце как-то неприятно икнуло. Самым своим благоразумным тоном он ответил:

— Мы еще не… в смысле… не прошло и месяца.

— В этом деле не предусмотрен минимальный испытательный срок.

Он потер виски:

— Я…

— Ты тоже меня любишь.

— Ив…

— Ты рискнул жизнью ради меня. Как только ты меня увидел, ты понял, что любишь меня и что я буду тебя любить, — потому ты и спас меня. Ты же мог просто вызвать полицию. Мог наблюдать со стороны. — Она обернулась и поглядела на него в упор: — Ты бросился защищать меня.

У него перехватило дыхание.

Она продолжала:

— Каждый миг, что я живу на этом свете, я живу благодаря тебе. И вывод ясен: ты для меня все. Даже если б я не хотела тебя любить, я бы не могла иначе. Я перед тобой в долгу, и этот долг все время растет.

— Я тебе его прощаю, — сказал он.

— Это не в твоих силах. Простишь долг — он начнет расти сызнова. Пока я дышу, я принадлежу тебе.

Он хотел остановить ее: полно, образумься! — но не мог. Не мог, потому что, хотя на его слух это было безумием, она со всей очевидностью воспринимала каждое свое слово всерьез. Как свидетельство.

А как было — когда они с Ханной? По-другому. Но тоже — отдались потоку. И вот опять.

Лгать нельзя, молчать еще хуже. Он двинулся к ней, обнял, поцеловал в пробор.

— То, что я езжу к ней, на моих чувствах к тебе никак не сказывается. — Он погладил ее по спине. — И вечер будет наш.

Она молчала. Он хотел отделаться шуткой, вернуться к прежнему настроению. Но тут почувствовал, как содрогается ее живот, слезы потекли ему на руку, проникая под повязку на локте. Рана уже покрылась корочкой, но слезы все-таки щипали больное место: слезные железы человека выделяют жидкость, в которой на тысячу долей воды приходится девять долей соли.

Ханна отказалась выходить из своей комнаты: наказывала его за то, что напрасно ждала в прошлые выходные? Она и от еды отказалась, свернулась клубком и снова провалилась в сон. Джона сидел у ее постели в розовом плетеном кресле с полной тарелкой на коленях и следил за тем, как Ханна борется с дурным сном. Никому он своим приездом лучше не сделал.

Посидел и вернулся в гостиную.

— Семь букв, взаимозависимость, первая «С», третья «Б».

— Симбиоз.

Джона съел полкусочка американского сыра, остаток скормил Лентяйке Сьюзен. Мобильный телефон замигал.

Два новых сообщения.

— Джона, знаешь, чего бы я хотел…

Джона приподнял руку, прося подождать.

Получено сегодня, в час тридцать семь дня.

Привет, это я. (Это Вик.) Мы с ребятами решили устроить сегодня вечером турнир по покеру, скинемся по двадцать баксов. Начало в шесть, в общаге. Позвони, если придешь.

Три часа. Раньше семи домой не добраться, к тому же он устал, к тому же обещал провести вечер с Ив. Джона покосился на Джорджа — тот складывал газету, чтоб она стала плотнее и удобнее было писать, жевал кончик механического карандаша — и стер это сообщение.

Второе сообщение пришло, пока он сидел наверху с Ханной.

Привет, Джона Стэм.

Он резко выпрямился.

Держу пари, ты очарован моим звонком посреди дня.

Его словно подбросило пружинами дивана, одним прыжком Джона вылетел из гостиной — и в кухню.

— Джона?

— Я хотела извиниться за ту недостойную сцену ревности…

Он забрался в уголок со стиральной машиной, присел между огромной бутылью с отбеливателем и проволочной корзиной, полной задубевших полотенец.

— Надеюсь, ты нашел укромное местечко. Расслабься. Приглуши свет. Может, стоит свечки зажечь…

— Джона!

— Минуточку.

— …крой глаза, Джона Стэм. Ну же. Закрой глаза и слушай меня.

Как ни смешно, он повиновался.

— Я знаю, ты закрыл глаза. А теперь представь себе…

Полился поток непристойностей.

До чего ж богатый у нее словарь!

— Джона!

Он захлопнул мобильник, вскочил — чудовищная эрекция. Поспешно наклонился, притворяясь, будто нажимает кнопки стиральной машины.

— Чем ты занят? Решил стирку запустить?

— Секундочку!

— Если ты запускаешь стирку, там еще лежат…

— Просто — просто подожди. Я приду через секунду. — Лицо у него горело, он ждал, сжимая в руке телефон, пока Джордж, бормоча «конечно-конечно», не убрался из кухни.

Он сосчитал до двухсот, смочил бумажное полотенце, обтер им лицо. Поправил хозяйство, уложив член вдоль левого бедра, и заставил себя вернуться в гостиную. Джордж что-то царапал в кроссворде, не поднимая головы, и не заметил ничего из ряда вон выходящего. Джона пробрался к дивану и прикрылся, уложив себе на колени сумку.

— Девять букв, «увлеченный человек», ни одной подсказки.

— Не знаю.

— Ты в порядке?

— Неожиданные… неожиданные новости. (Джордж уставился на него с любопытством.) Моя мама. Ее стихи опубликуют в журнале.

— Это же здорово.

— Угу.

— Поздравь ее от меня.

— Непременно.

— Идеи появились?

— Что там у нас?

— Девять букв, «увлеченный…» Стой, я понял: энтузиаст.

— Вроде правильно.

— Джона, тебе плохо?

— Нет.

Джордж пососал ледяной кубик.

— Дать попить?

— Спасибо, нет.

Несколько минут спустя Джордж сообщил:

— Мы летим во Флориду, корабль отбывает оттуда. Или про корабль не говорят «отбывает»? Снимается с якоря? Выходит из гавани?

Кто такие «мы», призадумался Джона. Или Джордж говорит о себе «мы», напускает величия, чтобы с тем большим правом распоряжаться чужим отпуском? Психологический подход: твое личное удобство — против общественного блага.

— В общем и целом я договорился с Бернадеттой, она будет проводить здесь весь день, — продолжал Джордж. — Подробности обсудим ближе к делу, но все-таки: сколько примерно денег тебе понадобится?

— Обсудим ближе к делу?

— Да-да, конечно. Нервничаю, сам понимаешь.

— Еще бы.

— Я ценю твою помощь. Высоко ценю, поверь. Тут еще одна проблема.

Джона заскрежетал зубами.

— Какая?

— Бернадетта. Ты же ее знаешь.

— Нет. Что случилось?

— Упрямая очень. — Джордж пожевал карандаш. — Хоть кол на голове теши. Потому-то я и могу ей довериться. Но вот с Рождеством беда.

— Угу.

— Она католичка. Набожная. Ладан, святая вода и так далее. Я предлагал доплатить, но дело, похоже, не в этом.

— Предложи больше.

— Говорю же, не в этом дело. Тут деньги ничего не решают. Она хочет сходить в церковь, провести время с близкими.

— Понятно.

— Ну конечно, — подхватил Джордж. — Вполне естественное желание.

— Ага.

— Вот и выходит, что мне нужен кто-то — прикрыть эту ночь и ее выходной.

Джона предоставил этой фразе повиснуть в застоявшемся воздухе.

— Ты меня выручишь? — спросил Джордж.

— Я тоже хочу провести время с близкими.

— Вы не отмечаете Рождество.

— Не отмечаем как религиозный праздник. Но это семейный выходной.

— Если бы ты уехал с друзьями кататься на лыжах, то вовсе не повидал бы родных.

— Оно так, но…

— Ладно, оставь. Не в этом суть. Я вовсе не прошу тебя дежурить на Рождество. Не о том речь. — Джордж свернул газету. — Ты просто подумай, я лишь об этом прошу.

— А то и видно.

— За кого ты меня принимаешь?

Джона примирительно махнул рукой.

— Я вот о чем: нужна еще одна сиделка. Может, ты знаешь… нет, правда, Джона! Такое недоверие…

— Прошу прощения. Как я мог подумать.

— Ну, как бы там ни было. Ханна, ты знаешь, новых людей принимает с трудом, но если бы мы познакомили их заранее, то и в декабре не было бы никаких сюрпризов. Потому и говорю тебе сейчас: если услышишь о ком-то подходящем… — Джордж поднялся. — Уверен, что выпить не хочешь? А копченой рыбки?

— Ничего не надо.

Холодильник распахнулся, и кошка замяукала. Джордж кинул ей лосося.

Злясь на весь свет, Джона побрел в дальнюю комнату. Встал на беговую дорожку — не фурычит. Отыскал шнур и розетку, подключил. Выставил четыре километра в час и пошел шагать, пока не онемели намертво вцепившиеся в рычаг руки.

Достала фамильярность, бог знает почему установившаяся в их отношениях с Джорджем: наглость под видом приветливости, выпивка, мерзкие трусы, в которых Джордж расхаживает перед ним. С какой стати натягивать брюки, это ведь Джона приехал, а не английская королева!

Он выключил тренажер и подошел к каминной полке, где стояли горчичного оттенка фотографии Венди. Лицо неулыбчивое, пусть на лице веснушки, зато волосы словно утюгом заглажены, даже в брюках-клеш и замшевой куртке выглядит мрачной. Изначально Венди Рихтер была светловолосой и пухленькой, никакого сходства с дочерью вплоть до конца семидесятых, когда она забеременела, и тут-то началась конвергенция: как странно, чем больше у Венди на этих фотографиях вырастал живот, тем более возрастало и сходство с Ханной, пока мать и дитя не встретились — живые двойники.

Считал ли Джордж свой брак ошибкой? А если так, не была ли ошибкой и его дочь? В какой момент неудачный выбор уже нельзя назвать отклонением от правильного пути, в какой момент он становится самой жизнью?

Джона вернулся в гостиную.

— Джордж!

— М-м?

— Ты едешь в круиз один?

Краткая пауза, карандаш скребет по газете.

— Почему ты спрашиваешь?

— Любопытство одолело.

— Это… — Джордж стер неверное слово, подул на газету. — Это не твое дело.

Джона отмолчался.

— Но раз уж ты спросил… нет, не один.

— Ханна про нее знает?

— Это личное, — сказал Джордж.

— Ладно.

— Нет, не знает.

— Ты уверен?

— Откуда ей знать?

— Она не глупа. Может и догадаться.

— Я не говорю, что она глупа. Но откуда ей знать? — И вдруг решительно, даже с гордостью: — Ее зовут Луиза.

— Можешь не отчитываться.

— Мне стыдиться нечего. Мне что… — голос Джорджа упал, — мне и не жить вовсе?

— Живи.

— Мало того, что я в собственном доме вынужден украдкой…

— А кто тебя вынуждает?

— Словно я могу делать все, как захочу. Ты же прекрасно понимаешь…

— Из-за Ханны?

— Нет, из-за Ли Харви Освальда!

Джона не стал отвечать резкостью на резкость.

— Может, ей понравится, если в доме появится женщина.

— Она ее не примет. Обеим будет только хуже.

— Откуда ты знаешь?

— Это моя дочь. Я знаю, с чем она может справиться, а на что не пойдет.

— Мне кажется, ты не даешь ей достаточно…

— Даже не начинай. Не начинай, не начинай об этом!

— А сама Луиза? Если нужен предлог, чтобы их познакомить, то далеко ходить не придется: попроси ее помочь.

— У нее без того жизнь была нелегкая. Предпочту ее не напрягать.

— И будешь вечно лгать Ханне?

Джордж смял газету в тугой мячик.

— Ты-то что в этом понимаешь? Наведываешься к нам два раза в месяц. А остальные двадцать девять дней как? С понедельника по пятницу? Ты же не здесь.

Джона почти сразу же сумел отпарировать этот удар:

— Я вообще не обязан быть здесь.

— Ну так и не делай мне одолжений, если после этого собираешься мораль читать. Мне плевать, что ты делаешь и чего не делаешь. Приезжай когда вздумается или сиди дома. Но если ты вообразил, что вправе учить меня, как мне своим личным временем распоряжаться, — гори в аду.

Молчание.

Джона вернулся к дивану и принялся запихивать книги в свою сумку.

— Что ты делаешь?

Молния застряла, Джона рванул, сломал молнию, закрыть сумку не удалось. Так, с зияющим отверстием, он и перекинул ее на ремне через плечо.

— Ищи кого-нибудь другого на Рождество.

Тут Джордж, до тех пор мирно и удовлетворенно дувшийся, подскочил:

— Мы же договорились!

— Передоговорились.

Джона успел отмахать полквартала, прежде чем Джордж догнал его на своей «Акуре»:

— Ты обещал!

Он чуть было не ударился бежать, но толку-то: на машине Джордж все равно бы его перехватил. Да и позорно спасаться бегством. Он просто шагал дальше, глядя прямо перед собой.

— Ты же не мне плохо делаешь, сам понимаешь. Ей. Она просила, чтобы ты побыл с ней.

— Объяснишь ей, что я не стану этого делать по твоей вине.

— Джона! Садись в машину.

— Пошел на хрен.

— Я сделаю вид, что этого не слышал.

— В таком случае я повторю: пошел на…

Джордж проехал вперед, затормозил и вышел из машины, не выключая двигатель. Джона крепче сжал ремень своей сумки. Он и так был крупнее Джорджа, а сейчас словно вырос втрое.

— За что ты со мной так?

— Чего ты от меня хочешь, Джордж?

— Я тоже человек. Неужели не понимаешь? Мне позарез нужно отдохнуть. Мне помощь нужна. Чего мне не требуется, так это твоих допросов.

— Не будет никаких допросов, — посулил ему Джона. — Ничего не будет. Не надо волноваться, когда я приеду, встречать на станции — впрочем, ты частенько забывал меня встретить, — и сидеть с Ханной я не стану. Найди человека и заплати. Тебе нужна помощь — организуй. Найми сиделку. Еврейскую сиделку. Кто еще станет работать в Рождество?

Впервые на его памяти Джордж струхнул всерьез:

— Я же не хотел…

Джона двинулся вперед, обходя своего несостоявшегося тестя. Почувствовал прикосновение ладони к своему локтю, чуть было не ударил в ответ, стряхнул назойливую руку и пошел дальше.

11

В ту ночь Ив не пришла. Джона, пьяный от адреналина, места себе не находил: сейчас бы рассказать Ив, как все вышло и какое решение он принял в поезде по дороге домой.

Как он ни злился, все же понимал, что главным образом от внезапного разрыва пострадает Ханна, а не ее отец. Надо отучать ее постепенно, как снимают с наркотика.

Вплоть до Рождества он продолжит регулярные визиты. Три с половиной месяца, ничего страшного, он уже вытерпел целый год хаоса. Три с половиной месяца — это четырнадцать недель, при нынешнем его расписании — еще пять или шесть раз съездить. Столько-то он выдержит — ради Ханны, во имя Ханны, в память.

И первую неделю каникул он должен провести с ней. Он мог бы отказаться от своего слова, черт с ним, но страшно было подумать, как Джордж преподнесет это Ханне. Джона больше не желает тебя видеть. Можно заставить Джорджа попотеть, можно вынудить его извиниться, но ехать в конце концов придется.

Угроза сорвать Джорджу отпуск в любом случае была на девяносто процентов блефом: Джоне требовалось увидеть реакцию Джорджа — и свою собственную. Понять, каково это: сказать «нет». И теперь он знал: очень даже ничего самочувствие. Не то чтобы прекрасное, но вполне терпимо. Терпел же он противоположную крайность, когда соглашался на все.

С Рождеством все его обязательства заканчиваются. Начиная с января он сведет посещения, скажем, к одному разу в месяц. Потом раз в два месяца, в три. В апреле у Ханны день рождения, это не обсуждается. А затем — никаких обещаний.

Он хотел поделиться с Ив. Пусть не приписывает заслугу себе — эти мысли давно уже вызревали в его мозгу, — но спасибо, что подтолкнула в верном направлении. Рассказать ей — в какой-то степени подтвердить, как много она для него значит, пусть он пока не совсем — или даже вовсе не — готов признаться ей в любви. «Ты указала мне путь», — скажет он ей. На первых порах этого ведь будет достаточно, чтобы удовлетворить ее?

Джона ждал и ждал. В полночь явился Ланс и прямиком направился к «Плейстейшн».

— Все еще не спишь?

Обрадовавшись возможности отвлечься, Джона отодвинул от себя учебники:

— Бессонница.

— Облом.

С полчаса Джона следил за тем, как Ланс рубится с зомби.

— Как, говоришь, называется эта игра?

— Чувак, здорово, что ты просишь меня заполнить провалы в твоем знании современности, — провалы до самого земного ядра, по правде сказать. Это классика, «Обитель зла».

— Там есть персонаж по имени Бендеркинг?

— Как-как?

— Проехали.

Потерпев многократное поражение, Ланс выключил телевизор и мрачно уставился на темный экран:

— Что-то я без особой пользы провел день.

— Отточил координацию между глазом и рукой.

— Так родители оправдывали видеоигры на рубеже восьмидесятых и девяностых, — кивнул Ланс. — Это подтверждается медицинскими исследованиями?

— Насколько мне известно, нет.

— Беру свои слова назад. Кое-чего я сегодня достиг: съемка продолжается. Мой «Гражданин Кейн».

— Показал бы мне как-нибудь.

— Сию минуту, Верный Глаз! — Ланс выбежал из гостиной.

— Нет-нет, не… У меня еще… Ланс, не надо!

— Дайджест за последние дни. — Ланс вернулся, потрясая диском. — Революционная вещь.

Джона вытерпел четыре минуты Ланса, читающего немецкий киножурнал, — листает словарь, шевелит губами; две минуты Ланса на зарядке; шесть минут Ланса с расческой перед зеркалом; девять минут — Ланс курит, глядя в потолок.

— По-моему, это верно передает, кто я есть.

Тридцать секунд Ланс на экране чистил зубы, и на том терпение Джоны лопнуло. Он готов был заявить об этом вслух, но картинка на экране сменилась — появилась слабоосвещенная гостиная.

Джона Стэм.

— Мое любимое, — прокомментировал Ланс.

На экране Ив шла по диагонали через гостиную. Босая, серая прямая юбка, шерстяной свитер, как всегда. На прошлой неделе она приходила в таком наряде.

— Боже! — задохнулся Джона.

— Разобрать слова трудно, разве что подкрутить звук. В смысле, когда разговаривают. Когда дойдет до дела, будет достаточно громко.

Джона промолчал: его взгляд был прикован к руке в нижнем левом углу экрана. К его собственной руке. Значит, камера где размещалась? Он попытался вычислить — оказалось не проще, чем на лапароскопии.

— Даже интересно, почему никто из соседей полицию не вызвал? Вы, ребята, просто животные какие-то. Можно подумать, тут человека убивают.

Джона смотрел, как Ив взгромождается на него. Они почти выпали из кадра: Ив увлекла его на пол. Не та ли это ночь, когда Ив выбросила его галстук в окно? Та самая: вон полетел.

Хороший был галстук.

— Ты никогда не говорил мне, что склонен к эксгибиционизму, чувак. В том-то и прелесть дружбы, всегда узнаешь что-то новое.

Ив: само терпение. Балерина, которой в партнеры достался гиппопотам. А он… на кого он похож? Напряженный, придурковатый, нелепый… Так смотрятся на мгновенном фото посетители аттракциона, выползающие с чертова колеса. Если показывать людям, как они выглядят в припадке страсти, монастыри живо наполнятся. Ив как-то странно обмякла, перекатившись на бок. Что это — пассивность? Вот она снова в кадре, верхом на Джоне, и наведенная на резкость камера открыла Джоне что-то новое: Ив пыхтит, работает бедрами, содрогается всем телом, но выражение лица — равнодушное. Пассивность? — спрашивал он только что. Хуже, чем пассивность. Скука.

Он потянулся за пультом, но Ланс отскочил в сторону:

— Погоди, сейчас будет самое интересное.

— Выключи.

— Ты что?

— Я не собираюсь на это смотреть.

— Почему бы и нет?

— Это я. — Джона попытался вырвать пульт, Ланс быстро отступил за шезлонг.

— Ну-ну, — сказал он, в миролюбивом буддистском жесте раскрывая ладони. — Охолони.

— Поверить не могу, на хрен!

— Ребята, вы проделали всю работу, вам и вся честь.

— Я просил не ставить здесь камеру. Куда ты ее засунул?

— Чувак…

— Куда?

Ланс показал: на холодильнике, между полупустыми коробками хлопьев. Как раз там, где он с самого начала запретил прятать камеру. Джона полез за ней.

— Я притащил ее сюда пару недель назад поснимать себя и забыл убрать. А когда взял — смотрю, тут ваши любовные игры. Ну ты и зажигаешь, чувак. Я оторваться не мог, как ты начал шурудить.

— Не был бы ты говном, сразу бы оторвался.

— Чувак, благодаря тебе у меня подписка выросла вчетверо. Ты мой самый популярный блок…

— Какой я тебе блок, на хрен!

— Послушай, при чем тут я, если тебе охота заниматься этим по всей кварти… эй! — Ланс едва увернулся от мандарина, который врезался в стену и оставил на ней пятно Роршаха. — Ты меня покалечишь. Прислушайся к голосу разума, чувак… и поставь это на место.

Высунув руку с «Плейстейшн» за окно, Джона потребовал:

— Дай сюда камеру.

— Камера — всего лишь сосуд, чувак. Ты — художник, который наполняет этот сосуд. Прошу тебя, поставь приставку на пол.

— Ты выложил нас в Интернете.

— Нет, нет! Я стер вас с сервера. Это последняя копия.

— Кто угодно мог скопировать для себя.

— Не, чувак, не… — Ланс вытянул губы трубочкой и выдохнул: — Точно.

— Точно!

— Интернет-видео недолговечно, чувак. Через неделю про тебя и думать забудут, че! Ты ж не какая-нибудь знаменитость.

— Завязывай с камерами.

— Как, совсем? Ты что?

— Тут чтоб больше не было. Никаких камер в гостиной.

— Хорошо. Хорошо. Все, как ты захочешь. Поставь приставку — аккуратнее.

— Камеру!

Со вздохом Ланс передал ему камеру, и Джона вернул «Плейстейшн» на свободный от пыли прямоугольник на телевизоре. Затем выдрал диск и сломал его пополам.

— Чувак, это ни к чему… ооооо, да успокойся же! Жаль, что ты не ценишь собственное творчество. Камеру мне когда отдашь?

Джона швырнул обломки диска в мусорное ведро.

— Мама написала мне на «мыло», — продолжал Ланс. — Она считает, что твоя партнерша притворяется. Все не по-настоящему, думает она. А парень из Куала-Лумпура обиделся, что вырезали оргазм.

Джона одним движением послал камеру за окно, с высоты пятого этажа. Она грохнулась на тротуар против дома, две девчонки, прихлебывавшие из скрытой коричневым бумажным пакетом бутылки, завизжали в испуге. Ланс подбежал к окну, дружески обнял Джону:

— Прости, что расстроил тебя, чувак. Я тебя люблю, Джона.

— И я тебя, Ланс.

— Послушай, есть идея. Давай смотаемся вместе в Атлантик-Сити. Или в Грейсленд. Снимем полнометражку. Сам подумай: у тебя стресс, мне отпуск не повредит… ну что ж ты уходишь, когда я с тобой говорю, это невежливо!

12

Вторник, 21 сентября 2004

«Синяя команда», вторая неделя практики

Всякое сходство, которое могло быть у Симоона с покойным братом, Симоону удалось стереть с помощью хорошего ухода за собой. Плотного сложения, черноусый, с ямочкой на подбородке. В кожаной куртке и в солнечных очках.

— Под Аль Капоне косит. Вот его сторожевой пес. — Белзер открыл другую папку, заполненную отксерокопированными письмами, ходатайствами, решениями суда.

Он хранил у себя фотографии всех, с кем приходилось иметь дело: помогало не путаться в людях и, как он уверял, угадывать их слабые места. Роберто Медина был облачен в дорогой серый костюм с жилеткой, золотая цепь от часов. В целом даже симпатичен, если не считать гигантских бровей. Улыбка уверенного в себе красавчика, щечки латиноамериканской поп-звезды.

— Первостепенный засранец, — прокомментировал Белзер. — Явился ко мне, прошелся по кабинету, все проинспектировал. «Замечательный вид, — сказал. — Приятно иметь такой большой офис. У меня офис маленький, в Бронксе, вы знаете». Как будто мне следовало извиниться за это или впечатлиться, уж не знаю. Пустился рассказывать, как он по вечерам учился в юридической школе. «Работал посудомойщиком». Потом глянул туда, — Белзер ткнул в литографию на дальней стене, — и говорит: «Что это, как мило». Прочел плакат, черт его побери. Представляешь? «Элсворт Келли — какая-то знаменитость?» Я сижу, жду, когда он к делу перейдет, а он читает мои плакаты. «У вас тут словно в музее, — говорит. — Я в искусстве почти не разбираюсь. Государственная школа». Хрен. Честное слово, сынок, я бы отодрал этого засранца даже охотнее, чем ты сам.

Джона перестал слушать. Он вспоминал, что сказал ему Бендеркинг, когда он отпрашивался на два часа.

Я тебе не мамочка. Не хочешь вкалывать тут — свободен. У каждого поступка есть последствия, и тебе придется иметь с ними дело.

Не хватало только завалить практику по хирургии. И ведь это реальная угроза: парочка четверокурсников, вынужденных проходить практику по второму разу, маячила в коридоре — бледные трупы, Сизифы за нелезущим в горло завтраком. В окончательной оценке суммируются и другие баллы, к тому же еще предстоит экзамен, но если Бендеркинг поставит себе целью раздавить Джону, это в его власти.

Белзер, не жалея своего времени, разъяснил Джоне суть претензий семейства Инигес, подчеркивая технические моменты, благодаря которым, как он уверял, иск провалится.

— Расизм? — переспросил Джона.

— Так он утверждает. Мол, действия Рэймонда сводились к самозащите.

— Она ползла. И — и — откуда вообще им знать? Я там был, а их там не было.

— Эй, парень, меня обрабатывать без надобности. Я просто воспроизвожу слова Медины. Дескать, ты застал эту сцену и решил, что если цветной мужчина — он все время твердит о «цветном мужчине» — и белая женщина подрались, значит, цветной — заведомо обидчик. Не таращься на меня так, сынок, не я же это придумал. Это он говорит. Послушай, что он пишет: «Мистер Инигес соответствовал стереотипным предрассудкам вашего клиента, и ваш клиент счел себя вправе прибегнуть к насилию. За эту ошибку он должен расплатиться». — Белзер поднял глаза. — «Стереотипные представления»! Выразительно сказано! Болтать эти ребята умеют. Медина сметлив — он знает, что ему не выиграть. Но задать белому трепку — уже удовольствие.

— Что вы ему сказали?

Белзер ответил:

— Я сказал ему: «Славно, Боб! Мы вызовем свидетельницей мисс Жжонс и спросим ее, казалось ли ей — учитывая три колотые раны в спине и одну в руке, — что ее жизни угрожает опасность. Думаю, присяжные примут нашу точку зрения, особенно когда я изложу им многочисленные случаи агрессии со стороны Рэймонда, в том числе обвинение, предъявленное ему в 1992 году, — он напал с бейсбольной битой на коллегу, — а из пансиона его едва не выгнали за ссоры с персоналом. Или можно пойти другим путем и выслушать показания помощницы окружного прокурора, которая назвала моего клиента (существует запись этого разговора), цитирую, „одним из храбрейших людей, каких она когда-либо видела“. Думаю, мы также убедимся в том, что Рэймонд, чья смерть якобы причинила вашему клиенту, цитирую, „серьезные финансовые затруднения“, более десяти лет не платил налогов — и не потому, что уклонялся, а потому, что не имел никаких доходов. Думаю, присяжным полезно будет узнать, что, согласно банковскому отчету, ваш клиент посылал брату пятьсот долларов в месяц на прожитье. Прям голову себе сломал, Боб, что у вас за математика: избавление от убытка в шесть тысяч в год вы объявляете финансовой потерей. Заодно я сообщу присяжным, что вы умышленно направили моему клиенту повестку не по домашнему адресу, а на работу, в больницу, где он лечит тяжело больных людей, тем самым безответственно помешали нормальному ходу жизненно важных для пациентов процедур и нанесли ущерб репутации моего клиента. Также полагаю, что присяжные согласятся: моему клиенту причинены тяжкие моральные страдания и это дает ему право в свою очередь подать иск и требовать компенсации. Уверен, любое жюри присяжных — хоть белое, хоть чернокожее, хоть какого вам угодно цвета — присудит моему клиенту изрядную сумму из наследства Рэймонда Инигеса, то есть за счет вашего клиента». — Белзер примолк, отдышался и подытожил: — Примерно так я ему сказал. Может, не дословно, однако смысл такой.

— И что он ответил? — поинтересовался Джона.

Белзер пожал плечами:

— Увидимся в суде.

К вечеру вторника отсутствие Ив растянулось уже на четыре дня и Джона занервничал. Он то и дело отрывался от учебников и поглядывал в окно. Посылал ей письма по электронному адресу. Господи, пусть бы купила себе, наконец, мобильный, он готов за него платить.

Без нее решимость Джоны быстро слабела. В среду он позвонил Джорджу, что-то мямлил, помирился. Извиняться ни тот ни другой не стал, но оба молча дали понять, что будь у них шанс переиграть тот субботний день, они бы вели себя по-другому. Джона подтвердил обещание провести с Ханной каникулярную неделю — ради Ханны, подчеркнул он, не ради Джорджа. На что Джордж ответил: «Я и прошу ради нее». Повисла пауза. На том разговор и закончился. А он-то рассчитывал определиться раз и навсегда.

Джона раскрыл бумажник и достал клочок картона, оторванный от краешка одной из папок Белзера, на нем он записал домашний телефон Инигеса, пока адвокат наведался в туалет.

Телефон на том конце прозвонил трижды, ответила женщина с голосом диджея. Джона спросил Симона.

— Кто это?

— Знакомый его брата.

Сынок, что ты творишь, нельзя сближаться с ними…

Щелчок — взяли другую трубку. На заднем плане тихонько — саксофон и барабаны.

— Слушаю.

— Мистер Инигес?

— Да. Кто это?

— Я Джона Стэм. — Он передохнул. — Я тот, кто…

— Мне известно, кто вы.

— Извините за беспокойство. Мой адвокат не разрешил мне делать это, но я хотел — хотел попросить прощения за то, как вышло с вашим братом. Вряд ли вы мне поверите, но я вовсе не хотел ранить его. Клянусь. Ничего страшнее со мной в жизни не случалось, и мне очень, очень жаль. Вам, наверное, все равно, но я должен был сказать вам.

Инигес повесил трубку.

Сосредоточиться на занятиях он не мог, провел весь вечер, разыскивая Ив через «Гугл» и получая все те же скудные результаты: Жжонс Ив не найдена; Жжонс И., просто Жжонс — пустышки, вместо этого поисковик предлагал вывести его на старых друзей и одноклассников, Джону уже тошнило от этой заманиловки. Попытка закрыть браузер вызвала шквал всплывающей рекламы: Камеры-шпионы! Вы — миллионный посетитель! Убей кролика и получи MP3-ПЛЕЙЕР БЕСПЛАТНО! Они размножались быстрее, чем Джона успевал их закрыть, и сбой системы он принял как избавление.

Телефонного справочника в доме не было. Люди моложе тридцати пяти ими уже не обзаводятся.

На сайте провайдера не нашлось ни Ив Джонс, ни Ив Жжонс. Ни в Хобокене, ни в Нью-Йорке, ни в пригородах.

Он позвонил сестре.

— Джона-бой, рада тебя слышать.

— И я тебя.

— Добудешь мне лекарств? Буду торговать на работе. Все коллеги принимают успокоительное, одна я не при делах.

— Проблемы со сном?

— Нет. Но иногда я вырубаюсь на несколько часов и прихожу в себя в мотеле на шоссе I-95 без кошелька и нижнего белья. Что у тебя слыхать?

— Хотел попросить тебя посмотреть одного человека в базе данных выпускников Йеля.

Мясисто присосалась на место дверца холодильника, в трубке послышался щелчок открывающейся банки и смачный глоток.

— Самое приятное в беременности — запрещены низкоуглеводные напитки, — сообщила Кейт. — Я уж и забыла вкус кукурузного сиропа.

— Колу нельзя, в ней кофеин, — обеспокоился он.

— Это спрайт, — пояснила Кейт. — Знай свое дело. Так кто у нас из Йеля?

— Я познакомился с девушкой, она училась с тобой на одном курсе, хотел побольше разузнать о ней.

— О, Джона-бой подружкой обзавелся.

— Просто знакомая. — Оправдывается, как шестилетка. Сестры — они доведут.

— Джону девушка нашла, за врача она б пошла.

Он терпеливо ждал.

— Ладно, ладно. Сейчас посмотрю… Боже, ну и беспорядок у меня в кабинете. Приезжай, приберись, а?

— Щас.

— Спасибо, дорогой братик. И я тебя люблю.

Копия матери. Джона словно воочию видел Кейт в роскошной библиотеке на первом этаже, которую она превратила в свой кабинет: стеллажи взметнулись на шесть метров, до самых балок. Когда они с Эрихом купили дом — денег больше, чем надо, а недвижимость падала в цене, — Кейт пошутила: обратятся к книготорговцам, которые поставляют старые, нечитабельные тома на вес.

Джона скрывал от родных глубокую неприязнь к их особняку. Сквозняки, декоративная каменная отделка, чересчур изысканные витражи. Берлинский декоратор, одноклассник Эриха, произвел орнаментальное неоретро. Диваны, кушетки, оттоманки. Сколько угодно удобных сидений, а попу пристроить некому — владельцы дома пропадают на работе. Проведя там ночь, утонув в перине и мягких подушках, Джона вообразил себя королем: наутро казнь.

— Как ее зовут?

— Ив Жжонс.

— Не помню такую.

— Народу у вас на курсе было немало.

— Много, да, но чтоб совсем не помнить… Какой колледж?

— Не знаю.

— Хм. Ну, поглядим. — Защелкали клавиши. — Ив Джонс… Кстати, Джона! Гретхен для тебя картинку нарисовала.

Он невольно улыбнулся:

— Какую?

— Я объяснила ей, что ты у нас врач, и она изобразила врача. Шедевр. Поллок отдыхает. В основном белым карандашом. Никогда не понимала, к чему нужны белые карандаши, бумага ведь и так белая. Нет. Извини. Пусто.

— Она сказала, что знает тебя. Она тебя вспомнила.

— Она знает меня?

— Не близко, — уточнил он. — Но знакома, точно.

— Совсем странно.

— Ну да, — согласился он.

Потом сообразил: ну конечно же!

— Кэти? Я неправильно фамилию назвал. Посмотри другую.

— Фамилию собственной подружки перепутал?

— Она не подружка. Посмотри на букву «Ж».

— Ж-д-ж-о-н-с? — фыркнула Кейт.

— Нет, без «д».

— Жжонс?

— Пишется, а произносится «Джонс», — ответил он и навлек на себя новый взрыв хохота.

— Джона-бой, не бывает таких имен.

— Так она пишет свою фамилию.

— Малограмотных в Йель не принимают.

— Ну правда.

— Если и принимают, то в виде исключения.

— Посмотри в базе, прошу тебя.

— Джонс через «ЖЖ». Буду теперь звать тебя «Жжона».

— Кейт!

— Успокойся, смотрю я, смотрю. (Пауза.) Нет. Может, она в выпускниках не регистрировалась? Или уже после выпуска сменила фамилию? Замуж вышла?

— Не думаю. А можешь — у тебя есть выпускной альбом или что-то вроде?

Кейт вздохнула. Судя по звуку, протащила по паркету что-то тяжелое.

— Что ты делаешь?

— Без лестницы не обойтись, это верхняя полка.

— Попросила бы Эриха.

— Он на работе.

— Девять часов.

— Тяжкая жизнь богачей. — Она потянулась, ухнула. — Черт. Двух сантиметров не хватает… Пойду в кухню за большой лестницей.

— Кейт…

— Потерпи, будь добр.

— Мне же не позарез прямо сейчас. Еще покалечишься.

— Джона-бой, — протянула она. — Я беременна, а не больна.

Он хронометрировал. Три минуты — вот она тянется на цыпочках, тугой живот трется о «Естественную историю Шотландии, том VII». Когда-то он представлял себе будущих мам хрупкими, малоподвижными. Кейт выбила эти предрассудки из его головы.

— Ух-ху! — Кейт рыгнула в трубку. — Извини. О’кей. Вот она. Забавно, давно я не заглядывала… Джонс или Жжонс, так, Жжона-бой?

— Верно.

— Ой, а это что!

Джона резко остановился:

— Нашла?

— Нет, это фото моего приятеля Робби, он строил Эйфелеву башню из пивных банок. Полгода провозился, а потом сосед пришел ночью пьяный и…

— Кейт!

— Дааа! Да, сэр! Будет выполнено, сэр! Сию минуту, сэр! Уф… Гольдштейн. Гомес. Грейвс… Нет ее ни на «Дж», ни на «Ж», Жжона-бой.

— Уверена?

— Указателем я пользоваться умею. Есть Элизабет Марион Джонс, Дженнифер Джонс, Саманта Эрн Джонс. Ив Джонс или Ив Жжонс нету. Извини.

— Можешь пролистать подряд?

— На моем курсе училось тысяча триста человек.

Джона присел на кровать, пощелкал себя по большому пальцу ноги. Он почти задыхался и молчал так долго, что когда голос вернулся к нему, испугался, не разъединился ли за это время телефон.

— Алло?

— Я тут. Смотрю на… да это же я! Господи, я была такая худая!

Он пробормотал:

— Какого же черта?

— Может, она присочинила, чтобы произвести на тебя впечатление? Такое случается сплошь да рядом. Когда я только поступила, в аспирантуре по биологии разоблачили женщину, которая все бумаги при поступлении подделала. Сумасшедшая. Ее арестовали. Подлинная история.

— Не понимаю, — сказал Джона.

— Чего тут не понимать? Люди лгут. Только этим и занимаются. Лгут в резюме, устраиваясь на работу. Когда я руководила отделом кадров в Lehman, насмотрелась, чего люди только не пишут в автобиографии. Где она работает? Позвони туда, у них есть досье.

Он стукнул себя по лбу:

— Отличная идея!

— Рада была помочь. Сказать маме, что у тебя новая подружка?

— Нет! Ни в коем случае, прошу тебя…

— Шучу. Целую, братишка.

Человек, ответивший на звонок в пансионе «Бикон», судя по интонациям, не был официальным лицом. Услышав, что Джона разыскивает Ив Жжонс, он даже растерялся:

— У нас только мужчины проживают.

— Она работает у вас раз в неделю, — пояснил Джона.

— С такой фамилией тут никто не работает.

— Вы уверены?

— Ага.

Джона закусил губу.

— Могу я спросить, кто вы?

— Я — начальник ночной смены сиделок.

— И вы не слышали об Ив Жжонс?

— Ничего не знаю.

— Не знаете или не слышали?

— Могу я спросить, кто вы? Из прессы?

— Я ее друг, — ответил Джона. — Пытаюсь ее разыскать.

— Ну, я вам помочь не могу. И хватит болтать. Мне пора идти.

Человек повесил трубку. Джона в ярости набрал тот же номер. Восемнадцать гудков — никто так и не ответил.

13

В последнее время Джона привык к нескончаемому потоку брани, лившейся на него весь рабочий день, а после разговора с сестрой и тем человеком из «Бикона» ему было так не по себе, что с утра он не сразу заметил отсутствие и брани, и ее источника. Только за ланчем он спросил у интерна, куда подевался Бендеркинг, но интерн лишь плечами пожал.

Джона принял исчезновение Бендеркинга как подарок судьбы и не задавал вопросов до дневного обхода, когда Бендеркинг наконец явился — злой как пес, без галстука, в рубашке не по размеру и с повязкой на глазу, — тогда Джона обратился за разъяснениями к болтливой медсестре.

— Ему кофе в глаз плеснули.

— Как это случилось?

— Она ворвалась и давай орать: такой, мол, сякой, разэтакий! — и ффффф! — Медсестра широко повела рукой. — Прямо в глаз.

— Она?

— Знаешь, думаю, он ее обманул.

Джона, испугавшись не на штуку, спросил, что сталось с нападавшей.

— Удрала. Ты что, спецагент? Зачем тебе это знать?

— Просто так, — сказал он.

В тот вечер он был уверен, что Ив придет, — и точно, вот она, под вязом, сронившим уже листву: осень близка.

— Здравствуй, любовь моя, — сказала она.

Они поднялись в квартиру. Джона бросил сумку на пол, скрестил руки на груди и смотрел, как Ив заваривает чай.

— Вынуждена извиниться, — сказала она, доставая ромашковый. — Я на время ушла из зоны доступа.

Он промолчал.

— Ох, мы, кажется, злимся?

— Зачем ты это сделала?

— Что сделала?

— Так нельзя, — сказал он. — Нельзя, нельзя! Это же не… просто не могу поверить, чтобы ты сделала такое. И не пытайся меня уверить, что это была не ты, потому что…

— Джона Стэм. — Она поставила чашку на стол. — Будь добр, позволь и мне сказать словечко. — Она похрустела пальцами, откашлялась. — Во-первых, я должна рассказать, где я была. Мне многое следовало сделать, у меня есть определенные обязательства. Прежде всего, тебе следует осознать, что успех от провала, как правило, отделяет наличие продуманного плана. Поскольку у меня имелся всего один шанс пообщаться с негодяем, который позволяет себе срывать на тебе свой дурной нрав, я взяла на себя…

— Значит, все-таки это сделала ты.

— Не перебивай, пожалуйста.

— И ты не попытаешься даже… не знаю — прикинуться?

— С какой стати притворяться? Я все тебе расскажу. Это задумывалось как мой подарок тебе.

— О, еще какой!

— Вот и хорошо. Ты успокойся. Я как раз пыталась тебе объяснить, что правильное осуществление этого плана требовало от меня тщательной подготовки, я уж не говорю о том, сколько сил надо в это вложить, но главное, определить, где и когда будет нанесен удар, выбрать наиболее уместное орудие возмездия. Полагаю, кофе — это в самый раз.

— Боже милостивый!

— Символически.

— Господи, Ив! — Он забегал по комнате, стуча кулаком о кулак.

— Ты не согласен?

— С чем?

— С символическим смыслом…

— О чем ты говоришь!

— О кофе, — терпеливо уточнила она.

— Что — кофе?

— Учитывая, как он обошелся с тобой. Заставил тебя склеивать его чашку. Я могла бы и чашкой ему заехать, но это вышло куда более… кинематографично. Жаль, ты не видел этого своими глазами… — Она махнула рукой, изображая полет жидкости из кружки. — Прямо в глаз.

Он молча уставился на Ив. Та нахмурилась:

— От тебя исходит негатив, Джона Стэм.

— Еще как!

— Что случилось?

— Что случилось?! Ты напала на моего шефа.

Она покачала головой, как бы вопрошая: ну и что с того?

— Зачем ты это сделала?

— Он это заслужил. — Вопрос словно удивил ее. — Или, по-твоему, не заслужил?

— По-моему…

— Ты месяц кряду только о том и твердил, что рад был бы кишки ему выпустить.

— Но это…

— Право, — сказала она, — я рассчитывала на твою благодарность.

— Благодарность?

— Ну конечно! — У нее даже зрачки расширились. — Ведь я сделала это для тебя, ты же понимаешь.

— Чтоб я этого больше не слышал!

— Но так оно и есть.

— Не смей больше этого говорить!

— Но я сделала это, говори не говори. Даже если результат вышел не тот, которого я ждала, — буду откровенна, мне кажется, что ты слегка переигрываешь, Джона Стэм, — все же сам поступок был правильным. Ты говорил…

— Я говорил, что не люблю его, я же не говорил…

— Ты говорил…

— Я не говорил, что хочу его изувечить.

— Ты сам мне велел, — заявила она.

— Неправда! Такого я не говорил!

— Со всей определенностью говорил.

— Когда?

— Ты сказал: «Сделай это».

— Когда я такое сказал?

— Мы с тобой это обсуждали. Ты сказал, стоило бы научить его хорошим манерам, и…

Теперь он вспомнил.

— Это не я сказал. Ты сказала.

— А ты всей душой согласился.

— Я…

— И я предложила научить его, и ты сказал: «Сделай это».

— В шутку.

— Мне показалось — всерьез.

— С какой стати? — Он привалился к стене. — Господи, а если бы я сказал: «Прикончи», ты бы его убила?

Она промолчала.

Он обернулся и взглянул ей в лицо.

Она сказала:

— Ты для меня это сделал.

Пауза.

Он сказал:

— Мне надо… извини.

Он заперся в санузле, присел на край ванны. У Бендеркинга ожог сетчатки. Он поправится, но ему больно, и это — на три-четыре недели.

Джона мысленно проиграл тот диалог, пытаясь понять, что в его интонациях, оборотах речи, выражении лица… Было хоть что-нибудь? «Сделай это». Разве это команда? Разве так можно было его понять? Неужели он несет ответственность? И как это будет выглядеть, если женщина, которой он вроде как спас жизнь, даст показания, что он подтолкнул ее к насилию.

Все живы, утешал он себя. На этот раз никто не погиб, и это главное.

А могло закончиться хуже.

Но ведь все живы.

Из гостиной послышался грохот.

Он вернулся в кухню-гостиную и застал Ив возле раковины, руку она подставила под воду, лицо бледное.

— Ив?

— Я — я уронила.

Осколки чашки на дне раковины. Из ладони Ив течет кровь, пятнает нержавеющую сталь раковины, смешивается с водой и завивается спиралью в слив.

— Покажи, — велел он.

— Пустяки… чашку жалко.

Порез неглубокий, но длинный. Вряд ли понадобится что-то помимо антисептика и тугой повязки. Джона оторвал длинный кусок бумажного полотенца, скатал и велел ей крепко прижать комок к ране.

— Джона…

Он сходил в ванную, подыскал все, что требовалось для обработки раны. Вернулся с пластырем и неоспорином. Ив выгребала осколки из раковины и выкладывала их на кухонный шкафчик.

— Я склею, — пообещала она. — Мне так жаль.

— Дай мне… открой… раскрой ладонь.

— Не сердись, умоляю!

— Я не сержусь.

— Мне жаль. Мне так жаль!

— Постой спокойно, Ив.

— Я люблю тебя.

— Раскрой ладонь.

— Правда. Я тебя люблю.

— Ив… — Он поглядел на нее, и ему стало страшно: глубочайшее отчаяние рассекло ее от макушки от пят. Книга, из которой выдраны все страницы.

— Я люблю тебя, — твердила она. — Прости, я допустила ошибку. Не сердись, умоляю.

Он переложил неоспорина, ее кожа лоснилась, пластырь отказывался прилипать.

— Стой спокойно.

— Ты сердишься?

— Нет, не сержусь. Не дергайся!

— Сердишься, по голосу слышу.

Он сделал глубокий вдох.

— Дай мне обработать рану.

— Мне так жаль.

Он насухо вытер кожу вокруг пореза.

— Извини, — завела она все сначала. — Я допустила ошибку. Мне жаль. Мне так жаль. Мне плохо, когда ты сердишься. Пожалуйста, не сердись. Джона, мне так жаль, Джона, пожалуйста! Я люблю тебя. Я никогда больше ничего подобного не сделаю. Я допустила ошибку. Я сделала это, потому что хотела тебя порадовать, но я ошиблась. Скажи, что не сердишься.

— Я не сержусь.

— Прекрасно, — сказала она. — Прекрасно, прекрасно! Обещаю: я заглажу свою вину. Мне очень жаль.

— Т ы его ошпарила, — напомнил он. — Не меня.

— Знаю, мне так жаль, так жаль… — Она уронила голову ему на плечо.

Перевязка закончена. Долго не продержится, но пока сойдет. Джона попытался отступить на шаг, но Ив обхватила его руками за шею. Заплакала. Да. Она плакала. И хотя Джона был возмущен, Ив снова показалась ему маленькой, и разуму вопреки он ее пожалел. Почувствовал, как его руки обнимают Ив. Притянул ее к себе, и она простонала благодарно.

— Обещай никогда больше так не делать!

— Я все поняла.

— Говорю тебе: я должен быть уверен…

— Я не ребенок, — совсем по-детски обиделась она. — Я понимаю. Больше так не сделаю. Это была ошибка.

— Хорошо.

— Разве ты никогда не ошибаешься?

Да, чуть было не ответил он, но я никому не причинял физической боли.

И тут он вспомнил, что уже не вправе так ответить.

— Я стараюсь прояснить все до конца, — сказал он, — потому что в том разговоре я не позаботился об этом, и ты неправильно истолковала мои слова.

Она сказала:

— Это не повторится.

— Хорошо. В таком случае… В таком случае не стоит — я бы предпочел забыть обо всем.

— Забыть о чем?

— Правда, Ив! Я не хочу… у меня могут быть кошмарные неприятности на практике и…

— С какой стати?

— Если бы он узнал…

— Джона Стэм, никто не знает, что мы с тобой знакомы. Ты что думаешь, я им визитку оставила?

— Они вызвали полицию.

Она только плечами пожала:

— И что?

— Может, они уже ищут тебя.

— При всем уважении, полагаю, что у департамента полиции Нью-Йорка имеются дела и поважнее.

— Тебя это совсем не пугает.

— Нет.

— Хорошо, — повторил он. — Тогда забудем.

— Считай, уже забыли, — улыбнулась она. — Полегчало?

Он опять заходил по комнате.

— Вчера я звонил сестре.

— Ага. И как дела на денежной ферме?

— Я позвонил ей, потому что не мог отыскать тебя. Ты пять дней подряд не появлялась.

— Извини. Как я уже сказала, нужно было все подготовить.

— Я попросил ее отыскать тебя в базе данных выпускников Йейля.

— Я не регистрировалась, — сказала она. — Скучища.

— Я позвонил в «Бикон» и попросил дать твой телефон, а там даже не знали твоего имени.

— А, — сказала она, — это потому, что директор предупредил всех сотрудников не отвечать ни на какие вопросы обо мне. После этой неприятной истории с Рэймондом их осаждала пресса. Плохая реклама, сам понимаешь: один из пациентов (у нас их называют «резидентами») бросается с ножом на персонал. Рэймонд это уже не в первый раз проделывал. Весной затеял драку, и его чуть было не выгнали. Тогда я заступилась за него.

Он припомнил разговор с ночным дежурным. Вы из прессы? Ив порылась в кошельке и вытащила мятую визитку с логотипом «Бикона» и своей фамилией.

— Это твой телефон?

— Это прямой телефон «Бикона».

— Я пытался связаться с тобой, — сказал он. — Писал на электронную почту.

— Знаю, извини.

— Тебе не кажется странным, что у меня до сих пор нет твоего телефона?

— Нет, не кажется.

— Мы уже полтора месяца вместе, Ив! По-твоему, это нормально?

— Раньше ты не жаловался.

— Раньше не приходилось тебя искать, — сказал он. — Ты все время была тут.

— И сейчас я тут, c’est moi.[16]

— Но пять дней тебя не было, — настаивал он. — Я хотел поговорить с тобой. Нужно было. У тебя-то мой телефон есть.

— У тебя есть яйца, а у меня нет. Квиты.

В полном недоумении он уставился на нее:

— Что случилось?

— Ничего.

— Тогда почему ты так себя ведешь? Что это? Вопрос безопасности?

Она закусила губу.

— Ив? В чем дело?

Она отошла к окну, выглянула на улицу. Все витрины в музее человеческих слабостей померкли, словно там меняли экспонаты к новой выставке.

— Нечестно требовать от меня, чтобы я полностью отдалась тебе, если ты сам этого не делаешь.

Он промолчал.

Она сказала:

— Я люблю тебя. И я могу сказать это вслух.

— Ты дашь мне свой телефон, если я скажу, что люблю тебя?

— Да.

— По-моему, ты ставишь телегу впереди лошади.

Она снова уперлась взглядом в окно.

Он хотел рассказать Ив о ссоре с Джорджем, о плане сократить визиты к Ханне. Будь она рядом три, четыре дня тому назад… и еще если б она не сделала того, что она сделала. Но теперь он видел, что ничего не получится. Не мог он обсуждать это, когда у нее рука порезана, а у него голова идет кругом от всего, что случилось за день. Нужно разработать стратегию. Подумать обо всем — но позже. Сейчас он не мог думать ни о чем, кроме этого момента, а в этот момент Ив вновь повернулась к Джоне и сказала:

— Пошли в постель.

14

На две недели восстановился прежний распорядок: утром Джона уходил на работу, вечером Ив ждала его возле дома. Она спрашивала, как обращается с ним теперь Бендеркинг, и Джона, пусть и против воли, вынужден был признать произошедшую перемену: хотя Бендеркинг оставался напорист и груб, но все же старался не пересекать черту, отделяющую засранца от психопата. Разумеется, этого Джона Ив не говорил. Во-первых, почем знать, чем вызвана перемена? Может быть, Бендеркинг испугался, а может, втайне готовит месть. Или горячий кофе выжег в его мозгу центр садизма?

Главное, Джона не собирался поощрять Ив. В ту ночь он увидел Ив в ином свете. Они по-прежнему спали вместе, но Джона больше не считал нужным делиться с ней своими мыслями. Он изо всех сил учился смотреть на Ив объективно.

Его преследовали два образа. Первый: лицо Ив на заснятом тайной камерой видео. Он вытряхивал это воспоминание из головы, а оно возвращалось, точило, даже когда они с Ив катались, переплетясь, по полу спальни. Он сам заметил, что исподтишка следит за Ив, пытается застичь ее врасплох. А что бы он сделал, если бы подловил ее? Вскочил бы и ткнул в нее дрожащим пальцем: притворщица? Зачем подтверждать свои подозрения? Раз он знал, что она симулирует, — а он это знал, — он мог либо смириться, либо нет. Зачем терзать себя, подглядывая, подглядывая, подглядывая….

Другое, худшее воспоминание мешало уснуть, когда Ив давно уже ушла, и когда Джона впустил его в свое сознание, то испугался не на шутку. Ты сделал это для меня. Нестерпимая аналогия, но если Ив так воспринимает его поступок, то… то что же ему делать?

Он струхнул. Самую малость.

Разрывать отношения он толком не умел, однако история с Ханной чему-то его все же научила: всем будет легче, если не затягивать. Пусть не прямо сейчас, но скоро. Еще месяц практики, а потом экзамен, и ни к чему втягиваться в еженощные лицом к лицу, сердцем к сердцу. Регулярного секса будет не хватать, но всегда имеется Интернет.

Среда, 6 октября 2004

«Синяя команда», четвертая неделя

Он вышел из операционной примерно в час, до следующего жирдяя оставалось минут десять, заскочил пока быстренько в туалет. На обратном пути натолкнулся на Нелгрейва, съежившегося в кресле.

— Патрик?

Нелгрейв бессильно мотал головой. Зализанный чубчик — Джона готов был поклясться — каждый выходной становился все более зализанным.

— А?

— Ты в порядке?

— Вырубился во время операции.

— Хреново. Головой ударился?

— Упал лицом вниз. Прямо на пациента.

— Ох ты.

— Грудь уже вскрыли, — надтреснутым голосом изливался Нелгрейв. — Я упал прямо на легкое, нарушил стерильность операционного поля. А потом меня стошнило.

— На пациента?

— Нет. Они успели выбросить меня из операционной. Тут-то я ударился головой.

— Худо тебе пришлось, — посочувствовал Джона.

— Я нацеливался на пластику. Можешь себе представить, сколько там человек на место?

— Из-за одного скверного дня тебя не сольют.

Нелгрейв завертелся на стуле. Халат уделан.

Шея грязная, точно вообще не моет.

— У них не угадаешь.

— Слушай, — сказал ему Джона, — ты же знаешь куда больше, чем я.

Это сработало.

— Точно. — Нелгрейв встал, улыбнулся, похлопал Джону по плечу. — А ты всегда знаешь, что сказать человеку, Стэм.

И побрел себе.

Из «Синей команды» студентов как миленьких отправляли на «скорую». Джона заступил в восемь на самую, похоже, тяжелую ночь в году. Трое пострадавших пешеходов (такси сбило парочку на перекрестке, турист решил перебежать Таймс-сквер); мужчина изувечен в пьяной драке, сломаны обе ключицы и челюсть; у бывшего пациента после операции началась гангрена — забыли обрабатывать рану. Руку ампутировали у локтя, распилили сустав.

Около часа ночи напор больных ослаб, Джона прилег соснуть. Проспал полчаса, и мобильник заверещал.

— Спускайся.

Пока он сонно завязывал шнурки, снова звонок:

— Не утруждайся. Помер.

Он рухнул на койку.

Тут же проснулся от вопля прямо в ухо:

— СТУДЕНТ! СТУДЕНТ!

Джона перевернулся на спину:

— А?

— Я вызывал тебя час назад.

— Я… вы же сказали, он умер.

— Умер? — Ординатор потряс его койку. — Спятил, что ли? Приснилось, наверное. Эй — это о тебе писали в газете?

Джона кивнул.

— Применим твои таланты. Есть работенка. Только не вырубайся, уговор? Вот и хорошо. Ксерокс сломался, ступай почини.

Джона понятия не имел, как чинить ксерокс. В больнице работали ремонтники, чинили, если надо, аппаратуру.

— О’кей, — сказал он.

Затор бумаги отсюда до Милуоки. Джона уселся, скрестив ноги, и принялся извлекать хирургическими щипцами измазанные черным картриджем конфетти. От нудной работы задремывал, подавался вперед, однажды задел рукой горячие внутренности аппарата, вздулись волдыри. Час спустя образец — отпечаток обожженного среднего пальца — выполз в лоток ровный и чистенький. Джона доложил ординатору, и тот дружески похлопал его по плечу:

— Молодец, Суперхрен!

К половине четвертого утра заканчивались сутки в больнице, почти все время — на ногах, выполняя чьи-то команды. Джона сравнивал себя с облысевшей после тысяч километров резиной. Пошел умываться перед обходом, и тут в затылок ему угодил тугой комок бумаги.

— Привет, Джона Стэм.

Он кинулся к Ив:

— Что ты здесь делаешь?

Она захихикала:

— Какой ты милый в халате.

— Тебе сюда нельзя. Тебя арестуют. Куда ты собралась?

Она повела его в подвал. Кое-кто из встречного персонала кивал Ив — словно она имела полное право тут находиться; она шла, как право имеющая, точно под ногами у нее — как у кинозвезды или метрдотеля — воздушная подушка. Джона брел следом, уговаривая ее оставить эту идею.

— Оййййй! — сказала она. — Перестань и отстань. Не любила бы я тебя так сильно, Джона Стэм, так, пожалуй, сказала бы, что ты нытик.

— Нельзя туда. Там заперто.

— Чушь. Я провела разведку.

— Это незако…

— Ш-Ш-Ш, — театральным шепотом прошептала она. — Вдруг… кто-нибудь… нас… услышит.

И вошла в подвальное помещение.

— Ив! — сказал он, обращаясь к стене. — Ив.

Если торчать тут, дожидаясь, пока она выйдет, победа останется за ней. Да и охота ему попасться на глаза начальству в подвале: слоняется, мол, без дела. Одно разоблачение повлечет за собой другое, наихудшее. Нужно войти и вытащить ее оттуда, побыстрее. Джона повернул ручку и вошел в лабораторию магнитного резонанса номер четыре.

Ив пристально изучала аппарат.

— Я всегда фантазировала, каково это — видеть вещи насквозь. Знаешь, на что эта машина похожа? На первые компьютеры — левиафаны, от края квартала до края. — Она провела рукой по ровному, смуглому кожуху. — Когда-нибудь и эти начнут выпускать маленькими, хоть в сумке с собой носи. У каждого будет свой, как мобильник или кредитка. Будем гулять по городу в очках МР и рассматривать прохожих без кожи.

— Мы не имеем права здесь находиться.

— Наша жизнь нуждается в капельке романтики, — заявила она и, пританцовывая, перешла к дальнему концу аппарата. — Чего-то мне стало не хватать.

Он поглядывал то на часы, то на дверь.

— Включи, пусть работает, пока мы делаем свое дело. Увидишь наши внутренности в тот самый момент. — Она сунула голову в тоннель. — Увидишь собственные гланды, когда они сожмутся.

Он забормотал слова отказа — боже, а что, если они попадутся, боже, о черт, — но стоило ей залезть в аппарат, и Джона тут же последовал за ней.

Чудом они уместились. Механическая кровать была раздвинута — дополнительных пятнадцать сантиметров, но Джоне это не слишком помогло. Не пошелохнуться. Извиваясь, зацепился за кабель, волосы ободрал сзади на шее. Попытался выгнуться — спина завопила: «Неееет». Дельфин промеж двух волн.

Вот Ив — акробатка, да и только. Ухитрилась залезть на Джону, заткнула ему нос своим шерстяным свитером, Джона расчихался, уткнувшись в ямку ее шеи. Ты — настоящий мастер, Джона Стэм. Я поняла это сразу же, как только тебя увидела. Ты — чудо. Длинными колючими рукавами она царапала ему бока, колыхалась, испуская (фальшивые, как Джоне было известно) стоны. Ложь допекла его, и он решительно сказал: «Прекрати!» Попытался спихнуть ее с себя. Ив уперлась спиной в крышу тоннеля, всем телом давя на него.

Будь милым, попросила она.

Не хочу этого.

Хочешь, хочешь.

Усилием воли Джона пытался сбить эрекцию, но не получалось. Лицом к лицу. Сделай то, что я попрошу. Она схватила его за руку, поднесла к своей щеке. Давай.

Он легонько шлепнул ее по щеке.

Сильнее.

Сперва он не понял, потом дошло: она хочет, чтобы он ударил всерьез. Что-то новенькое. Они пробовали разное, как любая парочка, но это — другое, на такое он никогда не согласится. Джона отдернул руку, Ив схватила его за другую, он и эту отдернул, руки-плавники, жертва талидомида против сексаматика-3000. Джона отказался делать это. Он сказал «нет».

Хорошо, сказала она.

И, резко изогнувшись, со всей силы треснулась головой о крышу тоннеля.

Грохот чудовищный, как будто они оказались внутри колокола. Джоне показалось — это он башкой врезался. Она снова выгнулась и проделала это еще раз. БААМ! — отдалось по всей комнате. Джоне представилась жуткая картина: Ив убьет себя, коченеющее тело заблокирует его в аппарате, череп лопнет, как сваренное всмятку яйцо, по его лицу потекут кровь и мозги. Она изготовилась стукнуться еще раз. Джона потянулся остановить ее, и она схватила его за руку: Хороший мальчик. Как ее остановить — ударить? Он чувствовал, как в Ив нарастает возбуждение. Вот почему ей нравилось, чтобы он тискал ее задницу, вот почему она просила дергать ее за волосы. Этого она хотела, а ему стало дурно, и он ни в коем случае не хотел этого — и все же позволил. Он хотел притвориться перед самим собой, будто удивлен, но удивлен не был: сам виноват, напросился. Он отдал ей свою руку и предоставил Ив колошматить себя его рукой. Она запела песнь кита, все жилы в ее теле напряглись, она ударила себя в лицо, дважды, трижды, она била и била, раскровянила себе нос, капли крови упали ему на лицо, похожие на капельки птичьего кала, и он не мог больше сносить это, но тут она затряслась и простонала — О!О!О! — и ее внутренности сжались, сдавили его внутри, и он — что он мог поделать? — кончил.

Аппарат гудел. Никогда раньше Джона не проходил МРТ. Ханна делала, какие-то проблемы с плечом. Что чувствовал Джона? Странная смесь мертвого спокойствия и электрического возбуждения. Вес Ив на нем — покрывало или бремя? Жила у нее на шее билась, барабанила ему в щеку. Она что-то шептала ему. Кровь, кровь просачивалась в поросль его двухдневной щетины, тянулась струйкой в уголок рта. Джона замерз. Руку дергало — позднее он увидит, что раскрылся тот порез на костяшках. Они перемазали изнутри аппарат МРТ. Придется простерилизовать. Красные всплески на стенах, пещерное искусство дурного вкуса. Она села, провела языком внутри нижней губы, словно отыскивая застрявший кусочек шпината. Вытолкнула себе в руку кровавый осколок. Глаза ее округлились, она предъявила Джоне свою находку: зуб.

Обнажила в улыбке только что появившуюся щель. Снова рухнула всем телом на Джону.

— Любовь моя, — замурлыкала Ив, — разве тебе было плохо?

15

Среда, 13 октября 2004

Электив по хирургии, первая неделя

Последний месяц практики делился между двумя элективами по хирургии, по две недели каждый. Офтальмология Джоне скорее понравилась. Все ординаторы с бородами, словно от них это требуется по форме.

— Трясешься! — Доктор Эйзен, хирург, ткнул в Джону затянутым в перчатку пальцем.

— Тут холодно.

— До сих пор не привык?

— Есть вещи, к которым невозможно привыкнуть.

Прежде он открывал рот лишь затем, чтобы пробормотать «да», «нет» или «виноват». Все присутствующие уставились на разговорчивого студента.

— Верно, — сказал доктор Эйзен. — Потому-то я и развелся с женой.

На операционном столе — больной М, двадцать девять лет, симпатическая офтальмия. Он потерял глаз, когда в его нелицензионное такси врезался фургон. И вот — одна из таинственных трагикомедий тела: другой глаз, вовсе не пострадавший в аварии, начал отмирать. Автоиммунная реакция грозила слепотой, если не вмешаются медики. Чтобы спасти здоровый глаз, нужно вылущить тот, погибший. Пациент лишился стереоскопического зрения, и, вероятно, предметы будут слегка размываться в уцелевшем глазу, но зато он получит протез, который сможет вынимать на вечеринках — отличный фокус (Смотрите, что покажу!).

У Эйзена лицо бассет-хаунда, сонный голос. Он лениво попытал Джону об устройстве человеческого глаза (на уровне аппаратов Руба Голдберга — оптический нерв, ресничный ганглий, прямые мышцы).

— А вот посложнее. Ответишь — запишем в характеристике, что студенты на редкость образованные пошли. Какой писатель страдал слепотой, вызванной симпатической офтальмией?

Джона не сразу и припомнил писателей-слепцов. Джеймс Джойс? Гомер, кажется, был слеп. Все, сдаюсь.

— Джеймс Тербер.[17] Мне это рассказал хирург, когда я учился на третьем курсе. Теперь я передаю эти знания тебе. Не жалуйся, будто здесь ничему полезному не учат. Ты читал «Тайную жизнь Уолтера Митти»?

— В старших классах.

— Стоит перечитать, — со вздохом заключил Эйзен. — С годами эта книга обретает смысл.

В семь тридцать он вышел с работы. По дороге к метро проверил голосовую почту.

Сынок, как дела. Набери меня, будь умничкой. Я в офисе до семи, потом дома, 212…

Стоя у входа в подземку на 50-й улицы, он набрал номер. Ответил ломающийся от пубертата голос.

— Привет, я Джона Стэм, мне мистера Белзера.

— Паааап!

Щелчок — взяли другую трубку. Спрессованный смех — Джоне представилась акустическая система объемного звучания формата 7.1, плазменный экран перед кожаным диваном, на столике рядом стакан «Макаллана», уют.

— Ивен? Положи трубку. (Первая трубка брякнулась на аппарат.) Хелло!

— Чип, это Джона.

— Привет, сынок. Минуточку. (Телевизор притих.) Спасибо, что перезвонил. Все тип-топ? Как учеба?

— В порядке.

— Скоро экзамен?

— Скоро.

— Тяжко тебе. Слишком много работаешь, сынок.

Легкий разговор — признак тяжелой проблемы. Нервы напряглись.

— Что-то случилось?

— Случилось? Не. Я больше насчет того, чего не случилось.

— О’кей.

— Помнишь, мы обсуждали, насколько слабы обвинения?

Джона догадался, что от него требуется утвердительный ответ.

— Прекрасно, — продолжал Белзер. — И я тебе сказал, что подам ходатайство об отклонении иска. А теперь, прежде чем я продолжу по существу, ты должен уяснить, в чем суть такого ходатайства, а главное, как нельзя подать ходатайство. Так вот, нельзя подать ходатайство об отклонении иска на том основании, что дело выеденного яйца не стоит. В смысле, никакой закон не запрещает подавать иск, в котором прорех больше, чем сути. Пока все ясно?

— Угу.

— Теперь, когда ты понял, какое ходатайство нельзя подать, я объясню тебе, в чем состоит ходатайство номер 30-2-11. Нужно разобрать доводы противной стороны с юридической точки зрения. Не с точки зрения фактов. Улавливаешь разницу? То есть вопрос лишь в том, существуют ли технические причины отклонить иск. И неважно, что дело высосано из пальца, о чем наш приятель Роберто Медина прекрасно осведомлен. Вот почему в ходатайстве номер 30-2-11 судья может и отказать, если видит, что у истца имеются юридические основания подать в суд, пусть и самые ничтожные. Тут многое зависит от того, как истец сформулирует жалобы и какой судья будет иск рассматривать. И в нашем конкретном случае и то и другое сложилось не в нашу пользу: в ходатайстве об отклонении иска было отказано.

Белзер что-то отпил.

— Я даже не стану тратить силы, объясняя тебе, какая это ерунда. Это меньше чем ерунда. Может, они сдуются, как только поймут, что им предстоит реально решать дело в суде, а не слупить с нас по-быстрому компенсацию, как они рассчитывали.

Какая-то женщина отпихнула Джону, продираясь к входу в метро. Издали донесся ее голос: Тут люди ходят, вообще-то.

— Такого рода судебные дела — если дойдет и до судебного разбирательства — не рассматриваются месяцами. Медина берет не почасовую оплату, а половину от вознаграждения, которое получит клиент. Поскольку и я знаю, и он знает, что в данном случае вознаграждение составит ноль или около того, он сам себе яйца прищемит, если будет и дальше настаивать на суде. Думаю, через пару недель мы о них услышим — здрасьте пожалуйста, они предлагают сесть за стол переговоров…

— Чип?

— А?

— Ноль или около того. Так сколько все-таки?

— Ты про что?

— Если мы проиграем, — пояснил Джона. — Так это будет побольше нуля.

— Предсказаниями я не занимаюсь, — сказал Белзер. — Что я, Господь Бог?

— Почему вы сказали «около того»?

— Фигура речи. Послушай, я не могу выдать тебе гарантию за подписью и печатью, однако на основании более чем достаточного опыта работы с нашей системой правосудия говорю тебе: не вижу причин для волнения. Ноль — скорее всего. Готов ли я ручаться жизнью своей матери? Нет, не готов. Своей жизнью? Сколько угодно.

Интересно, размышлял Джона, много ли гражданских исков провел за свою жизнь Белзер? Ему припомнились нашумевшие процессы последних лет: О. Джей, Майкл Джексон, Скотт Петерсон. Малоприятная компания. Но у них были отдельные юристы по уголовным делам и отдельные по гражданскому иску. Почему Белзер не передал его дело специалисту? Догадаться нетрудно: считает, что все это чепуха.

— Они попытаются надавить на тебя: угроза для твоей репутации и бла-бла-бла.

— Меня это и правда пугает.

— Нечего бояться. Положись на меня.

— Раньше вы говорили, что иск будет отклонен.

— Такого я не говорил. Никогда ничего подобного не говорил. Я сказал, что иск необоснованный и его следовало бы отклонить. Но если судья читает заявление и приходит к выводу, что тут есть повод для обращения в суд — технически, — то альтернативы нет, он обязан дать делу ход. Таков закон, и само по себе это постановление ничего не говорит в их пользу. Просто мы теперь надавим на них посильнее, чтоб больше голову не морочили.

Белзер еще что-то говорил, а Джона чувствовал, как сжимается горло — карандаш не протолкнешь, палочку для коктейля, иголку, нитку…

— Угу… — кое-как выдавил он, когда Белзер вздумал спросить: «Ты в норме?»

— Не унывай, сынок! Все обойдется. У тебя есть дела поважнее. Миру нужны такие люди, как ты: добрые самаритяне.

Бруклинский маршрут L — коллаж из хипстеров, по картинке каждого вида. Слева от Джоны девица ковыряет ссадину на пальце колпачком шариковой ручки, плотная куртка в кривую клетку уже вполне по сезону, подумал Джона с изумлением. Каждый третий пассажир затыкает уши белыми наушниками, рой трутней, выпущенный в мир Стивом Джобсом. Пассажиры входят, выходят, узор подошв на грязном полу. Парочка тинейджеров в футболках по колено вошла через заднюю дверь, на шее — обмотанные скотчем коробки со сладостями.

Леди и джентльмены, мы собираем деньги не на баскетбольную команду и не на благотворительность, а ради самих себя, чтобы добыть карманные деньги и не болтаться по улицам. Предлагаем вам M&M’s, M&M’s с арахисом и Сникерс за один доллар.

Если Джона и чувствовал прежде какую-то вину перед Симоном Инигесом и его погибшим братом, это чувство сбродило и обратилось в ненависть. Кто они вообще такие? Машинально дергая нитки из ткани своего рюкзака, в результате он содрал бинт с саднящих пальцев.

Дерганая, джазовая Вторая авеню понесла Джону мимо шумной забегаловки с ближневосточными блюдами навынос. Джона заказал фалафель, слонялся, дожидаясь, пока будет готово, по тротуару. «Астор-плейс» с вращающимся кубом, два «Старбакса» через квартал. Ему представлялся суд — по сериалу «Закон и порядок». Все время назойливая мелодия, белые титры ползут по экрану, знакомая местность…

КВАРТИРА ДЖОНЫ СТЭМА

УГОЛ А И 11-Й УЛИЦЫ.

Музыка.

В одиночестве он сидел на диване, учился — без толку. Потыкался в компьютер, выкинул размокшую питу, поднялся взять из холодильника газировку. Сжал пальцами ручку на дверце, но все не открывал.

Любовь моя, разве тебе было плохо?

Да, плохо. Совершенно не понравилось. Еще острее захотелось как можно скорее покончить с этим.

Он стоял и проигрывал в уме наихудшие варианты развития событий и не заметил, сколько времени прошло, прежде чем его привел в чувство звонок домофона. Только экран микроволновки подсказал: без малого полчаса простоял тут соляным столбом.

Джона подошел к домофону:

— Да?

Напевно:

— Джона Стэ-эм!

Он впустил ее.

Поджидая Ив за дверью, Джона быстро составил план: сказать все откровенно. Честность — лучшая политика. Вся правда и ничего кроме правды. Если не сейчас, то когда? Авось она оценит его нежелание лицемерить.

Пока остывал чай, Ив улыбнулась, демонстрируя новый зуб, занявший место выбитого:

— Классная работа, правда?

Он прогулялся до окна и обратно, готовя в уме первую фразу.

— Джона Стэм, мы не в настроении?

Он промолчал. Ив подошла сзади, обхватила его, стиснула тонкими руками, словно петлей для удаления гангренозных тканей. Он вырвался, повернулся к ней лицом:

— Надо поговорить.

Она застыла. Потом потянулась к его ширинке.

Он перехватил руку:

— Подожди.

В ее глазах вспыхнул зеленый огонь — какой-то химический огонек, едкий. Она вновь протянула руку к ширинке, и он вновь ее перехватил. Держал он крепко, Ив дернулась от боли, но едва он выпустил ее пальцы, как она повторила попытку. Она улыбнулась, он улыбнулся в ответ: что это означало в их знаковой системе? Примирение? Или два зверя кружат, высматривая, как лучше напасть?

Он мог бы попросту выбросить ее за дверь. Мог бы, но не хотел: не такой он человек, с женщинами не сражается. И еще одно опасение: а что, если ей это придется по вкусу?

— Нет, — сказал он.

— Почему?

— Не хочу.

— Так откуда, — теперь она терла его пах коленом, — откуда же у тебя эрекция?

Спиной к кухонному шкафчику, руки переплетены, он пытается податься назад, она вжимается в него, полоска из двух металлов разной плотности, ее пах притиснут к его пенису, и она приговаривает: Джона Стэм, ты не можешь сказать «нет». Я же чувствую. Хочешь сказать, я все выдумала? Вот — руками щупаю. А на вкус?

Она рухнула на колени, зубами вцепилась в него сквозь два слоя ткани. Джона все еще удерживал ее руки, мешая ей расстегнуть ширинку, и она потянула язычок молнии зубами, проникла внутрь, ох, лучше бы носил штаны с ширинкой на пуговицах.

Прекрати

Он перебирал в уме данные по продолжительности жизни в разных странах, потом представлял себе открытые раны груди, всякую гадость, лишь бы сбить желание. Представил свою мать, потом мать, занимающуюся сексом с Лансом, Ханну, черную гадость, которую он вымывал у нее из подмышек, вспомнил, как она бросала в него своими экскрементами, вспомнил, как…

Прекрати, умоляю

Рэймонд Инигес, предсмертный вздох, а еще раковые опухоли, СПИД…

Пре кра ти

На диван, оседлал ее грудь, воткнулся ей в рот. Она задергалась взад-вперед, насос, качающий его пенис. Джона зажмурился. В последний раз — и все. Покончим с этим. Чем скорее, тем лучше. Наслаждайся — не чересчур, однако, почему бы и нет? Сейчас, пока это происходит. Скорей бы закончилось. Хватит-хватит-хватит.

Послышался глухой грохот. Снова и снова. Джона открыл глаза. Ив, откидываясь назад, билась затылком о подлокотник.

Он протянул руку — подложить ей под голову, но она оттолкнула руку, и снова «бум-бум», и опять «бум-бум». Сперва он напугался, что будет с бум-бум-бум-головой, но вскоре стал бояться уже за бум-диван, за бум-пол, за бум-дом, как будто Ив могла снести весь город, разрушить до основания. Бум-бум-бум-бух и бух в море, бум — и ничего не останется, кроме дымящегося кратера бум-бум-ненависти и похоти, бум-бум-бум БАМ-БАМ-БАМ-БАМ, он не мог это остановить, он не мог остановить себя.

Пот с его лба капал на нос Ив. Она быстро заморгала, словно в глазах у нее двоилось, утерла рот рукой, усмехнулась расслабленно:

— Ты никогда не подводишь.

Пока он натягивал штаны, она подошла к раковине, выпила два стакана воды и вернулась к дивану, шагая преувеличенно прямо, как водитель, демонстрирующий патрульному полицейскому «ноль промилле». Села и натянула юбку на колени.

— Что ты видишь, — спросил он, — в этот момент?

Она глянула в окно:

— Звезды.

Он сходил умыться и вернулся, крутя в руках полотенце.

— Мне кажется, нам больше не следует видеться. — Выждал и окликнул: — Ив?

— Мы видим людей в доме напротив. Значит, они могут видеть нас. Мы тоже — экспонаты Музея. Ты думал об этом, Джона Стэм?

— Я все обдумал, и мне жаль, что так вышло, мы можем обсудить это, если хочешь, но я так решил и надеюсь, что ты примешь это с достоинством. Всего-то пара месяцев, можно сделать вид, будто между нами вовсе ничего не было.

Она поглядела на него:

— Но ведь было же.

Он спросил:

— Хочешь это обсудить?

— Нечего тут обсуждать, — сказала она.

— Вот и хорошо. — Он подошел к двери, открыл ее, приглашая на выход. — Прощай.

Она улыбнулась:

— Нет. Не прощайся.

Проходя мимо Джоны, она сунула ему в руку что-то мягкое, квадратное. Футлярчик для украшений. Джона подождал, пока Ив не скрылась из виду, и открыл ее подарок. На серебряной цепочке, оправленный в серебро — человеческий зуб.

16

Неправильно выбрал интонацию, решил он.

Фраза «Мне кажется, нам больше не следует видеться» таит в себе множество смыслов. Может, это неуклюжая попытка самоанализа или провокация, чтобы вызвать реакцию партнера и свою реакцию на его реакцию. Или же извращенный способ добавить отношениям перчика: поссоримся, а потом совокупимся на полу ванной; я куплю шардоне. Или это благопристойный предлог потребовать извинений: ты поступила дурно, ползи на брюхе, моли о прощении, и все будет о’кей.

Или же: вон.

Не вытряхивалось из головы сказанное напоследок. Не прощайся. Как будто она скажет — и свершится, Господь из Книги Бытия, она повелевает с небес, и мир созидается по ее прихоти. Джону страшила такая самонадеянность. Как спорить с голосом, который каждому слову придает кисло-сладкий привкус неизбежного своего торжества. Рядом с ней у Джоны Стэма нет ни малейшего шанса, тем более пока животная часть его мозга все еще одержима желанием, все еще готова поддаться, наплевав на веления разума.

И кстати — кто кому поддается? Джона припомнил разбитую чашку, тоннель в аппарате МРТ, подлокотник — и разглядел систему, которая его напугала. На видео Ив казалась скучающей, потому что ей было скучно. Джоне и раньше приходилось иметь дело с женщинами — такие часто встречаются, взять хотя бы Ханну, — которым нравилось подчиняться, даже грубой силе, но то была притворная грубость, игра, Ив же добивалась совсем другого. Теперь Джона отчетливо различал, как с каждым разом ее эксперименты становятся все опаснее и ведут… куда? Ох, не хотелось бы выяснять. Ей нужно то, чего он дать не может, Ив наделяла его огромной властью и эту же власть с него требовала — он и наверху, и внизу, хозяин и раб одновременно.

Он поглядел на свои разбитые костяшки, потер шрам на локте. Надо сдернуть повязку одним рывком. Жалеючи, только больше вреда причинишь.

И все-таки он беспокоился, что натворит Ив, когда до нее дойдет. Что будет? Не его ли обязанность — позаботиться, чтобы Ив ничего себе не причинила? Не покончила с собой? Она уже доказала: там, где другие лишь угрожают, она действует. Не хватало ему еще и такой ответственности, — но, как обычно, судьба не осведомлялась насчет его желаний.

Весь следующий день он оттачивал свою речь. Потрясающая. Величием не уступит выступлениям Черчилля, незатянутая, слава богу, ясная, не оставляющая места для ложных истолкований. Женщины ведь так изворотливы, а Ив — чемпионка среди женского пола.

В общем, он приготовил речь. Но все заготовки выскользнули из головы, когда он завернул за угол к своему дому и…

— Джона Стэм. Прииииивеееет! — Она поджидала на крыльце.

Будь честным скаутом. Заработай значок за отвагу.

— Хорошо, что ты пришла, — сказал он, останавливаясь ступенькой ниже, выставив на всякий случай локоть. Хотел бы он верить, что выглядит хладнокровным и уверенным в себе. Таковым он себя не чувствовал. Чувствовал себя жалким позером.

— Ага! — Она улыбнулась, само ожидание. — Наверх?

Он сказал:

— Я понимаю, как ты переживаешь.

Лицо ее резко переменилось:

— Не заводи опять.

— Выслушай меня.

— Джона Стэм, ты не будешь снова пережевывать эти никому не интересные сопли. Избавь меня от необходимости одергивать тебя прилюдно.

— Я понимаю, как ты расстроена…

— Если меня что расстраивает, так это один и тот же пустой разговор по второму кругу. — Она вдруг набросилась на него, принялась целовать в шею. — Так-то лучше. Вот, вот. Привет, Джона Стэм, там, внизу!

Он вырвался из ее объятий, сорвал с плеч рюкзак и прикрыл штаны спереди. Ив зажала рукой рот, засмеялась:

— Эх ты!

— Помолчи, пожалуйста. Я должен тебе кое-что сказать. И не трогай меня.

— А мне нравится.

— Мне не нравится.

— Что-то раньше ты не жаловался, — намекнула она. — С удовольствием совал свою штучку прямиком в мою штучку и не жужжал. Эти невесть откуда взявшиеся угрызения совести лично я нахожу весьма подозрительными и довольно противными.

— Дай мне сказать, прошу тебя!

— Валяй.

— И не перебивай.

Ив изобразила цветок лотоса, голову склонила:

— Как пожелаете.

Минуту он собирался с мыслями. Часть первая:

снизойти, признать, что им было неплохо вместе. Часть вторая: точка с запятой, ОДНАКО, запятая. Часть третья: поподробнее объяснение, невозможность долговременной связи, несовпадение расписаний, принципиально разный стиль жизни и т. д. Часть четвертая: предусмотреть возражения, опровергнуть. Четыре А: утешить и поддержать скорбящую. Часть пятая: заключение.

— Вид у тебя мрачный, Джона Стэм.

— Подбираю верные слова.

— Меньшего я от тебя и не ожидала.

— Так вот, — заговорил он, — хотя нельзя отрицать, что у нас были весьма интенсивные… уф… — Потерял абзац. — Я был… то есть… Вот. Хотя нельзя отрицать, что мы неплохо проводили время вместе, я должен с сожалением сказать тебе, извини, но меня больше не устраивает то, как строятся наши отношения. Признаю, что это были прекрасные два месяца. Но в моих глазах все удовольствие затмевает тот факт, что я не вижу возможности дальнейшего развития этих отношений, и меня слегка настораживает… по правде говоря, даже очень настораживает твое поведение в последние дни. Я не люблю это, это… я вряд ли смогу дать тебе то, чего ты хочешь.

— Сможешь.

— Позволь мне…

— Извини.

— Прошу тебя!

— Извини, извини.

— Я… черт! Ладно, слушай. Ты-то думаешь, что я смогу, но последние — последние наши встречи — показали мне, что я… что я не… — Он шагнул ближе к ней. — Я не намерен бить тебя.

— Нет никакой надобности.

— И не позволю, чтобы ты себя увечила, и не стану связывать с… с этим.

— Джона Стэм, могу я вставить словечко? Ты, видимо, не понимаешь, кто я.

— Возможно, так и есть, даже наверняка так и есть, но я могу лишь попытаться объяснить, каково мне после того, что было в прошлый раз, и я — я не хочу этого. И не хочу иметь дело с человеком, которому это нужно. Мне очень нелегко говорить тебе это, и я прошу прощения за такую откровенность. Но должна же ты понять, в чем дело, что это никак не связано с тем, кто ты и какая, — ты потрясающая, ты заслуживаешь человека, который полностью отдастся тебе, на все сто процентов, кого не будут раздирать какие-то противоречия. А я сейчас не могу больше… э… втягиваться. Так обстоит дело. Ты уж извини. Теперь все понятно? — Он утер лоб рукавом.

— Отличная речь, — похвалила она. — Теперь в будуар?

— Да ты — ты меня слушала?

— Конечно, слушала, Джона Стэм. Дай мне ключи, ты не можешь вести. — Она потянулась к карману его куртки, Джона хлопком ладони закрыл свой карман. — Отлично. — И она запела «Не заняться ли нам этим на дороге?»

— Ив!

— Ты сводишь меня с ума, Джона Стэм, — пела она.

— Ив!

— Ты такой забавник, Джона Стэм.

— Поговори со мной как нормальный человек.

— Вспомни, как и где ты трогал мееееняяяя, — заливалась она, давно сбившись с мелодии.

Руки у него вспотели, и под взглядом Ив он выронил ключи, а когда наклонился за ними, она подалась вперед, они столкнулись лбами, и женщина покатилась вниз по ступенькам, хватаясь за голову и смеясь. Джона подхватил упавшие ключи и поспешно отпер дверь подъезда. Быстро, да недостаточно быстро: Ив проскользнула следом, побежала за ним по лестнице, болтая на ходу.

— Проанализируем твои чувства, — говорила она. — Как давно ты возненавидел свою мать?

Пять проклятых пролетов. Весь день на ногах, рюкзак словно камнями набит.

— Ишь как торопишься.

— Я знаю, чего ты добиваешься, — сказал он. — Пытаешься меня спровоцировать. Но я все равно не ударю тебя, можешь и не стараться.

— Тебе не кажется, что ты малость опережаешь события?

— Нет.

— Я люблю тебя.

— Ты меня не лю…

Она завизжала. Так пронзительно, что Джону отбросило к стене.

— Теперь-то ты меня выслушаешь, — сказала она.

— Господи Иисусе…

— Беда в том, что ты пока ничего не понял, — сказала она. — Ты никогда не видел, что я делаю, ты не знаешь, как идеально мы подходим друг другу.

В ушах все еще стоял звон.

— Господи Иисусе, на хрен!

— Любовь всемогуща, она ослепляет. Поднимайся, мой мальчик!

Она распахнула объятия.

Он рванул прочь, перепрыгивая три ступеньки за раз.

— Джона Стэм, не беги от меня.

Ноги у него были длиннее, он оторвался от преследования, но потерял выигранные секунды, пока отпирал замок. Хотел захлопнуть дверь, и — не вышло: Ив сунула голову в щель, глухой удар по черепу, Ив рухнула в квартиру, прямо на грудь Джоне. Секунд двадцать или тридцать их обоих еще шатало по инерции.

— Какого черта ты устраиваешь!

— Я ушиблась, — сказала она.

— Что это такое? — Он отволок ее на диван. — Что это, что это, что за черт?

— Можно мне стакан воды?

— Тебе можно убраться отсюда поживее, вот что тебе можно.

— Смотри. — Она ощупала голову, на ладони осталась кровь.

— Черт!

— Я испачкаю обивку. Мне понадобится переливание крови. Врача! Врача!

Он уложил ее на пол в гостиной. Рана, как большинство скальповых: поверхностная, но сильно кровит. Джона грубо обработал рану, отчего закровило сильнее.

— Ты такой добрый, — мурлыкала Ив. — Как я люблю, когда ты меня лечишь.

Он промолчал.

— Я готова умереть за тебя.

— Никто тебя не просит.

— Все равно готова, — сказала она. — Я пошлю тебе кое-что из моего портфолио. Новый проект мы осуществим вместе. У меня есть кое-какие идеи…

Он смазал рану неоспорином. Если так будет продолжаться, пора переходить на оптовые заказы. А она все бормотала:

— Джона Стэм, у нас будут дети? Джона Стэм, хочешь меня поцеловать? Джона Стэм, мы снимем студию за городом, чтобы нам никто не мешал творить.

Закончив, он заставил ее встать на ноги. Ив все еще покачивало, особо сопротивляться она не могла. Джона вытащил ее на лестничную площадку и силой усадил на верхнюю ступеньку.

— Через десять минут проверю, — предупредил он. — Если к тому времени не уйдешь, я вызову полицию.

Она провела пальцем по уродливой ссадине на виске, по кое-как перевязанной ране. Вновь предъявила Джоне окровавленную руку:

— И что ты скажешь копам?

Он уставился на нее. Поверьте, сержант…

Он ушел в квартиру.

Через несколько минут он услышал, как она уходит.

Джона швырнул свой рюкзак через всю комнату. Надо было стукнуть ее дверью по голове второй раз, третий, бить ее, пока черепушка не треснет. Это же не он — ему подобная кровожадность вовсе не свойственна. Швырнуть ее об стену, колошматить, пока матка не вывалится перезрелым персиком. Выбросить из окна, пусть размажется на тысячу неопознаваемых осколков, как та камера. Нет, это не он. Джона кинулся к холодильнику, одним глотком осушил банку пива — не ради утоления жажды, но чтобы смять жестянку в руке и запулить ею в дальнюю стену. Primum nocere.[18] Шмякнуть бы шезлонгом по телевизору, услышать, как хрупнет в нем электроника, руками рвать обивку с дивана, пока пружины не выскочат — маленькие, замороженные, перевернутые с ног на голову молнии. Это не он, это она так на него действует, этого добивается: пробудить в нем страсть к насилию. Схватив самое большое, самое страшное оружие — разделочный нож с ржавчиной на лезвии, воткнул его в рабочую поверхность кухонного шкафчика, рванул морозильный ящик из холодильника и вывернул его содержимое на стол. В пластике осталась черная щель, когда Джона выдернул нож и взялся за дело: лук-порей остался лежать, истекая кровью, а вот ее почки — порубленные в месиво грибы. Ее сердце — томат, изошедший слизью и семенем, ее легкие — два длинных, взращенных в оранжерее перца, лежат, сплющенные. Кухне конец. Морщинистая овощная кожа, стебли-связки липнут к рукам. Бей-увечь-убивай. Нет, не он. Достал пять яиц, давил их, одно за другим, голыми руками. Сжал пачку масла, и оно полезло из кулака с обеих сторон, глубоководная рыба, слишком быстро выдернутая из родной стихии, выкашливающая плавательный пузырь.

С дальнего конца комнаты он наблюдал за самим собой, за двойником-злодеем, стоявшим на коленях посреди сотворенного им хаоса.

Она исчезла на полторы недели. Время от времени, сперва раз в день, потом чаще — уже каждые два часа — она позванивала. Джона узнавал ее по надписи черными буквами на экране:

НОМЕР НЕ ОПРЕДЕЛЕН

Он стирал ее сообщения на голосовой почте, не прослушивая. Плевать, что она там собиралась сказать, лишь бы в дом больше не лезла. Рано или поздно она поймет, что он пытался ей втемяшить.

Пятница, 5 ноября 2004

Экзамен

Письменный тест состоял из ста вопросов — просто скучных или невыносимо скучных. Проходной балл — чуть выше 50 %, Джона с запасом уложился в отведенное время. Затем собеседование, полуторачасовой дурафон: экзаменатор задавал «вопросы на размышление», описывал диагноз, а Джоне следовало предложить план операции. В качестве проверки знаний это собеседование из рук вон никуда не годилось: за три месяца практики Джона отучился думать, функционировал как робот, механически выполняя задания, в основном прислужнические. Лечить ему никого не довелось, и, услышав вопрос: «С чего бы вы начали работу с пациентом, у которого запущенная язва желудка вызвала геморрагический шок?» — Джона едва успел прикусить язык, чтобы не ответить: «Вызову ординатора».

Вместо этого он предложил уточнить у пациента его диету, аллергии, социоэкономическое положение…

— Ваш пациент истек кровью, — перебил экзаменатор. — Мы не всегда поспеваем за темпом реальной жизни.

Лестно или противно было это «мы»? Его почему-то допустили в клуб. В Американскую ассоциацию несносных докторишек. В Лигу самодовольных придурков. В Общество исследования удовольствия, получаемого, когда другие люди корчатся в твоих руках. Типа того.

Тем не менее он продрался через этот вопрос и через те, что за ним последовали. Он говорил, а в вентиляционные щели проникали шумы больницы: каталки, передвижные койки, перевозимые люди. Хрипы в груди. Шорох ног в бумажных тапочках. Зуммер пейджера, сирена, проклятия. Посреди монолога Джоны об атомной сцинтиграфии экзаменатор сказал: «Не обращайте на меня внимания» — и в нарушение строжайших больничных правил выложил на стол пачку «Мальборо» и пепельницу, вырезанную из хоккейной шайбы. Дым наполнил комнату, проник под одежду, защекотал пазухи носа. Сладковатое дешевое благовоние, приношение не слишком требовательному идолу, божеству хирургии. Бог кишок и крови, внутренняя внутренних, святая святых, куда ни одному человеку не положено от природы заглядывать — личная жизнь выворачивается наизнанку.

Неплохо.

— Неплохо. — Прищурившись, экзаменатор вглядывался в экзаменуемого. — Это вы — супердок?

— Видимо, я, — признался Джона.

— Угу! Кто б мог подумать. Что ж, поздравляю. Лети домой.

Он не полетел, он выполз, шатаясь. Обезвоживание, мигрень, блейзер придется отдать в химчистку. По крайней мере, больше ему не потрошить людей.

Войдя в квартиру, Джона испустил победный вопль, выманивший Ланса из «студии».

— Купишь мне пиццу, — сказал ему Джона.

— Усек.

Он оделся и попутно ткнул пальцем в стопку писем, которую Джона вот уже две недели как не разгребал.

Джона вскрыл конверт:

— Наверное, счет за электричество.

— Счет пришел еще в субботу.

— Извини, вечером займусь.

— Все улажено.

Джона был тронут. Поблагодарил Ланса.

— Ты вроде как был занят. Но сейчас уже проехали твою стрессо-депрессо? Мне поднадоело смотреть на твое стрессо-депрессо.

Пиццу Ланс отверг, как награду, недостойную героя. Жить надо на широкую ногу, сходить за кнышами[19] от Йоны Шиммеля. Булочная была уже закрыта, однако Ланс знал ресторанчик с выпечкой, где продукция Йоны продавалась с небольшой наценкой. Оттуда, рыгая и воняя томатами, двинулись в местечко в Нижнем Ист-Сайде, знаменитое на редкость удачным дизайном: точное, от пола до потолка, воспроизведение канализационных труб города Нью-Йорка. Стены блестели потеками и многокрасочными «отложениями». Бар — цементная глыба — испускал пар сквозь якобы случайные дыры и был покрыт непонятного происхождения грязью, как и сами бармены. Заплатив семьдесят пять долларов за четыре порции выпивки, они перешли в другой бар, на этот раз в виде вьетнамской деревни, именовавшийся «Напалм». Услужливые и деликатные официантки бросались прятаться, если посетитель делал резкое движение. За щедрые чаевые Ланса поцеловали в щечку. Еще по одной. Рядом праздновали девичник жительницы Джерси, Джону попросили расписаться на левой чашечке бюстгальтера невесты. Он расписался, и его премировали ожерельем из пластмассовых пенисов. Еще по одной. Оркестр «Пьяных цыпок» верещал тридцать минут кряду, завершив выступление радикально-деконструктивной версией песенки «Мой маленький дрейдл-волчок». Ланс угостил бас-гитариста абсентом. Еще по одной. Вспышка «молнии». Еще. Джона был уже пьян, как вся университетская команда регбистов вместе взятая, а Ланс рвался домой покурить.

Кое-как они взгромоздились на верхний этаж. Ланс со своим зельем и рулоном клейкой ленты ломанулся в ванную, Джона принялся разбирать почту. Пролистал каталог Victoria’s Secret. Откуда у них его адрес? Ну что ж, он не против, приятно сознавать, что соответствуешь образу потенциального клиента. Счет за оплату обучения. Благодарственная открытка от людей, у которых Джона год тому назад побывал на свадьбе. Приглашение из местного театра. Бандероль, адрес надписан почерком матери: почему-то родители упорно пересылали ему почту, приходившую на его имя в Скарсдейл. Он просил их не тратиться на почтовые расходы. Объяснял, что не нуждается в новых выпусках школьной газеты. Но отец заявил, что вскрывать или удерживать чужую почту — федеральное преступление. От Кейт пришел забавный заголовок, вырезанный из финансовой газеты, — ПРОФЕССОР СКАЗАЛ ВСЕХ ПОРВЕТ.

Фыркая, Джона двинулся в ванную.

— Погоди… — удушенным голосом прохрипел Ланс.

— Ты там надолго?

Сквозь щели в двери пробивался дым.

Джона подергал ручку:

— Ланс?

— Я на Венере.

Дверь поддалась, с хрустом рвалась клейкая лента, дым повалил гуще, Джона чуть не прослезился. Ланс валялся в ванне, беспомощный, как перевернутый краб. В раковине пепел, долларов на восемьсот травки.

— Дверь закрой, дымок выпустишь.

Слишком поздно: серое облако перекочевало в коридор. Хорошо хоть пожарная тревога не сработала. Пока Джона воевал с оконной рамой, чтобы проветрить, он заметил, как забавно выглядит его комната, как все забавно выглядит, весь мир сквозь выгнутые и влажные стенки аквариума. Ох и словит Джона кайф!

Постанывая, он распахнул дверь квартиры, погнал дым на площадку.

На пороге что-то лежало.

Далеко-далеко, не сфокусировать взгляд. Джона прищурился, покачнулся, опустился на колени, подобрал это. Большой конверт, его имя и адрес плотным почерком. Разорвал, вытряхнул письмо, напечатанное через один интервал, и коробочку, словно для драгоценностей.

Мой самый любимый,

Ты, конечно же, удивляешься, куда я запропала.

Поразмыслив над нашей последней беседой, я поняла, в чем моя вина. Моя излишняя, непростительная застенчивость привела к тому, что ты думал и поступал так, как ты поступал. Нелегко найти человека, способного разделить мои пристрастия, а тем более следовать им столь безупречно, как это делаешь ты. Совершенство — редчайшая и драгоценная птаха, в глазах многих уже и вымершая. Тем удивительнее, если пернатая сама прилетает и стучится в окно. Извинительно не вдруг поверить своему счастью.

Необходимо, чтобы ты посмотрел прилагаемое мною портфолио внимательно и полностью. Ты должен осмыслить Корпус Творения/Творение Корпуса, чтобы ты мог участвовать в развитии этого проекта. Помни,

Действительно, никто не отвергает, не презирает, не избегает наслаждений только из-за того, что это наслаждения, но лишь из-за того, что не умеют разумно предаваться наслаждениям…

Равно как нет никого, кто возлюбил бы, предпочел и возжаждал бы само страдание только за то, что это страдание, а не потому, что иной раз возникают такие обстоятельства, когда страдания и боль приносят некое и немалое наслаждение.[20]

Этого элемента, полагаю, и недоставало до сих пор. Наша Любовь, и так уже прекрасная, теперь достигнет полноты. Посмотри, и тебе понравится, и ты поймешь, что совершенно напрасно упорствовал и отвергал меня.

Ты — великий художник. Мы будем творить вместе.

Искренне твоя

В Любви и Войне

Ив Жжонс

17

Диск без ярлыка, поверхность красная, блестит, точно сырое мясо.

Глянув, как там Ланс — заснул в ванне, — Джона заперся в студии, устроился перед мощным аудиовизуальным оборудованием: у Ланса тут четыре DVD-проигрывателя, два видеомагнитофона, два блока кабельного телевидения, дополнительные полки и гнезда под Super-8 и 16mm и неведомую Джоне аппаратуру — все шнуры подключены к плоскому 55-дюймовому экрану. Стоит ли прямо сейчас усаживаться и смотреть тот «шедевр», который, по мнению Ив, должен в чем-то убедить Джону? Его слегка мутило, издалека уже надвигалось чудовищное похмелье.

Он поглядел на диск. Можно ведь попросту его выбросить.

Пришлось повозиться, пока загорелся экран. Звук проходил через старый тюнер Pioneer; пытаясь сделать погромче, Джона подкрутил регулятор, и фоновый шорох обрушился рыком. Джона отошел подальше, рухнул в компьютерное кресло на колесиках — одна ножка кривая, упадешь, если забудешь, а Джона как раз забыл, повалился набок, заурчало в животе. Сел правильно, стал ждать.

ЧИСТАЯ КРАСОТА

затемнение

ПОРТФОЛИО ИВ

затемнение

ДЛЯ ЕЕ ЕДИНСТВЕННОЙ ИСТИННОЙ ЛЮБВИ ДЖОНЫ СТЭМА

затемнение

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. РАННИЕ ТВОРЕНИЯ (ИССЛЕДОВАНИЕ ЧУВСТВ)

И — ничего.

Диск заело? Джона двинулся проверить, успел дойти до середины комнаты, и тут раздался безумный, сводящий с ума визг, сбил Джону с ног, ему показалось, будто грудь у него лопается, как спелая виноградина. Он уцепился за стул, пытаясь остановить падение, стул выскользнул и швырнул Джону на пол, уши зажаты ладонями, оправленные в дерево колонки, стоявшие на вершине пирамиды аудиосистемы, завибрировали, словно две газонокосилки, наваленный сверху мусор — карандаши, монеты, сигареты — стаей испуганных крыс разлетелся во все стороны. Джоне мнилось, будто он помер, будто с таким вот скрежетом душа вылетает из тела. Где этот Ланс, как не разбудил его эдакий вопль? Джона пытался подобраться к тюнеру, но встать, распрямиться и отнять ладони от ушей — когда и от выпивки-то пошатывало — не смог, а потому решил ползти к двери, но тут визг замер столь же внезапно, как включился, и наступившая пустая тишина показалась оглушительней шума: грохот прихлынувшей к голове крови заполнил мгновение вакуума.

Экран вспыхнул — то ли камеру навели в упор на солнце, то ли близко щелкнули с вспышкой. Что за место, не поймешь и не имеет значения, может, корт для игры в бадминтон, или декомпрессионная камера, или внутренность отстойника для сточных вод — пустое, бессмысленное пространство. Контур все время смещается, перекатывается на гигантском экране, словно движется само помещение, выворачивается наизнанку, края удаляются от зрителя, центр приближается, надувается брюхо пустоты, выпирает, прет на Джону, плюща его внутренности, — затошнило. Выключить, скорее выключить, — но выключить он не мог. Сел с трудом и тут же откинулся назад, опираясь на локти. Линия горизонта выровнялась. Камера отъехала, появилась человеческая фигура — женская, — плоская, лицом вниз на столе. Обнаженная. С виду ненастоящая, жидкая, текучая. Зернистое, в трещинах, изображение, переснятое уже не в первый раз. Изображение то расплывалось, то входило в фокус, нагоняя мигрень. Это Ив. Уже догадался. И не совсем голая, сверху спускались веревки, свободными концами отчасти прикрывали ей спину. Веревки? Да, веревки, канаты. Натягиваются.

На концах веревок — крючки, впиваются Ив в спину, блестят, словно влажные десны, два десятка жал, вонзенных в плоть пчелами размером с человеческое дитя. Спина Ив ощетинивается, кожа вздымается сталагмитами. Раскинув руки, левитирует, поднимаясь все выше, ноги выровнены, неподвижны, голова закинута. Экстаз. Взмывает со стола, вознесенная впившимися в ее плоть крюками, канатами. Кровь стекает по бокам вдоль ребер. Камера шла вверх, покуда Ив не прекратила возноситься и не повисла, скульптурно, на границе света и тени; падший ангел, пролетевший сквозь верхние слои атмосферы. Омерзительна и прекрасна.

Пот тек ручьями, голова взмокла, но не успел Джона встать на ноги, как

затемнение

И снова вспыхнул экран: Ив, голая по пояс, пристегнута наручниками к столбу, ее хлещут — вероятно, кнутом, но палач оставался за кадром, лишь быстро мелькало что-то да слышался треск, будто взрывался в микроволновке попкорн. Щелчок — красная полоса взбухает на спине женщины. Щелчок! Судя по тому, что на ее коже не было следов, этот эпизод снимался задолго до того, с крюками, или же много позже, когда все успело зажить. Щелчок! Потекла кровь, Ив закричала. Подалась в сторону, но сбоку на нее обрушились новые удары. Один, особенно удачный, содрал кожу с плеча, Ив рухнула на колени и вновь вскрикнула, и этот вопль показался Джоне знакомым, даже ностальгически любимым, вроде заставки в конце мультика: «Вот и все, ребята». Или, вернее, «Просто пальчики оближешь-7». Тем временем отделенная от тела мужская рука выронила кнут и принялась избивать Ив кулаком по голове и шее; Ив скукожилась мятой тряпкой, осела, и, когда рука прекратила ее колошматить, послышался электронный сигнал, затем затемнение

ДЖОНА СТЭМ, Я ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ ЗА НИЗКОЕ КАЧЕСТВО СЪЕМКИ

затемнение

КАК ВИДИШЬ, В ТУ ПОРУ У МЕНЯ НЕ БЫЛО ВОЗМОЖНОСТИ ПРИОБРЕСТИ ХОРОШУЮ КАМЕРУ

затемнение

ПОЭТОМУ Я ВКЛЮЧАЮ ТОЛЬКО ДВА РАННИХ КЛИПА

затемнение

ВСКОРЕ ФОРТУНА УЛЫБНУЛАСЬ МНЕ И Я СМОГЛА ПРИОБРЕСТИ ХОРОШЕЕ ОБОРУДОВАНИЕ

затемнение

БЛАГОДАРЯ ЧЕМУ ПОВЫСИЛОСЬ КАЧЕСТВО И УВЕЛИЧИЛОСЬ РАЗНООБРАЗИЕ

затемнение

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ЗРЕЛЫЙ ПЕРИОД (ТЕОРИЯ/ПРАКТИКА)

Где-то ведь был пульт. Можно выключить, положить этому конец. Но он ничего не сделал. Врос в пол.

Снова Ив: обнаженная спина крупным планом. В жизни он ни разу не видел ее полностью раздетой и теперь понял почему. Между предыдущим эпизодом и этим произошла чудовищная перемена: верхняя часть тела — уже не бюст молодой женщины, а исковерканная масса наложившихся один на другой шрамов, розовых и белых припухлостей, раздавленный пенопласт. Раны столько раз заживали и вскрывались снова, что исказились сами формы, поплыли, наносы на развалинах дворца.

На экране появились затянутые в перчатки руки — вооружены отверткой и зажигалкой для барбекю, — ретировались. Щелчок. Вновь выползает отвертка, ее кончик исходит паром. Ив закинула руки за голову, отвертка приблизилась к ее левому боку.

Джона закрыл руками лицо и пережидал, пока не стихли шипение обугливаемой плоти и торжествующий вопль. Подняться и уйти. Сейчас же. Так он и сделает. Откроет глаза и поднимется. Сейчас уже ничего не слышно. Вопль стих. Наверное, фильм закончился. Подняться и уйти, не глянув на экран. Упершись ладонями в немытый пол, Джона оттолкнулся и встал на колени. Но пьяный, да еще и с закрытыми глазами, не удержал равновесия, заскользил, веки рефлекторно дернулись, в глаза ударил кадр — пятая доля секунды, не более, но и то слишком долго: ножницы срезают кончик соска.

Проскочил на четвереньках через студию, захлопнул за собой дверь, но не отсек до ужаса внятный оцифрованный вопль и звук (о нет! и все же да) ломающейся кости. По-собачьи приник к унитазу, извергая непереваренное тесто, экзотические напитки, а потом ничего, совсем ничего, но позывы продолжались, выходя слюной и слизью. Джона выдоил в унитаз пылающую слизистую носа и горла, снял рубашку и завернулся в полотенце. Думай как врач, уговаривал он себя, разбери ее на слои: кожа, жир, мышечная ткань, кости, сосуды и нервы. Не человек — медицинский манекен. Привыкаешь рассматривать человеческое тело как объект. Автомобиль, книга-раскраска. Отстраниться. Джона абстрагировался: тела нет, есть только ножницы и кровавое рваное отверстие на том месте, где должно быть упругое и розовое. Абстрагировался — но его почему-то снова вырвало.

Ланс повернулся на бок в ванне, что-то пробормотал про «Вьетнам».

Плитка в ванной пропахла кремом «Голд Бонд», известка почернела. Джону трясло. Невидимые мурашки ползали по нему, забирались в штаны, спускались к стопам, а оттуда наверх, в подмышки. Он принялся яростно растираться полотенцем. С ним что-то не так. Видения. Не было никакого письма, никакого видеодиска. Он уснул, отрубился у себя в комнате. Дурь всегда его дурит, особенно такого качества и количества, да еще после долгого перерыва. Но одного вида унитаза достаточно, чтобы вернулись рвотные позывы. Брюхо отчаянно вопило: выпей что-нибудь, разбавь концентрацию кислоты. Джона ухватился за вешалку для полотенец, подтягивая себя в стоячее положение, но винты вышли из стены, обрушив на Джону дождь известки. Проклиная все на свете, он приподнялся на четвереньки, затем встал. Включил воду в раковине, умыл лицо. Опустил сиденье на унитазе, присел, опустошенный, весь в поту.

Через несколько минут собрался с силами и поднялся.

В студии все еще шел тот фильм. Джона постоял за дверью, прислушиваясь к нормальному на слух разговору. Девичий смех — да, это Ив. Он вошел, собираясь тут же рвануться к экрану и выключить, но замер посреди комнаты, увидев…

На экране мужчина, неровные усы. Покатые плечи, но сам мускулистый, расплылся не от дурной наследственности, скорее от неправильного образа жизни. Кепка «Янкиз» на голове, глаза с тоской и надеждой устремлены в камеру.

Ты готов? — Голос Ив за камерой, поцелуй в микрофон.

Мужчина ответил: Да.

Возбужден?

Да-а.

И я тоже. И я тоже.

Смех.

Хочешь, чтобы я потрогала тебя?

Да.

Скоро потрогаю. Хочешь сперва что-нибудь сказать?

Нет, — ответил мужчина. Он сидел на полу, прислонившись спиной к приземистой тумбочке вишневого дерева. За его спиной предрассветно белело окно.

Кто ты? Скажи мне, кто ты.

Мужчина предъявил старое фото какого-то негра — это вовсе не он.

А я кто?

Он показал другое старое фото, белой женщины, однако не Ив.

Ты меня любишь? Как сильно ты меня любишь. Как сильно.

Мужчина улыбнулся.

Скажи «пока-пока».

Пока-пока.

Кадр дернулся, изображение рывком перенеслось на темную улицу. Шуршание, как будто камеру заворачивают в тряпки.

Примерно шагах в шести на другой стороне улочки тот же мужчина возник возле мусорного ящика. Поплыл в замызганном пальто, рукава свисают ниже запястий. Мужчина, как маятник, крутил головой, поглядывая то в один конец квартала, то в другой. Один раз прервал однообразное движение, помахал той, что за камерой.

Шуршание прекратилось, Ив вошла в кадр, пересекла переулок, направляясь к любовнику. Они о чем-то неразборчиво потолковали. Ив несколько раз продемонстрировала своему ученику движение сверху вниз, он повторял за ней до тех пор, пока, довольная, она не клюнула его быстро в щеку и не указала ему куда-то за пределы кадра.

Оба обернулись на шум проезжавшей машины.

Такси в кадре.

Они ждали, пока такси проедет. Ив что-то сказала. Мужчина двинулся в ту сторону, куда ехало такси, вернулся полминуты спустя, покачал головой. Ив пожала плечами, снова его поцеловала, уже в губы, и побежала обратно к камере, скрылась за ней. Наплыв — отодвинулась — зафиксировала. О’кей.

Она перешла через улицу, встала спиной к партнеру. Тот вытащил из кармана что-то, пристроился в пяти-шести шагах позади.

Мотор, крикнула Ив и двинулась прочь.

Мужчина побежал за ней и трижды, один за другим, нанес ей удары ножом в спину.

Она обернулась, прикрылась рукой, и четвертый удар пришелся ей в ладонь. Женщина с визгом упала на колени. Мужчина выжидал; она поползла прочь, а он двинулся за ней, чуть приотстав.

Боже, боже, он меня ножом…

Мужчина сделал еще шаг, а затем увидел что-то — за пределами экрана, — втянул руки в рукава пальто. Ив вопила, вопила, вопила, и крик ее был похож на песню:

Помогите, умоляю…

Послышался еще один голос:

Эй!

Джона увидел в кадре самого себя. Мужчина оглянулся на камеру. Вид растерянный.

Поглядите на меня.

Мужчина поглядел на него.

Никто не причинит вам зла.

Умираю!

Все будет хорошо. Мистер, послушайте меня? Мистер? Сделайте шаг назад.

Мужчина попытался обойти его, и Джона шагнул вперед, на перехват.

О’кей, стойте, стойте, я бы не хотел…

Ив кинулась прочь от них, через улицу. Мужчина шагнул следом, Джона схватил его за руку.

Послушайте, я бы не хотел (Ив исчезла из кадра), никто не хочет…

На экране та сцена вышла неуклюжей, бездарной, совсем не такой, как запомнилось. Тот Рэймонд, с которым Джона имел дело душной ночью, прорывался вперед, а Рэймонд, заснятый на камеру, отступил назад, поддаваясь Джоне, только Джона тогда этого не понял. Вот, значит, как все было на самом деле. Он смотрел и осмыслял заново, твердая уверенность съежилась, потом и вовсе испарилась. В этот миг, вбуравливая ему в голову невероятную истину, произошло нечто чудовищное: Джона получил возможность ясно увидеть растерянность, страх и тупое доверие на лице Рэймонда Инигеса.

Кто-то навел камеру крупным планом.

Падение, запомнившееся как простейшее движение, на самом деле состояло из нескольких элементов: Рэймонд подался назад, увлекая за собой Джону; Джона задергался; Рэймонд покачнулся и упал набок. Они падали вместе, Джона ударился головой о крышку мусорного бака. Ноги подкосились, и он рухнул, увлекая за собой, сверху, Рэймонда, и при падении снова стукнулся головой — на этот раз о бордюр. Нож вошел в шею Рэймонда на стыке с подбородком. Рэймонд перевернулся, хватаясь за землю, за горло. Замер, остался лежать.

Вот как все было.

На экране Джона нашарил мобильник и выронил его. Потянулся за ним, отыскал, набрал номер, снова уронил, потянулся…

затемнение

Часть вторая

Психиатрия

18

— Они выращивают людей как скот.

— Кто?

— Польское правительство. Держат людей в кадках. В инкубаторе сто двадцать восемь дней, столько дней нужно, чтобы стал плодоносящим, тогда плоть имеет свойства, соответствует ста двадцати восьми языкам мира, язык — это огонь, они растят людей на топливо, там такая комната, стены девять тысяч кубических футов толщиной, и сотня — сот — сот — они, все, они, они закачивают в мозг электричество, сок, питают их соком из Флориды, они там американо-польское консульство построили.

С чего же начать?

— Сквозь ваш мозг пропускают электричество?

— Нет. Это поляки. Да. У меня электричество в мозгу, это они его туда засунули.

— Кто — они?

— Вы меня обманываете.

— Кто засунул электричество в ваш мозг?

— Восточноевропейские евреи-ашкенази. Ты лжец.

— Мистер Хули…

— Они разводят их и едят, жгут тела, чтобы получить топливо, обогревать потайные помещения польской разведки. Они выращивают эмбрионы. Их можно есть с голоду, но они сердятся, потому что они им нужны на топливо, чтобы делать апельсиновый сок.

— Ясно.

Страница 20 «Руководства для студентов третьего года обучения».

Практика в психиатрии дает вам возможность познакомиться с одной из главных проблем современной медицины. Лечение психических расстройств составляет крупнейшую статью в бюджете министерства здравоохранения. Каждый терапевт в своей практике столкнется с пациентами, которые помимо помощи, за которой они обращаются к нему, нуждаются также в наблюдении у психиатра.

Практика в психиатрии не так утомительна физически, как другие, благодаря регулярному расписанию и сравнительно спокойному темпу работу. Однако она может не менее — а то и более — других выматывать эмоционально. Среди студентов нередки случаи депрессии в мягкой форме, противоречивые впечатления от методов терапии. Эти чувства не следует считать чем-то необычным или признаком профессиональной слабости. Не следует и пренебрегать ими: студентов настоятельно просят обращаться к кураторам или звонить в Службу Здоровья (х5-3109), чтобы обсуждать и решать проблемы по мере их возникновения.

Со страницы 14 той же книги:

Я СХОЖУ С УМА,

или

ПСИХИАТРИЯ ДЛЯ НЕПСИХИАТРОВ

Те из вас, кто думает стать мозгоправом, могут пролистнуть эти страницы и почитать что поинтереснее, например комикс.

Для прочих практика в психиатрии сводится к двум словам: СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ. Можно выспаться или наверстать с учебой. Один из авторов подготовил целую статью, пока отбывал практику в психе, и ее даже напечатали (см. Миссур. Жур. Мед. Том 13. № 2), так что опыт пошел нам на пользу.

Вместе с учебным корпусом больница Верхнего Манхэттена заняла нейтральную зону между Верхним Ист-Сайдом и испанским Гарлемом, а потому обслуживала две принципиально разные группы населения: матрон с Парк-авеню — высокая прическа, целый гарем одетых в свитера дочерей — и рядом испанские бабульки, abuelitas, бредут, опираясь на ходунки от Medicare. Вообще-то не совсем Верхний Манхэттен, разве что позабыть о существовании улиц к северу от Девяносто шестой, как многие и забывают, в том числе составители карт для туристов: они внушают приезжим забавную мысль, будто мир заканчивается у театра «Аполлон».

Основное здание больницы представляло собой такой же контраст: старая башня-развалюха с видом на север, на стройки, и сверкающая новизной пристройка, проект награжденного премией Притцкера архитектора, который добивался — и добился — соблюдения всех правил фэн-шуя. Центральный атрий со стеклянным потолком и стеклянными стенами обеспечивал естественным освещением все палаты, холл превратился в гигантскую оранжерею. Рубашки прилипали к спинам, зато шли в рост экзотические растения.

Отделение психиатрии располагалось на двух неофэньшуенных, без естественного освещения и растительности, этажах в старой части здания. В «Большом Грине», как называли местные это отделение, стены были веселенького желтого цвета. «Грином» отделение прозвали не в честь Дартмуртского парка или Фенвея и не ради множества поедавшихся там консервированных овощей, а благодаря здоровенной вывеске, сообщавшей, что эта часть больницы была основана на щедрые пожертвования фонда Джеймса Би Грина. Другие доски прославляли спонсоров медсестринского поста, дневного стационара, комнаты отдыха и Ларсоновского центра электроконвульсивной терапии. Центральный коридор-лабиринт был построен на деньги Фредерика и Бетти Холл. Холл-холл — но так его почему-то никто не называл.

По сравнению с хирургией, тут, конечно, лафа: приходишь в восемь, уходишь в пять, а то и раньше, если дел особых нет. Утреннее собрание — уютная беседа за столом без пациентов, а там и ланч, часа на полтора. После ланча — обход, распределение лекарств, можно побеседовать с пациентами, подбодрить, тут рабочий день и закончился. В паузы ординаторы отправлялись побегать трусцой на северной окраине Центрального парка, возвращались потные, розовощекие.

Трое студентов (считая Джону), соцработник и двое ординаторов составляли команду доктора Хьюго Ролштейна, длинноволосого и мечтательного реликта эпохи Фрейда. Доктор Ролштейн плевать хотел на современную моду тщательно отмерять лекарство и не тратил время на общение с пациентами, полагаясь на данные из вторых рук: по ним он составлял причудливые этиологические анализы с упором на собственную патентованную психометрию — Кривая Анально-Орального развития Ролштейна. Большую часть досуга у него поглощало решение шахматных задач, остальное время — утомительное усердие по освоению всех романов Энтони Троллопа.

Основная работа ложилась на плечи старшего ординатора. Росточком полтора метра, только что с конвейера, ни одного изъяна в сборке, Бонита Кван получила диплом и защитила диссертацию в «Хопкинсе». Ребенком она гастролировала по миру — скрипачка-вундеркинд. Один из студентов попросил ее подписать диск. На оргсобрании она заявила, что ее интересует перевод народных баллад региона Аппалачей на мандаринский диалект, творчество Густава Климта и разработка компьютерной модели тревожности (на нейронном уровне) у всего класса млекопитающих.

Бонита все исполняла с предельной серьезностью, должным образом умеряя недисциплинированные поползновения и расползания доктора Хьюго. Диагностика — она же «роллы Рола» — проводилась в безопасном убежище кабинета Ролштейна и могла циклиться по часу на одном пациенте. Сдвинуть обсуждение с мертвой точки удавалось только Боните, которая намекала, что вопрос о том, видел ли человек, воображающий себя де Голлем, дивную весну в долине Луара, пожалуй, исчерпал себя.

Коек в больнице хватало на пятьдесят пять человек — большинство привозили на «скорой» или переводили из других отделений больницы. Грубо говоря, диагнозы делились на психозы и депрессии, хотя граница была не так уж отчетлива. Была женщина, пытавшаяся покончить с собой после того, как муж и четверо детей погибли при пожаре. Она не получила образования, не имела ни одной родной души в Соединенных Штатах, осталась без сбережений, а страховая компания отказывалась оплачивать ей курс лечения диабета, заподозрив (ошибочно, как клялась эта бедолага), будто у нее появился спонсор, готовый ее содержать. Если уж такое несчастье — не причина для самоубийства, то что же тогда считать разумной причиной?

А ничего. Рецидивирующее желание покончить с собой — симптом душевного недуга, утверждал «Диагностический и статистический справочник Американской Психиатрической Ассоциации» (четвертое издание, стр. 327).

— Мне очень жаль, — бормотал Джона.

— Вам жаль, что приходится меня выслушивать. Лучше бы в гольф поиграть.

Подобная проницательность — едкая, словно кислота, откровенность чистейшей меланхолии — в психиатрическом отделении редкость. Большинство пациентов проводили одурманенный день перед телевизором: колени все в крошках, пальцы машинально приглаживают замаслившиеся, неухоженные волосы. Они говорили то ли друг с другом, то ли с самими собой — разговор никуда не продвигается, каждый собеседник бежит по замкнутому кругу собственного безумия.

Шизофрения наносит двойной удар: сперва выхолащивает речь и чувства, затем напяливает на пустой остов маску паранойи и галлюцинаций. Со второй проблемой лекарства довольно успешно справляются, а с первой ничего поделать не могут, и потому пациенты не становятся от этого лечения более внятными — они раздавлены и бессильны. Речь инопланетна, мозаика несовпадающих осколков — от невинной болтовни к глупости и тут же к зловещему намеку. Проводить опрос такого пациента все равно что увязнуть в на редкость неудачном свидании вслепую.

Вы в последнее время работали?

Конечно! Надо стараться. Не сидеть на месте. Совершенствуешься на практике.

Что вы имеете в виду?

Я когда-то подумывал научиться видеть, но сколько времени уходит на это у пророков? До фига. Мой отец отправился учиться на дорогу. Они пошли рыбачить.

Рыбачить.

Я что и говорю: совершенствуешься на практике.

Это именовали «полетом мыслей», однако образ неточный: не было ничего возвышенного и стремительного в этих семантических катастрофах, слова сталкивались и сгорали. И если выслушивать эти монологи было скучно, мучительно, порой и страшно, то каково же тем, кто их произносит: жить в плену разума, который борется с собой, сам себе втыкает кляп, подрезает себе язык.

Кроме человека, опасавшегося польского заговора, — заговор стремительно расширялся, вбирая болгар, румын, русских и достойное жалости население Джибути — здесь же наблюдались женщина, которая считала себя всесильной и страдала неукротимой жаждой, могла выхлестать галлон контрастного красителя; мужчина, трещавший без умолку, чтобы заглушить голос покойного дяди, священника, «червя, живущего у меня в ухе»; водитель автобуса, поругавшийся с патрульным полицейским, который якобы угрожал сунуть жезл ему в зад (возможно, угроза не мнимая, допускал доктор Хьюго, цитируя Абнера Луиму), а также имелся одноногий наркоман, он же Джон Леннон, — в доказательство он исполнял «Милый дом мой, Алабама».

Джона предложил отправить одноногого на музыкальную терапию.

— Там он разволнуется. Считает себя автором любой песни, которую услышит.

В ответ нужно смеяться. Не засмеешься — конец тебе. Мозг — источник любой боли, от подростковых переживаний до ожога лопнувшего аппендикса. Значит, психическое заболевание — квинтэссенция боли, боль, которая не требует физиологических стимулов. Подобно тому, как героин вызывает эйфорию, оторванную от реальности, а потому превосходящую любое земное счастье, душевные недуги продуцировали чистое страдание, не имеющее аналогов. Коридоры «Большого Грина» текли туманами страдания. Мука выдавала себя невольными телодвижениями, постоянным физическим возбуждением: глаза рыскают, тревожно высматривая, что еще напугает, что вызовет подозрение. О невыносимости этих страданий можно было судить по множеству запретов в уставе отделения: больным не давать ручек, безопасных бритв, маникюрных ножниц, CD, камер, мобильных телефонов, айподов.

— Айподы под запретом?

— Вытаскивают жесткий диск и режут себя. — Бонита указала на четыре отверстия, зиявшие в потолке комнаты отдыха. — Пришлось снять индикатор дыма. Одна больная взломала его и осколком попыталась вскрыть вены.

Страдание вздымалось, пенилось, отступало, приливало. Источником были пациенты, но страдание разливалось в их семьях, среди друзей и близких. Те, вменяемые, и терзались, и в то же время томились, стыдились того, во что обратились любимые, еще более стыдились этого стыда, злились за то, что им причиняют такой стыд, и вновь их грызла совесть — как же им не хватает любви и терпения! Чудовищный цикл негативных эмоций, Джоне он был знаком лучше катехизиса.

Больше всего его напугал первый на этой практике «Код». В нормальных отделениях «Код» — остановка сердца. По тревоге все врачи несутся, размахивая удостоверениями, как томагавками, показать класс — вернуть к жизни закосившего, а убедившись (чаще всего так оно и бывает), что ситуация стабилизировалась и без них, еще побродят вокруг, беспокойные, разочарованные, словно несогласные после митинга.

В психическом отделении «Код» — буйный пациент, расшвыривающий мебель по палате. Он грозит нанести кому-нибудь увечье или не в шутку пытается это проделать. На второй день практики, проводя опрос только что поступившего пациента, Джона услышал позывные и крики, высунул голову из палаты поглядеть, не нужен ли в общем переполохе и он. Молодая женщина с пеной на губах извергала ругательства и рыдания, а несколько бравых санитаров, с помощью копа пристегнув ее руки и ноги к койке, воткнули шприц в бедро. Женщина продолжала бороться — и вдруг затихла, замерла, как неживая, как пораженная молнией, капелька слюны приклеилась к обмякшей щеке. И хотя Джона знал, что насилие творится в интересах самой же больной, смотреть на это он не мог: пациентка была черноволосой, и он дорисовал под этим волосами лицо, которого, он знал, там быть не может.

За последние пять лет Джона овладел искусством раздвоения — иначе не справишься со всеми своими обязанностями и привязанностями. Однако в первую неделю практики он достиг нового уровня диссоциации.

На работе — профессионал, умеющий поладить с пациентом и посмеяться черному юмору врачей. Начальники оценили его знания, хвалили за выдержку. Он знает, как успокоить больного, говорили они. Джона пояснил, что был волонтером.

Но стоило ему выйти из больницы, как сердце пускалось в перепляс и со всех сторон Джону осаждали те самые идеи, которые он в течение рабочего дня выслушивал от людей с серьезной — клинической — паранойей.

Ты — великий художник.

Мы будем творить вместе.

Он чувствовал, как ее взгляд сверлит ему затылок, когда спускался в метро. Слышал ее смешок, когда поскальзывался на крыльце своего дома. Светофоры и витрины магазинов отражали на миг ее лицо — и тут же лицо пропадало, стоило обернуться. Он переходил 12-ю улицу, приближаясь к вязу — ее вязу, под которым Ив каждый день на протяжении двух месяцев встречала его, распахивала объятия, будто принимая вернувшегося с войны героя, — и глотка сжималась, накатывала тошнота, и так-то далеко не отступавшая.

Вечером четверга Джона раскрыл свой медицинский справочник (четвертое издание) на разделе «Тревожность». Его поведение совпадало с симптомами слишком большого количества расстройств, не втискиваясь в классификацию синдрома общей тревожности или посттравматического синдрома. И это еще более напугало Джону: если уж вздумалось сходить с ума, надо это делать хотя бы в соответствии с рубриками признанного медицинского руководства.

Принципиальная разница между Джоной и его пациентами заключалась в том, что они страшились невероятного, а он видел самого себя в реальности. Возможно, что-то в том фильме было постановочным (он молился об этом, отрезанный сосок преследовал его в страшных снах), однако он, Джона, был настоящий. Драка была настоящей. Подлинная видеосъемка убийства понарошку — и нечаянная, но реальная смерть.

Выходит, правы были юристы, подавшие против него иск, — не разобрался в ситуации, набросился на «опасного инородца», сочтя его за угрозу? Правы они? Почему он решил, что нападающий — Рэймонд? У Рэймонда был нож, он разговаривал сам с собой, а Ив уползала от него на четвереньках и кричала, — и все это, как он теперь понимает, еще ничего не доказывает. Теперь, заполучив улики и намеки, он видит: изначально что-то было не так. Прежде всего, стоило задаться вопросом, зачем женщина забрела посреди ночи в опасный район. Следовало заметить, как медленно она ползет, распознать хореографию, сыгранность всей мизансцены. Он мог бы различить тревогу и тупое доверие на лице Инигеса — они стали очевидны, как только он поглядел на это лицо в другом ракурсе и не ослепленный адреналином. Мог бы и камеру увидеть, и по-любому следовало звонить копам, а не разыгрывать из себя Супергероя.

А она почему промолчала? Камеру настраивала?

О, это замечательно, так спонтанно, мне нравится, нравится, блестяще, не противься этому, милый, отдайся-отдайся-отдайся.

И он по ошибке — страшнейшей из ошибок — убил человека. А она пока что манипулировала кадрами.

И теперь она отступила в тень, дает ему время усвоить новую информацию, однако в любой момент может объявиться — как в ту первую ночь у него на диване, как в тот день в книжном магазине. Уже тогда она выслеживала его? Почему бы и нет. А может, и до того выслеживала. Может, и та изначальная сцена — подстроена. Как далеко в прошлое отматывается клубок безумия? Ответ: начнешь разматывать самого себя, никогда не остановишься.

Но рисковать он не намерен.

Во второй понедельник новой практики, перед уходом на работу, Джона выглянул из окна и увидел на углу женщину в пуховике. Ростом и фигурой она так напоминала ее, что Джона как последний идиот прихватил сумку и полез вниз по пожарной лестнице. Только на нижней ступеньке разглядел, что это старик с сигарой.

Рисковать не намерен, твердил он.

Из ночи в ночь проблемы со сном. Диск закопан в ящике стола, но и сквозь деревянную столешницу — бьется, пульсирует. Того гляди, комната вспыхнет адским пламенем.

Он ни с кем не делился. Какой смысл? Ему от этого лучше не станет, Рэймонда Инигеса не воскресишь, а Симон Инигес и Роберто Медина и так надеялись его засудить. Если он признает свою ошибку, пусть и действовал из лучших побуждений, вряд ли он станет в их глазах героем. Да и кому рассказать? Родителям? Вику? Лансу? Напугать их до полусмерти? Белзеру рассказать?

Повесь на себя табличку: «Прошу вас, отдайте меня под суд». Давай уж сразу. Полно, сынок, что сделано, то сделано.

Он не мог сообщить в полицию о преступлении — ведь единственное преступление совершил он сам, Ив ничего не сделала. Болтала много да трахала его в публичных местах — не более того. Никогда не угрожала, ни намека, что может причинить ему вред. И не причинит никогда. Она же его любит.

Вот так и выматывала его тревожность: щелчок переключателя — и он жалкий безумец, сознающий при этом, что щелкнул-то переключателем он сам. Ив довольствовалась легчайшим намеком и тут же отступала в сторону, предоставляя Джоне провариться в молчании. Она знала, что его темное воображение, неустанно работающий механизм по производству вины, сам докончит остальное. Знала, что Джона не справится с грузом «а что, если». А что, если он — убийца. А что, если Ив сделает с ним то же, что с Рэймондом. А что, если ничего с ним не сделает.

Молчание. А что. Если. Страх. Все три слова — синонимы. Один шанс выиграть и миллион — проиграть.

Он пожирает себя изнутри.

Ты — великий художник.

Она убеждена, что все это ему по нраву.

Он думал, не передать ли диск в полицию или прокурору. Каковы могут быть юридические последствия? Преступником он себя все-таки не считал. Он действовал решительно при виде чужой беды. Он ошибся, но с людьми такое бывает. Столь же свойственно людям и строго судить других за ошибки: превозноситься морально. Если он сдаст эту запись, вся вина обрушится на него, на него одного. Насколько Джона понимал, Ив не могут судить за то, что она стояла себе в сторонке и помалкивала.

Или все-таки могут? Он понятия не имел о юридических тонкостях. Во всяком случае, она не побоялась послать ему этот диск. Догадывалась, возможно, что ему пороху не хватит кому-то еще показать. И была права. Теперь они связаны вовек этим общим знанием, заключены во вселенной для двоих — в точности как Ив и добивалась.

19

Пятница, 19 ноября 2004

Психиатрическое отделение, вторая неделя практики

— Опять жужжите, — сказала ему Бонита.

НОМЕР НЕ ОПРЕДЕЛЕН

Он выключил телефон и принялся за буррито.

— Это мама.

— Похоже, она вас сильно любит, шестой раз за десять минут звонит.

— В самом деле? — Он обмахнулся промасленной бумажной тарелкой. — А я и не заметил.

Ближе к вечеру он вынырнул из метро на Первой авеню, и вот она: без зонтика под дождем, вытянутыми руками раздвигает медлительный в пробке транспорт и ухмыляется, ухмыляется.

— Любовь моя!

Он дернулся, как деревянный солдатик, выглянувший на миг из напольных часов, — за угол на 14-ю, нырнул в сэндвичную у метро, подбежал к прилавку, лицом-к-защитной-усмешке-лицу столкнулся с прыщавым парнишкой, который приветствовал его: Что желаете?

Затвердевшие края сыра, расползается комкастый консервированный тунец, серые, холодные куски.

Рядом с ним двое мужчин в пятнистых джинсах (вошли в моду эти обляпанные краской) и свитерах строительной компании уминали «субмарины» с тефтелями. Сложены, точно броненосцы, сплошь плечи и шея. На одном кепка «Джайнтс» с длинным и плоским, в наклейках, козырьком, на другом синяя бандана, повязанная как перед тренировкой, шевелится в такт усердно работающим челюстям. Прилежно жуя, мужик столь же прилежно изучал напечатанный на салфетке состав «субмарины». Который в кепке — ему: «Йо, друг, что-то новое вычитал?»

В надежде переждать Джона взял большую порцию напитка, ему протянули картонный стакан, скрюченные пальцы Джоны оставляли уродливые следы на вощеной поверхности. Он направился к автомату с газировкой, стоял спиной к входу, подливал воды по сантиметру, полсантиметра, ждал полного отстоя пены, снова подливал. Субмаринщики доели и вышли. Картонный стакан наполнился. Джона отлил немного и начал сначала.

— Подливать не разрешается.

Джона спросил:

— Там, у входа, стоит женщина — темные волосы, рост метр пятьдесят семь примерно, лиловая юбка, куртка-пуховик?

— Я никого там не вижу.

Джона вышел, так и оставив стакан с шипучкой на прилавке, и побрел на восток, мимо индийских закусочных, Непорочного Зачатия и почты. Почувствовал себя в безопасности — ушел от нее, ловко проделано, Супермен, — и тут ему на плечо легла чья-то ладонь.

Он подлетел, его развернуло на сто восемьдесят градусов, Джона врезался в белую девушку с дредами, та выкрикнула: «Блядь!» — и умчалась прочь, крошечная фигурка, затерянная в огромных джинсах с замусоленными, ободранными манжетами.

Ив расхохоталась:

— Не пугай туземцев.

Волосы ее бронзовели в отсвете неоновой вывески «Миллер Тайм». Впервые Джона увидел ее с косичками — еще на пять лет моложе показалось и без того юное лицо. Красива, с этим не поспоришь, непроизвольная эрекция заставила Джону сунуть руки в карманы и бороться с желанием, представлять рубцы и шрамы, что спрятаны под пуховиком.

— Не буду, — пообещал он.

— Не будешь — что? Пока я не сказала ничего, на что стоило бы ответить. Разве что ты решил согласиться с моим предупреждением насчет туземцев, которых не надо пугать. Если так, я спорить не стану. Это было незначительное замечание, так, чтобы разговор завязать.

— Не буду разговаривать с тобой.

— Мы находимся в общественном месте, Джона Стэм. Стоим посреди улицы. Кто запретит мне приходить сюда? — Жестом она охватила башни Стайтауна. — Любимые воспоминания. Детство. Лилейные долины юности. Почему ты избегаешь меня?

Он развернулся, чтобы уйти, но она преградила ему путь.

— С дороги!

— Как ты груб, — вздохнула она и, когда Джона попытался обойти, танцевальным па вновь оказалась перед ним. — Видимо, ты получил мой подарок?

Он оттолкнул ее руку, пошел прочь.

— Это было «да»?

— Ты больна, — сказал он.

— Ц-ц-ц.

— Я обратился в полицию.

— Нет, не обратился, — сказала она.

Он промолчал.

— Что-то ты холодноват со мной.

— Найди себе другого для этих безумных выходок.

— У тебя лучше всех получается.

Он промолчал.

— Я ждала тебя, ждала, и все напрасно. Ждала по утрам, а ты все никак не выходишь. Что такое? Звоню, а ты не берешь трубку. Ты получаешь мои сообщения? Я люблю тебя. Тогда я сказала себе, Ив, сказала я, отправляйся прямиком туда, где все началось. Пошла в больницу, но и там тебя не было. Пришлось изобрести новый план, и вот я здесь. Сработало. Почему же ты уходишь?

— Не прикасайся ко мне.

— Прошло три недели, ты вот-вот лопнешь.

Он снова попытался обойти ее, и снова Ив преградила ему дорогу, закинула ему руки на шею. В ужасе он попятился, но тем самым лишь потянул ее на себя.

— Отпусти!

— Другая женщина? — задала она вопрос. — Эта Ханна?

— Отпусти меня, Ив!

— Неужели ты не видишь, как я тебя люблю?

— Последний раз говорю: отпусти!

Она принялась целовать его в шею, в подбородок:

— Я лучше ее!

Он отпихивал Ив, отворачивался, пряча лицо, удерживая ее на расстоянии вытянутой руки, но с трудом. Давление на шею росло: Ив поджала ноги и повисла у него на шее живым ожерельем, ярмом, трофеем исступленного насильника. Позвоночник неудобно выгнулся, торс пронизала боль, Джона со стороны услышал свои унизительно-бабьи постанывания. Ив присосалась к его лицу. Представь, что это ребенок, ты же не ударишь ребенка, сколько бы он к тебе ни лез. Нет, он ее не ударит. Что угодно, только не это, ведь именно этого она добивается. Он вдавил пальцы ей в солнечное сплетение, Ив обеими ногами оплела его талию, зажав вторую его ладонь. Он не станет ее бить. Он воткнул большой палец в ямочку ее горла, нажал сильнее, противоестественные, немыслимые для него поступки, но пришлось. Притворимся, будто душим надувную резиновую куклу. Палец уже на фалангу ушел в ее горло, Джона чувствовал, как прогибается внутри трахея. Но Ив все цеплялась за него, давясь, из угла ее рта ему на шею побежала струйка слюны. Больше держать ее он не мог, рухнул на колени, и она тут же воспользовалась моментом, напрыгнула на него сверху, животом ему на спину, головой к копчику, уронила его лицом вниз на мокрый асфальт. Бедрами она сжимала его голову, тянула, словно его шея была бутылкой шампанского, а череп — неподатливой пробкой. Колготы наждаком скребли ему щеки. Ив впилась ногтями ему в подколенные сухожилия, погрузила нос в его задницу, будто решила насквозь прогрызть ему штаны и добраться до сути. Никогда еще не доводилось Джоне созерцать нью-йоркский асфальт со столь близкого расстояния. Трещины забиты грязью, грязь лезет под ногти, когда он пытается отжаться и встать, ладонь скользит в месиве из окурков и газетных обрывков.

Он оторвался от земли, но внезапная вспышка света ударом под дых бросила его назад. Тощий парнишка в балахоне с меткой нью-йоркского универа навел на него свой фотоаппарат. Джона обругал его, смаргивая слепящие красные точки и зеленые разводы, и мальчишка побежал дальше. Прошли две женщины, одна из них самой себе буркнула: «Съемки». Да что такое творится с ньюйоркцами? У всех на глазах два человека борются, барахтаются в грязи под дождем, а они воображают, что это искусство? Ему бы супергероя играть, который прочел в газетах о подвиге Джоны Стэма и рыщет ночами по Манхэттену в надежде спасти девицу в беде. А ведь со стороны, должно быть, злодеем сейчас кажется он.

Резким усилием Джона поднялся, Ив откатилась на спину. Падая, она успела ухватить его за рубашку, оторвала верхнюю пуговицу. Уцепилась за его ногу, оплела плющом.

— Отпусти, на хрен, мою… отпусти! — Он дергал ее за уши, снова сдавил горло. — Я тебе шею к черту сломаю.

— Следи за своим добром, — посоветовала она, указывая кивком; Джона обернулся и увидел парня, подобравшего рюкзак.

— Эй! — завопил Джона. — Рюкзак мой.

Парень глянул на него, на Ив и пошел себе, уронив рюкзак в канаву.

— Все-то я о тебе забочусь, — сказала Ив.

Он прошептал прямо ей в ухо:

— Получи удовольствие — это в последний раз. — И локтем двинул в висок.

Ив обмякла, он стряхнул ее с себя, поднял рюкзак и двинулся, шатаясь, прочь.

Не прошел он и пяти шагов, как позади раздался душераздирающий вой.

Ловите его, он украл мою сумку!

Инстинкт советовал: остановись, оправдайся. Какого черта, какую еще сумку!

Нет! Он побежал.

Остановите его! Кто-нибудь, хватайте его!

Он пролетел по авеню А, рюкзак спереди, словно пивной живот, колотит его нещадно, и вот он уже выудил ключи, нащупывает ключ от подъезда, зажал в пальцах, оглянулся…

Остановите его!

Он не увидел, откуда обрушился удар, почувствовал только, как хрустнула челюсть, словно он пытался откусить кусок мрамора, и резко, до тошноты, поменялся угол зрения, — так, наверное, чувствует себя воздушный змей, попав в губительную воронку ветров.

Он открыл глаза, лежа на спине среди четырех колонн, обтянутых белой джинсовой тканью в пятнах краски. Два широких, недобрых, неодобряющих его черных лица смотрели на Джону с высоты, как будто с очень большого расстояния. Может, он лежит в могиле и сейчас его засыплют песком и грязью? Очень больно, не пошелохнуться.

У того, с кепкой, в руках его рюкзак.

— Он жив? Джона?

— Вот ваша сумка, — сказал который в кепке. — Мой приятель побудет с вами, а я вызову копов.

Ив провела ноготками по лбу Джоны.

— Любовь моя… Все в порядке, — сказала она тем мужчинам. — Это мой муж. Мы поссорились. Теперь мы помиримся.

Негры переглянулись.

— Любовь моя, как ты?

Джона простонал.

— Большое спасибо.

— Точно не хотите вызвать полицию?

— Спасибо. Точно. Вы так мне помогли.

Который в кепке покачал головой, который в бандане пожал плечами, и они побрели дальше.

— Стойте! — каркнул им вслед Джона.

— Ш-ш, — удержала его Ив. — Отдохни, любовь моя. Оправься. Приди в себя. Небесные слезы тебя омоют. Они исцеляют. Ш-ш…

Дождь нарастал, в трещиноватом асфальте собирались лужи. Волосы Джоны промокли, пропитались соками города, рубашка отяжелела от воды. Лицо Ив словно плыло над его лицом, капающие кончики косичек будто плачущие ветки вяза, ее дерева. Дождь жалил глаза, вода затекала в нос. Плачут карнизы. Пахнет падалью и кошачьей шерстью. Он захлебнется и утонет посреди Ист-Виллиджа.

— Это судьба, — приговаривала Ив. — Я — твоя миссия, Джона Стэм. А ты — моя. Куда бы ты ни пошел, я — камни у тебя под ногами. Когда ты ночью возвращаешься домой, я — твоя постель. Пока ты живешь, я — твой воздух, когда ты умрешь, я стану принявшей тебя землей. Я повсюду, Джона Стэм. С этим бессмысленно спорить. — Она улыбнулась. — А теперь — провожу тебя наверх и заварю чай?

Он заставил себя встать. Боже, голова разрывается.

— Можем мы вести себя цивилизованно? Или я вынуждена буду прибегнуть к крайним мерам?

Он поискал в кармане куртки ключи.

— Ответь же мне!

В кармане куртки пусто.

— Ты это ищешь?

И она убежала, а он, рванувшись следом, поскользнулся на мокрой бетонной ступеньке, хотел ухватиться за каменные перила, ухватился неудачно, ободрал с тыльной стороны ладонь.

— Уверен, что без этого не обойтись, чувак?

— Я же сказал: я все оплачу.

— Не в том дело, чувак, но ты ведешь себя… э-э… — Подбирая слово, Ланс загреб пальцами воздух, но слова так и не нашел.

— Они забрали мое удостоверение и ключи, — повторил Джона.

Слесарь кивнул:

— Лучше подстраховаться.

— Это самый у вас надежный?

— «Медеко». Разве что Супермен вскроет.

— Чувак, это ж ты и есть.

Триста девятнадцать долларов, с оплатой внеурочной работы. С каким удовольствием Джона выписал чек!

— Я буду накидывать цепочку, если останусь один, — предупредил он Ланса.

— И как я попаду домой?

— Перед сном я сниму цепочку. Или нет, лучше подожду, пока ты не вернешься.

— Ты все-таки малость…

— Лучше подстраховаться.

— Они это твердят, чтоб мы покупали их замки и цепочки. Просто реклама, чувак.

— Если заметишь слежку, в дом не заходи. Обойди вокруг квартала. И вообще будь настороже, не расслабляйся.

Ланс вытаращился:

— Да ты че… Ладно, ладно, чувак, не пыхти, буду настороже… Слышь, а что у тебя с физиономией?

— Я же сказал, они меня ударили. Нужно лед приложить, и все пройдет.

— Может, стоит сходить в…

— Я знаю, что нужно, Ланс. Мне нужно отдохнуть, ясно?

Он закрылся в комнате и позвонил родителям. Как раз с первым гудком проскрипела входная дверь — отворилась, захлопнулась, — сердце так и подскочило. Джона осторожно выглянул. Гостиная пуста. Это Ланс ушел, только и всего. Вставил новый замок, вот и пользуйся. Он повернул запор, и в этот момент включился автоответчик:

Вы позвонили Пауле и Стивену Стэм…

— Мамамамамамамама…

— Господи, да вот же я. Подожди минутку, дайка… — Что-то в трубке взвизгнуло и умолкло. — Здравствуй, сыночек! Звонишь маме вечером в пятницу, как любезно!

— Мам, послушай. У меня украли ключи и кошелек.

— Да что ты? Где украли?

— Я… ходил в спортзал.

— И не положил их в шкафчик?

— Положил, но…

— Иногда думаешь, что закрыл, — поучала мать, — а дверца сама собой распахивается. Нужно проверять, защелкнулся ли замок.

— Хорошо, в следующий раз обязательно так и сделаю, обещаю. Послушай, вам надо сменить замки.

— Здесь, у нас?

— На моем водительском удостоверении ваш адрес.

— У нас надежная охранная система, — сказала мать.

— Мама, прошу тебя. Мне будет спокойнее, если…

— Черт, надо же карточку заблокировать.

— Что?

— Карточку, которую я отдала тебе. «Мастеркард».

— Нет-нет, не надо ее блокировать.

— Почему не надо?

— Эта карточка уцелела. Она у меня — я ее отдельно держу.

Сколько еще придется выдумывать на ходу?

— Тебе понадобятся новые права.

— Я разберусь, о’кей? Вы, главное, замки поменяйте.

Мать вздохнула:

— Джона…

— Прошу тебя.

— Хорошо, хорошо. Вызову кого-нибудь в понедельник.

— Сейчас не можешь?

— Десять часов вечера, Джона.

— Они круглосуточно работают. Мы только что поменяли в квартире.

— Если на удостоверении наш адрес, с какой стати вы меняли замки у себя?

— Просто… у меня было еще одно удостоверение. С этим адресом.

— Ты носишь при себе два удостоверения?

Чтобы вырвать обещание поменять замки, пришлось наорать. Джона этого терпеть не мог, повесил трубку, чувствуя себя негодяем. Но он должен был настоять, вернуть себе хотя бы иллюзию контроля, ведь на самом деле он понятия не имел, как быть.

Она подставила его, натравила тех парней, облыжно обвинив, — можно ли подать жалобу? А если обернется так, что он первый начал — локтем в висок, неслабый удар? Синяков на ней столько же, а то и больше, чем на Джоне, и она — женщина. Маленькая, беспомощная. Всякий из кожи вон лезет ее спасать, бедную заблудившуюся девочку, рядом с ней каждый становится героем.

И понадобится что-то посерьезнее, чем нытик из зажиточного класса, студентик-медик, которому, видите ли, слегка намяли бока, — с такой ерундой полиция связываться не станет. Есть у них дела посерьезнее, чем его комфорт и покой. Новостей, что ли, не читаешь? У нас тут не детская площадка, у нас тут — того и гляди — чертов джихад!

Джона приложил пакет со льдом к подбородку и лег, в груди болезненно отдавалось бессмысленное потрескивание, которое якобы означает, что «дом дает усадку». Лед сперва был холодным, потом причинял боль, потом стал теплым. Когда Джона вошел в дом, у него из головы текла кровь. Раны скальпа всегда выглядят хуже, чем есть на самом деле. Сколько он таких видал. Справится без посторонней помощи.

20

Выходные он провел, как в осаде: заказывал еду из китайского ресторанчика, деньги оставлял в приклеенном к двери конверте с письменными инструкциями: повесьте пакет на ручку и убирайтесь. Тем не менее курьеры упорно звонили в дверной звонок:

Вам надо чек.

Оставьте в пакете.

О’кей, мистер.

Он ждал под дверью, ждал, пока наступит тишина, какой не бывает в этом городе. Ждал, понимая, что еда остывает, подливка затекает под «цыпленка Генерала Гао» и превращается в желе, панировка отшелушивается, как старая мозоль. Наплевать. Джона ждал, покуда голод и стыд не брали верх, — тогда он поспешно отпирал замки, снимал цепочку.

Каждый раз, когда звонил мобильный — все чаще, все настойчивее, — страх штырем пронзал шею.

НОМЕР НЕ ОПРЕДЕЛЕН

Он позвонил оператору узнать, нельзя ли заблокировать номер. Где-то в Бангалоре отозвался вежливый голос: чтобы заблокировать, нужно знать номер.

Он решил проблему, вынув из телефона аккумулятор.

В субботу он позвонил управляющему дома, воинственному славянину со слезящимися глазами и Ниагарой в носоглотке, признался, что потерял бумажник и ключи. Да, наверное, нужно поменять замок на подъезде. Да, он все оплатит, и да, ему жаль. Гезундхайт, мистер Ранджейович. И нет, такое безобразие никогда больше не повторится. Да, черт тебя побери, Штайнбреннер, уж никак не раньше будущего года.

Слесарь мистера Ранджейовича брал за работу на тридцать процентов дороже, чем тот, который менял замки в квартире. Еще и ключи для всех жильцов. Джону расходы не смущали, за последние шесть месяцев скопились излишки: на третьем курсе минуты свободной нет потратить деньги. Кстати, не установить ли заодно сигнализацию?

Он твердил себе: это всего лишь разумные меры предосторожности. Сберечь время и нервы. К тому же на Манхэттене не просто разумно, а даже престижно ограждать себя — люди за приватность большие бабки платят. А уж куда приватнее, куда престижнее, чем вообще не выходить из квартиры?

Ланс, несколько удивленный внезапным приступом агорафобии у соседа, но — это же Ланс! — принимающий любые человеческие странности без вопросов, в знак солидарности сидел взаперти вместе с ним. Они валяли дурака в гостиной, играли в видеоигру: бродяги, не имевшие даже рубашки, пытались сделаться крутыми парнягами, а че. Вечер воскресенья.

— Эта игра укрепляет моральный кодекс.

— Точно.

— Кем бы из великих преступников ты хотел стать, будь у тебя выбор?

— Аль Капоне.

— Я так и знал. — Ланс судорожно задергал джойстиком. — Нет! Нет! Нееееет!

Его персонаж проглотил ручную гранату.

— А ты?

— Я — Э. Нигма. Величайший криминальный ум нашей эпохи. — Ланс оживил свой аватар. — Черт, снова-здорово. Базуку добывать.

Сорок восемь часов заточения — и Джона чуть не рехнулся. Он сам уже персонаж видеоигры: бездействие уничтожает его, возвращает к началу, все тот же глупый разговор, все те же шутки. В доме пахло, как в психиатрическом отделении, атмосфера сгущалась, они дышали не воздухом — похлебкой.

— Мы живем в субмарине, — заметил Джона.

— В желтой субмарине?

— В дерьмо-коричневой депрессняковой субмарине.

— Тебе понадобятся припасы, — заметил Ланс.

Джона взял с него слово: оглядеться по сторонам, прежде чем войти в подъезд.

— Как скажешь, чувак.

— Это важно.

— Притащу побольше, чтоб ты продержался до моего приезда.

Джона сморгнул:

— Уезжаешь?

— Повидаться с графом. Ты пооомнишь?

Нет, он не помнил.

— Еще ж с лета запланировано. Чувак, ты что, расстроился? Будешь скучать без меня, а? Не парься, я тебе напишу.

Ланс приволок из магазина арахисовое масло, хлеб, яблоки.

— Никого не видел?

— Горизонт чист.

Джона кивнул. Пока Ланс ходил, он вставил в телефон батарейку и обнаружил 47 ПРОПУЩЕННЫХ ВЫЗОВОВ.

— Как думаешь, плавки понадобятся? У графа точно есть в доме бассейн. Глянь, что он мне прислал. — Ланс прервал сборы, порылся в сумке и отыскал коробочку для ювелирных изделий. Внутри сверкали матовым золотом и мелкими рубинами запонки. — Дело серьезное, надо правильно разыграть свою партию. Денежный мешок. Мама хочет, чтоб мы с ним подружились. Сказала мне — она думает, это и есть Номер Первый. Поверь мне, я поначалу тоже отнесся скептически. По-любому он не номер первый, а как минимум седьмой. У моей мамы, по-моему, и первой любви не было. Она уже в утробе матери крутила. Со сперматозоидами.

— Спасибо за подробности.

— Либо я должен смириться с тем, что моя мать законченная потаскуха, либо стану возмущаться по этому поводу, и это лишь усугубит наш разлад. — Ланс свернул и запихал в сумку мятые треники. — Она говорит, граф большой знаток гидропоники.

— Славно, что у вас имеются общие интересы, — сказал Джона.

— Ботанические наклонности. Если семья курит вместе, она пребудет едина.

— Не рифмуется.

— Это правда, а не детский стишок, чувак. Нечего правду рифмовать. — Ланс положил фотоаппарат в мягкий чехол, задумчиво намотал на руку шнур. — Скоро откроют тот гормон, который отвечает за влюбленность. Витамин L. И мир, каким мы его знали, рухнет. А может, уже открыли?

— Алкоголь. Не бывает некрасивых девчонок…

Ланс засмеялся. Взвесил на руке багаж, решил, что дотащит.

— Ты тут выживешь без меня?

Джона кивнул.

— Не хотелось бы, чтоб тебя тут без меня инфаркт хватил. Ну а если станет скучно, у меня под кроватью найдешь всякие развлекухи для взрослых мальчиков. Выбор небольшой, но самый изысканный. Знаешь — там, где настоящие фильмы. Окультуривайся, ни в чем себе не отказывай.

Его рейс отбывал в девять из аэропорта Кеннеди. Впервые за все время их совместной жизни Ланс отправился в постель первым. Джона бессонно торчал у окна, созерцая музей человеческих слабостей. Дождь, дождь, в асфальт как в зеркало глядись.

Понедельник, 22 ноября 2004

Психиатрическое отделение, третья неделя практики

Утром он выскочил из дома второпях. Выбрал окольный путь к метро, купил первых попавшихся снеков, пересек 14-ю.

Куда бы ты ни пошел, я — камни у тебя под ногами.

Рысцой пробежал Стай-Таун, по-заячьи свернул, путая следы, спустился в метро, прошел мимо русской «бабушки», которая брела бог ведает куда, прижимая к груди заламинированный портрет бородача в рясе.

Когда ты ночью возвращаешься домой, я — твоя постель.

Вместо того чтобы пройти через турникет, Джона пересек вестибюль станции, минуя кассу с жетонами, взлетел по лестнице наверх и кинулся к автобусу.

Пока ты живешь, я — твой воздух.

Через несколько остановок вышел, пересел на другой автобус.

Когда ты умрешь, я стану принявшей тебя землей.

В психиатрическом никому и дела нет, что студент явился с пятнадцатиминутным опозданием. Ролштейн помахал ему рукой. С трудом подавив зевок, Джона нацепил приветливую маску и вытащил записи. Нужно отчитаться по своим пациентам. Будь профессионалом. Проснись.

Бонита подтолкнула к нему папки и листок с надписью: Все ОК?

Я повсюду, Джона Стэм. С этим бессмысленно спорить.

Он написал в ответ: Авария водопровода, извините — и передвинул листок к ней.

В больнице не полагалось выключать телефон: вдруг вызовет ординатор или что-то понадобится пациенту. Он ничего не мог поделать, лишь терпеть с каменным лицом звонки с НЕ ОПРЕДЕЛЕННОГО НОМЕРА. К двум часам дня их накопилось пятьдесят девять.

Он мог взять с собой пейджер, а мобильный оставить дома. Или купить новый сотовый и тоже засекретить номер. Делов-то — взять и сменить симку. Люди каждый день меняют.

И новую личность себе поищи.

На обратном пути он сошел за три остановки, поймал такси, велел водителю проехать мимо его дома и высадить его на пересечении авеню С и Седьмой. К дому он, таким образом, подходил с другой стороны, через Томкинс-сквер, мимо белых парней в растафарианских шляпах, притворяющихся черными, и модника средних лет, выгуливающего йорика в зеленой куртке «Барбери».

Возле столовой в ноздри ему ударил ядреный аромат жареной картошки. Он еще ничего не ел — не из-за спешки, а потому, что его желудок, словно батут, заставлял подпрыгивать любую попавшую в него пищу, мстил отрыжкой. Джона закинул рюкзак за плечи и побрел следом за мужиком-шкафом по авеню А. Между Девятой и Десятой мужик свернул к дому, лишив Джону прикрытия, но зато открыв ему вид на перекресток с Одиннадцатой.

Ив там не было.

Длинными дергаными прыжками он пронесся по лестнице, влетел в квартиру и запер за собой дверь на все замки. Паника подбрасывала все новые вероятности-невероятности: она могла ехать с ним в поезде; могла подкупить всех таксистов Нижнего Манхэттена, чтоб следили за ним; следит за ним через окно. Нет ли способа проникнуть в квартиру не через дверь? Просочится в вентиляционное отверстие, человек-зубная паста, вползет наверх по наружной стене, проскользнет в щель под дверью. Господи, вернись уже к норме, ты внутри, она снаружи. Успокойся, успокойся! Уймись, на хрен!

С грохотом включился радиатор. Джона так и подскочил.

Несколько часов спустя ему удалось успокоиться достаточно, чтобы имело смысл лечь в постель и попытаться уснуть. Он отложил учебники и погрузился в кошмары. Сначала он перенесся в покинутый, разбомбленный город: апокалипсическое оранжевое небо, обгорелые панцири машин, исковерканные трупы собак и детей без лиц. Он бежал, таща кого-то на плечах, подкашивались ноги, он не мог нести ее дальше (это была «она», и «она» была жива, он знал это, хотя и не видел лица), придется бросить ее, чтобы спастись самому. Сирена воздушной тревоги. Он проснулся. Сирена не умолкала.

Джона перевернулся на другой бок. Три часа ночи.

Вновь загудел домофон. Повыл, смолк.

Накинув халат, Джона вышел в гостиную, проверил замки. Кнопку замка нажимали-отпускали-нажимали-отпускали-нажимали. Я тут, передавала морзянка. Я тут я тут я тут. Краткая пауза, затем новый ритм, нетерпеливое ча-ча-ча, жмет-жмет-жмет, бззз-бззз-бзззззззззззззз.

Джона ушел в свою комнату, закрыл за собой дверь, сунул голову под подушку. Вскоре домофон смолк, завопил городской телефон. Джона отключил и его, и автоответчик, нажал красную кнопку мобильника и снова упал в постель, вгрызся в костяшки пальцев, будто наркоман.

Ты вдвое крупнее. (Но она трясет тебя словно куклу.) Пусть торчит там. (Игнорируя, ты ее еще больше раздразнишь.) Можно и не выходить, остаться сидеть в квартире. (Не будешь же ты сидеть вечно.) Палатку перед домом она все равно не разобьет. (Ты так в этом уверен?) Ей не войти в подъезд. (Войдет вместе с кем-нибудь из жильцов.) Она упорна, но ведь не опасна. (А разве это взаимоисключающие понятия?) Можно вызвать полицию. (И что ты им скажешь?) Она рано или поздно уйдет. (А вот и нет.) Постепенно его дыхание замедлялось. Она уйдет. Тишина. Ушла.

Да, она ушла.

Он сходил в ванную, принял адвил. Он справится. Нечего паниковать. Выждать — скажем, полчаса. Потом встанет, соберет вещички, спустится по пожарной лестнице — не теряя достоинства, — поймает такси. Найдет себе дешевую гостиницу на пару дней. Это будет все равно что короткий отпуск — безликая комната, белые стены, отоспится. Он вовсе не вспотел. Потерся лбом о наволочку: вот же, не вспотел. В четверг поедет домой на День благодарения, там отдохнет, продумает дальнейшие планы. Вырвется, не будет чувствовать себя затравленным. Пойдет на работу, помогать людям, у которых проблемы куда страшнее. Ему-то хорошо. Ничего он не затравленный, все у него в порядке. Он спокоен, он безмятежен как никогда, безмятежнее чаек над Тихим, безмятежнее пассажиров карнавального круиза. Снова утер лоб. Со всем справится, разберется, только чуточку передохнуть, не беда, в дверь постучали.

20

Джона Стэм.

Джона Стэм, почему ты не открываешь?

Ты же не заставишь меня ждать. Правда ведь?

Тут холодно.

Неужели от холодной погоды твоя кровь остыла?

Где мой любящий повеселиться мальчик, мальчик, которого я так хорошо знаю, так люблю? Он знает все мои щелочки. Он проник в мои темноты.

Он здесь, я знаю. Он хочет меня.

Я слышу тебя там, за стеной. Что мне стены? Стены тонкие, я снесу их и доберусь до тебя. Скоро, скоро моя страсть сметет остатки уважения к неприкосновенности жилья — и я войду.

Давай не будем доводить до этого.

Зачем ты так поступаешь со мной? Мы все время шли в одном направлении, все время. Не прикидывайся, будто я застала тебя врасплох. Ты же умный мальчик.

Дорогой мой, мне здесь так одиноко!

У меня есть одна идея, уже несколько дней обдумываю. Хочешь знать какая? Новый совместный проект, для тебя и для меня. Небывалый шедевр, скажут критики. Ракета, взмывающая в небеса в пламени воображения, сотрясающее душу извержение вулкана. «Нью-Йорк таймс». «Нью-Йоркер». «Книжное обозрение». Овации со всех сторон, критики зарылись в словари, ищут эпические эпитеты, панегирически-патетическую банальщину, которая не передаст наш с тобой язык. Мы с тобой, Джона Стэм, ты и я, мы их всех ошеломим.

Я думала, мы с тобой…

Ладно.

Ничего не стану рассказывать отсюда, из-за двери.

Впусти меня. Впусти. И я расскажу.

Тебе понравится.

Ты причиняешь мне боль.

Этот разговор в любом случае следует вести с глазу на глаз.

Как тебе сегодня работалось?

Вид у тебя был усталый. Бедный мой, милый. Позволь мне помочь тебе. Не отталкивай ту, которая готова обвить тебя своими руками. Ты мой подарок, Джона Стэм, я — бантик на упаковке.

Открой.

Здесь на лестнице воняет. Только подумай, каково мне тут. Твои соседи, наверное, уже в полицию звонят.

Офицер, офицер, у нас на площадке ошивается поэтесса.

Но, пари держу, стоит мне улыбнуться, и мистер полисмен отпустит меня. Он меня еще и стаканчиком угостит.

Мужчины так всегда делают, Джона Стэм. Делают мне подарки. Однажды посреди Джеральд-сквер мужчина подошел ко мне — ни с того ни с сего. Довольно красивый, хотя и не такой красавчик, как ты. Он обхватил меня рукой за шею и прошептал в ухо: Пари держу, на вкус ты — кленовый сироп.

Можешь себе представить? Глупость какая! Интересно, многих ли он так зацепил. Нью-Йорк — большой город, разок-другой, глядишь, и сработало.

Мы пошли к нему в студию. Постеры Анселя Адамса. Стопки CD, высокие башни одна подле другой, в форме большого S. Черно-белая плитка в ванной, полотенце для рук воняло «Кельвином Кляйном». Он поставил джаз — в жизни поганее не слышала. Наверное, есть какой-то специальный магазин, где продают такие скверные диски. Честно говорю, вот так и звучит заурядность.

Я сидела в круглом кресле-«папасане». Поручиться не могу, но, по-моему, он исходил слюнями.

Язык словно отварная солонина. Бесконечно целовал меня под коленками сзади. Должно быть, прежняя подружка уверяла, что там эрогенная зона. Или вычитал в мужском журнале.

Прежде чем он перешел к тому, к чему хотел перейти, я сказала:

— Между прочим, Роджер (вряд ли его звали «Роджер»), между прочим, должна тебя предупредить: у меня сифилис.

Забавно, правда?

И он все равно чуть было не сделал это.

На память я оставила ему свои трусики в кухонной раковине. Очко в пользу феминизма.

Джона Стэм, у меня уже спина болит.

Неужели я тебя чем-то обидела?

Я так боюсь, что я тебя обидела.

Если ты обиделся, так тем более позволь мне поговорить с тобой лицом к лицу, мы все обсудим, все исправим. Я люблю тебя до смерти. Честно говоря, этот твой приступ упрямства кажется мне до противности нелепым. Не мог же ты убедить себя в том, что я не знаю, что ты там.

Я тебя и с другого конца города увижу. Ориентируюсь на излучение твоей ауры. Я сыскала бы тебя на краю земли. Нырни ты в океан — и я нырну следом прежде, чем осядет пена.

Отправимся путешествовать вместе? Мне в стольких местах хотелось бы побывать, столько нового опыта! Я хочу, чтобы ты бичевал меня на илистых берегах Амазонки. Я хочу, чтобы ты лизал мои раны, словно свежевыпавший снег на высоких, покрытых туманом пиках горы Фудзи. Я хочу, чтобы ты распял меня в залах Версаля.

Открой дверь, Джона Стэм!

Я могу пробить ее, мне это под силу. Череп у меня крепкий. Я тебе не рассказывала? Еще маленькой девочкой я упала вниз головой с тарзанки. В ту пору детские площадки еще не выкладывали специальными матами. А мне это было нипочем.

Эй, мне тут становится скучно.

Чтоб время провести и чтоб научить тебя видеть моими глазами, расскажу тебе историю человека по имени Рэймонд Инигес. Рэймонда нельзя назвать настоящим напарником. Он больше напоминал магнитофон.

Нет, я вовсе не хочу сказать, будто он был глуп. Честно говоря, о его уме я не составила себе никакого представления. Никогда не слушала, что он там говорит, а если бы и слушала, кто я, чтобы судить.

Думаю, в свое время он был вполне себе живчик. Доходили слухи, будто он собирался профессионально играть в бейсбол. Уж во всяком случае, тот, прежний Рэймонд, мог пожарить себе яичницу, водил машину, умел пошутить.

Тот Рэймонд, которого знала я, ничего этого не мог. Ко времени нашей встречи слов у него в запасе имелось не больше, чем у ребенка. Теперь ты понимаешь, почему моя работа с ним оказалась столь примитивной.

И ты сам знаешь, почему этот труд незавершен. За это приходится благодарить тебя.

Меня интересовал не его интеллект, будь он высокий или низкий. Меня привлекает то едва уловимое качество, то несказанное je ne sais quoi,[21] которым человек отличается от ангела, — гениальность. У меня в этом смысле на людей нюх, Джона Стэм, потому я сразу запала на тебя. От Рэймонда исходил похожий аромат, многообещающий, но у тебя он и тоньше, и сложнее.

Его запах был густым, сахаристым, порой липким. Можно даже сказать, похоже на кленовый сироп.

Мы встретились на занятиях, которые я проводила для него и его сотоварищей. Раз в неделю я наведывалась в то ужасное место, которое власти имеют наглость именовать пансионом. Зла не хватает, я и пытаться не стану выражать свои чувства по этому поводу. Держат людей в стойлах, как быков. В такой обстановке психея не восстановится. Человеку нужна отдушина, Джона Стэм. Ты же это понимаешь. Но что об этом впустую толковать.

Рэймонд заинтересовал меня, потому что, вопреки тому, что мне было о нем известно, он казался вполне довольным жизнью и таким искренним. Это было притворство, маска, и как не восхищаться: умел же человек играть! Выглядеть безмятежно-спокойным, а вокруг буря бушует.

Ты знаешь, что он чуть было не убил человека? Учителя в той школе, где работал. Он тренировал бейсбольную команду старшеклассников, спятил, напал на коллегу с битой.

Подумать только!

Люди ничего в этом не понимают. Они лечили его лекарствами, обеспечивали «физиологические потребности». Накормите, напичкайте таблетками — и пусть тупит.

Его недооценивали. Буйство Рэймонда — не от душевной пустоты, а от переизбытка. В нем кипели жизненные силы, энергия текла из его глазниц, кожа чуть не лопалась, ее распирало изнутри. Он вынашивал силу, был ею беремен, переполнен. Он был — Сверхчеловек.

Супермен.

Вроде тебя.

Какое несчастье — родиться Сверхчеловеком в нашем заформализованном мире.

Рэймонд был глубоко несчастен, Джона Стэм. Вот почему его бодрая физиономия внушала мне такой интерес.

Вы оба преисполнены решимости быть хорошими, хотя в твоей решимости больше воли и меньше рефлекса. И вы оба — потерянные. Твоя доброта растет из ненависти, как трава на выгоревшей почве. Ты не от этого мира. Было бы милосерднее убить тебя, Джона Стэм, избавить от разочарований.

В колонке «различия» укажем, что у него часто бывали проблемы с эрекцией, а на твой порог тень этой мрачной угрозы никогда не ложилась.

Поначалу мы с Рэймондом не находили общего языка. Он казался мне грубым и — буду откровенна, скажу как есть, — он и правда был глуп, Джона Стэм, глуп как пробка.

Ну, это не всегда осложняет дело. Конечно, Рэймонд не мог оценить мой шедевр по достоинству, он воспринимал все это как игру. Но есть у глупости и свои преимущества: он никогда не спорил, в отличие от тебя. Что я велела, то и выполнял.

И какой силач! Руки толщиной с мужскую ляжку.

Я ввела его в современный мир. Нелегко мне это далось, заметь себе. Научить его печатать — мало что в жизни далось мне с таким трудом.

О, порой у нас с ним все отлично получалось, у меня с Рэймондом. Не так, как у нас с тобой, с ним отсутствовала интеллектуальная сторона. Но все же достаточно, чтобы пробудить в женщине настоящий аппетит.

Он помог мне вынести мои идеи из лаборатории на городские улицы, грозные улицы. Как ты мог убедиться, когда просматривал диск, то был отнюдь не первый мой напарник. Те, другие, чьи руки ты видел, — жалкие ханжи, все до единого. Слишком много мозга. Только бы поговорить.

Рэймонд хотел действовать.

В скобках замечу, любовь моя, что в тебе я нашла идеальную пропорцию интеллекта и брутальности. Сама себя корю: что ж я раньше не додумалась поискать себе доктора. Твои коллеги знают, как устроено человеческое тело и на что оно способно. И какое счастье, что из всех врачей я заполучила тебя.

Когда ты появился, это сбило его с толку. Я предупреждала его, что нас могут неправильно понять, и все же он не сумел выйти из своей роли.

И я тоже не знала, кто ты и зачем. Сперва хотела даже остановить все это. Чтобы тебя не ранили. Такая путаница. Но тебя невозможно было остановить. Я не могла. Это было так прекрасно. Чудо искусства в том и заключается, что никаким расчетам не превзойти импульсивный жест. Ты оказался творцом высшего уровня, с непогрешимым инстинктом.

Боль зрелищна, Джона Стэм, это спектакль, она приковывает к себе все взгляды. Если исполнить как надо, это будет катарсис, преображение и для артиста, и для публики. Вспомни любую религию.

Единственное зрелище, на которое стоит смотреть, — это чужие страдания. Комедия или трагедия, в зависимости от позиции наблюдающего.

Вы с Рэймондом — понемногу и того и другого.

Мне уже немножко надоело тут.

Наверное, я пойду, Джона Стэм.

Скоро увидимся. Очень скоро.

Я люблю тебя.

22

Вторник, 23 ноября 2004

Психиатрическое отделение, третья неделя практики

— Ох, сынок. О-ох!

— О чем и речь. — Ему следовало находиться на семинаре по отсроченной дискинезии, а он вместо этого торчал в помещении, забитом игрушечными бластерами и бумажными книгами, стоял у окна с видом на вынырнувшие из-под земли рельсы Северной линии метро. — За неделю она забросала меня двумя дюжинами писем. А уж звонков… не сосчитать.

— Она тебе угрожала, сынок? Физически и тому подобное?

— Например: «Я взорву тебя вместе с домом»?

— Хоть как-то.

— Нет… На словах нет.

— А физически? — настаивал Белзер. — Когда сбила тебя с ног?

— Нет… И она не сама сбила. — Джона прижал трубку к другому уху. — И не сбила вообще-то…

— Она вообще-то что-нибудь сделала?

— Она — там были те ребята…

— С ней были мужчины?

— Скорее — мне кажется, — нет. — Он провел рукой по волосам, соображая. — Нет, физически я не пострадал.

— О’кей, — сказал Белзер. — Давай разберемся. Она звонит. Она пишет. Она следует за тобой по пятам.

— И врывается в дом, где я живу.

— Так, притормози.

— Она вошла, она час простояла на площадке.

— Хорошо, но это нам доказать не удастся.

— Если придут и — и снимут отпечатки…

— Сынок, предложи это копам, они тебя обсмеют.

— Но ведь это же преступление! Она вломилась.

— При условии — при условии. Проблема в том, что копы даже не поедут на такой вызов.

Да он и сам так думал, но услышать это из уст юриста — все равно что молотком по коленной чашечке.

— Разве нет закона…

— Закона против надоед? Есть закон о сексуальном домогательстве, есть о преследовании, но не все в них так четко прописано, и в целом это для более серьезных случаев.

— Это вполне серьезно.

— Сынок…

— Можно получить постановление суда? Чтоб она не смела ко мне приближаться?

— Постановления направо-налево не принимают. Вот когда человек уже на заметке, побывал под арестом, получил повестку. Уговаривать людей вести себя получше пока еще не входит в обязанности полицейских. Сам скажи ей, чтоб отвалила.

— Говорил, — сквозь зубы процедил Джона. — Почему вы не разрешаете мне вызвать полицию?

— Ты позвонил спросить у меня совета — я очень этому рад и даю тебе совет. Я не запрещаю тебе вызывать полицию, но вспомни, что нам еще предстоит улаживать иск, к которому эта женщина имеет непосредственное отношение. Можно обойтись и без нее, однако если бы она выступила на нашей стороне…

— Что вы такое говорите? — перебил его Джона.

— Представляю наихудший вариант. Ты не впадай в панику, но подготовиться надо. Вот, к примеру, как это может обернуться: Медина может надавить на нее, вынудить сказать что-нибудь вроде: «Я была напугана, я не хотела никого в это вовлекать, я тогда и не соображала, но знаете что? Потом, когда я подумала, я поняла, что ему-то ничто не угрожало. Это всего лишь моя фантазия». Они на все способны. Медина — лжец. Он ее в долю взять посулит, если выиграет иск. Черт их знает. Нет, от того, как эта женщина себя поведет, мало что зависит, подчеркиваю, потому что кто ж ей поверит. Но я бы предпочел, чтобы ты не восстанавливал ее против себя. Господи боже, сынок, во что же ты впутался?

Такой оборот речи вызвал у Джоны возражения — впрочем, довольно слабые. Он позвонил Белзеру в первую очередь затем, чтобы рассказать ему о DVD, но теперь уже сам толком не знал, стоит ли рассказывать.

— Прошлой ночью я забаррикадировался у себя в квартире…

— Черт, Джона, с ума, что ли, ты сходишь?

— Я до смерти ее боюсь.

Молчание.

— Что ты скрываешь от меня? — спросил Белзер.

Дальше по коридору распахнулась дверь, вышли два ординатора, засмеялись, один из них сказал: «Так вот что такое куриная слепота…» Джона переждал, пока не затихнет вдали визг резиновых подошв.

— Я спал с ней.

— Чтооо? Зачем ты это сделал?!

— Она стала вдруг… приходить. Мы… ну так вышло. Понимаю, это было глупо…

— Да уж, глупо, иначе и не скажешь.

— Понимаю, но сделанного не воротишь.

— Это… — Белзер подавился. — Даже я не знаю, как это назвать.

— А это все началось, когда я сказал ей, что больше не хочу продолжать. Зря я не рассказал вам все раньше, но это было слишком личное.

— Ох.

— Простите.

— Охх… Впрочем, что тут говорить? Это свободная страна.

— Если б от звонка ей что-нибудь изменилось, я бы давно позвонил. Но это не поможет. Я пытался все объяснить ей, с глазу на глаз. К тому же я не знаю номера ее телефона…

— Посмотри в справочнике.

— Ее нет в справочнике. Я не знаю ее адреса. Ничего не знаю.

— В этом я смогу тебе помочь, — сказал Белзер. — Она сделала заявление в полиции. Погляжу, что удастся нарыть. А пока что держись от нее подальше. В следующий раз, как она появится или выкинет какой-нибудь фокус, звони девять-одиннадцать. Если тебе повезет и удастся предъявить ей обвинение в домогательстве, ты получишь свое постановление — временное постановление о защите. И если она вздумает его нарушить, это уже будет уголовное преступление. — Белзер чихнул. — Впрочем, все эти постановления — бумага, не более того.

Джона молчал.

— Мы предупредили маму и папу?

— Конечно же, нет!

— Ты — мой клиент, и я не вправе ничего раскрывать. Однако, на мой взгляд, им бы следовало знать.

— При всем уважении, Чип, хуже вы ничего придумать не могли.

— Я сам отец и скажу тебе: самые тревожные новости не так огорчительны по сравнению с тем, что родители чувствуют, когда обнаруживают, что их ребенок что-то от них скрывал. Сразу начинаешь думать, что же еще он утаивал.

— Мне двадцать шесть лет.

— Мое дело намекнуть.

— Помогите мне избавиться от нее, и они вообще ничего никогда не узнают. — Теперь, перевалив свой груз на Белзера, Джона слегка расслабился. Ему даже показалось, что он преувеличил проблему. — Не так уж все скверно, — добавил он.

— Не признавайся в этом полиции, — сказал Белзер. — А то вряд ли дождешься помощи.

— Если есть способ уладить, не привлекая власти…

— Сынок. Что творится у тебя в голове? То ты звонишь мне и порешь чушь как безумный, то все не так уж скверно. Выбери что-нибудь одно.

Джона примолк.

— Я понимаю, что ты уже дошел до точки. Так скажи мне — хочешь, чтобы я принял меры? Да или нет?

— Да.

— Вот и хорошо. Я позвоню ей, поговорю на нашем, на юридическом. Она быстренько угомонится.

Джона покачал головой, но ответил:

— Разумеется.

— Либо это тебя тревожит, и мы это уладим. Либо все не так скверно. В любом случае разберемся. Через пару дней позвоню тебе. Повеселись на День благодарения, и всем привет передавай.

Среда, 24 ноября 2004

Психиатрическое отделение, третья неделя практики

Мать старательно притворялась, будто ее не огорчает его опоздание к празднику.

— Хорошо уж, что вообще приедешь, — твердила она. — Хотя ты обещал.

— Я сказал: постараюсь. У меня работа.

— Каким поездом ты поедешь?

— Десять двадцать три.

— Сегодня?

— Завтра утром. В десять двадцать три утра.

— Ох! — выдохнула мать в трубку.

— Ну перестань.

— Вздыхать не запрещено, — возмутилась она. — Придет день, и ты завздыхаешь, когда твои дети предпочтут задержаться на работе, лишь бы поменьше времени проводить с тобой.

— Мама!

— Порой я плачу по ночам, как подумаю о моем опустевшем гнезде. Плачу, рыдаю… От сырости в спальне скоро плесень заведется.

— Готовь мне утку по-пекински, и я буду приезжать чаще.

— Touché,[22] мой дивный сынок.

Джона тревожно улыбался. Сердце слишком колотится. Он глянул в окно у пожарной лестницы, загороженное поставленным на попа диваном. Клеенчатое дно дивана уставилось на него. Он подтащил туда же стулья, прикроватную тумбочку, напоследок придвинул обеденный стол и сверху навалил все свои учебники. Вот и защита — по крайней мере, психологическая.

— Приеду в одиннадцать. Ты меня встретишь?

— Кто-нибудь обязательно встретит, — сказала мать. — Не стану обещать, что это буду я. Я не даю слово, если не уверена, что смогу его сдержать.

23

Четверг, 25 ноября 2004

День благодарения

Он чуть было не опоздал на десять двадцать три. До трех часов ночи его будили кошмары, а потом накрыл с головой сон, и Джона спал беспробудно, ведь ему же не вставать на работу. На кнопку будильника он, не глядя, нажимал и пять, и шесть раз, покуда радио не объявило программу новостей — в девять тридцать шесть, — и Джона только и успел, что схватить рюкзак, бутылку вина и скатиться по ступенькам. Остановил такси, печально катившее по 14-й.

— Гранд-Сентрал.

— Дейка-день, — сказал водитель.

— Простите?

— Ехаете есть дейку.

— А, верно. А вы?

— Угуууу. — Таксист подмигнул в зеркало заднего вида, воткнул наушник и затрещал на креольском.

В вагоне едва набралась горстка людей, сидели через ряд, через два: крепкая девица в балахоне колледжа Барнард; дама в обтягивающих штанах — сумку змеиной кожи она сжимала так крепко, словно та пыталась уползти; юноша в макинтоше и «Тимберлендах» — тыкал большим пальцем в портативную видеоигру. По-видимому, хорошие дети сдержали данное родителям слово и укатили домой еще с вечера.

Контролер поздравил всех с праздником. Подойдя к Джоне, он прокомментировал: «Лично я предпочитаю кьянти, но вы не обязаны».

Виды Манхэттена сменились лунным ландшафтом Бронкса. Где-то там, за киосками с пончиками, цементным дерьмом, складами рапродажной мебели, незавершенными стройками, невосстановленными парками, живут Инигесы. Празднуют ли они День благодарения? Готовят ли индейку? Приклеивают ли к внутренней стороне оконного стекла бумажных пилигримов? Читают молитву, обходят вокруг стола, благодаря Бога за прожитый год, за двенадцать месяцев, в которые Господь осыпал их своими благодеяниями, втайне проклиная его, забравшего у них Рэймонда? Молятся ли они о том, чтобы Джона Стэм, студент-медик, убийца-супергерой, шероховатая фотография в газете, погиб страшной смертью? Знают ли они, что он едет в этом поезде? Поют ли в сию минуту заклинание: Пусть сойдет с рельсов, пусть навернется? Роняют ли они слезы в фаршированную индейку, выпив на бутылку пива больше обычного?

Вялый от пересыпа, мрачный, Джона достал плейер и наушники, включил Dire Straits.

Из соседнего вагона перешел высокий, ухоженный мужчина в пригнанном по фигуре сером костюме, с плеч его свисал серый плащ. Из криво застегнутого кейса змеей выползал розовый галстук. Его зять Эрих. Рухнул на свободное место через проход от Джоны и, едва приземлившись, уснул.

— Эй!

Эрих приоткрыл один глаз.

— О, привет, — сказал он. Похоже, прикинул, обязан ли он проявить дружеское расположение. Перебрался на сиденье ближе. — Я тебя не заметил.

— Спи, раз сморило.

— Нет, нельзя. Дома посплю. — Эрих не любитель расходовать дыхание на пустую болтовню. Жестом он охватил полвагона, словно восхищаясь царским дворцом: — Мы с тобой едем одним поездом.

— Точно.

Когда они в последний раз оставались наедине? Должно быть, Джона тогда еще учился на подготовительном факультете, это было вскоре после помолвки, Кейт отправила своих мужчин выпить вместе. Те посиделки с Эрихом вспоминаются как одни из самых неприятных в его жизни, а ведь после было два года общения с Джорджем Рихтером.

Тогда они быстренько сравнили американский футбол с немецким. Эрих дважды переспросил, имеется ли у Джоны в наличии смокинг или придется брать напрокат. Джона боролся с желанием вытереть клочок пены, повисшей у Эриха на козлиной бородке.

Допивая последний глоток, Эрих как бы между прочим сказал: У нас появилась вакансия. Для новичка, но с возможностью продвинуться. Его узкий рот показался Джоне амбразурой, когда Эрих улыбнулся. Будешь работать у меня под боком. Славно.

Да, мысль, отозвался Джона.

Ясное дело, Кейт подсуропила. Джоне финансовая работа не требовалась, да Эрих и не собирался его приглашать, но ради Кейт они сидели в пабе и всерьез обсуждали эту идею, ободряюще друг другу кивали — два атеиста идут на мессу.

Вообще-то, сказал он Эриху, я поступаю на медицинский.

О? Не знал, что ты учишь химию с анатомией.

Пока что идут общие курсы.

В Европе человек выбирает профессию гораздо раньше, сказал Эрих.

Хорошо, что я родился не в Европе.

После рождения Гретхен Эрих уже не пытался завязать с шурином дружбу. Не было нужды: он утвердился в новой семье. Закрепилось его семя — закрепился он сам.

Эрих размотал шарф и помахал им в окно.

— В Германии мне нравилось ездить на поезде. Чистые, удобные вагоны. В школе мы ездили по окрестностям Берлина и дальше, осматривали замки в Баварии. Однажды я забыл в поезде радиоприемник, а через два дня, на обратном пути, проезжал через ту же станцию — и на кассе меня дожидался мой транзистор.

— Ух ты.

— Американские поезда совсем иной породы. Мне приходится ездить каждый день, никакого удовольствия. По утрам бреду из вагона в вагон, ищу, где не воняет так, словно кто-то обоссал все сиденья. — Эрих аккуратно сложил шарф на коленях. — Твоя мать рассчитывала, что ты приедешь еще с вечера.

Твоя мать, твой отец — он никогда не скажет просто «мама» или «папа». Мол, глупо разыгрывать из себя сына, когда они ему вовсе не родители. Кейт злится, аж в глазах у нее темнеет. Поначалу и Джона обижался, но теперь встал на точку зрения Эриха: в отношениях все же нужно соблюдать небольшую дистанцию.

— Работа, — пояснил он.

— А! — На том тема исчерпана. Джона хотел уж снова нацепить наушники, но тут Эрих ткнул пальцем в вино и спросил: — Можно посмотреть?

Джона передал ему бутылку.

— Тут написано, — прочитал Эрих, — что этот сорт хорошо сочетается с птицей и фруктами. — За пять лет брака он избавился от бородки, и стало видно, как широка его улыбка. — Отличный выбор.

— Я старался.

— Я никогда, наверное, не привыкну к вашему Благодарению. В Германии есть похожий праздник, но ничего похожего на тот размах, с каким готовится ваша мать.

— Да и в Америке мало кто придает этому такое значение.

— Бабушка с дедушкой водили меня в церковь на праздник урожая, Erntedankfest. С тех пор я давно уже не был.

— В церкви?

— Мы с Кейт считаем, что Гретхен должна вырасти и сама определиться с верой.

— Уверен, когда вырастет, она это оценит.

— Как в универе?

Скучная формальная беседа — именно то, в чем нуждался Джона. Восстанавливается обычный порядок вещей.

— Нормально, спасибо.

— В газетах про тебя не писали в последнее время?

Джона усмехнулся:

— В последнее время нет. Как работа?

Эрих пожал плечами:

— Да сам знаешь. Вечно занят. Спал в офисе. Уже два дня не мылся, у нас там есть душ, но я терпеть не могу мыться на работе. Жуткое дело. Ты правильно поступил, что выбрал себе жизнь поспокойнее.

Видимо, его зять думает, будто Джона целыми днями лодыря гоняет.

— Работал накануне Дня благодарения? — спросил он Эриха. — Все же вроде закрываются рано.

— Только не европейские рынки. И Nikkei. У тебя провинциальное мышление, Джона. Современный бизнес не тот, что прежде. Сейчас весь мир торгует, круглые сутки, безостановочно. Я мог бы поселиться в офисе, захоти я только. Я и так не раз оставался там ночевать за последний месяц.

— Тяжело, да.

— Еще бы! Музыку слушаешь?

Джона протянул ему наушники.

— Симпатично, — кивнул Эрих. — Что-то новенькое?

— Не очень.

Вудлоун, провозгласил кондуктор. Следующая остановка — Вудлоун-стейшн.

— Ладно, Джона, если ты не обидишься, я прикрою на минутку глаза. Растряси меня, как доедем, хорошо?

И он захрапел, а Джона вдруг подумал, что разговор у них вышел непривычно дружеский, шутливый. Все-таки и Эрих заразился духом семейного праздника.

Гора горой, подумал он, живот — арбузище, словно у нее там тройня. Огромная, раздалась на шестом месяце куда сильнее, чем в прошлый раз, с Гретхен. Кейт стояла на платформе, размахивая двумя букетами цветов и выкрикивая их имена.

— Так и думала, что вы встретитесь в поезде, — заявила она, обхватив руками Джону. — Бедный Эрих, так давно не был дома. — И она занялась мужем: — Ты как? Наверное, устал до смерти. Я скучала. Я тебя люблю. У меня болит спина.

Они сели в ее синий «мерседес». Кейт призналась, что подумывает о более практичной машине, типа фургона, возить детей, но с седаном жаль расставаться, «последняя память о независимости», мрачно пояснила она. Затянутый кремовой кожей салон все еще был в неплохом состоянии, хотя кое-где Джона различал следы тщательно замытого детского питания. На заднем сиденье, где расположился Джона, отчетливо пахло крекерами-«зверюшками» и яблочным соком.

— Отлично выглядишь, Кейт.

— Спасибо на добром слове. Сияющая аура материнства. Верно, милый?

— Безусловно.

— Эрих считает, я могла бы стать моделью. Знаешь, рекламировать одежду для беременных. Я бы согласилась сниматься, но только не держать вес во время беременности. Это вредно для малыша. Киноактрисы морят себя голодом. Видел, что они творят, когда ждут ребенка? Милый?

— Да, не полезно.

— Звездам не следует обзаводиться детьми, это не для них.

Любое утверждение Кейт Джона склонен был принимать за аксиому. В его глазах старшая сестра была непогрешима, и мир весьма неудобным образом перевернулся с ног на голову, когда Суперменом оказался Джона, а не Кейт.

— Мама говорит, что ты… Аааа! — Кейт попыталась нащупать в сумке завопивший вдруг телефон. — Милый, ты не… вот спасибо. Кэтрин Стэм-Хаузман. В чем дело? Я же сказала им, не п… Что он сказал?

Одной рукой она держала телефон, другой то поворачивала руль, то била по нему, гневаясь на промашки других водителей. Из яростных обличений Кейт Джона вывел: кто-то купил что-то с большим опозданием, а надо было сделать это тогда-то и тогда-то. Почему, яростно вопрошала Кейт, Джонатан и Стюарт не обратились к Дэвиду Ф. и к Дэвиду М. и не взяли деньги из… Похоже, его сестра одна командовала множеством мужчин, и он восхищался раскатами ее голоса: Это ваша работа, я не стану думать за вас! А потом захлопнула телефон и погладила мужа по шершавой щеке:

— У тебя такой усталый вид!

— Мне бы отоспаться.

— Ты не поспал в поезде? Джона, объясни Эриху, что он должен больше спать.

— Спи больше, — сказал Джона.

— Вот, слышал? Доктор тебе велит. — Кейт коротко оглянулась через плечо. — Народ в офисе спрашивает, кем ты мне приходишься. Знаменитость!

— Вряд ли. Но спасибо за цветы.

— Да, прекрасные, — подхватил Эрих.

— Правда? Не бабьи? Мне хотелось сделать каждому из вас подарок, но на ум ничего не шло. В следующий раз куплю гантели или односолодовый скотч. А пока что удовлетворитесь цветами. Точно не слишком теткинские?

— Вовсе нет, — сказал Джона. — Э… Кейт!

— Что? А! — Она вильнула, объезжая кошку. — Все нормально, — сказала она. — У меня аллергия на кошек.

Мать встречала их на подъездной дорожке, обвязанная фартуком.

— Никого не убила? — первым делом спросила она Кейт.

Расцеловались они так, словно не видались дважды в неделю (мать приезжала в Гринвич посидеть с Гретхен, чтобы Кейт могла наведываться в офис). Насколько Джона знал свою сестру, она будет вкалывать, пока воды не отойдут. Интересно, она хотя бы прилегла, рожая Гретхен? Или по-крестьянски, раскорячившись в поле?

— Ты мой заботливый, — проворковала мать, принимая вино. — Спасибо. В дом? — И, крепко ухватив Кейт за руку, повела ее по гравийной дорожке.

Эрих оглянулся на Джону, как бы говоря: Женщины!

Любимые мои женщины, мысленно откликнулся Джона.

Фотоколлаж на весь коридор: Кейт с Джоной на санках, выпускной вечер у Кейт, Джона в форме для лакросса. Все вместе в Париже, перед Триумфальной аркой. Отдельный коллаж в честь Гретхен возле раскрашенной народными умельцами стойки для зонтиков, нависшей над рядом галош и сапог.

Входя последним, Джона помедлил, любуясь всей троицей, высвеченной проникшим сквозь фрамугу солнечным лучом, — мама, тоненькая, с собранных узлом волос сыплется мука, стоит ей качнуть головой в ответ на вопрос дочери; Кейт, мощно переваливающаяся, плюющая на гравитацию; Эрих — широкий, тевтонистый, красивый.

Он хотел бы стать частью этой группы, но был запятнан — сексом, слабостью, смертью. Невинность в нем раздавлена и осквернена.

Джона тихо прикрыл дверь и оставил рюкзак в холле.

Побродил по гостиной, покопался в залежах журналов, покуда не отыскал еще невиданный: «Американский фотограф». Должно быть, отец обзавелся новым хобби.

Приглушенный материнский речитатив просачивается сквозь вентиляцию, вкусный стук ножа, рубящего чеснок, гудение оставшегося без зрителей телевизора. Джона закинул ноги на журнальный столик, включил настольную медную лампу, полистал журнальчик, с удовольствием рассматривая картинки и пренебрегая подписями.

На площадке второго этажа возник отец:

— Добро пожаловать домой.

Они сошлись посреди лестницы и чуть не уронили друг друга, обнимаясь. Перебрались в кухню, отец вытащил из забитого холодильника «Пеллегрино», сунул попутно палец в клюквенный соус.

— Стив!

— Попробовать.

— За обедом попробуешь.

— Добавь сахару.

— Спасибо, Великий Нососователь. Марш из кухни.

Джона поплелся вслед за отцом наверх, кое-как уворачиваясь от шквального огня вопросов. Стив Стэм разбирал всю его практику по косточкам, да так, словно заранее анкету заготовил.

— Ничего не меняется, — подытожил он, услышав насчет ланчей из автомата. — Правда, у нас не имелось Комитета по благосостоянию студентов.

Отец вел кардиологию в частной, принадлежавшей врачам клинике, — идея была в том, чтобы обойтись без страховок, устранить посредника. Сотня врачей и столько же медсестер трудились в ухоженном здании в сорока милях к северу от Скарсдейла, обихаживая богатые семейства, вплоть до одного из экс-президентов Соединенных Штатов. Но старший Стэм скучал по своей трудной юности, и с тех пор, как Джона поступил в медицинский, разговоры отца и сына все чаще окрашивались в профессиональные, товарищеские цвета.

— Я тебе рассказывал, как я работал в команде того типа, Брукса? — Они ступали по изношенному персидскому половику, вытянувшемуся вдоль коридора второго этажа. — Я был тогда интерном. Нас вызвали к пациентке, плохая кардиограмма. Брукс кинул на нее один взгляд и скомандовал: «Дигиталис, немедленно». Тут у него запищал пейджер, и он был таков. Я сделал, как велено. Через пять минут влетает другой кардиолог, Раголонски, из Южной Африки, — отличный врач. «Все под контролем, — докладываю я, страсть как довольный самим собой. — Дигиталис ввел». Он чуть потолок не прошиб. Оказалось, она передозировалась дигиталисом, и мой укол чуть ее не укокошил.

Хотя эту историю Джона слушал в пятый (как минимум) раз, он невольно усмехнулся.

— Чего только не бывает в больнице, — сказал он.

Отец ухнул, как бы подтверждая: уж ты-то понимаешь.

Еще три ступеньки — и они в кабинете, в шестиугольной пристройке к дому. В будние дни кабинет содержится в образцовом порядке, но сейчас оброс газетами, бутылочками с клеем, крошечными, с наперсток, горшочками красок. На столе раскиданы страницы инструкции. Посреди хаоса — сверкающий голубизной кукольный дом высотой в метр и еще не просохший от краски.

— Хотел вручить Гретхен перед обедом, — сказал отец, — но придется отложить до Рождества. Окна пока не вставлены и… — он предъявил черепицу из пробки, — эти штуки не держатся на клею, уж не знаю почему. Как думаешь?

Джона понятия не имел.

— Дом потрясающий, папа.

— Вернулись в прошлое. Сто пятьдесят лет назад все приходилось делать собственноручно или покупать у ремесленника. Потом началась индустриализация, все товары производились на конвейере. И вот мы вновь вернулись к поделкам. Твоя сестра шьет лоскутные одеяла, слыхал?

— Да быть не может.

— Сшила одеяла для будущего ребенка. Потому я строю Гретхен кукольный домик, чтобы ей не было обидно, когда маленький родится, и ей уже не достанется столько всеобщего внимания. Родители должны быть предусмотрительны на этот счет. Мы с твоей мамой об этом много думали.

— Значит, будет мальчик? — переспросил Джона.

Отец замер с открытым ртом. Потом попросил:

— Ты потом притворись, будто не знал.

В тот день Джона помогал матери делать картофельное пюре, отцу — экспериментировать с клеем, сестре и зятю — возиться с малышкой. Они отпустили на весь день няню, однако Гретхен продолжала ежеминутно требовать ее к себе.

— Хочешь, я тебе почитаю? — предложил Джона.

— Да-лин.

— Дядя Джона прочтет тебе «Большое-пребольшое состязание Сэди».

— Да-лин.

Джона усадил племянницу к себе на колени и раскрыл книгу. Внутри, как и в машине Кейт, красовались яркие пятна со сладковатым запахом, как изо рта диабетика.

— Целая серия, — пояснила Кейт. — Всевозможные приключения Сэди и ее друзей.

— Ли-кю-те-ни, — выговорила Гретхен.

Сэди оказалась сиренью. Вместе со своими друзьями — лилией Лилей, геранью Гертрудой и хризантемой Христиной — она пускалась в странные и головокружительные приключения. «Большое-пребольшое состязание», третий выпуск из сорока с лишним, описывал борьбу героинь за первое место в конкурсе красоты. Большое-пребольшое состязание обернулось большим-пребольшим бедламом, награду за первое место не получил никто, а мораль: главное не победа, а дружба.

Джона с удовольствием бы почитал, но Гретхен опережала его на каждом слове.

— Неужели она уже научилась читать? — изумился он.

— Нет, конечно. Затвердила наизусть. Дарлин читает ей это по сто раз в день.

— Да-лин, — подтвердила Гретхен.

— Она сама читает, — откликнулась из кухни бабушка. — Девочка — вундеркинд.

— Ву-де-кина.

— Мы с Эрихом называем это «большим-пребольшим занудством Сэди».

— Да-лин!

— Ее сегодня нет, моя хорошая. У нее выходной.

— Вы-хо-дой.

— Правильно. И у тебя тоже праздник. И у мамы с папой, и у бабушки с дедушкой, и у дяди Джоны. Вот мы все и собрались! Вот! Где мы собрались?

— Баушка.

— Правильно, в доме бабушки. А мы где живем?

— Контику.

— Правильно! Умничка. А это кто?

Гретхен вывернула шею и покосилась на Джону.

Тот широко-широко раскрыл глаза:

— Привет, Гретхен. Знаешь, как меня зовут?

— Да-лин.

— Дарлин?

— Да-лин.

— Дарлин? Нет, я не Дааарлиииин…

Он подхватил девочку, защекотал ее, так что малышка побагровела и забила от удовольствия ногами. Потом вывернулась, убежала к маме, спряталась за ее ногой.

— Ты ей понравился, точно. Она щекотать не дается, царапается. Уж поверь. — Кейт продемонстрировала белые метки возле пробора. — Нет, маленькая, мама тебя на ручки взять не может. Мама себе позвоночник сломает.

— Да-лин!

— Это дядя Джона. Скажи: дядя Джона.

— Бальсое-пибальсое сизане Сэди!

— Дядя Джона тебе почитает, если назовешь его по имени. Скажи: дядя Джона.

Гретхен извивалась.

— Скажи: дядя Джона.

— Эй, Гретхен, — заговорил Джона, — меня зовут дядя Джона.

Он пустился гоняться за ней по гостиной. Гретхен носилась кругами, вопя «дя Жона, дя Жона», топая ногами, размахивая короткими ручками, словно возбужденный пингвин.

— Молодец, — похвалила ее Кейт. — Дя Джона.

— Дя Джона! АААА! АААА!

— Вряд ли она поняла, что меня так зовут, — усомнился Джона. — Может, она решила, это значит «Отвали, сука».

— Овайи, тука.

Кейт застонала:

— Не ругайся при ней!

— Не ханжи, — посоветовал Джона. — Гретхен, скажи: «Мама, не ханжи!»

— Хаси, мама, не хаси!

— Братец!

— Байес! Хаси! ААААА!

Книжку до обеда перечитали трижды. Потом Гретхен задремала на диване, а вместе с ней и Кейт. Без четверти шесть мать спустилась со второго этажа, умытая, в шелковой блузе, при жемчугах. Она зажгла свечи на буфете и велела Джоне звать всех к столу.

Он прикоснулся ко лбу сестры. Та зашевелилась, зевнула, поцеловала его запястье.

— Не стоит ее тут оставлять, — заметила она, подразумевая обмякшую среди груды подушек Гретхен.

— Хочешь, уложу ее в кровать?

— Сама уложу. Пошли вместе.

По пути Кейт обвила Джону рукой за талию.

— Все как полагается, — шепнула она. — Семья в сборе.

ЕДА ЕДА ЕДА ЕДА ЕДА ЕДА ЕДА

— Кому пирога?

— Я протяну ноги.

— Ты должна есть за двоих.

— А ем за девятерых.

— Все так вкусно.

— Приятно слышать, Эрих. Тыквенный или вишневый?

— И того, и того, пожалуйста.

— Джоне, конечно, тоже и того, и того по кусочку.

— Тыквенный будет в самый раз.

— Эрих, какой?

— Вишневый.

— Держи. Джоне передай.

— Мама, я же просил только тыквенный.

— Я не расслышала. Теряю слух на старости лет.

— Вот, Эрих, возьми у меня.

— Нет-нет-нет, ему я уже отрезала.

— Он и два съест.

— Ты что, на диете? Стив, наш Джона сел на диету.

— Я не сижу на диете.

— Ты на диете?

— Нет, я не…

— Может, у него кто-то есть?

— Кейт!

— Есть?

— Нет.

— Отчего так?

— Очень вкусный пирог.

— Спасибо, Эрих! Так почему у тебя нет подружки, сынок?

— Времени мало.

— Стив!

— Ммм!

— Когда мы познакомились, у тебя хватало времени на девчонок?

— Я выделял время.

— Может, он с медсестрой подружился? Тебе нравятся сестры?

— Кееейт!

— Что? Ах, придурок!

— Не брызгай взбитыми сливками, Джона, так себя за столом не ведут.

— Маааам?

— Не смей!

— Джона-бой, расскажи про свою медсестричку… Да маши ложкой сколько влезет, мне уже не страшно, штаны ты мне и так изгваздал.

— Она не медсестра.

— О! Стив, ты слышал? Наш сын женится на медсестре.

— Она не медсестра.

— Так где же она работает?

— Нигде.

— Ну где-то же должна? Или ты влюбился в безработную?

— Она не работает, потому что нет никакой… Ладно, хорошо. Она — слесарь.

— Великолепно, врач и слесарь. Две самые загадочные профессии.

— Эрих, пирога?

— Нет, спасибо. Все было очень вкусно.

— Приятно слышать. Так что, Джона?

— Нет никого. Честно.

— Вы слышали?

— Что?

Мать поднялась из-за стола:

— Кто-то позвонил в дверь.

— Джона-бой, — подключилась Кейт, — у моих однокурсниц есть сестры, живут в Сити. Все сплошь редактора, весят по сорок два кило. Интересуешься? Ты куда?

Он не ответил; он пошел следом за матерью, но застыл посреди кухни.

Поверить не могу: он ничего вам не сказал?

Прошу прощения, миссис Стэм. Мне так неловко. Я думала, он хотя бы упомянул… Десерт. Я вам привезла. Если это некстати…

Вовсе нет, вовсе нет. Жаль, конечно, что он ничего не сказал. О, как мило! Приятно познакомиться. Мы как раз дошли до десерта. Проходите.

В груди Джоны что-то отвалилось, как дно от переполненного ящика.

— Джона! — позвала его мать. — Почему же ты не сказал, что пригласил подругу?

24

— Знакомое лицо, — заметила Кейт. — Мы встречались?

— В Йеле.

— О! Вы и есть та подруга, которая училась в Йеле.

— Ты же не говорил, что у тебя новая подруга, — повторила мать. — А, Джона?

— Какого вы года?

— Того же, что и вы, — сказала Ив. — Но меня мало кто в универе замечал.

— Кейт знают все, — сказал Эрих.

— Не все. Но все равно спасибо, милый. В каком вы были колледже?

— Кэлхун.

— Надо же! Знали Джейн Бэллентайн?

— Председателя совета?

— И Робби Севензу?

— Эйфелева башня из пивных банок, — подхватила Ив.

Кейт засмеялась:

— Ха! Забавно, что мы ни разу не пересеклись.

— Я училась недолго. На старшем курсе жила не в кампусе, а в «студгетто».

— Что ж, приятно познакомиться. Джона, а ты и не говорил, что она из Кэлхуна.

— Мне ты вообще не говорил про нее, — добавила мать, улыбаясь Ив.

Ив ущипнула Джону за плечо:

— Он такой застенчивый.

— Где вы познакомились? — спросила мать.

— В баре, — выпалил Джона.

Кейт усмехнулась:

— Тоже, нашли где!

— Придержи язык, — велела мать, — мы с твоим отцом познакомились в баре.

— Не может быть!

— Твоя мать и я… — завел было отец, но смолк, увидев, как дочь ломает руки. — Что такое?

— Всякий раз, когда ты принимаешься за сентиментальные воспоминания на тему «твоя мать и я», ты рассказываешь целый час и в итоге доводишь меня до слез.

— Я просто хотел напомнить всем собравшимся, что любовь может зародиться в самом прозаическом месте. — Отец обвел стол рукой. — В том числе наша семья.

— Черт, я все-таки заплачу, — сказала Кейт.

— Не думала, что у тебя есть время ходить по барам, — съехидничала мать.

— Обычно я не хожу.

Под столом ногти Ив потянулись к его паху.

— Рука судьбы, — подытожила мать.

Джона с силой отогнул Ив палец. Она почти бесшумно запыхтела и убрала руку. Большую часть пирсинга она вынула и замаскировала отверстия, распустив волосы по вороту. Плиссированная юбка, темно-синие чулки, бордовые мокасины — словно сошла со страниц какого-нибудь «Преппи Квотерли».[23]

— Ну, Ив, — заговорила Кейт, — раз мой братец таааак откровенен, поговорим-ка мы с тобой напрямую. Чем ты занимаешься? Ты слесарь?

— Я работаю с душевнобольными.

— Очень кстати, — заметила мать.

Ив рассмеялась:

— У нас с Джоной много общего.

— Я так и думала, что ты подыщешь себе девицу из Йеля, — сказала Кейт. — Ведь я же говорила, милый?

— Всем известно, что выпускницы Йеля — самые красивые, — сказал Эрих.

— Неслыханное преувеличение, — отозвался Джона.

— Джооона! — одернула его мать.

— Как вы с ним уживаетесь? — спросила Кейт.

— Он мне и таким нравится, — сказала Ив, лохматя ему волосы. Другая рука тем временем предприняла новую попытку содрать с него штаны.

— Переел, — сказал Джона. — В сон клонит.

— Избыток белков, — заметил отец.

— Индейка была очень вкусная, — сказал Эрих.

— Приятно слышать. Еще пирога, Ив?

— Нет, спасибо. Все просто замечательно. Вы поделитесь со мной рецептами?

— О! — Мать совсем уж возрадовалась. — Вы сами готовите?

— Изредка. По сравнению с Джоной я дилетант.

— Джона готовит? — изумилась мать.

— И как вкусно! — Ив засмеялась, выгнула шею.

— Где ж ты научился готовить? — спросила мать Джону.

Ему удалось оттолкнуть три длинных пальца. Теперь босая нога Ив потирала его ногу.

— Я не готовлю.

— Что ты еще от нас скрывал? — наседала Кейт.

— Он слишком скромен, — сказала Ив.

— Ты скрываешь от нас еще какие-нибудь таланты?

— Он — настоящий художник, — сказала Ив. — Вы об этом знали?

— Я — точно нет, — сказала мать. И Джоне: — Такими вещами в семье делятся…

— Как насчет постыдных тайн Джоны, Ив? — предложила Кейт. — Давай меняться: мои на твои.

— С удовольствием, — сказала Ив.

— Пора убирать со стола, — сказал Джона.

— Сядь, пожалуйста! — сказала мать. — Один-то раз в году можно посидеть спокойно.

— С какой начнем? — спросила Кейт. — Предоставим выбор Джоне?

— Начнем с истории о том, как я осрамился, раньше времени выйдя из-за стола в День благодарения, — буркнул он и потянулся взять у Кейт тарелку.

— Оставь ее в покое, — вступилась мать. — Пусть ест.

— Если сам не выберешь, выберу я, — пригрозила Кейт. — А тебя никто и слушать не станет.

— Я бы вот что хотела, — сказала Ив, — расскажи мне, чего он боялся в детстве.

— С чего начать? — рассмеялась мать. — Вина, Стив?

— Нет, спасибо.

Мать налила себе полстакана, заранее улыбаясь предстоящему рассказу:

— Сейчас, глядя на него, и не подумаешь, каким он был пугливым мальчиком. Плакса-вакса-гуталин.

Ив выразила удивление.

— Правда-правда, — подтвердила Кейт. — Всего боялся: фильмов, громкой музыки, карусели. Такой был трусишка — в туалет не ходил самостоятельно.

Ив засмеялась, погладила Джону по виску. Джона уставился в тарелку.

— Мама повела нас на гастроли труппы, которая ставила «Пиратов Пензанса», — помнишь? А, Джона?

— Помню, — пробурчал он.

— Я думала, спектакль вполне подходит для детей, — сказала мать.

— Вполне, — сказала Кейт. — Только не для Джоны.

— Постановка была такая в готическом духе, темнота, призраки, паутина в зрительских рядах.

— Пираты одеты скелетами, — подхватила Кейт. — Сколько мне было лет?

— Тебе… Джоне было два с половиной, значит, тебе около восьми.

— После этого ему всюду мерещились призраки. Под окнами верхнего туалета выросла береза с черными ветвями, и на ветвях ему виделось всякое. Только присядет по большому и тут же вопит: «Караул! Пиратский король!» Только вот… — Кейт закашлялась от смеха, постучала себя по груди. — Кхаа! Ох! Только он картавил, выходило: «Каааау! Пиатски кооой!»

Все расхохотались. Ив ущипнула Джону за щеку.

— Он был лапочка, — сказала мать. — Для надежности просил Кейт провожать его в ванную и ждать, пока он не сделает свое дело.

— Нет!

— Даааа! — сказала Кейт. — Но! Делать при мне он стеснялся, просил меня залезть в душ и стоять там лицом к стенке.

— Всегда вместе, — сказала мать, — и совсем один.

Как заставить их прекратить разговор и не вызвать что-нибудь похуже? О’кей, он был трусливым малышом, но женщины семейства Стэм не люди — мины замедленного действия. Они смеются над ним, а сами в сто раз хуже.

Ему думалось, а не вмазать ли Ив прямо тут, за столом. Она же не посмеет сопротивляться, при всех не посмеет. Но ему уже случалось недооценить ее, а здесь и столовые приборы под рукой.

Снова заломил ее настойчивый палец.

— А когда он был совсем маленький… О! — вздохнула мать. — Это уж чересчур. Чересчур.

— Держу пари, — подначила ее Ив.

— Доела наконец? — Джона вырвал у нее тарелку и отправился в кухню, и пусть вопят возмущенно ему вслед.

Что на него нашло?

Стресс, сказала Ив. Так много работает.

Он стряхнул в мусорку крошки пирога. В столовой продолжали зубоскалить на его счет.

Скажет им, что с утра на работу, еще надо позаниматься. Уедет, придется Ив уехать вместе с ним.

А если мать пригласит ее остаться? Ей нравится быть хозяйкой дома, она вполне может решить, что обойдутся и без него. Пригласит Ив переночевать. Не позволим Джоне испортить нам праздник.

Мать окликнула его:

— Ив просит сельтерскую.

Он заглянул в нишу кухни. На полу пол-ящика «Пеллегрино», тут же отбеливатель, «Виндекс», «Ликвид-Плумр».

Подлить ей в стакан?

Опрокинется навзничь, царапая ногтями грудь, пищевод дымится. Выплюнет кровавые ошметья на глаженую льняную скатерть. Кейт завизжит, мама тоже завизжит, у отца сделается озадаченное лицо, Эрих забормочет что-то суперрациональное, по своему обыкновению, но все отшатываются, отодвигаются со стульями как можно дальше, летят со стола подсвечники, падают на бок фужеры для воды, серебряные вилки и ложки со звоном…

— Джона! — Мать стояла в проходе. — Ты меня слышал?

Он кивнул, однако не стронулся с места.

— Вернешься за стол?

Он снова кивнул.

— В чем…

Он шикнул. Мать нахмурилась, одними губами спросила: Что? Он обнял ее, притиснул к себе.

— Дорогой? — сказала мать.

— Ей нечего тут делать, — шепнул он матери в ухо. — Я ее не приглашал.

Мать крепче обняла его:

— О господи…

— Веди себя как ни в чем не бывало. Я уеду, и она со мной.

— Она…

— Ты поняла? Как ни в чем не бывало. Обещай мне.

Она кивнула.

— Ты ничего не знаешь, — сказал он. — И тогда ей не догадаться.

Они вместе вернулись в столовую.

— Миссия исполнена, — объявила мать. Открыла сельтерскую, налила два стакана, Ив и себе. Безупречное исполнение.

— Я рассказываю Ив про то, как тебя стошнило на сцене.

— На один вечер хватит уже разоблачений, — бодро прочирикала мать.

— Бедняжка Джона! — пожалела брата Кейт. — Просто я так тебя люблю, не могу удержаться.

— Не пора ли передислоцироваться? — предложила мать. — Стив, у тебя вид сонный.

— Не обращай внимания, — сказал отец.

— Меня тоже в дрему клонит, — улыбнулась мать. — Белки.

— С вашего позволения, — вступил в разговор Эрих, — пойду-ка я посмотрю на Гретхен.

— Твоя дочь? — спросила Ив у Кейт.

— Да.

— Вот, наверное, красавица. На кого из вас она похожа?

— Знаете, что я думаю? — сказала Кейт. — Я думаю, дети не похожи ни на кого. Люди просто подбирают того из родственников, у кого самый младенческий вид, и говорят: «Вот на кого похож малыш». Гретхен — она совершенно замечательная, нечто особенное, по сравнению с ней младенец на баночке «Гербер» — гном страшный.

— Можно посмотреть? Обожаю детей.

— Нам пора ехать, — вмешался Джона. — Надо успеть на восемь ноль шесть.

— Сейчас без пяти, по-любому не успеешь, — сказала Кейт. — На следующем поедешь.

— У меня завтра ра…

— Ой, прошу тебя! Я и то отключилась на пару дней. — Кейт поднялась. — Пошли, посмотрим на мою красотку-дочь. — Он подхватила Ив под руку и увлекла ее за собой.

Краткая пауза. Джона уставился прямо перед собой и увидел на скатерти чистый кружок, очерченный днищем его тарелки, по периметру — рис и подлива. Отец перегнулся через стол, поцеловал мать, еще раз поблагодарил ее за ужин, сложил измаранную салфетку и понес десертные тарелки на кухню. Слышно было, как он ополоснул их и составил в посудомоечную машину. Эрих отпросился почитать.

Джона дернулся:

— Черт!

— Почему ты раньше не сказал? — шепнула ему мать.

— Не представилось возможности.

— Что она здесь делает, если ты ее не приглашал?

— Посади нас в поезд, по телефону потом объясню.

Мать глянула на часы:

— Не успеете.

— Успеем, если поторопимся.

— И часа не можешь подождать?

— Нет, — сказал он, поднимаясь. — Не могу.

— Ш-ш-ш, — шепнула Кейт, выйдя в коридор. — Не беги, Гретхен разбудишь.

— Скажи Ив, нам пора.

— Она смотрит на Гретхен.

Мимо сестры он прошел в темную комнату. Гретхен спала на кровати, обслюнявленный пальчик так и остался между размякшими губами. Ив стояла на коленях подле кровати, поглаживая девочку. При виде того, как она прикасается к малышке, у Джоны пересохло во рту. Он готов был пинками гнать ее прочь.

— Нам пора.

Кейт зашикала.

— Прямо сейчас, — шепнул он. — Пошли. Мы уходим.

— Воплощение счастья, — сказала Ив.

— Мы опоздаем на поезд.

— Поедете на следующем, — сказала Кейт. — Угомонись.

— Это важно, — сказал он. Пусть бы телепатически угадала, проникла в суть того, что не могло не показаться со стороны детским капризом.

— Господи! — фыркнула Кейт. — Кому-то лечиться пора.

Ив задрала на Гретхен рубашку, коснулась ее животика. Гладкая, идеальная детская кожа, без пятна, без изъяна. Припомнить бы, вообразить, каково жить в таком теле. От пальцев Ив останутся следы.

— Нам пора ехать!

Он схватил Ив за предплечья, силой поднял на ноги. Она дернулась, ударилась о раскрашенный комод. Некогда принадлежавший Кейт, потом Джоне, теперь малышке, он прижился в углу между пеленальным столиком и конем-качалкой. Кейт успела сказать прекрати ты разбудишь, и тут Джона размахнулся и ударил Ив в лицо.

Пощечина, и то не сильная. Но она рухнула на пол, скуля, съежилась, когда он шагнул ближе.

Кейт вцепилась в него:

— Что с тобой творится?

В голове фейерверк: сейчас сестра вонзит в него нож.

— Что ты делаешь?

— Извини.

— Убирайся.

Он поднял руки, сдаваясь:

— Кейт…

— Сейчас же.

Он помедлил и решил:

— Подожду внизу.

Боже! Что на него нашло?

Это не… не его вина.

Плевать, что он — мой брат, это отвратительно.

Это моя вина.

Не берите на себя, это извращение.

Он не хотел…

А мне показалось, хотел.

Нужно было поторопить меня. Я… иногда меня приходится… Я отключаюсь. Он бы никогда не сделал мне больно. Ни за что. Он меня любит, я люблю его. Это не то, что вам показалось, честное слово. Я — я иногда чересчур сильно реагирую.

Мне это не показалась чересчур сильной реакцией. Он вас ударил, господи ты мой боже!

Нет, я… это не было… это пустяк, он едва меня задел… я слишком сильно отреагировала. Получилось с виду, будто это было что-то серьезное. Пожалуйста, давайте мы… давайте не будем говорить об этом.

Как вы можете оставаться с ним, если он так с вами обращается! Он всегда так обращается с вами?

Я не хочу об этом говорить. Честное слово, тут не о чем переживать.

И вы хотите, чтобы я поверила…

Поговорим о чем-нибудь более приятном. Поговорим о Гретхен.

Ив…

Прошу вас. Поглядите на нее. Как она прекрасна, Кейт! Точно херувим на картине Боттичелли. Джона хочет, чтобы у нас были дети, он хочет много детей. Мы… день пока не назначен, все пока неофициально. Но… только не рассказывайте пока родителям, хорошо? Мы пока держим это в секрете. Но я чувствую, вам я могу довериться. Что такое? Почему вы? Вы погрустнели, а ведь надо радоваться.

Молчание.

Напрасно я сказала. Кейт…

Ничто…

Вы же главного не поняли.

Ничто не оправдывает…

Прошу вас. Порадуйтесь за нас. Я счастлива. Я хочу быть счастлива с ним. Он счастлив. Вы же этого хотели. Он… он столько страдал.

Джона?

Да. С той девушкой.

Какой де… С Ханной?

Да, с ней. Он страдал. Иногда ему трудно выразить свои чувства перед людьми. Постоянный стресс. Вы себе не представляете, что такое работа врача. Я вижу его каждый день, люди умирают у него на руках. Для него это пытка, а он не знает, как выпустить пар. Мы вместе работаем над этой проблемой. Он ходит к психотерапевту. Я направила его к моему другу. У нас с ним особенные отношения, вы уж мне поверьте. Он дает мне именно то, в чем я нуждаюсь. Он замечательный человек, и я его люблю.

Он ударил вас.

Иногда в гневе он не может оценить свою силу. Это я…

Перестаньте обвинять себя, меня от этого тошнит.

Я знаю, как это выглядит, я все понимаю. Но послушайте меня, поверьте: я бы никогда не полюбила человека, склонного к жестокости. Он не такой. Вы же знаете его с рождения, разве он когда-нибудь был жестоким?

Нет.

Вот видите.

Сама не знаю…

Я могу лишь дать вам честное слово. Но вы любите брата, ведь так?

Да…

И он вас любит. Вам повезло, что вы есть друг у друга. У меня нет ни братьев, ни сестер. Мои родители умерли, когда мне было три года. Я их вовсе не знала. Не в аварии — вы, наверное, подумали, что в аварии? Нет, они заболели раком. Нет, ничего, я же их почти не знала. Даже не осознавала, пока не стала намного старше. Я так долго была одна. Меня вырастила тетя, старая дева. Очень строгая. У меня до конца школы не было парня. Нет, я обзавелась бойфрендом не в Йеле, — вижу, вы собирались спросить. Это был мой школьный приятель, но только тогда он превратился в бойфренда. А полюбила я сейчас впервые.

Моего брата?

Да.

Молчание.

Боже, ну что ж это я…

Не стыдитесь слез.

Я все время на нервах. Гормоны — иногда, когда вот так все обрушивается… Прости, Ив.

Кейти. Держи.

Большое спасибо.

Порадуйся за нас, если сумеешь. Ты же помнишь — тот несчастный случай. После такой травмы людям нужно порой выплеснуть эмоции. Вот почему я не испугалась: я знаю, он никогда бы не причинил мне боль. Он дал выход напряжению, он учится самовыражаться более нормальным способом, но он перенес травму. Каждую ночь он просыпается в холодном поту.

Я не знала.

Так что, пожалуйста, не зыркай на него так. Я люблю его. И ты его любишь.

Я… ну да, конечно, люблю.

У него в душе рана. Он — словно раненый зверь. Ему нужна наша помощь. Вот что ты видела — вот и все. Честное слово. Ничего страшного.

Хорошо. Хорошо.

Забавно. Знаешь? Подумать, с какими людьми я могла повстречаться, а не повстречалась же… Мы с тобой несколько лет учились в одном и том же университете. Но лучше поздно, чем никогда, верно? Теперь мы подружимся. Теперь у нас общая любовь.

Задыхаясь, трясясь от ярости, он торчал посреди лестницы, уткнувшись лбом в перила.

Мать ждала его на кухне.

— Вы опоздали к поезду.

— Поедем на следующем, — сказал он, устремляясь к заднему крыльцу.

— Джона! Что происходит?

— Все в порядке, мама. Хочу продышаться.

— Джона…

К вечеру похолодало. На заднем дворе, усыпанном листьями, отец пристраивал здоровенную камеру на треножник. Джона подошел, потирая ладони.

— Подумываю обзавестись телескопом, — сказал отец. — За сущие гроши можно приобрести аппарат с GPS. Джо Шмой уже занимается исследованиями — университетского уровня. Поистине, век открытий. Я купил эту штуку месяц назад, и она уже устарела. Глянь-ка.

Джона поправил линзы, настроил на окна верхнего этажа. Ив держала Гретхен на руках, Кейт распаковывала пачку влажных салфеток. Все трое смеялись.

— Испробуй ее, — настаивал отец.

Джона повернул камеру, сфотографировал флигель.

— Полюбуйся, какая резкость, — сказал отец.

— Замечательно.

— Ив с виду приятная.

Джона кивнул.

— В баре, э?

— Угу.

— А то, на мой взгляд, она сильно смахивает на ту женщину из газеты.

Джона промолчал.

— Я бы не стал поднимать этот вопрос, — продолжал отец, — но Эрих тоже ее узнал.

Джона пожал плечами.

— Не следовало спрашивать?

— Лучше не надо.

Отец кивнул, глянул на то окно:

— С Кейт они вроде бы нашли общий язык.

Джона сказал:

— Маме не говори, ладно? Насчет того, что ты ее узнал.

— Уверен, она и сама сообразит.

— Пока что не узнала, — сказал Джона.

— Молчание — золото.

— Спасибо. — Джона поковырял носком ботинка землю. — Мне пора на станцию.

— Мне вас отвезти?

— Мама сказала, она отвезет.

— Отлично. Помни: если что не так, я всегда тебя выслушаю.

— Рад был повидаться, па.

Отец сказал:

— Я тебя люблю.

Глядя в то окно, Джона ощупью отыскал отцовскую руку, сжал его пальцы:

— И я тебя.

25

С виду обычная парочка, дожидается поезда девять ноль шесть, бродит по платформе, сплетя руки, — даже не обычная парочка, а новобрачные, не желающие ни на миг разлучиться. Джона с трудом удерживал осанку, прямой шест, вокруг которого оранжерейным плющом обвилась Ив.

Свисток.

— Едем домой, — сказала она.

Свободные места были разбросаны там и сям по одному. Ив цеплялась за его рукав, Джона в поисках места продирался в следующий вагон, толкал людей, ненужная грубость, пассажиры сердятся, цокают языками ему вслед. В конце вагона он вырвал руку, ускорил шаг.

— Милый, — сказала Ив, — куда ты?

— Хочу место найти.

— Тут негде сесть вместе, — сказала она.

Он зашагал дальше, и она закричала: Подожди, милый, пожалуйста, подожди меня! Он чувствовал на себе неприязненные взгляды. Принимают его за негодяя, издевающегося над женщиной.

Милый, пожалуйста, я люблю тебя, давай поговорим.

Дойдя до последнего вагона, он развернулся и попытался проскочить мимо Ив, но она так и прильнула к нему.

— У тебя очаровательная семья, — заговорила она. — Мы замечательно поладили.

— Точно, ты из их круга.

Она прикусила губу.

— Не сердись. — Цепляется, на грани слез, такая детски-маленькая, разница в росте между ним и ею вдруг чудовищно увеличилась. — Не надо, прошу тебя. Они меня полюбили, почему же ты не любишь?

Вероятно, так они бы простояли до конечной станции, но пассажир, пытавшийся обойти их, чтобы попасть в тамбурный туалет, произнес: Извините.

Они подвинулись, уступая дорогу, и за это мгновение к Ив вернулась обычная решимость. Она громко произнесла: Вот уж не думала, что будет столько народу, правда, милый? — а затем обернулась к пареньку, отмечавшему что-то в учебнике физики, и попросила его пересесть в соседний ряд: ей бы хотелось сесть рядом с мужем.

— Конечно, — откликнулся парень и стал собирать вещи.

Предпринять еще одну попытку удрать? От Ив никуда не денешься. Они прибудут на Манхэттен в одно и то же время, одновременно сойдут с поезда и до его дома доберутся одновременно. Признав наличие проблемы, Джона стал думать, можно ли как-то обернуть ситуацию в свою пользу.

Парень с учебником физики пересел, Джона скользнул на его место, уложил себе на колени рюкзак. Ив пристроилась рядом.

— Любовь моя, — заворковала она.

Он промолчал.

— Любовь моя, любовь моя! Я была так рада познакомиться с твоими родственниками.

Он отключился.

— Не очень-то с твоей стороны красиво игнорировать меня, моя любовь!

— Ну, как знаешь, конечно.

— Ты меня этим очень огорчаешь.

— Люди на соседних сиденьях думают: какая она жалкая!

— Ты тоже думаешь, что я жалкая?

— Я люблю тебя. Как ты можешь так обходиться со мной? Твоя сестра и та возмутилась.

— Посмотри на меня, умоляю. Я так тебя люблю, ты все прочтешь по глазам.

После каждой реплики — продолжительное молчание.

— Я меня была подруга, а у нее собака, и эта собака так ее любила, что писалась всякий раз, когда хозяйка ее гладила.

— Пожалуйста, посмотри на меня. Почему ты не смотришь? Пожалуйста.

— Ты меня убиваешь.

И так бесконечно. Джона чувствовал, как она бодает его головой, лижет куда придется, как язык Ив играет с мочкой его уха. Себя он уговаривал: это Лентяйка Сьюзен прилезла к нему, стоило задремать. Поцелуи он брезгливо стирал с лица. Ив потянулась рукой к его ширинке. Вышвырнуть ее в проход? Но ведь это не поможет.

— Прошу тебя, моя любовь, позволь мне любить тебя. — Рука проникла внутрь, принялась поглаживать. — Позволь мне.

Единственный способ одолеть ее — ни в чем, ни на шаг не поддаваться. В оконном отражении Джона видел, как все оглядываются на Ив, этот скандал не пройдет незамеченным. Тот паренек в соседнем ряду и думать позабыл про учебник физики.

— Джона Стэм, Джона Стэм, что с тобой? Обернись ко мне. Неужто от меня требуются более решительные меры? Да запросто. Прямо тут, в поезде. Я сделаю это, Джона Стэм. Я на все пойду, если ты не дашь мне того, что я хочу. Хоть пошевелись, Джона Стэм. Или я сделаю, сделаю… Ты слышишь меня? Я сделаю это. Я уже делаю, Джона Стэм.

Женщина из соседнего ряда попыталась протестовать: Извините, мисс, это обществе…

— Заткни свою жирную пасть на хрен!

Женщина булькнула и поднялась с места.

Склонившись над ним, Ив всем напоказ насиловала его. И все же Джона взял верх. Через несколько минут она выпрямилась, отчаянно задыхаясь, лицо багровое, волосы растрепались:

— Ты слишком много выпил, Джона Стэм. Дело в тебе. Ничего, у нас все будет, как прежде. Я знаю. Я тебя знаю, Джона Стэм. Смотри, что сейчас будет. Внимательно смотри.

Она вскарабкалась ему на колени, он почувствовал, как она пальцами направляет его член. Бесполезно: он одержал победу. Ей не запихать его в себя. Ее накрытые юбкой пальцы барабанили, словно по клавишам ноутбука. Он победил, и она знала это.

— Здесь все в порядке?

Контролер у него за плечом, толстуха злорадно пыхтит рядом.

— Мисс, — сказал контролер и попытался взять Ив за локоть. Она щелкнула челюстями в его сторону — буквально, — всхлипнула и ринулась по проходу в тамбур. Джона поспешно застегнул ширинку, откинулся к спинке сиденья и закрыл глаза, даже не посмотрев на контролера, услышал, как тот уходит, как топает прочь толстуха. Все отлично. Он победил.

Несколько минут спустя:

— Мистер!

Он открыл глаза и увидел перед собой уже троих проводников. Белый, черный и филиппинец — трио клоунов в железнодорожной форме.

— Ваша подруга никак не успокоится.

— Она не подруга мне.

— Нам придется что-то с этим делать.

— Вот и делайте.

— Не хотите пойти и поговорить с ней?

— Нет, не хочу.

— Сэр…

— Я… — Тут Джона поднял голову и посмотрел троице прямо в лицо. — Я не имею к ней никакого отношения.

Белый проводник сказал:

— Она трахала вас прямо тут, в вагоне, и вы хотите, чтобы я вам поверил?

— Понятия не имею, кто она такая и откуда взялась.

— Если вы не приведете ее в чувство, я свяжусь с ближайшей станцией и скажу, чтобы вас обоих забрали.

Он поплелся за ними в холодный, клацающий тамбур. Ив скорчилась на полу, уткнулась лицом в грязную металлическую стену, рыдала на все голоса, человек-оркестр.

— Я хочу умереть, — выла она. — Хочу разорвать себя на части. Из-за тебя я чувствую себя ничтожным червем. Я гнию заживо. — Рвотный спазм, хрип, смех. — Исцели меня. Не дай мне истечь кровью. Без тебя я калека, я люблю тебя, пожалуйста, люби меня, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Проводники скорбно взирали на Джону, и не понять, ему они сочувствовали или ей. Он двинулся назад на свое место, но один из проводников ухватил его за руку:

— Парень, да ты глянь!

Сопли жемчужной вышивкой на груди ее водолазки. Она разодрала рукав и принялась рвать на себе чулки, чтобы добраться до плоти, окровянить ее сломанной заколкой для волос. Он наклонился, пытаясь отобрать у нее заколку, а Ив ухватила его за шею:

— Не отпускай меня. Никогда не отпускай!

Он сдался, упал на колени, позволил ей рыдать, уткнувшись ему в ключицу. Сперва он воздерживался от объятий, но эта поза, когда он отклонялся всем телом, была физически непосильна. Он сдался. Она кричала: Я люблю тебя, никогда не отпускай меня! Он хотел ей помочь. Он хотел причинить ей боль. Каждая клетка его тела тянулась в двух противоположных направлениях, рвалась посредине, выплескивая внутриклеточную жидкость, он разделился надвое, погибал в неопределенности, амбивалентности. Поезд несся на юг, а она сжимала его все крепче, крепче, пропитывая своим несчастьем. Так они оставались, пока проводники не объявили «Гранд-Сентрал» и хлынувшие в тамбур пассажиры не сплющили их тела, притиснув Джона и Ив друг к другу, как ладони, сложенные на молитве.

Он повез ее к себе.

Он заплатил таксисту, потащил Ив наверх. Она будто на куски рассыпалась.

— Я так несчастна, — твердила она.

Он поморщился, перекинул ее вес на одну свою ногу, порылся в карманах, отыскивая ключи от квартиры.

— Я никогда не была счастлива, ни разу в жизни.

Он отнес ее в свою комнату, уложил в кровать на живот.

— Каждую минуту я мечтаю только о смерти.

Он подложил подушку ей под голову. Отблески уличных огней — венцом вокруг головы; треугольник на плече, пятнистые пальцы ног, неровный круг промеж лопаток, будто сползший нимб. Она попыталась сесть, но Джона силой уложил ее обратно:

— Поспи.

— Не усну, если тебя не будет рядом.

Он сбросил ботинки и прилег подле нее.

Нормальному человеку требуется в среднем семь минут, чтобы уснуть, но Ив не была нормальной, поэтому Джона отвел ей вдвое больше среднего времени. Отсчитывая по десять секунд, он в какой-то момент отвлекся, подумал о сестре, которая теперь считает его уродом, как и те люди в поезде, и Белзер, и подписчики созданного Лансом сайта. Вот так репутацию он себе нажил. Джона сбился со счета и начал считать снова. Чуть недоставало до пяти минут, когда она рассеянно поцеловала его в плечо. Любовь моя. Темнота, тепло, тело рядом с ним. Он с трудом удерживал глаза открытыми, с силой прижал запястье с острому стальному краю кровати. Он побеждает, непременно, он победит. Любовь моя. Он слышал ее как будто по телефону, плохая связь. Проваливаясь в сон, он укусил себя изнутри за щеку, почувствовал вкус крови. Он победит.

Ее тело содрогнулось, затихло.

Джона как можно медленнее выбирался из кровати. Она вцепилась в его рубашку. Он сказал: Мне нужно в туалет — и вернул ее руку к ней на бедро. Ив вновь затряслась и оцепенела.

Сидя на краешке ванны, он набрал домашний номер Белзера. Три гудка — и он положил трубку, не оставив сообщения.

Скоро она явится за ним. Может быть, она так и не уснула.

Со второй попытки он торопливо заговорил в автоответчик:

— Чип, это Джона. Она здесь, в моей квартире. Явилась на День благодарения. В дом к моим родителям. Не знаю, вызывать ли полицию. Если вы дома, возьмите трубку. Я не знаю, что говорить полицейским. Черт. Возьмите же трубку.

Он бы долго еще бормотал свою чушь, но услышал, как захлопнулась дверь квартиры. С перепугу он уронил телефон — чуть не в унитаз, — вместо того чтобы выключить.

На площадку первого этажа Джона слетел как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ив исчезает в клетчатом вихре. Он окликнул ее по имени, однако Ив не оглянулась.

Вернувшись — ноги красные, мокрые, — он запер дверь на все замки, накинул цепочку.

Телефон при падении развалился, батарейка нашлась под ковриком ванной. Собрал — и телефон ожил.

НОМЕР НЕ ОПРЕДЕЛЕН

Он нажал зеленую кнопку.

Молчание. Чужое дыхание.

По окружавшим ее звукам он пытался угадать, где она. Гудят автомобили, громкая музыка, крики. На Сент-Маркс или на Второй авеню. Обуться и бежать за ней — пять минут, и он там.

— Ив?

— Напрасно ты это сделал, — только и сказала она.

26

Пятница, 26 ноября 2004

Белзер позвонил в обеденный перерыв. Джона — благо день был выходной, он не покидал свою квартиру — пересказал события прошлого вечера, пытаясь хоть как-то оправдать свои действия: почему он не предупредил родителей, когда она внезапно появилась на пороге, почему тогда же не вызвал полицию, почему притащил ее домой.

— Я не знал, что делать, — бормотал он. — Она держала на руках Гретхен.

— Жаль, что она не проявляла агрессию более откровенно.

— Вот уж о чем не жалею.

— Чем очевиднее угроза, тем проще объясняться с полицией.

— И так очевидна. Вы уж мне поверьте.

— Она — женщина. Ты — мужчина. Так устроен мир, сынок, смирись с этим. И по сути дела: она не совершила ничего противозаконного. Единственный случай — когда те парни сшибли тебя с ног, но и тут мало что можно предъявить. Ты же не вызвал полицию сразу.

— Она вломилась в мою квартиру.

— Забудь, — сказал Белзер. — Доказательств нет.

— Она явилась к моим родителям.

— И твоя мама открыла ей дверь и сама впустила ее. Давай сосредоточимся на текущем моменте. Ты воспринимаешь ее слова как угрозу.

— Это и есть угроза.

— Согласен. Согласен. И все же есть одна загвоздка: полицейские мало чем смогут нам помочь, поскольку неизвестно, где ее искать.

Этого Джона не ожидал.

— Вы же рассчитывали получить от них эту информацию.

— Рассчитывал. Все сведения, которые она дала о себе, — ложь. Адрес, телефон. По правде говоря, насчет имени я тоже сомневаюсь. Жжонс через «ж»? Где это слыхано?

Джона промолчал.

— Есть еще какой-нибудь способ выследить ее?

— Понятия не имею, — признался Джона.

Воскресенье, 28 ноября 2004

Поездка в Бронкс заняла около часа. Достаточно времени, чтобы придумать и отрепетировать вступительные строки:

Простите за беспокойство.

Простите, что побеспокоил вас в воскресенье.

Простите, если вам неприятно меня видеть.

Простите…

Он подумывал, не явиться ли под чужим именем, притвориться, что он из «Бикона». Однако не с его нервами выдержать обман, а если его разоблачат, он уже не вправе будет чего-то требовать.

Простите, что являюсь без предупреждения.

Простите, что испортил вам год. Десять лет. Всю вашу жизнь.

Простите.

Он откинулся к спинке, подобрал брошенную кем-то газету «Сегодня». Газета оказалась скучной, и он предпочел почитать объявления в вагоне. Вышел новый триллер, имя автора ничего не говорило Джоне: он не читал триллеры. Новый солодовый напиток сулил восхитительные ночные тусовки в компании людей с великолепными волосами. Бесплатную информацию о la prevencion de VIH[24] можно получить по телефону, на который указывала инфицированная, но бодрая девушка. На MTA карте подрисованы «Сука-стейшн» и «Авеню Щелка».

Джордж проявил подозрительное великодушие, когда Джона позвонил ему с утра отпроситься.

Каждому человеку нужно порой отдохнуть. Уж кто-кто, а я тебя понимаю.

Спасибо.

Я знаю, каково тебе приходится. Ты же знаешь, верно? В смысле, что я понимаю.

Да, Джордж.

Я всегда полагаюсь на тебя. Пропусти неделю — это не в счет.

(Ох уж это великодушие. Сейчас упадет снаряд.)

Главное, чтоб насчет Рождества все было в силе.

До Рождества.

Что?

До Рождества. На само Рождество ты обещал кого-нибудь найти.

Точно. Помню. Но Бернадетта не сможет, я же говорил.

Говорил. И сказал, что найдешь замену.

Хмм… Пока никого не нашел.

То есть так обстоят дела?

Да нет, нет. Я ищу.

Могу посоветовать кого-нибудь.

Нет, я сам с этим разберусь.

Уверен?

В чем?

Уверен, что сможешь кого-нибудь найти? Потому что я не хочу…

Уверен, я уверен, да, уверен. Послушай, как думаешь, в следующие выходные ты сможешь приехать? Вместо этих?

Я… Я не знаю, Джордж.

Если не приедешь… мы не увидимся почти до самого моего отъезда. Но делай, как тебе удобнее.

Он сошел на Паркчестер и протопал с высокой платформы вниз, в центр парка Хью Гранта. Над головой задрожали рельсы, застучал поезд, на Джону посыпались хлопья ржавчины. В следующем семестре ему предстояло проходить поблизости практику по гинекологии и акушерству. Не снять ли студию возле больницы, чтобы не вскакивать каждый день в три часа ночи? Выходит, у него и предлог имелся бродить в этих местах — присматривает жилье.

Уходившее вдаль центральное шоссе Бронкса где-то через несколько километров разделялось по направлениям: Новая Англия, Ла Гуардия, Нассау. Десять сорок утра, небо сизое, как крыло голубя, и совершенно плоское.

Сверяясь с картой, Джона прошел несколько кварталов под железной дорогой. Студия тату, салон красоты, два дешевых супермаркета, коричневое здание с горделивым логотипом и надписью рубленым шрифтом: ЭЛЕКТРОПОДСТАНЦИЯ ПАРКЧЕС-ТЕРА. Откровенно неаппетитный «С пылу с жару по старинке индейский цыпленок табака папаши Мела» отмечал то место, где следовало свернуть из основной коммерческой зоны в одно из выпущенных ею щупалец — более-менее жилых кварталов. Джона вышел на перекресток, там мальчишка в мешковатой парке и темных джинсах выделывал восьмерки на умученном BMX.[25] Сиденье было опущено так низко, что подолом куртки парень мел асфальт. Завидев Джону, он привстал на педалях и погнал прочь.

Церковь.

Еще одна.

На этот квартал словно нейтронную бомбу сбросили. Приклеенная к телефонному столбу листовка вопрошала Джону, хочет ли он каждый понедельник начинать новую диету. Ветер гремел табличками с названиями улиц и протискивал пластиковый пакет (СПАСИБО:-) ЗАХОДИТЕ К НАМ ЕЩЕ) сквозь ажурное плетение яблоневых ветвей.

Короткая улица забита малолитражками, среди которых затерялись редкие сверкающие внедорожники. По одну сторону четыре одинаковых особняка из песчаника, состаренных для «колорита», по другую вытянулось на весь квартал высотное жилое здание. После особняков — пятнистые кирпичные таунхаусы с общими стенами, вместо фундамента — притопленный в землю гараж. На подъездной дорожке возле одного дома грузовик продуктовой компании, соседний дом используется как приемная дантистом доктором Л. Срути, принимаются профсоюзные страховки и Medicaid — об этом возвещается по-английски и по-испански.

Доминиканские флаги, американские флаги, пуэрто-риканские флаги: три разные комбинации сине-красно-белого. Свисают с изгородей или воткнуты в землю во дворе, развеваются на ветру. Движение стирает отличия между флагами, и кажется, будто весь район объединен общим патриотизмом.

В конце квартала Джона отыскал тот самый дом. Сбоку от переднего крыльца — кашпо в форме лебедя. Яркие вымпелы с соревнований — почему-то в цветочном горшке. Отдыхает размотанный садовый шланг. Из открытого окна с другой стороны улицы донеслись звуки, хорошо знакомые Джоне по больнице: ворчливое сопрано старухи, умеющей задать любому, в данном случае — человеку с товарами из телемагазина, жару. Запихав карту в задний карман, Джона отсчитал шесть ступенек до двери Симона Инигеса.

На звонок откликнулись медленные, тяжелые шаги.

— Да? — Сквозь сетчатую дверь лицо Инигеса — точечная гравюра. Все те же черные очки мафиозо.

Заготовленная речь мигом вылетела у Джоны из головы. Инигес нахмурился:

— Эй! — Толкнул сетчатую дверь, вышел на крыльцо, принудив Джону отступить. — Кто это? — Одной рукой Инигес придерживался за дверь, словно заякорил себя, другую вытянул вперед, рука поплыла в разделявшем их пространстве.

Джона спрыгнул еще на пару ступенек вниз.

— Мистер — прошу прощения, — мистер Инигес.

— Кто это?

— Я — я прошу прощения, что… за то, что вот так врываюсь к вам. В общем, я — я надеюсь, я не обеспокоил вас, явившись сюда без зво… я хотел сказать…

Инигес еще сильнее нахмурился.

— Меня зовут…

— Я знаю, кто вы.

Молчание.

— Что вам нужно?

— Мне нужна ваша помощь. — Джона видел собственное отражение в темных очках Инигеса: раздутое, жалобно молящее, нелепое. Старуха напротив все еще изливала свое негодование.

Инигес поскреб гладкую, пахнущую одеколоном щеку. Под рукавом взбухли бицепсы. В тапочках, в шерстяных штанах с завязками, он почему-то казался одновременно и чересчур нарядным, и неопрятным. Сходство с братом проступало очевиднее, чем на фотографии: такая же бычья шея, зачаток второго подбородка. И где-то в его ДНК таится тот же материал, что в горниле тяжкого опыта переплавляется в безумие.

Ветер разворошил груду листьев в соседнем дворе, листья полетели роем.

Инигес сказал:

— Можете зайти.

Солидная обстановка среднего класса: проволочная подставка для зонтиков, в коридоре столик, пахнущий чистящим средством от «Джонсон энд сан», распахнута дверь в кладовую для верхней одежды, и там весь пол заставлен чистящими средствами и ящиками с коробками для ланчей в сморщившейся упаковке. За холлом — гостиная, галерея семейных портретов: Симон, потрясающе красивая блондинка скандинавского, наверное, происхождения, двое озорных с виду мальчишек.

Бросалось в глаза отсутствие телевизора. Вместо него в комнате господствовал исполинский стереопроигрыватель, включенный, но поставленный на паузу, в окружении высоких стеллажей, забитых кассетами и дисками — сотни кассет, тысячи дисков. Диван цвета лесной зелени хранил двугорбый отпечаток мужского зада; на полу стопка газет, напечатанных шрифтом Брайля, недопитая чашка с логотипом TASCAM. Каминный коврик сбился набок.

— Выпить? — предложил Инигес.

— Нет, спасибо.

— Кофе на огне.

— Хо… хорошо.

Инигес проследовал мимо Джоны в кухню. Джона остался стоять, читая надписи на дисках. Особой последовательности он в них не обнаружил: Дженис Джоплин рядом с Доктором Дре и Селией Крус. Целую полку захватили «Битлз», столько же досталось Чайковскому и Дэвиду Грисману. На правом конце каждой полки краткий каталог шрифтом Брайля.

— Сахар? Молоко?

— Молоко, пожалуйста, спасибо.

Инигес вернулся, крепко удерживая чашку на уровне груди.

— Возьмите ее у меня.

Кофе хороший, не слишком крепкий, не то что привычный Джоне, который бритвой по горлу. Джона высмотрел себе местечко на диване среди груды игрушек и заблудившихся дисков.

— Вам повезло, что дома оказался только я, — заметил Инигес, тоже усаживаясь. — Моя жена требует вашу голову на блюде. — Он подался вперед, словно хотел окунуть ладонь в свою кружку, но пальцы его, ловко изогнувшись, нащупали ручку. — Она детей в церковь повела. — После паузы Инигес добавил: — У нас и пирог остался.

— Спасибо, не надо. — Джона покосился в коридор, словно опасаясь внезапного появления Жены и Детей, которые оторвут ему голову за то, что он осмелился потревожить главу семьи.

Инигес подобрал с полу бумаги, сложил у себя на коленях.

— Итак. Что.

Джона заговорил:

— Прежде всего, я хочу, чтобы вы поняли: я говорил искренне. Когда позвонил вам. Я и сейчас готов повторить: я со…

Инигес приподнял руку:

— Какая мне разница, сожалеете вы или нет? Это всего лишь слова. Какая от них польза?

— Никакой.

— Верно. Никакой. Так что не трудитесь сообщать мне о своих сожалениях.

— Я… — Он хотел добавить извинения, но оборвал себя: — Хорошо, не буду.

— Вас послал ко мне ваш психотерапевт?

— Нет.

— Я к психотерапевтам не хожу, — сказал Инигес.

— Не каждому это подходит.

— Подходит тем, кто сам не умеет справляться с проблемами.

— Это… пожалуй, верно.

— Вас послал ваш адвокат.

— Он бы меня прикончил, если б знал об этом.

— Так что? Паломничество? — Инигес скривил губы. — Право, не знаю. Я впустил вас в дом, налил кофе, предложил пирога. Надеюсь, вы меня хоть сколько-то развлечете. Приведите причину, почему бы мне вас не поколотить?

Джона промолчал.

— Я парень крепкий, — продолжал Инигес. — У вас рост, должно быть, пять футов одиннадцать. Угадал?

— Одиннадцать с половиной.

— Вес сто восемдесят пять фунтов?

— Около того.

— О’кей. Так скажите же, почему я не стану ломать вам руку. — Инигес отхлебнул кофе, его пальцы сдавили кружку, словно шею врага. — Тридцать секунд.

Джона заговорил:

— Этот несчастный случай…

— Не называйте это несчастным случаем!

Джона промолчал.

Инигес сказал:

— Чувствуете себя жалким подонком.

— Чувствую.

— Хреново, значит.

— Понимаю, что вас это нисколько не интересует…

— Я уже сказал: не извиняйтесь.

— Я не буду, — сказал Джона. — Я не пытаюсь вызвать у вас сочувствие.

— И не вызовете.

— Хорошо, — сказал Джона. — Однако то, что случилось в ту ночь, — это была ошибка.

Инигес кивнул:

— Знаете что? Я про вас и не думал ни минуты.

— Вы подали на меня в суд.

— Да.

Джона промолчал.

— Считаете, это несправедливо? — спросил Инигес.

— Не очень-то.

— Верно. По-моему, тоже. Хреново, значит.

Джона отставил кружку.

— Вы правы, — сказал он. — Это не был несчастный случай.

— Вот как?

— Да.

— Хотите, чтобы я позвонил Роберто? Скажете это ему напрямую.

— Ваш брат погиб из-за Ив Джонс. — Он приостановился, облизал губы. — И вам это известно, однако вы подали иск против меня.

— Ясно. Вы у нас — комитет истины и справедливости, — усмехнулся Инигес. — Позвольте вам кое-что сказать. Насчет вас и меня: у нас с вами нет общих интересов.

Джона сказал:

— Я ни на что и не рассчитывал.

— У вас права нет рассчитывать.

— Конечно.

Двадцать раз успели тик-такнуть напольные часы;

Инигес барабанил пальцами по колену. Затем он поднялся, подошел к стеллажу, отыскал диск, не прибегая к своему каталогу. Повернул регулировку звука на восемь часов и сунул диск в проигрыватель.

Гитарное соло, мелодия знойно колеблется между джазом и латино, ее подпирает контрабас, пульсирует ритмично, словно сердце самой музыки. Три шага вперед, один назад, разворачивается минорная гамма.

Инигес пояснил:

— Контрабас — это Рэймонд.

— Я не знал, что он был музыкантом.

— Ничего вы, на хрен, не знали, — сказал Инигес. — Потому я поставил вам эту музыку. Чтобы вы что-то узнали о нем.

Гитара отступила, первую партию вел контрабас. Раньше Джона думал, слот на контрабасе — мрачняк, но Рэймонд играл ясно, без излишеств, ноты повисали елочными игрушками, цепляясь за верхний регистр, и, словно устыдясь того, что потребовали к себе внимания, соскальзывали, скромные, по грифу к первоначальному ритму. И снова гитара берет верх, а Рэймонд Инигес подыгрывает ей.

Инигес нажал СТОП.

— Наша мать, — заговорил он, — оставляла нас вдвоем, когда мне было семь лет, а ему четыре. Тогда я и приспособился готовить так, чтобы не отрезать себе пальцы и его накормить. Я учил его играть на контрабасе. Он был моим маленьким братиком. Единственным моим братом. Теперь вы кое-что знаете.

Джона сказал:

— Очень красивая мелодия.

— Я играл это ему. Его это успокаивало. — Инигес приподнял очки и потер мертвые глаза.

Долгое молчание.

— Эта женщина до добра не доведет.

Джона промолчал.

— Она вам звонит?

— Да.

— У нас тоже с этого началось.

— Она ворвалась в мою квартиру. Явилась домой к моим родителям на Благодарение.

Инигес кивнул. Он повернулся и вышел в коридор.

— Принесите мою кружку.

Вернувшись в кухню, он вытащил коробку с пакетиками заменителя сахара, достал молоко, взял кофеварку. Каждому движению предшествовала кратчайшая пауза, микромолитва перед тем, как пальцы слепца сомкнутся на нужном предмете. Казалось, он ориентируется с легкостью, и Джона ничего бы не заметил, если бы не следил так пристально.

— Она снимала все. В ту ночь, когда он был убит. — Джона боялся реакции Инигеса на это безлико-пассивное сказуемое, но Инигес либо не обратил внимания, либо решил не придираться. — Она знала, что происходит, но ни словом не предупредила.

— Она сказала моему брату, что это художественный проект.

Молчание.

— Она звонила сюда. Говорила, что она его подружка. — Инигес мрачно улыбнулся. — Для меня это была большая новость. Рэймонд обзавелся подружкой, фантастика. У него с восьмидесятых годов девушки не было. Я рассказал жене, она даже заплакала от радости. Она беспокоилась о нем больше, чем обо мне, даже после того, как он… И вот эта женщина — в прошлом году она вела какие-то занятия в «Биконе» — принялась с ним заигрывать. Можете себе представить, как это действовало на такого парня, как он. Из-за нее он нарушал режим. Перестал принимать лекарства, перестал являться на собрания, фактически снова оказался на улице. Пока он принимал лекарства, проблем не было, годами не было, и вдруг в одночасье все прахом. Они пригрозились выгнать его, он подрался с кем-то из персонала. Это был не он. Рэймонд лез в драку, только если его напугать, а в «Биконе» мне сказали, что он сделался агрессивным. Такого никогда не случалось.

Джона вспомнил ту историю с бейсбольной битой, но промолчал.

— Знаю, вы думаете, нам следовало забрать его к себе.

— Вовсе об этом не думал.

— Не получилось. Мы пробовали. Дети… Но я же не оставил его без помощи. Знаете, чего мне стоило устроить его в пансион? Они требуют больше бумаг, чем налоговые инспектора. Я подписал обязательства. — Жест рукой по горлу. — Ему сделалось лучше. Намного лучше. Они устроили его на работу, появились друзья. А потом он встретил ее, и все изменилось. — Инигес ненадолго умолк. — Однажды он позвонил мне среди ночи. Не из «Бикона», там в полночь запирают телефоны. Я не спросил, где он. Наверное, он был с ней. Совершенно обезумевший. Ругал меня последними словами. Я это не заслужил. Засранец неблагодарный. Жена все спрашивала: «Кто это, кто звонит в три часа ночи?» А я боялся положить трубку: вдруг он кинется с моста Джорджа Вашингтона. Я слушал, и в конце концов он перестал орать, стать разговаривать со мной. Сказал, что злится, а ему не позволяют дать выход гневу. Я сказал: «Да, Рэймонд, потому что ты должен вести себя». — Инигес посерел, произнося эти слова. — И он повесил трубку.

— Это случилось до той драки в «Биконе»?

— Это было в феврале. Драка — в апреле, перед днем рождения моего сына. Точно помню, потому что я как раз договаривался по телефону с парнем с надувными шарами-животными, он отказывался уделить нам лишние полчаса, я его уговаривал, и тут вторая линия, звонят из «Бикона»: приезжайте за вашим братом, мы не можем больше держать его у нас.

— Что произошло?

— Он вдребезги разнес телевизионную. Мне пришлось заплатить за ремонт стены. Он ударил какого-то парня, тот оклемался, но рука у него была сломана. — Инигес повернулся лицом к Джоне. — Она словно выдернула из него пробку.

— Вы говорили с ней?

— Тогда нет. Я потребовал с Рэймонда слово, что он прекратит с ней встречаться. Все лето он продержался без неприятностей. Я думал, мы с этим справились. Он приезжал к нам на Четвертое июля, мы устроили барбекю. Но, видимо, он не перестал. Просто научился скрывать.

Теперь Джона знал, зачем Симон Инигес подал в суд, — чтобы сквитаться. Ив не нажимала на курок, ее преступление не предусмотрено законом. Кого же еще винить, если не Джону. Он сказал:

— Думаете, вам удастся выиграть иск?

— Не знаю. — Инигес слегка улыбнулся. — А вы как думаете?

— Нашим адвокатам, похоже, нравится воевать друг с другом.

— На то они и адвокаты. — Инигес перешел к холодильнику. — Точно не хотите пирога с тыквой?

— Кусочек, пожалуйста. Большое спасибо.

Нарезая:

— Сколько вам лет?

— Двадцать шесть.

— Рэймонд заболел в двадцать семь.

— Он был учителем.

— Он преподавал в средней школе номер 175, тренировал школьную команду. Мой брат был замечательный. Болел за «Янкиз». Видели бы вы его комнату в «Биконе», все стены в постерах. Самое обидное — он заболел как раз перед рождением моего старшего. Мои мальчики не знали, какой он — настоящий. Друзья позабыли его, наши родители умерли. Только мы с женой еще помнили.

— Мне так жаль, — сказал Джона, слишком поздно вспомнив, что ему не велели извиняться.

— И мне тоже, — сказал Инигес.

Они молча ели пирог. Корочка подмокла.

— Я бы посоветовал вам вычеркнуть ее из своей жизни, но это легче сказать, чем сделать.

— Я попытаюсь получить судебный ордер.

— Думаете, поможет?

— Скорее всего, нет.

Инигес кивнул, сполоснул тарелку в раковине.

— Дело в том, — заговорил Джона, — что у меня нет ни адреса ее, ни телефона, а без них никак. — Он откашлялся и задал, наконец, вопрос: — У Рэймонда был телефон или адрес?

Инигес поставил тарелку в сушилку.

— Возможно.

Гараж был переоборудован в студию звукозаписи. Из-за пенопласта на стенах помещение выглядело еще более загроможденным, чем было на самом деле, — а оно-таки было загромождено: паэлья из музыкальных инструментов, колонок, шнуров, микрофонов на подставках, компьютеров; пластиковые ящики с аналоговыми пленками; волнисто-серебристые колонны дисков. Горела одна-единственная лампочка в сорок пять ватт. Проходя мимо прислоненной к пюпитру гитары с нейлоновыми струнами, Инигес приостановился и взял негромкое ми.

— Моя жена забрала это из «Бикона», — сказал он, поднимая картонную коробку.

Пока Джона рылся в содержимом, хозяин взял гитару и, усевшись на стул перед своей аппаратурой, заиграл узнаваемую мелодию — более медленную и простенькую версию той песни, что они прослушали в доме. Джона вытащил несколько рубашек, сложил их заново, отложил на ступеньку. Постельное белье. Несколько рекламок; «Новости Бикон-Хауза», спортивный раздел «Пост», посвященный финалу чемпионата по бейсболу.

— В детстве мы с Рэймондом подрабатывали, играя на гитарах в мексиканском ресторане в Бруклине. Это была наша фирменная песня.

Не зная, что сказать на это, Джона спросил:

— Как она называется?

— Никак. Рэймонд называл ее «песня». «Сыграем песню». Мы играли вживую и растягивали ее на четверть часа. Когда я оборудовал свою первую студию — я жил тогда возле зоопарка, еще не женился, — мы записали тот вариант, что я проиграл вам наверху для пробы. Главным образом, чтобы оборудование проверить.

Джоне все было интересно: как Симон познакомился с будущей женой, как выбрал профессию, как ориентируется в таком бедламе вслепую. Но — слишком много вопросов.

— Здесь ничего нет, кроме одежды.

— Я купил ему компьютер, — сказал Симон. — Его тут нет?

— Не видать.

— Значит, там, в углу. Проверьте.

Джона пробрался через частокол подставок для микрофонов и воткнулся в низкий металлический столик, накрытый клетчатой скатертью. С полдюжины приборов, подключенных к одному и тому же перегруженному пилоту, мигали зелеными огоньками. Под пилотом обнаружился тонкий, пыльный планшет.

Он принес свою добычу Инигесу, и тот пояснил:

— Купил ему, чтобы он мог поискать работу, написать резюме. Не знаю, что в нем, это его личное.

— Я бы поискал номер, — попросил Джона.

— Не хочу, чтобы жена пришла и застала вас здесь. Забирайте его домой.

Джона помедлил:

— Вы уве…

— И не сообщайте мне, если что-то обнаружите. Ничего не хочу знать. Позвоните, когда надумаете возвратить. «Кросс-Бронкс студио», зарегистрированный телефонный номер. Сперва звоните.

— Обязательно.

Инигес двинулся обратно по лестнице:

— Дорогу найдете сами.

Джона сказал:

— А остальные вещи…

— Я разберусь с ними. Или вам что-то нужно? Хотите рубашку?

— Нет, спасибо.

Наверху Инигес остановился, крупный торс подсвечен желтеющим светом.

— Можете все забрать, — сказал он. — Мне это в доме ни к чему.

27

Понедельник, 29 ноября 2004

Психиатрическое отделение для детей и подростков,

первая неделя практики

Взрослые болеют, детям нездоровится. У тридцатилетнего эпилепсия, у девятилетнего судорожная готовность БОЗ (Без Определенного Диагноза), как будто отсутствие ярлычка поможет отсрочить пожизненный приговор.

Имеется и практическая причина БОЗировать детей — слишком часто их симптомы не укладываются в диагностическую классификацию. И нигде эта проблема не ощущается так остро, как в педпсихе, где первым делом требуется отделить нормальную детскую неустойчивость от недуга. Все пятилетки малость психованные.

На пару с мягкосердечным психиатром Шерваном Сулеймани Джона обходил палаты, присутствовал на консультациях. В тот день все пациенты как на подбор были веселы, полны гениальных идей, передразнивали певучий персидский акцент доктора. В большинстве своем — Странные Детки Без Определенного Диагноза. Были и другие, кого такими сделала жизнь — домашнее насилие, грубое пренебрежение, — их фантазия словно рассыпалась на куски, и малыши взирали на Джону с ледяной жалостью, будто ему еще многое в жизни предстояло понять.

Одна из таких пациенток, щуплая шестилетняя обитательница испанского Гарлема, провела в больнице два дня, пока социальные службы решали, куда ее девать. Мать привела ее сюда, чтобы спасти от отца-насильника, и тут же, в психиатрическом отделении, скончалась от сердечного приступа. Отец растворился в эфире, чему, в общем-то, все были только рады.

Девочка все это время так рыдала, что открылось носовое кровотечение, и Джона попытался его остановить. Малышка грызла свои неровные косички, икала, дергала ногой.

— ДеШона? — заговорил с ней Сулеймани.

Девочка фыркнула, отодвинулась от студента:

— Хватит меня лапать.

Сулеймани знаком попросил Джону не обижаться. Джона кивнул, кинул окровавленные тампоны в мусор.

— Мы поговорили сегодня с твоей тетей, — сказал Сулеймани. — Она присмотрит за тобой какое-то время.

От такого известия ДеШона разрыдалась еще горестнее.

— Не хочу ее, хочу мамочку!

— Конечно-конечно, — сказал ей Сулеймани. — Знаю, тебе сейчас очень больно. Иногда помогает, когда выговоришься. Будь она сейчас здесь, что бы ты ей сказала?

Девочка вынула изо рта крысиный хвостик, деловито глянула на врача:

— Сказала бы: мать твою, сука!

В тот вечер Ланс вернулся домой с неправдоподобно темным загаром и с панеттоне в красивой коробке.

— Солярий, чувак. Вся Европа на нем помешалась. У графа прямо в подвале. Я там, наверное, по часу каждый день торчал. Как думаешь, не повредит моим репродуктивным способностям?

— Если бы!

Ланс протянул ему панеттоне:

— Традиционное угощение на Рождество, но в эпоху глобального туризма продается круглый год. ЕС санкционировал.

Изголодавшийся Джона принялся разворачивать бумажную упаковку.

— Как прошла поездка?

— Тупая трата времени. Курил и загорал, все дела.

— А как граф?

Ланс выковырнул изюмину из пирога, покачал ее на большом пальце, потом по-жабьи вытянул длинный язык и слизнул вкусную крошку.

— Плохие зубы, хорошие костюмы. Собственная гондола. Дом примыкает к отелю, стоит прямо на Большом канале, отдельный выход через черный ход. Клево, так-то. По утрам выходишь — все в тумане. Molto mysterioso.[26]

— Больше всего меня удивляет, что ты поднимался по утрам.

— Там время на шесть часов опережает наше — я вроде как всегда жил по их расписанию, чувак. Когда у них девять утра, у нас три часа ночи. Выходит, я встаю, когда они… Черт, бессмыслица какая-то получается. В общем, чувак, у меня был Джет Лэггище. Мы все втроем катались на его гондоле. Помнишь Зика из Альфа-Сиг? С губами Стивена Тайлера? Гондольер — точная его копия. Жуть берет. — Ланс скривился и оттолкнул от себя пирог. — Но должен сказать, таких откровенных каникул у меня еще не было.

Джона молча приподнял брови.

— Старый дом, чувак. Стены… Я слышал, как они этим занимались. Всю долбаную ночь. Фоновый звук — вся съемка к чертям. Придется делать дубляж.

— «Эдип-царь».

— Мы с мамой близки, но это кошмар. И у них, кажется, было втроем. Однажды утром я вышел погулять часов так в шесть. Когда у нас полдень. Или… неважно. Суть в том, когда я вернулся, навстречу мне по лестнице такая телка, волосы все фрррр, одета в норковую шубу, а под ней, я так понимаю, ничего и нет.

— Отпад.

— Неважно. — Ланс пожал плечами. — Он приедет на Рождество.

Под этой равнодушной маской Джона различал горечь и что-то вроде пуританского праведного гнева, но не хотел без спроса вторгаться в эту сферу. Он просто кивнул.

Они помолчали. Наконец, словно впервые это заметив, Ланс подошел к груде мебели, заблокировавшей пожарный выход.

— Баррикады, как в «Отверженных». Что за хренация?

Джона вздохнул:

— Погоди распаковываться.

Он рассказал Лансу всю историю, завершив словами:

— Здесь оставаться небезопасно. Я позвонил Вику, съеду к нему.

— Вот бред так бред.

— И не говори.

— Собираешься сдаться властям?

— И что я им скажу?

Ланс призадумался:

— Верно. DVD все еще у тебя?

Джона взял диск со стола.

— Звук приглуши заранее, — предупредил он.

На экране пошел снег. Проигрыватель испустил неприятный, кашляющий звук и выплюнул диск, далеко высунув свой круглый язык.

ОШИБКА диск неопознан

возможно, он загрязнен или поврежден

(СООБЩЕНИЕ 7.9)

Джона перевернул диск, хотел подуть на нижнюю его сторону, но увидел, что поверхность сделалась серой, как туча. Он потер ее подолом рубашки — тщетно.

— Когда я его вынимал, он был красный.

Джона протянул диск Лансу, тот осмотрел его и сказал:

— Самоуничтожающийся диск. Портится под воздействием кислорода.

Джона почувствовал, как от лица отхлынула кровь.

— Восстановить можно?

— Насколько я знаю, никак.

Они постояли, глядя на бесполезный кусок пластмассы.

Джона сказал:

— Бери свою сумку.

Перед уходом Джона приклеил на дверь записку для Ив, сообщил ей, что на несколько дней уезжает из города, извинился, что не оправдал ее доверия, и вновь выразил желание закончить их отношения миром. Он особо не рассчитывал чего-то добиться этим потоком банальностей, но хоть дверь взламывать не станет.

Ланс охотно помогал ему:

— Надо вовремя принять меры. И чтоб копы не устроили у нас обыск. Там наберется на уголовное преступление.

Они расстались на Юнион-сквер: Ланс отправился в Парк-Слоуп к Руби, а Джона, груженный книгами, одеждой, своим ноутбуком и ноутбуком Рэймонда Инигеса, побрел на окраину. Он наугад пересаживался с электрички на электричку, с автобуса на автобус и так добрался до Коламбус-Серкл, где погрузился в роскошные недра центра Тайм-Уорнер. Отдел здоровой пищи битком забит новыми яппи, вожделеющими дорогостоящей естественности. Запах выдержанного сыра — прекрасный фон для ароматов мокрого кашемира и резиновой обуви. Джона внимательно изучил фонтины и пармезаны и голубые сыры из овечьего молока (сыр голубой, сыр голубой, напевал кто-то в его голове), а в итоге выбрал помело и встал в очередь примерно из полусотни покупателей. Утром впервые выпал снег, и хотя тут же растаял, народ выглядел по-зимнему подавленным.

С фруктом в руках Джона поднялся на второй этаж, онемевшими красными пальцами очистил его, поглядывая то на часы, то через плечо. За витриной деловитыми пчелками проносились такси, проглатывали на лету пешеходов. Ветер раскачивал уличную рекламу, вырывал газету у горожан, спешащих в подземку.

Собравшись с духом, Джона вынырнул на улицу, под удар стихий, двинулся к северу по Сентрал-парк-Уэст, пока не отловил такси. Попросил ехать в общежитие HUM самым длинным путем, какой только смог придумать.

На второй этаж общежития он поднялся в девять тридцать, дорога заняла два часа сорок шесть минут. Он уронил свое добро возле футона. Все тихо: Вик с Майком отлучились, дверь Катлера закрыта, свет не горит.

Прошлой ночью, когда Джона еще у себя в квартире попытался включить ноутбук Рэймонда, тот отказался работать. Он предоставил ему целый день заряжаться, а сейчас вытащил из рюкзака и снова попытался включить. Запускалась машинка долго, ругнулась антивирусная программа, которую давненько не обновляли. Потом выскочила заставка с Дереком Джетером, натянулись полоски формы, когда бейсболист потянулся к мячу, и мяч тоже вытянулся эллипсом в движении. За исключением этой попытки придать компьютеру что-то личное, Рэймонд, похоже, в него особо и не заглядывал, да и насчет картинки Джона сомневался, Рэймонд ли ее установил.

Кого Симон Инигес пытался обмануть? Его брат не удержался на должности тренера в старшей школе. Вообразить, что он будет общаться по Интернету, собирать информацию, может, свой сайт откроет? Трогательно и тщетно, все равно что подарить беговые кроссовки паралитику. Мягко и влажно лопнуло что-то внутри: он убил не просто человека — убил чей-то талисман безнадежности.

А что видят люди, когда смотрят на него самого? Что он для них? Черпают ли у него силу друзья? Его родители? Джордж? Вряд ли. Скорее жалеют, как пожалела и та девочка с крысиными хвостиками, ДеШона. Прожил в этом мире двадцать шесть лет, а жесткости не научился.

Компьютер заверещал, замигал, требуя обновить антивирус. Обновить сейчас или напомнить через четырнадцать дней?

ОТМЕНА

ОТМЕНА

ОТМЕНА

ОТМЕНА

Час или около того он копался в ноутбуке. Сайты, на которые заходил Рэймонд, — как Джона и думал: «Спорт иллюстрейтед», MLB.com, погода, порнография. В браузере — бесполезное месиво.

Почта первым делом запросила пароль. Джона попробовал «янкиз», «джетер», оба слова в разных последовательностях, добавлял цифры, точки, ошибки. Попробовал ньюйорк, бомберы, штайнбреннер; бостонхрен и хреносокс и, уже отчаиваясь, — миккимантл и лугериг. Наконец он вбил имя «Симон», и программа ожила, сообщив об ошибке: сеть не найдена.

Зато в архиве полным-полно писем. Джона развернул первое, от июля 2003. Провайдер приветствовал Рэймонда, подтвердил его имя пользователя и повторял условия соглашения на случай, если пользователь не прочел их с первого раза.

Затем на протяжении нескольких месяцев в почте скапливалась тупая реклама с названиями, позволявшими проскочить через фильтр для спама: Неожиданный Х. Маккензи и Пропеллер И. Дешифровый. Сулили по дешевке виагру, ты снесешь стены своим МОГУЧИМ ЖЕЗЛОМ. Время от времени брату писал Симон: разумный совет, спрятанный посреди легкой болтовни. Погода и спорт. Джона узнал тон, таким тоном он сам разговаривал с Ханной, — фривольный и в то же время осмотрительный оптимизм, не возбуждаемся от успехов, неудачу считаем ни за что.

На эти письма Рэймонд не отвечал.

В октябре 2003 года появился новый корреспондент. Сперва Джона пропустил его, принял за такой же спам. Но в январе послания резко участились. Кто-то под ником Первая Леди решил всерьез заняться Рэймондом. Джона вернулся к первому письму.

Дорогой Рэймонд Инигес

Рада была познакомиться. У вас красивые руки.

Нежно

Ив Жжонс

Джона перечитал несколько раз, ища намека на то, чему суждено случиться.

Рада была познакомиться.

Так просто. До слез.

У вас красивые руки.

Она знала. Угадывала подавленный гнев.

Все началось с комплиментов мужским рукам.

Через три недели — длинное письмо с намеками на события, в которых Джона не разбирался. На этот раз Рэймонд ответил:

Спасибо ты мне тоже нравишся

Эти редкие сперва письма быстро переросли в послания эпических масштабов, скорее монолог, чем переписка. Пропорции ее текстов и ответов Рэймонда росли в геометрической прогрессии: в пятнадцать раз больше, в сто пятьдесят раз больше, тысяча многосложных слов на каждое его обкусанное словечко, горящие и взрывающиеся суперновые звезды языка. Какой смысл мог уловить в этом потоке Рэймонд? Джона, с весьма развитыми навыками чтения, и то еле-еле продирался сквозь сплошные заросли эпитетов и аллюзий. На десять плотных страниц — одинокое да или нет Рэймонда, на какой, собственно, вопрос он так отвечал? На: Некоторые полагают — и по этому вопросу я готова признать себя агностиком, — что дуализм (внутренняя непостижимость/универсальная понятность Страшного) телесных ощущений превращает их в своего рода экфрастическую фиксацию, в которой первичная потребность сталкивается с вездесущим и общеприменимым, однако непостижимым бытием (прежде это выражалось в религии, преклонении перед Богом), ведь это чувство никогда не исчезало вполне, даже в наш богоборческий век, но сублимировалось (во многих случаях растворялось психически до патологических состояний), а этот порыв принимает форму Интеллектуального поиска (квантовая физика, подлинный автор трагедий Шекспира) или Обреченной идеологической борьбы (с глобальным потеплением, например), хотя, с моей точки зрения, каждому лучше держаться того, что он может реально взять в руки, — это Рэймонд подтверждал своим «да»? Или соглашался, что да, ему нравится, когда я трогаю тебя там.

Несколько месяцев подряд она посылала ему с полдюжины диссертаций в день. В конце февраля, как раз перед тем, как Рэймонд устроил скандал в «Биконе», Ив вдруг сделалась краткой, письма съежились до двух-трех строчек, небольших, но странных поручений Рэймонду. Опять же все начиналось достаточно невинно.

В следующий раз, когда поедешь в метро, придержи двери, пока кто-нибудь не рассердится.

Или:

Выбрось мусор в Черепаший пруд.

Или:

Я была бы в восторге, была бы так счастлива, если бы ты принес мне мертвого голубя.

Вскоре ее требования сделались более дерзкими и, что особенно пугало, более конкретными:

Если ты любишь меня, Рэймонд, ты нальешь чернил в шампунь Джерри.

Я хочу, чтобы ты пошел в порт, спустился вниз на автовокзал, где все ждут автобусов, зашел в женский туалет и разбил там зеркало плотницким молотком. Принеси мне в кармане осколок.

Сколько таких поручений он выполнил? Иногда ее письма выражали благодарность — не называя сам акт — и довольно расплывчато намекали на сексуальную награду; больше было посланий, обрушивавших на Рэймонда неудовольствие: опять он ее подвел. Он долго не подчинялся, слабенькое Сверх-Я все же вело борьбу. Сценарий был Джоне знаком до боли. Он оказался лучшим актером, но роль все та же, и он с грустью видел свое родство с тем, кого убил.

О, порой у нас с ним все отлично получалось, у меня с Рэймондом. Не так, как у нас с тобой: отсутствовала интеллектуальная сторона. Но все же достаточно, чтобы пробудить у женщины настоящий аппетит.

Он читал дальше, предвидя — хотел бы не предвидеть, — к чему все это ведет.

Вся эта чепуха, поцарапай машину ключом, укради в магазине зажигалку, напугай туриста, плюнув ему на рубашку, — она испытывала, прикидывала, готов ли мужчина к тому, что ей на самом деле от него требовалось. Скоро предъявит счет, догадывался Джона.

В мае она прислала ему короткое письмо, в теме «Стихи для Рэймонда»

Люблю я боль

Ты мой король

Спасибо, сын,

Ты такой один.

Джона поставил ноутбук, поднялся, высунул голову в окно, вдохнул холодный воздух на высоте девятого этажа.

Он читал два часа подряд; машинка свистела с надрывом, встроенный вентилятор натужно вращался. Джона собирался вернуться к своей работе, но тут в замочной скважине скрежетнул ключ. Джона поспешно закрыл ноут и отворил дверь.

На нечесаных, стоящих торчком волосах Вика собрался снег — человек-щетка для бритья. Одежда смята, лицо слегка опухло. Под мышкой пакет с продуктами. Джона помог ему разгрузиться.

— Я оставил тебе полотенца, — сказал Вик.

— Спасибо. Как акушерство?

— Бабий клуб. У тебя сейчас что? Психо?

Джона кивнул.

— Небось нравится, — заметил Вик.

— Интересно. Мне предстоит три недели заниматься одним случаем. Той девочкой.

Вик кивнул. Вид у него был усталый, Джона извинился, что мешает ему лечь спать.

— Я разберу продукты, — предложил он.

— Ладно. — Вик зевнул. — В пять на дежурство.

— Черт. Шуруй в постель.

— Ты нормально устроился?

— Все хорошо. — Он заранее попросил прибежища на пару недель — невозмутимого Вика не стыдно было попросить и о таком одолжении, пусть оно и причиняло хозяевам некоторые неудобства. — Давайте, пока я тут, я буду покупать все, что понадобится.

— Нет нужды.

Настаивать значило обидеть гостеприимного хозяина. Джона поблагодарил и пожелал ему спокойной ночи.

Когда в щелке под дверью комнаты Вика померк свет, Джона вернулся к компьютеру дочитывать письма Первой Леди. Больше ничего важного не нашел и готов был уже сдаться, когда ему пришла в голову еще одна мысль.

Для осуществления этой идеи компьютер Рэймонда, не имевший выхода в Интернет, был бесполезен. Джона открыл собственный ноут, подключился к местной беспроводной сети и поискал адрес Первой Леди. Наткнулся на нее в блогах. Десятки линков потянулись через монитор, все сходившиеся на блоге с адресом alt.rec.pain.

Большинство записей принадлежало самой Первой Леди, хотя появлялись и отдельные чудаки, анонимы или с подложными адресами. Нежелание раскрывать свое настоящее имя нисколько не удивляло, учитывая, что эти записи все до одной были непристойны: мужчины просили Госпожу Первую Леди наказать их, выпороть и тому подобное. Одному такому ухажеру Ив ответила:

Вы заблуждаетесь. Мой интерес — сугубо эстетический. Существует множество сайтов, на которых вы можете дать волю свой тупой копрофилической фантазии, не нарушая ход моих мыслей.

И прошу вас не писать сюда, если вы не владеете орфографией, грамматикой и пунктуацией. Ваше невежество способно превратить церковь в цирк.

В другом посте, пересыпанном цитатами из Арто и Бхагаватгиты, Ив отвергала «жалкое болеутоляющее», то есть «стандартное связывание», выдумки «мейнстримеров» казались ей «пресными». Как в рекламе колы, — писала она. — Только настоящее.

Настоящее — это боль? Смерть? Пока что Джона не мог разобраться. По киберпространству разносилась та же страшная бессвязность, какой был забит ящик Рэймонда. Что-то животное; маньяк, воющий в аэродинамическую трубу. Но одно объявление привлекло внимание:

Треб. видео. Плачу $$$.

Он щелкнул, открывая ее ответ:

Напишите свой номер телефона, и мы обсудим это лично.

БУДЕМ НАДЕЯТЬСЯ, ОНА НЕ УЗНАЕТ «ПОЧЕРК». Он вбил текст:

Дорогая Первая Леди,

Ваш проект очаровал меня. Что вы творите в последнее время? Я бы хотел посмотреть видеозаписи вашего творчества. Не могу дать вам свой телефон, потому что может ответить жена. Я могу послать вам чек. Какие у вас расценки? Прошу прислать мне ваш номер телефона или адрес.

Спасибо,

Сэм Х.

28

Страница 3 «Руководства для студентов третьего года обучения».

«Ваши отношения с пациентом не заканчиваются с его или ее выпиской из больницы. Непрерывное попечение, закрепленное в уставе Американской медицинской ассоциации (Н-140.975,5), остается высшей обязанностью врачей, особенно тех, кто работает с непривилегированными слоями населения, для которых недоступны многие лекарства и здоровый образ жизни.

Традиционно, в силу особенностей практики третьего года обучения, студенты наблюдают пациента лишь во время его пребывания в больнице. Из-за этого возникают трудности с формированием постоянных отношений. Для решения этой проблемы HUM развивает инициативу надомных визитов, благодаря чему практикант сможет проследить за судьбой пациента за пределами стационарного лечения. Рекомендуем вам рассматривать эту программу как возможность укрепить ваши связи не только с конкретным человеком, но и с населением, среди которого вам предстоит работать».

Пятница, 3 декабря 2004

Отделение детской и юношеской психиатрии,

первая неделя практики

Программа надомного посещения — любимое детище медицинского департамента. Практиканты будут сопровождать врачей при посещении больных на дому, заботясь о том, чтобы тяжело больные, одинокие, забытые миром не позабыли о самих себе, о своих таблетках и диете. В психиатрическом отделении внедрением этой программы занимался Сулеймани, и утром в пятницу Джона отправился пешком вместе с ним и соцработником, которая занималась делом ДеШоны Барнсворт. Ослепительная улыбка Иветты Уилтерн ярко высвечивала усталые морщинки на ее тонкой коричневой коже.

— Уже три дня пытаюсь связаться с ее тетей. В это время ДеШона должна возвращаться из школы. Хотя, боюсь, ее и в этом году не отдали.

— И в этом — и в прошлом тоже? — уточнил Джона.

— Никогда не ходила.

Они шли на север. Из квартала в квартал местность деградировала, на смену индийским закусочным пришли дешевые высокохолестериновые забегаловки известной сети, вместо химчисток — ломбарды. В забитых канавах тает снег, кое-где видны отпечатки от пивных ящиков. Проехал фургон, подвеска гремит, вода из-под колес веером на тротуар. Они миновали квартал, где все заведения сплошь были погребальные конторы, и, свернув на восток к реке, столкнулись с пронзительным ветром. Над мертвыми стройками хлопал брезент.

Иветта заговорила:

— В этих местах я навещала подопечную в июне, в ту жарищу мусор недели две отсюда не вывозили.

Они пересекли двор, Иветта потянула на себя сломанную дверь подъезда.

Джона думал, что после гастроэнтерологии его никакой запах не проймет, — и ошибался. Моча, прокисший сыр готовых закусок, плесень телефонного справочника. Как будто его запихнули в портативный унитаз. Вспомнилось, как Эрих принюхивается к вину: вызывает ассоциации с фруктами и домашней птицей. Вонь в доме ДеШоны вызывала ассоциации с отчаянием и нищетой.

Капля из щели на потолке гвоздем впилась в шею. Джона потряс головой, словно отряхивающийся пес.

Сулеймани подал голос в ожидании лифта:

— Медленный.

— Он не звонит, — пояснила Иветта. — Смотреть надо, не то полчаса тут проторчишь.

— Можно пешком.

— Семнадцатый этаж.

Неисправимый оптимист Сулеймани ответил:

— Зарядка мне на пользу.

Джона вслух поинтересовался, как прошли похороны матери ДеШоны.

— Я спрошу у тети.

— Как ее зовут? — уточнил Сулеймани.

— Вероника Хатчинс, — прочла Иветта в блокноте на пружине. — Сестра матери ДеШоны. Трое своих детей, работает на Лексингтон в оптовом складе косметики. Я звонила ее боссу, но она не перезванивает.

— Нам точно откроют?

— Скоро выясним.

Приполз лифт, они набились в покрытую шрамами коробку с «деревянными» панелями, где вонь была еще гуще.

Коридор на пути к квартире 20N-1 запущенный, грязный. Коврики у дверей прижились с позапрошлого десятилетия. Под распределительным щитом банки с краской.

— Ремонт? — поинтересовался Сулеймани.

Про себя Джона решил, что эти банки могут означать что угодно.

Заставка дневного ток-шоу выла, заглушая дверной звонок.

— По крайней мере, на этой работе костяшки можно укрепить, — заметила Иветта, колотя согнутыми пальцами в дверь.

Открыла девушка лет шестнадцати, с глазами лани. Длинноногая, в обтягивающих джинсах и мохнатых желтых носках, которые так и ходили ходуном: девушка все время шевелила пальцами ног, нервный тик. К бедру она прижимала тощего, сморщенного младенца. За ее спиной темнела квартира.

— Да-а? — спросила девушка.

— Вероника Хатчинс дома? — заговорила Иветта.

— Нет. — Девушка перебросила свой груз на другое бедро, взметнулась в воздух скрюченная ручка.

— Мы из больницы Верхнего Манхэттена, — пояснил Сулеймани. — Заглянули узнать, как поживает ДеШона.

Девушка выпятила губу:

— Ее тут нет.

— Разрешите спросить, кем вы ей приходитесь.

— Разрешаю, спрашивайте.

Иветта улыбнулась:

— Вы — дочка Вероники?

Младенец захныкал, девушка шикнула на него.

— Да-а, и че?

— ДеШона ходила сегодня в школу? — осведомился Сулеймани.

Девушка только плечами пожала.

— Передадите это маме? — попросила Иветта.

Девушка смяла визитку и сунула ее в карман, где ненужная бумажка пролежит — подумал Джона — долго, долго.

— Вы из социальной службы? — спросила девушка. — У нас проблема.

Она развернулась и пошла в дом, видимо полагая, что все последуют за ней.

— Вот, смотрите.

Главным источником света в квартире служил телевизор, лил голубизну на пол, где валялось с десяток солдатиков — любым из них младенец может подавиться, — они как будто плыли между ножек двух пластмассовых стульев. В углу навалены выпотрошенные подушки. Периферическим зрением Джона поймал движение, словно шевельнулась сама темнота, — тараканы.

— Смотрите.

У порога кухни из-под пола просачивалась какая-то зеленоватая субстанция.

— Что это? — удивился Сулеймани.

Девушка взглядом ответила ему: А я почем знаю, на хрен?

— Давно это у вас? — спросила Иветта.

Девушка в задумчивости пожевала язык:

— С каждым днем прибывает.

— С управляющим говорили?

Девушка фыркнула.

Иветта сказала:

— Я позвоню в жилищный отдел.

— Оно живое, — заявила девушка. Развернувшись всем телом к гостям, она повторила: — Ведь живое, правда? — И громко заплакала.

Никто из них троих не знал, что делать. Джона поглядывал на Сулеймани, тот на Иветту, а Иветта ласково взяла девушку за руку и отвела в дальнюю комнату. Дверь за ними закрылась.

Джона так и стоял на пороге кухни, не ведая, куда себя девать, пересчитывая трещины на потолке. Сулеймани отошел к окну, выглянул сквозь подранные занавески. Затем посмотрел себе под ноги, на груду подушек, щелкнул неодобрительно языком. Обернув руку платком, пошарил среди подушек, вытащил маленькую, в разводах, стеклянную трубку с обгорелыми краями. Вздохнул, завернул свою добычу в платок и спрятал в карман.

С детской площадки открывался штрихованный и сумбурный вид на пересечение Рузвельтовского шоссе с Трибороу. Почти все оборудование порушено или украдено, уцелела только длинная перекладина качелей. Там и сидела ДеШона, жуя собственные волосы и тихо напевая. В тонкой джинсовой куртке и брючках на полтона темнее она как будто не ощущала холода. Не заметила и приближения взрослых, пока Сулеймани не предупредил ее свистом. Тогда девочка вскинула голову, и сосредоточенное выражение на ее лице сменилось скукой.

— Привет, ДеШона, — обратилась к ней Иветта. — Ты меня помнишь?

Девочка кивнула.

— Одна гуляешь?

— Ага.

— А куда пошла тетя Вероника?

— Не знаю. — Она пнула носком землю.

— Она разрешила тебе выйти во двор и погулять?

Девочка пожала плечами.

— Тебе не холодно? — встревожился Джона.

— Ага.

— Ты бы пошла в дом, — посоветовал Джона. — А то голова замерзнет и отвалится.

ДеШона слегка улыбнулась.

— Пошли наверх, — подхватила Иветта.

Девочка покачала головой.

— Ну, лично я пошел, — заявил Джона. — Я тут полиловею.

За такое словцо его удостоили хихиканьем.

Иветта сказала:

— Я отведу ее в дом. Мне все равно придется дожидаться тетю, а вам незачем тратить время.

— Других дел у нас не имеется, — возразил Сулеймани.

Они уговорили девочку вернуться вместе с ними. В лифте она застенчиво потянулась к руке Джоны.

— Воняет как дерьмо, — сказала она.

— Согласна, — кивнула Иветта.

На этот раз стучать пришлось вдвое дольше, прежде чем кузина ДеШоны открыла дверь. От младенца она успела избавиться, но все еще кренилась набок, словно ее тело раз и навсегда застыло в такой позе. Девица сразу же принялась орать на ДеШону за то, что та ушла без спроса:

— Вечно ты убегаешь!

Иветта вмешалась, переключила внимание девушки на зеленую слизь возле кухни, а Сулеймани и Джона пристроились с ДеШоной в комнате, где она жила с двоюродными сестрами и малышом, которого, как она с гордостью сообщила, звали Маркиз. Сулеймани расспрашивал, сильно ли она горюет по матери, и как ей живется с тетей, и не собирается ли она записаться в школу. Девочка обнимала вытертого плюшевого мишку, жевала волосы, в глаза врачу не глядела. Изредка бросала взгляд на Джону и краешком губ отвечала на его улыбку.

Несколько минут спустя Сулеймани извинился и вышел в туалет. Поняв, что от вопросов девочка лишь замыкается в себе, Джона предпочел молчать. Они сидели тихо, слушая, как ворочается в одеялах крошка Маркиз.

— Он милый, — сказала девочка и потрогала маленький носик. — Я тоже хочу малыша.

Представив себе, как детское безгрудое тело пухнет в беременности, Джона чуть не блеванул.

Сулеймани вернулся и объявил, что им пора. ДеШона снова уставилась в пол и не ответила, когда психиатр напомнил ей, что она может звонить ему в любое время.

Иветта осталась пообщаться с юной матерью по имени Адия, а Джона и Сулеймани побрели на юг по Третьей авеню. Доктор похвалил Джону за умение слушать.

— Это дар, — разливался Сулеймани. — Некоторые люди сразу же вызывают доверие.

Возле Сотой улицы он пожал Джоне руку и пошел к больничной парковке. Джона двинулся дальше на юг, миновал Исламский культурный центр с проступившей на куполе ярь-медянкой, с нависающим над улицей минаретом. Закутанная женщина и мужчина в белой, до полу, рубахе ждали автобуса.

Каждый день этой недели он выбирал разные маршруты, путь из больницы в общежитие — всего-то два квартала — растягивался в нелепые многочасовые походы. Сейчас он дошел до Восемьдесят шестой, обитель безголовых, в блестках, манекенов, рекламирующих переливающееся флуоресцентным светом руно. В «Стробери» служащий давил на щеке прыщ. Джона свернул в «Барнс и Нобл», порылся в журналах — уютно, прямо как дома. Но довольно уж, решился он. Вышел, прошел еще один квартал на запад, потом по-заячьи сдвоил след.

И увидел ее на другой стороне улицы.

Увидел только волосы — она пряталась за газетным киоском. Но он ее узнал.

Он вбежал в метро, запрыгнул в электричку от центра. Через остановку вышел, хотел пересесть и вернуться в центр. Передумал: она могла заметить, что он спрятался в метро, села в следующий поезд и едет за ним. Или так и ждет на 86-й. Кто угадает? Она способна на все.

ТРИ ЧАСА СПУСТЯ ОН ДОБРАЛСЯ ДО ОБЩЕЖИТИЯ.

В воскресенье Джона проверил ящик, адрес которого использовал для общения с Первой Леди, и обнаружил девять новых сообщений, восемь из них — спам. Девятое:

Дорогой Сэм,

Мне весьма лестно было узнать о вашем интересе к моей работе, и я буду рада подробнее обсудить ее с вами. Поскольку я предпочитаю не разглашать свой номер телефона, я готова встретиться с вами в каком-либо общественном месте, если вы проживаете в окрестностях Нью-Йорка.

В качестве предостережения должна вас уведомить, что произведения моего творчества и копии с них стоят недешево, ибо от приобретающего требуется глубокое понимание и преданность. Тем не менее на каждую цену есть свой покупатель, и, возможно, именно вы и есть он.

ПЛ

Джона торопливо вбил ответ:

Дорогая Первая Леди,

Я живу во Флориде, но как удачно, я сейчас в Нью-Йорке по делам. Все дни на переговорах, освобожусь во вторник к семи часам.

Назовите место, и я примчусь.

Не слишком ли он поспешил? Вдруг она проверит почту лишь в среду и решит, что он уже уехал из города, — ищи потом предлог, чтобы вновь «появиться» в Нью-Йорке.

Но через шесть часов и три минуты он получил ответ:

Ждите меня у входа в музей «Метрополитен» в четверть восьмого. Я приду в красной куртке.

29

Вторник, 7 декабря 2004

Отделение психиатрии детей и подростков, вторая

неделя практики

Толпы, собиравшиеся на ступенях «Метрополитена» в более теплый сезон, давно уже рассеялись, лишив Джону удобного прикрытия. Пришлось наблюдать издали, как Ив подходит; красная куртка на белых ступенях — что винное пятно на гостиничных простынях. Она вроде бы не удивилась отсутствию Сэма, подождала пять минут и ушла.

Джона следовал за ней, соблюдая дистанцию. На 85-й Ив свернула в парк, прошлась по Конной тропе вдоль пруда: в темноте, в такой холод тут разве что совсем уж упертые джоггеры встретятся. Как бы не выдал его хруст гравия под ногами.

В западной части парка Ив ускорила шаги, пришлось и Джоне поспешить, чтобы увидеть, как она входит в здание на углу 96-й стрит и Коламбас. На доме реклама: роскошные апартаменты. Консьерж приветствовал Ив, дотронувшись двумя пальцами до шляпы.

Быть может, это не ее квартира, прикинул Джона, быть может, тут у нее любовник. Нетрудно представить себе кучу ее любовников и ее в роли женского инварианта многоженца, который рано или поздно попадет в газеты со свитой из четырех разочарованных в жизни серых мышек. Он толковал мне, что окромя меня в жисть никого не любил.

Джона заготовил пятерку, смял ее в кулаке и решительно пересек улицу.

— Та женщина, что только что вошла, — с порога заявил он консьержу, предъявляя купюру. — Она выронила деньги.

— Как это?

— Сходила с автобуса и выронила из сумочки. Минуту назад она в этот дом зашла.

Консьерж усмехнулся:

— Порядочный человек. — Он снял трубку с переговорного устройства, нажал кнопку. — Мисс Коув? Пришел джентльмен, он подобрал деньги, которые вы уронили на улице. О’кей. — Отключился и сообщил: — Сейчас она спустится.

— Знаете что? — сказал Джона. — Не стану ждать. Скажете, это был добрый самаритянин. — Он оставил деньги на стойке консьержа и вышел.

Кейт сказала:

— Не могу же я не верить собственным глазам.

— Ты понимаешь, что я тебе говорю?

— Я…

— Ты понимаешь, что ты говоришь?

— Я же это видела, Джона.

— И я пытаюсь тебе это объяснить. — Повисла пауза. — Кейт!

— Да?

— Я же твой брат.

— Знаю.

— И ты в самом деле так обо мне думаешь?

— Нет.

— Ты считаешь меня каким-то чудовищем.

Она сказала:

— Так я никогда о тебе не думала.

— Думала.

— Ты же ударил ее. Что я должна была подумать.

— Ты должна была дать мне возможность оправдаться.

Она промолчала.

Джона вздохнул:

— Выслушай до конца.

Ему понадобилось пятнадцать минут.

Когда он закончил, Кейт прошептала:

— Господи, черт побери!

— Вот именно, — подхватил он. — Господи, черт побери!

— Почему ты сразу нам не сказал?

— Не хотел вовлекать вас в это.

— Джона, это… это же безумие!

— Знаю.

— И ты впустил ее к нам в дом?

— Я…

— Ты позволил ей дотронуться до Гретхен? — Кейт уже вопила во весь голос. — Да о чем ты только думал?!

— Если б ты послушала меня, а не поспешила сдружиться…

— Ушам своим не верю, Джона. — Теперь Кейт включила «разочарование», обычно этого хватало, чтобы разделаться с Джоной. — Поверить не могу, чтобы ты мог быть столь не…

— Заткнись. За-ткнись! Потом будешь орать на меня сколько вздумается, но сейчас от тебя требуется помощь, чтобы я смог избавиться от нее, пока она ничего со мной не сделала, можешь ты уделить мне минуту?

Пауза.

Кейт сказала:

— Извини меня.

Он выдохнул:

— Ничего страшного.

— Я… я поспешила с выводами.

— Забудь. И никому не рассказывай.

— Я прошу прощения.

— Послушай меня, я не обиделся за то, что ты так обо мне подумала, — солгал он. — Но обещай, что ничего не скажешь папе с мамой.

— Они еще не знают? Им нужно сказать.

— Нет, не нужно. Зачем их пугать?

— А меня?

— Все под контролем. Обещай, что не расскажешь им.

— Мне кажется, было бы лучше, если бы…

— Неважно, что там тебе кажется, ясно? Обещай мне.

Кейт сказала:

— Обещаю.

— Хорошо. Спасибо. Теперь тащи свой выпускной альбом. Ее фамилия Коув.

Он прислушивался, как Кейт подтаскивает табуретку, пыхтит, перелистывает страницы.

— Черт меня побери, — негромко выговорила она.

— Есть?

— Есть.

— Как ее зовут?

— Кармен. — Кейт уронила трубку, подхватила, заговорила в нее: — Вот она. Теперь я ее узнаю. Господи! Как же она изменилась!

— В смысле?

— Тогда она была… коротко так подстрижена. И не вылезала из мужских комбинезонов. Я думала, она лесби.

— Можешь выслать мне копию страницы?

— Джона. — Что-то случилось с ее голосом. — Джона, это же она!

— Что? — Он подождал и повторил: — Что случилось?

— Эта девушка. Она… Она съехала из общежития после смерти своей соседки. Джона, студентка, которая жила с ней вместе, была убита!

Хотя Кейт вроде бы всех и вся знала в своем кампусе — и лица хорошо запоминала, и посплетничать любила, — на этот раз она ничего не сумела добавить, кроме: Это было в газете.

В Интернете отыскались старые номера «Йель дейли ньюс», нужные Джоне статьи публиковались с 20 ноября 1992-го.

НАЧАЛИСЬ ПОИСКИ ПРОПАВШЕЙ СТУДЕНТКИ

Нью-Хэвен. Вчера полиция подтвердила, что не располагает информацией об исчезнувшей студентке колледжа Кэлхун.

Марису Эшбрук в последний раз видели в ее комнате вечером понедельника. Она сказала соседкам, что идет на вечеринку, и с тех пор ее никто не видел и о ней ничего не известно.

— Мы расследуем дело о пропавшем человеке, — поясняет шеф полиции Нью-Хэвена Пол Рид. — Мы пустим в ход все наши ресурсы.

Рид признает, что не исключена и другая возможность: девушка могла покинуть кампус по доброй воле. Полиция связалась с ее семьей, сообщил он.

Неделю спустя газета писала о том, как подруги Марисы Эшбрук и товарищи по команде пловцов собираются устроить бдение при свечах.

В третьей статье, как раз накануне зимы, журналист впал в элегический тон: сверстники восхваляли спортивные достижения Марисы, умилялись ее ослепительной улыбке и очаровательному южному акценту, а бывший парень назвал ее самым добрым человеком на свете.

Вероятно, издатель велел своим репортерам искать материал погорячее: Мариса исчезла с газетных полос. До первой недели марта, когда группа туристов наткнулась на торчавшую из подтаявшего сугроба руку.

ПОЛИЦИЯ ИДЕНТИФИЦИРОВАЛА ПРОПАВШУЮ СТУДЕНТКУ

Нью-Хэвен. Сегодня полиция провела опознание тела, обнаруженного в сельской местности Нью-Хэмпшира. Это пропавшая в ноябре студентка Кэлхуна.

Двадцатилетнюю Марису Эшбрук опознали по зубам.

Эшбрук, выступавшая за команду пловцов университета, три месяца назад ушла из общежития на вечеринку и не вернулась.

— Это трагедия для всего Йеля, — заявил глава университета Ричард Левин. — Мы приносим соболезнования семье Эшбрук.

Хотя судебно-медицинский эксперт округа Графтон еще не закончил экспертизу, местный полицейский отдел уже начал расследование предполагаемого убийства совместно с департаментом шерифа округа Нью-Хэвен, говорится в заявлении департамента.

Поскольку тело Эшбрук было найдено за пределами штата, добавил представитель полиции…

В архивах местных газет — та же самая фотография: светлые, но без блеска, волосы, прямоугольное лицо, дорогущие брекеты, по которым ее, конечно, легко было опознать. Как, должно быть, плакали родители над этими металлическими скобками. И над одеждой, хранимой со времен детского сада. Ее первые карманные деньги, ее первый автомобиль, ее платье на выпускной. Детские болезни и тренировки по утрам, перед школой. Отец — консультант по налогам в Чаттануге. В какой-то статье девушку именовали многообещающей юной спортсменкой, хотя, судя по тому, что Джона успел прочесть, вряд ли она могла рассчитывать на выдающиеся достижения. Училась хорошо, была кандидатом на общенациональную стипендию. Приятная, жизнерадостная девочка.

Чуть позже Джона обнаружил в сети блог МРАЧНЫЕ СИЛЫ РОКА И ДРУГИЕ УЖАСНЫЕ ИСТОРИИ. Автор представлялся на заглавной странице аспирантом экономического отделения Массачусетсского Технологического и криминалистом-любителем: он-де любит расследовать нераскрытые дела. Анализ убийства Марисы Эшбрук был весьма подробен и страшен. Поскольку тело практически с самого момента убийства лежало под снегом, писал аспирант-экономист, оно почти не разложилось.

Так почему же для опознания понадобились снимки и записи зубного врача? Потому что убийца хорошенько потрудился над жертвой, прежде чем выбросил ее в сугроб. Он освежевал ее.

Полиция так и не вышла на след.

Среда, 8 декабря 2004

Отделение психиатрии детей и подростков,

вторая неделя практики

Белзер ясно дал понять, что полиция не станет заниматься делом о преследовании: им подавай внятное, материальное преступление. Вот Джона и старался, как мог, изобразить перед офицером из Двадцать третьего участка опасные повадки Ив — то бишь Кармен — во всей красе. Но как бы ни хотелось добавить до кучи гибель Марисы Эшбрук, он еще соображал, что «я раскрыл убийство десятилетней давности» — верный признак безумия, а он-то старался излучать Рациональность, время от времени разрешая себе выплюнуть разумных размеров окатыш Паники в виде напряженного хихиканья.

Вроде бы удалось: не прошло и часа, как к нему наведались двое полицейских в форме, приземистый крепыш и женщина с обвисшей грудью и кроткими коровьими глазами. Офицеры Деграсси и Виллануэва, представились они.

— Я вас знаю, — сказал Деграсси. — Супердок.

Не дослушав повторный рассказ Джоны, они посулили разобраться.

— Позвоните, если она снова станет вам докучать, — предложила Виллануэва, вручая ему визитку.

— Вот и правильно, — похвалил Белзер, — пусть разбираются.

— А мне ждать, пока она что-нибудь сделает?

— Ты в Нью-Йорке, дорогой.

Понадобилась одежда, и в тот вечер он заглянул на квартиру. К его изумлению, там был и Ланс — уже два дня как.

— Ты же сказал, что поселишься у Руби, — напомнил ему Джона.

— Я солгал, чувак. У меня тут всякие вещи.

— Здесь небезопасно.

— Так зачем ты-то вернулся?

— Возьму носки и тут же уйду. И ты со мной.

— Чувак, я всячески «за».

— Врешь ты все, — сказал Джона. — Ты уже так говорил, а сам…

— Тогда я тебе не поверил.

— А сейчас поверил?

Ланс помедлил:

— Я тебе кое-что расскажу, только ты не бесись.

— Что?

— Обещай, что не будешь злиться.

— Как я могу знать, буду или нет? — удивился Джона. — Мало ли.

— Так я не могу. Мне требуется свидетельский иммунитет.

Джона вздохнул:

— Ладно, выкладывай.

Они прошли в студию, и Ланс включил свою аудиовидеосистему.

— Я обнаружил это сегодня, когда отсматривал съемку для второй части главных хитов самоменталистики.

Он открыл папку, нашел файл, нажал кнопку. В кадр вплыла гостиная с пометкой 11/29/04 7:13 PM.

— В тот вечер мы ушли из дома. — Ланс стал быстро прокручивать, время на экране большими прыжками приблизилось к 9.00. Ланс ткнул в Play.

Все та же гостиная на экране.

— Я не… — начал Джона.

— Смотри.

В девять часов одну минуту послышался глухой стук. Угол обзора камеры не давал разглядеть, откуда исходит шум. С пожарной лестницы? Они ведь все закрыли, прежде чем покинуть корабль.

В кадр вошла Ив.

Джона так и крякнул:

— Мать твою!

Она прошлась по гостиной, ни к чему не притрагиваясь. На несколько минут застыла у дивана перед окном.

— Не знаю, что она там нашла интересного, на что смотрит, — прокомментировал Ланс.

— Я знаю, — сказал Джона. — Музей человеческих слабостей.

В девять десять она вышла из кадра.

— Не понимаю, — сказал Джона. — Окно…

— Целое, верно? Ща увидишь. — Ланс схватил пульт и начал прокручивать рывками по минуте.

Фигура Ив на экране дергалась и металась и в одиннадцать сорок восемь выскочила из гостиной.

— Она ушла тем же путем, каким пришла.

— Нет, — сказал Ланс. — Она пошла туда. Она спит в твоей комнате, чувак.

Часы летели вперед. Семь утра. Восемь. Четверть девятого.

Вновь появилась Ив с мобильником в руках. Она говорит что-то вроде…

— Она продиктовала наш адрес?

Снова быстрая перемотка. Девять часов пятьдесят восемь минут. Стук в дверь. Ив — до того она два часа пролежала на полу — поднимается и впускает человека в рабочем комбинезоне. Они вместе уходят из кадра в сторону пожарной лестницы. В десять двадцать девять рабочий выходит из квартиры.

— Кто это был? — недоумевал Джона.

— Погоди — увидишь.

В одиннадцать двадцать две Ив прилегла вздремнуть. В два сорок семь поднялась.

Вернулся человек в комбинезоне, и с ним еще один. Они принесли нечто, завернутое в бумагу, размером с постер. Унесли это куда-то за пределы кадра. Заработала дрель. Сорок пять минут спустя они ушли. Ив пересекла гостиную с щеткой в руках. В четыре часа шесть минут она покинула квартиру и захлопнула за собой дверь. Снова неподвижный кадр.

— Урок на будущее, — сказал Ланс. — Если понадобится, окно всегда можно заменить.

Джона заметил:

— Мы же договорились: никаких камер в гостиной.

— Уф! — Ланс беспомощно усмехнулся. — Иммунитет?

— Где она?

— Чувак, я…

— Где?

С кухонного шкафчика подглядывал хорошо замаскированный объектив. Джона потянулся и вытащил квадратный корпус с гибким хоботом, на конце хобота — окуляры.

— Телефон давай, на хрен, — потребовал Джона. Набрал номер Виллануэвы. — Сиди тут! — велел он Лансу, который попытался было пробраться к выходу.

Виллануэва выслушала новую информацию и пообещала зайти на следующий день посмотреть съемку.

— Не сердись, чувак.

— Больше ты сюда не полезешь, — сказал Джона. — Пока я не разрешу. Усек?

Ланс кивнул.

— Все собрал, что нужно? — спросил Джона.

Ланс опять кивнул.

— Хорошо, — сказал Джона и врезал Лансу в солнечное сплетение. Тот рухнул на пол, ловя воздух ртом.

— Чууууувак!

— Нам пора, — напомнил Джона, подталкивая его носком ноги. — Здесь небезопасно.

30

Пятница, 10 декабря 2004

Отделение психиатрии детей и подростков,

вторая неделя

Легкое дежа-вю накрыло Джону, пока они ждали, чтобы кто-нибудь откликнулся на стук Иветты. Все тот же коридор, и так же холодно, и орет ток-шоу. Выглянула Адия все в тех же джинсах, только сверху накинула драный халат. Ее трясло, пробивал пот, она крепко прижимала к себе маленького Маркиза и злобно таращилась на Иветту, не замечая ни Джону, ни Сулеймани.

— Я позвонила тому человеку, которому вы советовали, а он ничего не стал делать. — И она принялась бранить Иветту, а Сулеймани с Джоной тем временем проскользнули в квартиру.

ДеШона сидела на полу, поджав под себя ноги, волосы собраны в тугие ровные косички. Она-то заметила врачей — и уставилась в стену.

— Не скучала без нас? — спросил Джона.

Девочка покачала головой.

— Правильно, — сказал он. — На твоем месте я бы тоже без меня особо не скучал.

Уговорить ее обернуться к ним — а тем более отвечать на вопросы — оказалось непросто. Еле-еле Сулеймани выяснил, что тетушки уже неделю нет дома и Адия провозгласила себя главной.

— Куда она отправилась? — спросил Сулеймани.

ДеШона поглядела на него как на безнадежного дурака.

В соседней комнате Адия уже громко выкрикивала: Так твою мать! Так твою мать!

— Если ты хочешь что-то нам рассказать, мы затем и пришли, чтобы тебя выслушать, — напомнил Сулеймани.

ДеШона в упор посмотрела на Джону:

— Ничего не хочу.

Сулеймани поднялся:

— Схожу-ка я к Иветте. — Он подмигнул Джоне и прикрыл за собой дверь, хоть сколько-то приглушив разгоравшийся в соседней комнате непристойный скандал.

— Во орет, — прокомментировала ДеШона.

— Как ты к ней относишься? — спросил Джона.

— Я ее ненавижу. — Девочка утерла нос рукавом. — Хоть бы она сдохла.

— Похоже, у тебя немало таких знакомых.

ДеШона кивнула.

— Она курит при тебе?

— Ага.

— Тебе есть к кому пойти, когда она такая? — спросил Джона. — К подружке, например?

ДеШона пожала плечами.

— Я пришел сюда, потому что беспокоюсь о тебе. Мы все беспокоимся. Мы пришли сюда только затем, чтобы повидаться с тобой. Вот нас уже трое, кто думает о тебе. Может, ты и не догадывалась, но, честное слово, я всю эту неделю думаю о тебе.

— Ага, конечно.

— Считаешь, я в вонючем лифте просто так катаюсь, для удовольствия?

Она слегка усмехнулась. Оценила его старания.

— Я бы лучше сунул голову мартышке в зад.

— Пойди и сунь.

— Пойду и суну.

— Прям сейчас пойди и сунь.

— Непременно. И твою голову тоже засуну в мартышкин зад.

— Нет!

— Тебе сразу станет лучше. Там, в заду у мартышки, тепло, приятно.

— Фу, нет! — Она захихикала. — Иди в жопень.

— Неплохой у тебя словарь, — оценил он. — Пари держу, я бы многому мог у тебя научиться.

— Еще бы, — сказала девочка. — Научился бы.

Похоже, Иветта надавила не на ту кнопку, поскольку, попрощавшись с ДеШоной и выйдя в соседнюю комнату, Джона застал соцработника и психиатра в бедственном положении: Адия во весь голос поносила социальные службы, прерываясь, лишь чтобы сплюнуть в салфетку. Иветта пыталась объяснить, что работает не в районной соцслужбе, а в больнице, но Адия обозвала ее мошенницей, а Сулеймани террористом и принялась размахивать младенцем, словно магическим жезлом. Так, размахивая младенцем, она вытеснила их в коридор, непрерывно вопя: Пошли вон, прочь отсюда!

Она и в лифт впихнулась вместе с ними, вышла с ними из здания, прошла через двор, осыпая их все более изощренными ругательствами. Джона тревожился, как это они оставляют ее на холоде с младенцем, но Сулеймани и Иветту это мало волновало: им бы удрать поскорее.

До общежития Джона добрался только к восьми. Охранник был, как всегда, пьян. Обдав Джону пряным дыханием, он спросил, что подарить ему на Рождество.

— Еще не решил, — пробормотал Джона, пытаясь вытащить удостоверение.

— Оставь, оставь. — Охранник величественным взмахом руки пропустил его.

— Спасибо, — сказал Джона и переступил порог.

— Эй! — ухватил его за рукав охранник. — Ты мне не ответил на вопрос!

Джона глянул через плечо. Никого пока: тротуар чист до самого угла, если не считать горы мусорных мешков и разбитой тумбочки, загородившей служебный вход.

— Мне правда некогда сейчас.

Охранник нахмурился:

— Мне что, яйца тебе прижать?

Господи, вот денек! Сплошные придурки обдолбанные.

— Я хочу перископ, — заявил Джона.

— Чего?

— Посмотри в словаре, — посоветовал он.

Добравшись до комнаты Вика, Джона позвонил Деграсси: тот оставил свой номер на голосовой почте.

— Мы побеседовали сегодня с мисс Коув. Она заявила, что понятия не имеет, о чем идет речь. Мы велели ей оставить вас в покое.

— И на этом все?

— Боюсь, в данный момент мы больше никаких мер принять не можем.

— Но видео…

— Мы — офицер Виллануэва и я — не видим возможности далее обсуждать эту ситуацию. Мисс Коув отрицала свое присутствие в вашей квартире…

— Посмотрите запись.

— Я понимаю вас, — сказал Деграсси. — Но подумайте вот о чем. Сам я запись не видел, но, допустим, там именно то, что вы утверждаете. Она разбила окно в вашей квартире — она заплатила, чтобы его вставили. Она не разгромила квартиру, не причинила вам физического вреда.

— Это пока.

— В данный момент у нас нет оснований предполагать, будто у нее есть такие намерения.

— Она влезла в мою квартиру, когда меня там не было, — настаивал Джона.

— Вот именно, — сказал Деграсси. — Значит, и не могла ничего вам причинить. И кстати — минуточку! — она утверждает, что вы были дома.

— Я был?

— Она сказала, что вы ждали ее в спальне.

— Да нет же!

— Можете это доказать?

— Послушайте, — сказал Джона, — либо я там был, либо нет, и мы не в суде… впрочем, да, конечно, я могу доказать. Я живу сейчас у друга, он…

— Понимаю, как вам нелегко. Но мы не станем углубляться в это. О’кей? Я стараюсь помочь. У нее нет приводов, она работает и, когда мы с ней беседовали, выглядела вполне адекватной.

— Да, когда беседовала с вами, — подчеркнул Джона. — Это с вами, а как она ведет себя со мной, это…

— Я не стану ее задерживать, — отрезал Деграсси. — Если б я ее арестовал, ее бы тут же выпустили. Понимаете? Сегодня сядет, завтра выйдет. Заноза в заднице, готов вам поверить. Но это не повод сажать ее за решетку. Сколько людей так уж устроены, и ничего с этим не поделаешь, приходится терпеть. Если она еще станет вам досаждать, звоните нам. Если попытается угрожать вам…

— Уже угрожала.

— Физически. Если будет угрожать вам физически… или словесно, но чтоб это было доказуемо. Тогда звоните.

Джона промолчал.

— Ну, о’кей? — поторопил его Деграсси. — Берегите себя.

— Погодите, — спохватился Джона, — вы сказали, она работает?

— Ага.

— Могу я узнать, где именно?

Полицейский вздохнул.

— Я не собираюсь жаловаться по месту работы, — сказал Джона, — честное слово. — Он приостановился и добавил: — Мне просто любопытно. Не думал, что она работает.

Деграсси усмехнулся:

— Вы обделаетесь, когда я скажу, где она работает.

Выпендрежный детский сад, в котором Кармен Коув вела подготовительную группу, находился на Аппер-Ист-Сайд, в полукилометре от общежития. Деграсси пояснил:

— Из тех садов, где детишек с кубиками тестируют, прежде чем их принять.

В ту ночь Джона никак не мог сосредоточиться на учебниках, мешала мысль об Ив, от которой — дома она или на работе — его отделяют в лучшем случае три километра. Ни плана действий, ни защиты закона — он полностью в ее власти.

Для самоуспокоения Джона стал думать о ДеШоне. Кому-то ведь хуже, чем ему.

Суббота, 11 декабря 2004

— Я улетаю через неделю, — напомнил Джордж. — Трансферт входит в тур. Рейс в шесть. Выезжаю в аэропорт примерно в полпятого. Если доберешься к полудню, я тебе все покажу. Это, значит, восемнадцатое. Ты же все…

— Да. Да.

— Отлично. Хорошо. — В трубке послышался щелчок. Отключился Джордж, что ли? Но нет: — Еще один небольшой вопрос, Джона. Что ты делаешь накануне?

— Накануне чего?

— Накануне той субботы. В смысле, в пятницу. Семнадцатого.

— Буду в городе.

— И чем занят?

Спасаюсь бегством.

— Найду чем заняться.

— А то я думал, может, сразу и приедешь.

— Ты думал, — размеренно повторил Джона.

— Как скажешь, у тебя получится?

— Мы это не обсуждали.

— Я все понимаю, — сказал Джордж. — Но ты проверь свое расписание, а? Если б у тебя получилось, было бы удачно.

— На судно заранее не посадят.

— Я думал, имеет смысл ввести тебя в курс дела. Если вдруг какие вопросы возникнут, чтобы я ответил на них, пока я тут.

— Можешь дать мне все указания прямо сейчас.

— Я говорю: если появятся вопросы.

— Появятся, так утром и спрошу, — отрезал Джона. — Не вижу нужды приезжать с вечера, если…

— Ну тогда ладно. Если тебя все устраивает, меня тем более. Но если сможешь приехать с вечера, ты уж, пожалуйста, приезжай. А то думаешь, что все в доме знаешь, а как дойдет до дела, может, мне и некогда будет, надо то и се. Понимаешь? Или, может, я выйти хотел, поесть чего-нибудь.

— Это когда?

— В тот вечер. В пятницу вечером. Хотел сходить поесть перед отъездом.

Вообще-то Джона ездил в круиз по Карибскому морю с родителями и хорошо знал, что половину груза на этих роскошных лайнерах составляет еда — тематические ужины, сюрпризы с фламбе, шоколадный бар по ночам. Нет нужды заправляться перед путешествием.

— Собираешься поужинать со своей Луизой?

— У нас годовщина, — признался Джордж.

Ставшая уже привычной волна гнева и сочувствия накрыла Джону. Так устроен мир. Он сказал:

— Я подумаю.

Воскресенье, 12 декабря 2004

Проснулся он поздно. Вик уже отправился на работу, недолго поспав, — накануне он дежурил, — ушли и Майк с Катлером на утреннюю пробежку. Джона пошарил на кухне — отыскалась начатая упаковка риса быстрого приготовления, соевый соус и кастрюлька. Можно изобразить усеченную версию традиционного японского завтрака. Когда он рылся под раковиной в поисках дуршлага, из туалета послышался грохот сливаемой воды.

— Кто там? — окликнул он.

— Это Майк? — спросил женский голос.

— Это Джона.

— Привет. — Из туалета вышла Дина, подружка Вика. — Не знала, что ты здесь.

— Перекантовываюсь пока.

Он думал, что придется объяснять причину, однако девушка не стала расспрашивать. Подвязала потуже халатик, легонько поцеловала Джону в щеку и сказала:

— Рада тебя видеть. Который час? Ей-богу, я только проснулась. Будешь кофе?

— И я не знал, что ты здесь, — сказал он.

Дина открыла кухонный шкафчик, скроила гримасу:

— Пусто. Прилетела ночным из Гонконга. В семь утра. Вик тоже не знает, что я уже тут. Приехала сюда прямиком из Кеннеди. Кофе совсем нету?

— Как долетела?

— Кое-как. Зато приплюсовала восемь тысяч миль, у меня их уже — не сосчитать. Могу свозить все семейство вместе с собакой на Луну и обратно. К тому же «Катай Пасифик» дарит подарки пассажирам бизнес-класса.

Дина Жирардо подхватила в 1990-е моду на ретро-пятидесятые: подпоясанные платья выгодно обрисовывали ее длинное и узкое тело, черно-белый контрастный макияж на личике сердечком смотрелся куда лучше трехсот миллионов современных оттенков. Волосы она удерживала заколками-невидимками, ногти на ногах красила в лиловый вампирский цвет.

— Пойдем-ка в «Старбакс». Ты как?

— Я за.

Полчаса ушло на макияж: девица укладывала челку, обводила глаза карандашом и тушью, придавала с помощью вишнево-красной помады пухлость губам.

— Вылитая Гвен Стефани, — похвалил Джона.

— Я-то имела в виду Джейн Мансфилд, — призналась она. — Но сойдет.

Они взяли зонтики. На выходе охранник, все еще подшофе, икнул и отдал им честь. Не прошли они и полквартала, как вслед им раздался затяжной свист. Дина польщенно улыбнулась.

За кофе она рассказывала о своей работе. Она ее терпеть не могла, но дело есть дело.

— Сама решаю, за что браться, — пояснила она. — И график свободный.

На выходе из кафе ветер рванул у Дины из рук зонтик, сломал две спицы. Джона держал свой купол над ней, пока она ждала такси, чтобы ехать в центр на праздничные закупки. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, Дина обхватила Джону за спину: столько времени потрачено на прическу, обидно, если волосы намокнут.

Подъехало такси, Джона распахнул перед Диной дверцу.

— Бери, — сказал он и протянул ей свой зонт.

— Да ты что?

— Леди! — рыкнул водитель. — Вы мне сиденье намочите.

— Ты просто лапочка, — сказала она Джоне и мазнула его по щеке губами, оставив яркий помадный след.

Он поднял воротник и побежал назад в общежитие. Целые сутки не выходил, а стоило высунуться — промок до костей. Добежал, разделся, развесил мокрые вещи в ванной.

31

Понедельник, 13 декабря, 2004

Отделение детской и юношеской психиатрии,

третья неделя практики

Он думал, что последняя неделя практики — это и сожаление о детях, к которым успел привязаться, но о которых ничего не узнает больше, и облегчение: наконец-то заканчивается семестр. Пожалуй, немножко и гордости: оглянуться и припомнить, сколько всего узнал за эти месяцы.

Чего он не ожидал, так это вызова в одиннадцать утра к божеству, которого никогда не видел воочию. Не ожидал, что его сопроводят в кабинет доктора Сулеймани и мрачно велят сесть. Не ожидал, что будет извиваться, точно ему тарантула засунули в задний проход. Не ожидал, что придется защищаться от подобных обвинений.

— Вы должны осознать юридические последствия, — внушал ему психиатр.

Человек, сидевший по левую руку от него, кивнул.

Сулеймани продолжал:

— Я отвечаю за вас, Джона, и потому должен прямо спросить: есть ли хоть крупица правды в…

— Нет.

— Хорошо-хорошо. — Сулеймани утер лоб носовым платком. — Я всего лишь задал вопрос.

— Сам факт, что вы задаете такие вопросы, — да вся эта история….

— Я вам верю, — сказал Сулеймани. — Мы все вам верим. Существует же презумпция невиновности. — Он покосился на того, по левую руку. — Я понимаю, как вы переживаете.

— Неужто? — съязвил Джона.

— Н-наверное, нет, но вам сочувствую, вам кажется, будто вы под микроскоп попали…

— Неплохое сравнение.

— И это я понимаю.

— Когда она вам позвонила?

— Сегодня утром.

— И что сказала?

Сулеймани оглянулся на своего соседа, ожидая инструкций.

— Не… не уверен, что нам стоит это обсуждать.

— Да полно же, не можете же вы обвинять меня и не…

Человек, сидевший по левую руку от Сулеймани, доктор Пьер, возглавлявший учебную работу больницы, сложил на коленях руки с набухшими венами и сказал:

— Никто вас ни в чем не обвиняет. Мы пытаемся установить, есть ли хоть доля истины в обвинениях, предъявленных мисс Хатчинс. — Декан откинулся к спинке стула и добавил: — Мы должны в этом разобраться. В ваших интересах сотрудничать с нами.

Джона воззвал к Сулеймани:

— Мы же все время были вместе.

— Это отчасти верно, однако, если уж говорить правду до конца, следует припомнить…

— Да вы что, смеетесь?

— Что мы были вместе не все время.

— Право, смеетесь!

— Десять минут, — сказал Сулеймани. — Без присмотра. За закрытой дверью.

— Исусе-сраный-Христе!

— Спокойнее, Джона, прошу вас, — сделал ему замечание декан.

Дикая жара. Ковер заплесневел, полки ломятся от книг по детской психологии, на стенах раскручиваются веретена линейных графиков, пристроились библиографии, отпечатки компьютерной томографии. Доктор Сулеймани не смотрел Джоне в глаза, играл с зеленой пружинкой, завалявшейся на столе, переставлял пресс-папье, удерживавшие на столе корректуру пособия «Руководство по лечению на ранних этапах» под ред. С. И. Сулеймани, д. м.

Много чего можно было бы сказать, но любое его слово, чувствовал Джона, с легкостью обратится против него самого.

Я хочу работать с детьми.

Меня никогда прежде ни в чем подобном не обвиняли.

Мне нужен адвокат.

Проще выбросить белый флаг: конечно же, он все понимает, конечно же, нельзя подставлять больницу, да-да, конечно же, конечно. Впервые в жизни он стал догадываться, отчего люди признаются в преступлениях, которых не совершали. Лучше любая определенность — самая страшная, — чем страх неизвестности. Все десять минут произвивался на горячей сковороде — и спекся.

Декан сказал:

— Я пригласил мисс Хатчинс подъехать и обсудить это вместе с нами.

— Что говорит ДеШона? — спохватился Джона. — Спросите ее, она скажет правду.

— Я поговорю с ней, — сказал Сулеймани. — Как только…

— Спросите ее, — повторил Джона. — Позвоните прямо сейчас и спросите ее.

— Думаю, сейчас нам всем стоит сделать глубокий вдох, — намекнул декан.

— Эта история может загубить мою карьеру, — сказал Джона. — Тут вдыхай не вдыхай.

— Подобного рода проблема… — заговорил Сулеймани.

— Проблема не во мне!

— Конечно же, нет, — ободрил Джону декан. — И мы безотлагательно во всем разберемся. Но пока что на сегодняшний день вы освобождены от практики. Доктор Сулеймани свяжется с вами, как только это будет уместно, и мы сможем возобновить работу.

— А как же экзамен? — воскликнул Джона.

— Что-что?

— У меня в пятницу итоговый экзамен.

— Давайте для начала разберемся с этой проблемой. Об экзамене поговорим, когда это будет актуально.

Доктор Пьер вышел, оставив дверь нараспашку. Сулеймани поднялся и прикрыл за ним дверь.

— Мне жаль, что так вышло.

Джона промолчал.

— Если мое мнение чего-то стоит — я и сейчас уверен, что не ошибся в вас. — Сулеймани обошел стол, уселся на край напротив Джоны.

— Ну да.

Сулеймани нахмурился:

— Я пытаюсь помочь.

— Так постарайтесь мне поверить.

— Я верю…

— Вы предъявили мне обвинение со слов малолетней наркоманки, которую ДеШона терпеть не может! Разве не очевидно, что все это шито белыми нитками?

— Я хоть словом вам возразил? — Сулеймани выгнул пружинку-радугу, соединил ее концы. — Но мы — больница, отделение. Мы, как организация, должны соблюдать осторожность. Достаточно и намека. Вы же понимаете, пресса. Допрашивать жертву…

— Нет никакой жертвы! — не утерпел Джона. — Есть только третья сторона.

— Ладно, ладно, но поймите же: делу дан ход и уже все равно, кто виноват, — я же не говорю, что виновны вы, о’кей? Не говорю ничего подобного. Но в нас полетит грязь. Никто и разбираться не станет. Люди принимают такие вещи на веру — и вам, и нам на беду.

— Да, если бы в этом была хоть капля правды, — подчеркнул Джона. — Но ведь это сплошное вранье.

— Впечатление, вот что важно. Как люди это воспримут. И… ладно, я вижу, что вы не…

— Нет. Нет. Нет. Нет.

— Позвольте — позвольте задать вам один вопрос. На ваш взгляд, мы тут делаем полезное дело? Вы с этим согласны? И вы согласны, что важно продолжать эту работу? Никто другой не сможет помочь населению этих кварталов так профессионально, со знанием дела, как мы. Вы же видели, в каких условиях живет эта девочка. Наша программа — ее шанс на спасение. Мы не можем рисковать, портить себе репутацию или там… Если бы это была правда, — но я вижу, вы опять расстроились…

Джона покачал головой:

— Чушь какая.

— Гипотетически, — настаивал Сулеймани. — Будь эти обвинения правдой, вы бы согласились, что мы должны защищать нечто большее, чем вы и ваша карьера? В этом мы согласны?

— Ладно. Хорошо. Как скажете.

— Нет. Не как я скажу. Это слишком серьезно. Послушайте, — Сулеймани подался к нему, — не в первый раз нашему отделению предъявляют подобные претензии.

Джона промолчал.

— Не стану обсуждать с вами детали — все это очень, очень надежно удалось замолчать. Но поймите одно: мы не можем допустить, чтобы в больнице обнаружился еще один растлитель малолетних.

Джона сказал:

— Я — не растлитель.

— Конечно же, нет, — подхватил Сулеймани. — Конечно.

Как было велено, Джона ушел с работы, пропустил дневную лекцию.

Не переживайте, Джона. Мы разберемся во всем, вы и глазом моргнуть не успеете.

Соблазн был силен — отправиться в новостройки, отыскать Адию Хатчинс, приволочь ее в больницу. А еще лучше — доставить туда саму ДеШону. Девочка выступит в его защиту. Если доктор Пьер готов верить всяким вракам — пусть его. Джона сам подаст в суд. Диффамация. Харассмент. С заранее обдуманным намерением. Наймет в адвокаты Роберто Медину.

В школах вдоль Мэдисон-авеню как раз завершились уроки. Пробегавших мимо детей Джона мысленно сортировал по форме и поведению: в вельветовых штанах — из престижного Хантер-колледжа; анорексичные старшеклассницы в темных колготках и небесно-голубых юбках бегут за угол пить диет-колу и закусывать горохом с васаби. А вон те болтают по телефону и жуют пиццу, хвастаются репетиторами и бранят школьных учителей.

Мы не можем допустить, чтобы в больнице обнаружился…

На первом году обучения у Джоны, как у всех его сокурсников, развился синдром студента-медика. Если после целого дня в анатомическом театре болели ноги — значит, начинается подагра. Если от сидения над учебниками молоточки стучали в голове и шее — менингит, лихорадка Западного Нила, опухоль мозга.

Теперь этот синдром вернулся, но на этот раз Джона отыскивал у себя не физические, а моральные недуги. Вдруг ДеШона и в самом деле вообразила, будто он покушался на нее? С чего бы вдруг? — но перегруженный мозг готов был допустить все что угодно. Вдруг он и в самом деле переступил некую незримую линию? Ведь никогда неизвестно, как и что воспринимает ребенок, тем более такая задумчивая, молчаливая, травмированная малышка. Она уже прошла через насилие, быть может, ее пугает любое прикосновение? Он положил руку ей на плечо — и ожила старая травма. А может быть, — что, если — он и в самом деле изнасиловал ее, по полной программе, надругался и теперь обо всем забыл? Ну уж это полный бред, сказал он себе. Он же знает, что ничего подобного не делал. Но ведь скажи ему кто пять месяцев тому назад, что он способен зарезать человека, он бы и такую мысль отверг с негодованием. Вот какие с ним произошли перемены. Вот как она изменила его. Все самое скверное в нем выплыло наружу, как жир поднимается на поверхность кастрюли.

Полыхая, он дошел до остановки автобуса. Пробрался в дальний конец салона и по испуганным лицам пассажиров догадался, как перекошено злобой его лицо. Вот и хорошо, решил он. Это ему сейчас пригодится.

Здание, где жила Ив, охранял другой консьерж, молодой латиноамериканец, коротко стриженный и в очках.

— Кармен Коув, — произнес Джона.

— Как вас представить?

— Джона.

Консьерж набрал номер:

— Вас спрашивает мистер Джона. Да, мэм. — Положил трубку. — Восьмой этаж, квартира 8G.

В лифте Джона поймал себя на том, что непроизвольно трещит суставами, выгибает пальцы. Вышел стремительно — так и вломится к ней, сметая дверь, — и столкнулся с Ив.

— Как мило, что ты заглянул, — приветствовала она его.

— Пятьдесят баксов, — сказал он.

— Ты о чем?

— Или сотня? — Он вытер ладони о брюки. — Или ты купила ей крэк и этого хватило?

— Честно говоря, не понимаю, о чем ты…

Он сильно ее толкнул. Ив врезалась головой в стену, звук — словно две книги с силой ударились твердыми переплетами. Накренившись вбок, она падала в сторону и вперед, медленно, пока не рухнула бессильной грудой.

— Джона Стэм, — пробормотала она, — как же я по тебе скучала.

Он опустился на колени, сдавил ее лицо руками в гримасу — засочилась кровь.

— Я прикусила язык, — сообщила она.

— Я знаю, это твоих рук дело, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты призналась: это все ты.

Ее глаза, жидкие, дрожащие, так честно недоумевали, что Джона подумал: а вдруг он и вправду ошибся, вдруг она не сговаривалась с Адией Хатчинс. Нельзя же винить Ив всякий раз, как в его жизни что-то не склеится. Он допустил ошибку, чудовищную ошибку. Клеточки стыда делились, размножались, метастазировали. На этот раз придется попросить у Ив прощения. Он уж и рот раскрыл, но тут под его пальцами ее щеки, губы задвигались, складываясь — если б пальцы Джоны им не мешали — в улыбку. Дрожь сотрясла Джону от такого преображения. Он отпустил чужое лицо, отшатнулся.

— Ты послал двух бандитов в форме запугивать меня, — сказала она. Села, утерла рот. — Что мне было делать? Ты поступил дурно, Джона Стэм, тебя следовало одернуть. Сожалею, если такой оборот событий причинил тебе неудобство, но, право же, ты неблагодарен, Джона Стэм. Я же могла и не промолчать, а рассказать офицеру Крупке[27] и его напарнице, как ты избивал меня.

— Это не сработает, — сказал он. — Ты проиграешь.

— Мы, из Лиги Плюща, не проигрываем. — Она слегка откашлялась. — Не зайдешь на чашечку чая? Неловко вести такие разговоры на лестничной площадке.

— Мариса Эшбрук, — напомнил он. — Ей ты проиграла?

Впервые ему удалось застать Ив врасплох, но она тут же пожала плечами.

— А… — И вновь утерла рот. — Ты все перепутал. Она была вовсе не как Рэймонд, не как ты, если на то пошло. У нас с ней были особые отношения, и то, что с ней случилось, — трагедия, — это все же был просто несчастный случай.

Она перекатилась по полу, стала гладить Джона по щиколотке. Захоти он, мог бы рубануть ногой ей по горлу. Он сделал еще один шаг назад.

— Не трогай меня, пизда.

— Джона Стэм, мне точно известно, что в семье тебя таким словам не учили. Кстати, как поживает твоя семья? Это я росла не как ты, не в Мейберри.[28] Мои родители вечно цапались как кошка с собакой. Трудная жизнь. Либо прислушиваться, как отец всю ночь колотит мать, либо вмешаться и в таком случае самой отхватить ремня. А иногда, когда я пыталась ей помочь, она же и била меня за то, что вмешалась. У моих родителей имелись строгие правила, неписаные, постоянно пересма…

— У которых твоих родителей? — уточнил он. — У тех, которые умерли от рака, или у тех, которые расстались, когда твоя мать сбежала с Лу Ридом?

Она рассмеялась:

— Умница. Ладно, раз уж спросил. Мой отец — бухгалтер. Моя мать — учительница. Они живут в Бал-ли-море. Возможно ли сочинить более скучный миф о собственном происхождении? И для протокола: они никогда не ссорились. Ни разу в жизни. Très ennuyeux.[29] Думаю, и секс у них бывал раз в геологическую эру.

Нужно уходить. Поскорее, пока снова ей не врезал. Черный двойник готов был вырваться на свободу. Ив, похоже, читала в его душе: слегка улыбнулась, раздвинула ноги, позвала:

— Иди сюда.

Он вызвал лифт.

— Знаешь, я видела, как ты ее целовал.

Он не оборачивался.

— Ту женщину, — пояснила она. — Губастую. Я очень ревновала. Думала, не стоит ли объяснить ей, что я при этом чувствую.

Приехал лифт.

Джона не вошел в него.

Двери лифта сомкнулись.

Он сказал:

— Это подруга Вика.

— Аааааааа, — протянула она. — А со стороны посмотреть — по уши в тебя влюблена.

— Не трогай ее.

— Возможно, я загляну к вам пометить территорию. — Она поднялась.

Он снова нажал кнопку вызова лифта.

— Вспомни любой великий роман, — сказала она. — Антоний и Клеопатра, Ромео и Джульетта, Гумберт и Лолита, Том и Джерри. Все они рождаются в муках. Может, все это вымысел, но ничего более устойчивого в нашей культуре нет. Мода меняется, а эти сюжеты остаются. Знаешь, я ждала тебя сегодня. Приятно видеть, что ты — все тот же надежный и предсказуемый Джона, в которого я влюбилась.

Он шагнул в лифт, и она повторила ему вслед: Я люблю тебя.

32

Пятница, 17 декабря 2004

Отделение психиатрии детей и подростков,

третья неделя практики

В пятницу он не сдавал экзамен — о дне экзамена его, как было сказано, известят отдельно. Он сидел в кабинете доктора Пьера с Сулеймани, Иветтой, Адией, в присутствии самого декана, который вел слушания с беспристрастной и невротической точностью: Перри Мейсон, попавший в пьесу Кафки. Судя по тому, как Адия с трудом держала себя в руках, в кои-то веки она была трезва и необкурена. В показаниях путалась, излагала дело то так, то эдак. На вопрос, как она вообще узнала о свершившемся преступлении, ответила: Она мне рассказала.

Тогда привели ДеШону и поговорили с ней наедине. Адия и Джона дожидались снаружи, в приемной, где красовался герб больницы. Адия то пыталась окрыситься на Джону, то пряталась глубоко в свою зеленую куртку-пуховик — легким дымком выходил из швов синтетический пух — и тогда казалась очень испуганной, совсем юной. Не в силах смотреть на нее, Джона поднялся и вышел в туалет. Когда он вернулся в приемную, девушки там не было.

Декан выглянул из кабинета, согнутым пальцем поманил к себе Джону.

— Где Адия?

— Не знаю. Ушла.

Декан нахмурился:

— Заходите.

ДеШона плакала. Иветта стояла у нее за спиной, гладила девочку по волосам. Как только Джона вошел, малышка бросилась к нему и сказала: Я ничего такого ей не говорила, честное слово. Иветта сказала: Пошли, моя хорошая, пройдемся.

ДеШона позволила соблазнить себя мороженым. Выходя из кабинета, она еще раз обняла Джону — как пришлось, за талию. Сулеймани и декан отводили взгляд.

— Все в порядке, — сказал он, присаживаясь на корточки. — Иди с Иветтой.

Девочка кивнула и отпустила его. Иветта спросила: Шоколадное или ванильное?

Сулеймани принес Джоне ланч, и они поднялись в лабораторию, мрачное помещение на двадцатом этаже, с окнами на север и на восток, наступающие сугробы, голые леса, два моста, остров Рэндалла.

— Вы знаете, что Ист-Ривер течет в обоих направлениях?

В пустой комнате гулко отдавалось эхо.

— Это не река, а залив. Течение меняется с отливом и приливом. — Сулеймани пожевал откушенный кусок, проглотил. — Кажется, я собирался начать с этого как с аллегории. Но теперь не соображу, как продолжить.

Джона промолчал. Сулеймани отпил кофе, поставил стаканчик на твердое, из черного пластика, покрытие лабораторного стола. Возле каждого стола — два высоких стула, на каждом столе — два микроскопа, в каждом столе — два ящика с именами студентов второго курса. А вон тот стол, за которым Джона провел немало часов в прошлом году, прикидываясь, будто начал разбираться в медицине.

— Я хочу сказать вам, что считаю вас одаренным врачом. События этой недели не должны отразиться на вашей самооценке или вашем будущем. Это все политика. Я ни на минуту не усомнился в вас. Больница — это бюрократическая организация. Надеюсь, наступит день, когда вы меня поймете. — Сулеймани обтер очки о халат, посмотрел на стекла: еще грязнее стали, с разводами жира и соли. — Как проведете каникулы?

— Поеду к друзьям.

— Отдыхайте. Имеете полное право. И позвольте сказать вам одну вещь: я старался защитить свое отделение, а ни в коем случае не навредить вам. Вы отлично держались, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы получили наилучшую оценку.

Вот забавно. Глядишь, в качестве компенсации пятерку поставят. Надо бы послать Ив благодарственную открытку.

— Большое спасибо, — сказал Джона.

— Я хотел, чтоб вы знали. — Сулеймани еще раз обтер очки, поднял их, поглядел. Надо же, все равно грязные.

Вернувшись в общежитие, Джона выпустил воздух из надувного матраса и упаковал вещи. Вик, которому он все подробно изложил, уже уехал на недельку в Трибеку к Дине. Джона предпочел бы, чтобы они сразу убрались из города кататься на лыжах, но Вик обещал смотреть в оба.

Ты бы обратился в полицию.

Джона сказал: обращался, то-то и то-то ответили ему копы.

Пушкой, что ли, обзавелся бы.

Сперва Джона громко расхохотался в ответ. Потом подумал: а ведь и правда.

Вещей у него с собой было мало, и все не те. Он взял такси и окольной дорогой вернулся в Ист-Виллидж за одеждой. Квартира словно стала чужой. Уходя, они выключили отопление, и Джона рылся в шкафу в поисках свитеров и джинсов, не снимая куртки. За окном уже вовсю валил снег, прогноз обещал первые за сезон основательные осадки. Нашлись дырявые шерстяные носки и другие шерстяные носки, которые он штопал сам. Ханна как-то забавы ради обучила.

Проверка безопасности: стекло в окне цело, пыль на подоконнике. Может, переночевать разок? Он набрал номер Джорджа:

— Сегодня приеду.

Джордж фыркнул:

— В каком смысле?

— В смысле скоро увидимся, — пояснил Джона. — Приеду на электричке девять сорок пять.

— Сегодня пятница. Я думал, ты приезжаешь завтра.

— Я тоже так думал. Планы изменились.

— Предупредил бы заранее. Я бы договорился с Луизой. Теперь уже поздно.

— Встречай меня на станции, — сказал Джона.

Суббота, 18 декабря 2004

Диван в гостевой комнате весь в рытвинах, проваливается, после беспокойной ночи спина болела. Рукава пижамы задрались до подмышек, одна штанина свернулась улиткой, воздух в комнате пропитался ночными кошмарами.

Джона выбрался из подвала, прошел по затемненной гостиной, пересек луч света, забавлявшийся с кошачьими шерстинками. Снаружи ветер сдувал снег с оград. Снег перед домом нетронут и свеж — лишь чернеет «Нью-Йорк таймс». Белые барашки, пенная ванна.

В ванной второго этажа Джона умыл лицо и шею. Он слышал, как Ханна что-то бормочет во сне, она и до болезни так часто делала. Спала на животе, вывернул голову набок, смеялась над неслышными ему шутками, а он гладил ее по голой спине, успокаивая.

Полгода назад он вошел бы к ней в комнату и точно так же погладил бы по спине, но сейчас, стоя у раковины, он напомнил себе, что время подобной интимности миновало.

В девять тридцать девять проскакал вниз Джордж, приостановился у бара, затем выскочил на порог за газетой. Отряхнул с тапочек снег и расчистил себе место за столом — доесть, что осталось от завтрака, приготовленного Джоной.

— Как спалось? Кошку выпустил погулять?

— Да.

Джордж впился зубами в бекон.

— Не знал, что у нас это имелось в холодильнике.

— Имелось.

— Вот же черт… Тебе спортивную страницу?

Просматривая результаты баскетбольных матчей, Джона гадал, отчего Джордж не побрился. Романтическая щетина к романтическому отпуску?

В блокноте с цветочным рисунком Джона составил список покупок. Изначально блокнот предназначался в подарок, теперь уж и не припомнить, с какой стати. Думал, что Ханне понравятся цветы на обложке? Надеялся, что расчерченные под план дня страницы помогут навести порядок в жизни?

— Я в город.

Джордж сделал последний глоток, достал чековую книжку:

— Тебя подвезти?

— Пройдусь. — И, прежде чем успел себя одернуть: — Что-нибудь нужно?

Джордж хотел было что-то ответить, запнулся, покачал головой.

— Что? — переспросил Джона.

— Сам куплю. Неважно.

— Я же все равно иду. (Стэм, тварь бесхребетная, услужливая. Шел бы уж скорее, пока еще какие-нибудь услуги не вздумал предложить. Может, сбрить пушок с трусов Джорджа? Или почистить желоба зубной щеткой, смазав ее бузинным вареньем?) — Он резко поднялся из-за стола: — Я быстро.

Он уже был в холле, когда Джордж нагнал его, размахивая вырванной из блокнота страницей:

— Раз уж ты идешь в город.

Джона взял записку.

3 уп Троянов обыч смазкой

— Машина придет в четыре пятнадцать, — предупредил Джордж. — Постарайся к тому времени вернуться.

С мостовой снег расчищен, зато по обе стороны — блистающий белизной снежный брег. Идти приходилось по середине улицы. Жители окрестных домов расчищали каждый свою подъездную дорожку, прерывали работу посмотреть, кто это там бредет, рука козырьком ко лбу от яркого солнца. Сыновья, которых вытащили из постели и заставили помогать, угрюмо горбились над лопатами. А вот девочка пристраивает зеленые бутылочные крышечки снеговику вместо глаз. Ее мать виднеется за высоким окном, греет руки о чашку и болтает по телефону. Джона с легкостью реконструировал ее речь:

Да я прямо сейчас смотрю на нее поверить не могу как же она выросла она скоро уже перерастет Нэта — что привезти — салат, пожалуй, и да, если тебе хочется, как насчет фильма, который мы могли бы посмотреть все вместе было бы так Джун Кливер например вот что бы нам подошло В супермаркете Джона закупился нескоропортящимися продуктами. Кассирша поморщилась, когда он поинтересовался доставкой.

— Быстро не получится, — предупредила она.

— Времени у меня сколько угодно, — ответил он.

Он не был готов возвращаться. Побродил по площади, глядя, как выходит изо рта и рассеивается пар. Сходил постричься. Купил набор фотографий — танцоры 1920-х годов, — попросил завернуть в подарочную упаковку. Для Ханны. Купил себе новую рубашку. Зашел в охотничий отдел спортивного магазина.

— Шесть месяцев, — ответил продавец на вопрос, сколько ждать разрешения на покупку оружия. — Закон штата. Проверят вас, как положено, вдруг вы, знаете, по людям стрелять надумаете.

Джордж запихивал чемодан в багажник такси. Теплая куртка поехала вверх по согбенной спине, обнажив яркую гавайскую рубаху. Джона стоял на пороге, в спину дул теплый воздух из дома, в лицо холодными лучами светило закатное солнце.

— Номер для срочной связи, — напомнил Джордж, вернувшись на крыльцо.

— Есть.

— Деньги про запас.

— Есть.

— Я позвоню из Майами. Если рейс задержат, позвоню из аэропорта. — Джордж через плечо Джоны поглядел на свой дом. Ханна отказалась попрощаться с отцом. — Скажи ей, что я ее люблю.

— Скажу.

— Скажи ей, что люблю ее, понял? Скажи, что я все еще часто вспоминаю ее мать.

— Я скажу ей, что ты ее любишь, — пообещал Джона.

Джордж навалился на входную дверь, словно цепляясь за корму отплывающего судна. Он бы вошел в дом, он бы поднялся в комнату дочери, он бы просил прощения за то, что пытается жить своей жизнью, за смерть Венди, за то, что ему не хватает терпения, за то, что он пьет. В чем-то он вправду был виноват, в чем-то не был, отделить одно от другого не мог, так все в нем и перегнивало.

Джордж развернулся и пошел к машине.

Колеса завертелись, пробуксовывая, наконец сила трения вступила в свои права, автомобиль начал разворачиваться по дуге, длинноносому «линкольну» удалось это проделать лишь в три приема, тормозя и снова газуя. Визжала на снегу, чуть ли не крошась, резина. Джона смотрел вслед: вот уже автомобиль на углу, просигналил, прощаясь, и скрылся. Он еще постоял, прислушиваясь к тишине. Потом вернулся в дом разбираться с ужином.

Пиццу, которую они обычно заказывали, не брались доставить — не могли пробиться через снежные заносы. Тот же ответ он получил в китайском ресторанчике, в мексиканском, в тайском. Поджарит яичницу. Насыщенные холестерином каникулы.

Запах жареного лука выманил в кухню Ханну. Она присела за стол, поджала ноги под ночную рубашку — предпочитала именно такой наряд, когда соглашалась снять с себя джинсы и халат. В студенческую пору не укладывалась, как все, в постель, нацепив растянутую футболку и трусы, а наряжалась в викторианскую ночнушку с оборочками — призрак Офелии, да и только.

— Привет, — улыбнулся ей Джона.

Ханна старательно заправляла за ухо выбившуюся прядь.

— Будешь яичницу?

— Ладно.

Однако есть не стала, только следила, как он ест.

— Хочешь что-то другое? Супу?

Она потыкалась в тарелку и не ответила.

Джона составил посуду в раковину.

Без Джорджа, наполнявшего дом своим эго, их словно погребло покровом тишины, отгородило от всех, будто в космическом корабле или в сибирской юрте. Джона пообещал себе съездить с Ханной в кино, когда расчистятся дороги. Они поиграли в «Скрэббл», но Ханна все время отвлекалась. Болтала что-то о будущем, смесь нумерологии с астрономией, нахваталась из псевдонаучных телешоу. Как бы у нее приступа не случилось, встревожился Джона. Если понадобится помощь — в такую погоду…

Игру они бросили на полпути. Джона видел, как Ханна борется, подавляя неверные мысли, допуская только те, которые следует допускать. Наконец пожала плечами, давая понять, что сдается.

Джона отошел к камину, взял фотографию Венди с маленькой Ханной в чем-то вроде слинга. В левом верхнем углу отметился Джордж — пальцем, частично перекрывшим объектив.

За спиной Джоны сонный голос Ханны:

— Я тебя люблю.

Он не ответил. Она захрапела.

Собравшись с силами, Джона отнес ее наверх.

В шкафу у Ханны пряталась большая картонная коробка с надписью SYLVANIA, куда Ханна свалила накопленные за двадцать лет письма, поздравительные открытки, корешки билетов — бумажный след своей жизни. Тайные летние влюбленности, поддерживаемые перепиской, растягивались на первые полтора месяца школьного года. Приглашения в команды по софтболу из разных городов Штатов. Почему она не поехала в Калифорнийский университет, подумал Джона. Или еще куда-нибудь, где теплее, чем в Анн-Арбор. Открытка (БРЮССЕЛЬ) от Джорджа, раньше она не попадалась Джоне на глаза.

6-22-71 Дорогая Венди, в Европе жарко, мы живем в гостинице у вокзала.

Усевшись и поджав под себя ноги, Джона принялся выкладывать содержимое коробки в обратном порядке на пол. Ханна повернулась в постели, всхрапнула, затихла.

На дне коробки обнаружилась книга.

«Щедрое дерево».[30]

Джона заглянул внутрь. На форзаце надпись:

Моей ХАННЕ на двадцатилетие.

Я люблю тебя, ты хороший человек. Всегда оставайся такой же.

Твой Джона.

В темной комнате Джона пересаживался до тех пор, пока не поймал луч лунного света, и при таком освещении прочел всю книгу от корки до корки. Дерево отдавало свои плоды и свои ветки, с него сдирали кору, на нем вырезали надписи, его спилили — и на все оно соглашалось во имя любви. В детстве Джона восхищался этой сказкой, теперь она его растревожила. Даря книгу Ханне, он имел в виду только хорошее: превознести ее бескорыстие, скромность точки, движущейся вдоль линии.

Он сидел в лунном свете и вспоминал свою Ханну.

День Колумба, первый курс. Они провели выходные вдвоем в хижине на озере Гурон — эту хижину арендовали родители подруги Ханны по команде. Маленький городок, рано закрывающиеся магазинчики. Ханна с восторгом перебирала второразрядный антиквариат, Джона играл в солидного мужчину средних лет. Ханна купила ему старинный портсигар, он ей — бижутерию. Поболтали с продавцом, он сказал им, что сезон закончился. Парень, который водит по лесу, в тот самый день перебрался в Боку. В супермаркете они запаслись продуктами и купили брошюру «Флора и фауна Верхнего полуострова». Покатались на машине по берегу, проехали мимо безлесного участка, на котором якобы было старое индейское кладбище. Ханна то и дело заглядывала в брошюру, опознавая деревья. Ели и осины, березы и белый кедр. Джона остановил машину, они отправились собирать чернику. Берегись ядовитого дуба, предостерегала Ханна, бывший скаут. А он и не знал, что она была скаутом, он пришел в восторг. Каждое новое знание о любимой — словно подарок.

В тот вечер Ханна приготовила на медленном огне лосося. Только три блюда она и умела готовить. Они распили полбутылки дешевого белого вина. Заниматься любовью перед камином — по идее романтично, а на деле пол жесткий, его давно не подметали, оба расчихались. Сдались и пошли в спальню, а к камину потом вернулись допить вино и поиграть в «Скрэббл».

Он выложил «нуль», она — «грязь». Он выложил «мясо», она — «яргх». Что за слово «яргх», возмутился Джона. Такой звук, сказала она. Какой звук, спросил он. Звук «яргх», сказала она.

Они вышли на балкон. Тучи собрались, но и звезды меж ними светили ярко. Поджимая пальцы в тапочках, Джона спросил: О чем ты думаешь?

Она сказала: О моей маме.

Оба притихли.

Он спросил: Ты замуж собираешься?

Она кивнула.

Он сказал: Так что?

Здесь так красиво, сказала она. Спасибо, что привез меня сюда.

Он улыбнулся: Твоя затея.

Она улыбнулась ему, и это, видимо, было ответом на его вопрос. Она сказала: Знаю.

Перед их глазами медленно смещались небеса.

Люди говорят, несчастных случаев не бывает, все навлекаешь на себя сам. Восхвалим свои ноги за высокий прыжок, свалим на ободранные коленки вину за то, что так быстро вращается Земля.

Воскресенье, 19 декабря 2004

Под конец первого полного дня на дежурстве одиночество начало сказываться. Сколько можно таращиться в телевизор, читать, смотреть на Ханну. Снег огромными мягкими хлопьями завалил наружные подоконники, в доме в полдень стемнело, а вскоре после полудня стал уходить и тот скудный свет, что еще просачивался в окна. Отопление работало кое-как, Джона не снимал толстые носки и свитер, Ханна куталась в одеяло, как супергерой в свой плащ.

Кошка потрогала Джону лапой за ногу, просясь на улицу.

Воздух аж звенит.

На миг ему стало жаль Джорджа, как мог он в чем-то отказывать бедолаге. Хоть в чем-то. Разве это жизнь. Но тут же он напомнил себе, что Джордж сам выбрал такую жизнь, отказавшись поместить Ханну в лечебное заведение. Он мог бросить выпивку, бегать трусцой, сесть на вегетарианскую диету. Его манера спать до полудня, запускать себя — все это проявилось раньше, уже после смерти Венди.

Ханна стеснялась отца. На выходные, на летние каникулы она неизменно приезжала в Скарсдейл, сколько бы Джона ни предлагал сам к ней приехать. Сяду на «Хатч», и через час я у тебя.

Нет, папочка нездоров.

Конечно, когда она сама заболела, ей стало все равно. Одна из странностей шизофрении — нормальное самоощущение вытесняется иррациональным. Весь мир против тебя, потому что ты такая важная шишка, а не потому что вышел голым на улицу.

К пяти часам Джона уже не знал, куда себя девать. С утра прошла бездна времени. Чтобы хоть голос свой услышать, он начал звонить по телефону. В первую очередь матери — и зря.

— Я сейчас же приеду, — заявила она, стоило Джоне признаться, что он уже сутки напролет питается яйцами. — Свожу вас обоих поужинать.

— Все в порядке, мама. Я уж лучше тут сам.

— Ты только что жаловался на одиночество.

— Для того и звоню, — сказал он. — Чтобы пожаловаться.

— Приехала бы, жаловался бы мне живьем, а не по телефону.

Он кое-как распрощался и позвонил Лансу. Тот гостил у матери в Амагансетте.

— На мне рубашка за девяносто девять долларов.

— Рад за тебя, — рассмеялся Джона.

— Это не моя, — пояснил Ланс. — Все мои вещи остались у нас в квартире, теперь я все беру у графа. Он задаривает меня, словно мне шесть лет. Он травку мне покупает — как думаешь, это очень странно?

— Не страннее всего, что с тобой обычно случается.

— Я так догадываюсь, — продолжал Ланс, — что он из тех парней, кто в восьмидесятые сильно баловался коксом. Носовая перегородка расплавилась, все дела. Во всяком случае, нос ему точно пластический хирург поправлял.

— Твоя мать, должно быть, на седьмом небе.

— Чувак, мне кажется, он вот-вот сделает предложение.

— Да ты шутишь!

— У меня предчувствие. У мамы уже палец дергается, вроде как нужно его придержать перстнем, да потяжелее.

— Поздравляю.

— Представляешь меня в роли дружки жениха, на хрен? И заметь себе, он привез с собой личного повара. Сегодня у нас официальный ужин, во фраках, с официантами. И так будет каждый вечер, всю неделю. Мама созвала всех своих подруг. Честное слово, настоящие вампирши, чувак. Только о деньгах и думают, противно, правда, тачки у них — зашибись. Все до единой риелторши, кроме самой старой маминой подруги, та ведет гендерные исследования в колледже Сары Лоренс и с детства приучает сына носить стринги. Бедный дурачок. А ее подружка — продюсер. Попытаюсь всучить ей мою самоменталистику, часть первую и вторую.

— Удачи.

— Спасибо. Как известно, я веду борьбу за прогресс с 1977 года. Как тебе живется отшельником?

— Неплохо.

— Славно. Когда можно будет вернуться в квартиру?

— Не знаю.

— Ты же поговорил с копами.

— И они поговорили с Ив.

— И что?

— Они не станут ее… По правде говоря, не знаю, что для этого нужно. Чтобы она сперва убила меня, наверное.

— Не смешно. Сейчас ты в безопасности?

— Она не сумеет прознать, где я, — сказал Джона. — Еще в городе человека выследить можно. Здесь — ну как?

— Надеюсь, ты прав.

— Да, — без особой уверенности подтвердил Джона. — После каникул вернемся. Поставим еще замок.

Он позвонил сестре, позвонил Вику, но тот не ответил. Наверное, они с Диной забрались высоко в горы и многие мили сосен блокируют сигнал. Джона оставил сообщение на голосовой почте, пожелал ребятам хорошо провести время.

Дом совсем затих. Он казался очень большим и в то же время словно съежился.

Джона проверил, как там Ханна. Она сидела перед телевизором и что-то напевала. Накручивала волосы на палец, обдирала заусенцы и не откликнулась, даже когда он позвал ее по имени.

Около восьми Джона выглянул за дверь. Их дом — единственный такой темный на всей улице. Все фонарики на подъездной дорожке перегорели, праздничную гирлянду не вывешивали. А вот домик напротив — загляденье, фронтон ярко освещен, на лужайке пляшет Санта. Дрожа в ознобе, Джона пересчитывал звезды, пытался напеть колядки, слова которых забыл, слушал, как ухают совы.

Только он немного успокоился, как вдруг раздался сильный грохот, и Джона опрометью кинулся в дом. Кое-как справился с паникой, выглянул в глазок.

Пусто.

Он приволок толстый стеклянный подсвечник. Открыл дверь и вышел на крыльцо. Ветер бросил тяжелую охапку снега на скелет живой изгороди. Кусты оседали и с треском ломались. Идиот, строго сказал себе Джона и вернулся в дом.

Понедельник, 20 декабря 2004

— Долго разговаривать не могу, — предупредил Джордж. — Четыре доллара минута. Все в порядке?

— У нас все о’кей, — сказал Джона. — Скучновато, но…

— Погоди.

Трубку отложили в сторону, послышался женский смех. Прекрати, сказала женщина. Джона расхаживал взад-вперед по комнате, пробежался пальцами по крышке пианино, превращенного в склад нечитаемых книг. Он же переживал насчет лишних расходов, этот Джордж, а теперь щекочет эту женщину, уже на восемь долларов нащекотал.

Хоть кто-то сейчас веселится. Джона был до чертиков уверен, что чертов козел Джордж дорвался до лучшего в своей чертовой жизни времечка, мать его.

— Значит, в порядке, все хорошо?

— Послушай, в котором часу приедет сиделка в пятницу? Я…

— Джона? Мне пора.

— Постой-постой-постой…

— Я еще позвоню. Извини, я… Лу!

Джона еще несколько раз повторил: Джордж!

Алло! Но в ухо уже выл долгий гудок.

— Черт!

Заскрипели ступеньки. Он обернулся, увидел Ханну в ночной рубашке.

— Это папа, — сказал он ей. — Передавал тебе привет.

Вторник, 21 декабря 2004

Он дробил день на части: отжимания, беговая дорожка, чтение. Покормил кошку и вычистил ее лоток. Снег повалил снова, засыпал следы, сгладил отпечатки шин. Окна спальни заперты изнутри. Парадная дверь и боковые заперты на замки, задвинуты засовы. Заднюю дверь Джона дополнительно укрепил стулом.

Уборка не входила в его обязанности, но помогала не сойти с ума, а дом был грязен. Джона ведь не допустит, чтобы все тут окончательно развалилось. Нет, только не в его вахту. Говорил сам с собой, как битый-опытный сержант из военных киношек: «Чарли» повсюду, ребята. Повернешься спиной — он тебя цап за задницу. Дисциплина — залог выживания. Я держу свой взвод в ежовых рукавицах. Залатать все дыры — или судно потонет.

Он включил пылесос.

Окна полностью завалены снегом.

Ничего не видно.

Среда, 22 декабря 2004

Джордж уже два дня не звонил. В его записной книжке Джона отыскал номер Бернадетты, которая обычно сидела с Ханной. Телефон был отключен.

Никто никогда не придет вовеки.

Сидя за кухонным столом, Ханна следила, как он спорит с туркомпанией, добиваясь, чтобы его соединили с круизным судном. Нет, не факс, не электронное письмо, а срочный звонок, неотложный. Почему не соединяют? Он догадывался почему: хотят, чтобы Джордж сам звонил ему по четыре доллара минута.

Днем корабль зайдет на несколько часов в порт, посулили ему. В пять часов зазвонил телефон. Джона заговорил самым твердым, самым укоризненным тоном, каким только мог.

— Алло! — сказал он. — Алло!

И телефон умер.

Он позвонил по мобильному Виллануэве, та перезвонила местным копам, они отзвонили Джоне и пообещали прислать патрульную машину.

Местные копы были приветливы, типичные стражи порядка из пригорода. Выслушали Джону и сказали, что будут проезжать мимо раз в пару часов. Он бы хотел, чтобы они остались с ним, остались навсегда, ну хотя бы до конца недели.

Если что случится, позвоните на…

Доброй ночи, пожелали ему копы — и уехали.

Они с Ханной посмотрели несколько избранных серий из старых сериалов. Грустно было не только от давно забытых шуток — больше от мысли, что снявшиеся в этих эпизодах детишки выросли наркоманами, ворами или ведущими коммерческих шоу.

Джона разморозил давно забытую курицу, приправил ее терияки и сунул в духовку. Час спустя кухня наполнилась вонючим дымом. Обошлись разогретым в микроволновке картофельным пюре и салатом. Завтра придется идти за покупками.

Ханна закапала малиновым соусом футболку с логотипом Stussi. Его футболку. Он уж и забыл, когда отдал ее Ханне.

Ему снился круизный корабль. Завыла сирена. Судно горит. Вишневое празднество не удалось: сок хлынул через щель в полу бального зала, обтекая дымовые трубы, пропитывая палубу. Горят спасательные жилеты, пассажиры вопят, прорываются к шлюпкам, скользят на горячем сиропе в развевающихся фраках, в порванных вечерних платьях. Ив созерцает эту сцену с носа, спокойно потряхивая ледяными кубиками в стакане, улыбаясь Джоне. Он совсем рядом, но дотянутся до нее все не может, пальцы пронзают бесконечную пустоту, никак не соприкоснуться с ней, хотя вот же она, в полумиллиметре от него. Корабль кренится, выпускает отрыжку из чрева. Трубы диксиленда — задать ритм и структуру катастрофы. Играет оркестр. Нерон со скрипкой над полыхающим Римом. Наскочили на риф. Сирена пожарной тревоги подгоняет Джону, он бегает кругами, скользит на сладком горячем вишневом муссе, видит перед глазами палубу, сплошь заполненную ботинками, бегущими крысами, тонущими жуками, скользит прочь от Ив, занозы под ногтями, — споткнулся, замахал руками, упал, он горит, немыслимая боль, всеохватывающая, такая, что ее не почувствовать, не пережить как боль, он словно расширяется, разлетается на куски, миллиард кусочков не сложатся больше в пазл, молекулы, рассыпавшиеся во все стороны под рукой Творца. Он скользит все быстрее, палуба накреняется, заноз под ногтями все больше, а потом ногти разом отлетают, разом восемь корочек со спичечных коробков, и пальцы тоже, остались только большие, и он тянется ими к Ив, единственной неподвижной точке пространства, та улыбается, начинает вращаться. Судно ломается пополам, облезает плоть с ладоней…

Привет.

В подвале было темно. Не поймешь, который час. Он не помнил, как проснулся, как взял трубку, но трубка была у него в руке.

Сдавленный — не буди ребенка — шепот:

— Джона Стэм…

А голова еще пылает в огне, в расплавленном сахаре.

Он хотел бросить трубку, но не посмел. Нужно говорить с ней. Выяснить, где она затаилась. Позвонить копам. Телефон местных наверху, в том блокноте с цветочками. Блокнот наверху в кухне. Нужно выйти из подвала, подняться, потом через гостиную, открыть дверь, и там — блокнот, телефонный номер, подмога, — там, на кухонном столе. Сам оставил после ужина. Теперь надо идти за блокнотом. Или звонить 911? Темно. Нужен тот номер. Он поднялся, покачнулся, с трудом приходя в себя.

Нащупал дорогу к лестнице из подвала. Ив все говорила. Джона чувствовал: сердце провалилось в кишки, кишки в ужасе жмутся друг к другу. Он сонный, голова кружится, дурно, он ползет вдоль стены в темноте, зажав телефонную трубку между воспаленной щекой и мокрым горячим плечом. Он слышал, Ив говорит, говорит, как будто прямо у него в голове, гораздо ближе, чем хотелось бы, гораздо ближе, чем голос в телефоне.

— Где ты? — спросил он.

Добрался до верхней площадки и открыл дверь подвала. Свет в гостиной был выключен, сквозь заснеженные окна не видать луну. Джона прошел через комнату, включил свет в кухне. На блокноте валяется кроссворд. Будет болтать с ней, а сам тем временем наберет 911 с домашнего. Вызнает у нее, где она сейчас. Семь минут пятого на кухонных часах. В голове проясняется. Он справится, проведет ее.

— Скажи мне, где ты.

И она ответила:

— В твоем сердце.

33

Выйдя из кухни, Джона нащупал выключатель у двери, и гостиную залил свет. Он зажмурился. А потом заставил себя открыть глаза. Ему плохо, все тело болит, во рту пересохло, ему страшно, и глаза ни за что… Надо открыть.

Он открыл глаза и разом увидел все. Влажные следы через дальнюю комнату, потом на дощатом полу гостиной и дальше темные отметины на лестничном ковре. Он разминулся с Ив: она все это время была наверху. Теперь спустилась.

— Доброе утро, — сказала она.

Остановилась на нижней ступеньке. Босая, где-то успела раздеться и бросила свои вещи — скорее всего, в комнате Ханны, там пряталась. Губы бледные, перемерзла. Волосы сделались жесткими, как у Ханны, когда та выскакивала зимой из душа и бежала через кампус, не высушив голову. Однажды какой-то ублюдок из ее испанской группы отломил замерзшую прядь и вручил ее Ханне: «Сосулька, а сосулька!» Пришлось ей срочно отправляться к парикмахеру, хотя всего за три дня до того Ханна сделала себе стрижку, и недешевую — к рождественскому балу. Джона кипел от возмущения, и Ханна же его утешала: Всего лишь волосы, скоро отрастут.

В правой руке Ив нож.

На камине жужжит цифровая камера.

— Тебе кофе хряпнуть не помешает, — посоветовала она.

Джона кивнул. Про себя прикидывал: расстояние до Ив. Расстояние до двери. До Ханны. Поезд А выходит из точки А со скоростью страха, поезд Б выходит из точки Б со скоростью страсти, а поезд В тем временем сидит наверху, — никогда ему не давались текстовые задачки. Да и математика в целом. Он был, скорее, гуманитарием. Идиотом он был.

— Прости, что так рано тебя подняла. Хотелось поскорее начать день.

Если он кинется обратно в кухню, звонить полицейским, она успеет добраться до него. Успеет добраться до Ханны. Если еще не добралась. Поезд В простаивает на станции. Поезд В истекает кровью.

— Жуть как тяжко было, — сказала Ив. — Дороги перекрыты. Ты знал? Ни одной машины. Не уверена, работает ли «скорая». Пришлось идти пешком. Очень долго. Ты только посмотри. — Она продемонстрировала свою руку, дрожащую, почти что синюю. — Никак не согреюсь. Прямо зомби, вот кто я, Джона Стэм. Отломи руку — я, наверное, ничего не почувствую. Смешно, правда?

Позвонить? Броситься на нее? Ну да, в руках у нее лезвие, сантиметров десять. Стеклянный подсвечник остался в дальнем углу гостиной. (Треск в кустах — ветви, ломавшиеся под тяжестью снега, или шаги по промерзшим клумбам? Он проморгал? Она давно уже здесь?) Еще вариант — броситься в кухню и тоже вооружиться ножом, но для этого придется повернуться к ней спиной. За это время — сколько понадобится? тридцать секунд? — она успеет вернуться наверх. Или набросится на него сзади. Впрочем, вряд ли она попытается ранить его. С какой стати? Она же его любит.

— Ну, — произнесла она. — Скажи что-нибудь и ты.

Единственный тяжелый предмет в пределах досягаемости — большой словарь для кроссвордов. Лежит на журнальном столике между диваном и широким креслом.

— Говори! — Она шагнула к нему.

Кожа под глазами набрякшая, в пятнах. Ив тряслась всем телом, как в ту ночь, когда разбила чашку и порезалась. Джоне припомнилась кровь в кухонной раковине, завитки крови на нержавеющей стали, быстро скапливающиеся сгустки смывались водой, уплывали в свинцовый кишечник Города, — Города, который кормится кровью своих жителей, а Ив прижималась к Джоне и вся тряслась.

— Если ты будешь молчать, я рассержусь. Скажи что-нибудь. Сейчас же.

Он произнес ее имя.

Она вдруг перестала дрожать. Выпрямилась. К ней вернулась уверенность. Она отступила, снова загородила от него лестницу.

— Не шепчи, — сказала она. — Никто не спит.

Он спросил:

— Где Ханна?

— И это все, о чем ты думаешь? Я прошла такое расстояние в этот страшный мороз, когда у ведьм титьки отваливаются, а ты только и способен спросить: А что там за той дверью? Да ты шутишь. Или делаешь большую глупость. Я дам тебе еще один шанс, Джона Стэм. И подсказку дам. Скажи мне: «Доброе утро».

— Доброе утро, — повторил он.

— Доброе утро, Ив.

— Доброе утро, Ив.

А если ее стулом огреть?

— Как поживаешь?

— Как поживаешь?

Или кинуть в нее мобильником? Угодит в стену, разобьет телефон, обозлит Ив. Но отвлечет ее на минуту. Или — погоди-ка, — а если в нее кошкой запустить? Или видеокамерой? Или просто броситься на нее, голыми руками схватить… Если б он на собственном горестном опыте не узнал, что может произойти, когда бросаешься на человека, у которого в руках нож.

— Побольше чувства, прошу тебя.

Можно попытаться…

— Еще раз!

— Как поживаешь, Ив?

— Бывало и лучше. Бывало и лучше. — Пронзительный смех. — Все пошло не так, как я задумывала. По правде говоря, не знаю, как быть дальше. Ты же помнишь, я не слишком талантливый режиссер. Мой дар — создавать концепцию, но воплотить ее не так-то просто. Например, при плохом освещении начинаются проблемы с автофокусировкой. Ты заметил это на той записи?

Он кивнул.

— Нам ни разу не представилась возможность обсудить это. Что ты думаешь по этому поводу? Поделись со мной. Но прошу тебя, умоляю, не бормочи «это было очень интересно». Я готова заплакать, если ты вздумаешь так от меня отделаться. Тебе в самом деле было интересно?

— Нет.

— А как было?

— Омерзительно.

— А! — сказала она. — Ну что ж, понятно. Отвращение свойственно человеческой природе. Первоосновы. Ты же читал Пола Экмана.

Он промолчал.

— Не читал? Слушай внимательно. Экман выделил шесть основных реакций, присущих всем людям, — гнев, отвращение, страх, грусть, удивление и радость. Поразительно, не правда ли? Из шести эмоций лишь одна позитивная. Четыре негативные. Удивление, я так понимаю, бывает и такое, и сякое. Как ты думаешь?

Он сказал:

— Думаю, бывает.

Даже если он сумеет как-то обойти ее и подняться наверх, они с Ханной не будут там в безопасности: комната не запирается. По совету психиатра Джордж снял замок в спальне Ханны.

— Но ближе к теме. Мой фильм. Он тебя удивил?

— Да.

— В самом деле?

Он кивнул.

— О, прекрасно. Я надеялась на это. Саспенс. Кино передает это лучше, чем другие виды искусства. В числе прочих его уникальных качеств. Писаное слово не спрыгнет с бумаги и не ужалит так, как иной кадр. Ты согласен?

— Конечно, — сказал он.

— Не очень-то ты разговорчив, Джона Стэм. Я снижу тебе оценку за пассивность.

Он промолчал.

— Я специализировалась на киноискусстве, говорила я тебе? Кажется, я сказала, будто изучала литературу и театр. Не помню, что я тебе говорила, но сейчас я говорю правду. Ты слушаешь? О чем я? Ах да! — Ее вновь затрясло. — Знаешь, что более всего завораживает меня в кино? Вечное настоящее. Кто посмеет утверждать, будто ты и Рэймонд — будто это не происходит сейчас? Где-то, на какой-то пленке, ты убиваешь его прямо сейчас. Вновь и вновь вонзаешь в него нож, и так будет вовеки, пока последняя копия не рассыплется цифровой пылью. Но и после фильм останется у тебя в голове. Образ остается навсегда. Вот почему так важно снимать мое творчество, ведь оно эфемерно. На самом деле никто не хочет, чтобы пятнадцать минут славы длились так долго. Вот почему я предпочитаю работать в сфере воспоминаний. Вот почему я предпочитаю работать с веществом воспоминаний. Не делай этого.

— Чего не делать?

— Не двигайся с места.

— Ты же хотела, чтобы я подошел ближе?

— Не сейчас, — сказала она.

Он остановился.

— Должна кое в чем признаться. Я — глубоко неуверенный в себе человек.

Он молчал.

— Ты знал это?

— Догадывался.

— Ты все это время анализировал меня?

— Нет.

— О чем еще ты догадывался?

— Я не анализировал тебя.

— А вот я тебя анализировала, — сказала она. — Тебя привлекают женщины поврежденные, неуверенные в себе?

— Нет.

— Ханна уверена в себе?

Он затряс головой.

— Трудно разобраться, какая она. Сколько на нее ни смотри. Не такая, как я ожидала.

Он спросил:

— А чего же ты ожидала?

— Честно говоря, не знаю. Но — не этого.

Больше всего Джоне хотелось ее ударить. Но ведь того она и добивалась. И он не станет, он выдержит принцип. Имеет ли это еще хоть какой-то смысл? Если он ударит ее сейчас, то будет бить, бить, пока кто-то или что-то его не остановит. Может быть, этого она и хотела. И он бы так и сделал. Наконец-то их чувства совпали.

— Лапочка, — позвала Ив. — Иди сюда, покажись.

Сперва — никакого ответа, никакого, тишина.

Ему привиделось самое страшное, что возможно в этом мире или в другом: Ханна, зарезанная, как тот человек в канаве, сдувшаяся проколотым шариком.

— Ханна, лапочка, иди сюда. Не бойся.

Она показалась на верхней площадке лестницы.

Облегчение от того, что видит ее живой и невредимой. Ужас от того, что она стоит так близко к Ив.

— Ханна, — сказал он. — Вернись к себе в комнату.

— Спускайся к нам, лапочка, мы хотим, чтобы ты была с нами.

— Ханна, вернись к себе в комнату.

— Тш-ш, мы же тут все друзья, правда, лапочка? Старые друзья всегда ведут себя дружно. Приходят на помощь в беде. Ну вот. (Ханна, дыша ртом, позволила Ив взять себя за руку и свести вниз по ступенькам.) Вот. Погляди-ка на себя. Лапочка, ты только погляди на себя. Не знаю, какой я себе ее воображала, но уж точно не такой. Я ошибалась.

— Ханна. — Нет, он не сумеет голосом подчинить ее. — Иди сюда сейчас же.

Ив улыбнулась, погладила Ханну по мятой щеке, — обычно от чужого прикосновения Ханна шарахалась, но не в этот раз: ее словно загипнотизировали.

— Пожалуйста, — сказал он. — Пожалуйста, уходи.

— Не двигайся.

Он остановился.

— Проси прощения.

— Извини.

Ив сказала:

— Ты меня перебил.

— Извини.

— Я тебя прощаю. Но ты рассердил меня, Джона Стэм. Ты должен был сам мне рассказать. Должен был давно рассказать, чтобы я сюда не ездила. Пощадить мою гордость. — Она прижала Ханну к себе в пародии на объятия. — Лапочка, ты такая страшная. Ш-ш-ш, не обижайся. Ты ведь даже не понимаешь, о чем я говорю, верно? — Через плечо Ханны Ив смотрела прямо на него. — Ты должен был давно мне рассказать. Показать не старую, а нынешнюю фотографию. Чтобы я убедилась, каким она стала страшилищем. Бедная ты девочка. Уродина ты моя. — То ли обе они тряслись, то ли одна дрожала и трясла другую. — Боже милостивый, Ханна, мерзей тебя не найдется человека во всем округе Нассау. Отвратный гипсовый слепок. По сравнению с тобой я херувим. Воплощение красоты. По сравнению с тобой я головой касаюсь неба. Тебя бы в клетку запереть и в море выбросить. — Она засмеялась, она заплакала. — Ты совсем не такая, как я. Мы даже не принадлежим к одному виду. Ты же не понимаешь, да? Куда тебе понять. Ничего ты не понимаешь, уродливая и тупая. Ты ведь даже не человек, Ханна. Меня это убивает. Ты меня убиваешь. Ты не понимаешь, о чем это говорит, — что он предпочел тебя. Это многое говорит… — Она разомкнула объятия, рука с ножом поднялась — многое говорит о том, что — до уровня их глаз, и он увидел — многое говорит о том, что он, — что они в точности одного роста, что — многое говорит о том, что он чувствует — в каком-то ином времени, в более милосердном мире они могли бы оказаться сестрами — многое говорит о том, что он чувствует ко мне.

В носках он заскользил по деревянному полу, оттолкнулся рукой от подлокотника кресла, и в это мгновение поднял глаза и успел увидеть бессловесный провал лица Ханны и брызнувший вишневый сок.

Эпилог

Семейная терапия

Теперь Джона проводит выходные с родителями. Ему нравится сидеть с новорожденным племянником, которого его мать именует Ангелом, словно так и значится в его свидетельстве о рождении, — вообще-то малыш записан Грэмом Александром Хаузманом. Кейт называет его то Малышом, то (когда непосредственно обращается к нему) Гэ-рэмом, Гууу-рэмом. «Гуу-рэм», — воркует она, щекоча младенческий живот, и младенец улыбается, или пускает газы, или и то и другое одновременно. Гу-гу-рээээм.

Эрих зовет сына Алекс. Он предпочел бы сделать это имя основным в честь своего деда по матери Александра Шлиркампа. В последние месяцы беременности Кейт Эрих развернул кампанию за то, чтобы переставить имена, отодвинуть Грэма на второе место, — если, конечно, нудные разговоры Эриха можно охарактеризовать бравурным словом «кампания». Кейт весело напомнила, что Гретхен имя дал отец, и теперь, по всем правилам, ее очередь. К тому же стоит произнести «Александр Грэм» — и все вспомнят Александра Грэма Белла,[31] а ей ни к чему, чтобы ребенка прозвали «Малышом Беллом» (а ее, о ужас, «мамашей Белл»).

Отец Джоны никак не может взять в толк, зачем нарекать ребенка на один лад, а потом переиначивать его имя. Кроме того, он заметил, что глаза у новорожденного светлым песочным оттенком напоминают хлебцы «Грэм» из непросеянной муки, и с тем большим удовольствием произносит точное — вдвойне точное — имя внука. Джоне он говорит: надо же, кареглазая Кейт и ее сероглазый муж породили мальчика с золотыми глазами. Генетика посложнее будет, чем курс в старших классах, где учат, будто любой вариант фенотипа предсказывается решеткой Паннета. Столько сложных взаимодействий… к тому же, по мере того как ребенок растет, он меняется. У Джоны, к примеру, в первые полгода жизни глаза были голубые, а потом ферменты и белки получили новый приказ и вернули малышу законное наследство — болотно-зеленый цвет. Все это Джона и так знал, но поболтать с отцом было приятно.

Гретхен пока никак не называет братца. Ушла в отказ. Ведет себя так, словно этот вопящий сверток, требующий от ее родителей все больше времени и сил, — лишь временная неприятность, а не серьезное покушение на ее суверенные права. Она посоветовала засунуть его обратно маме в живот. Кейт и посмеялась, и озаботилась: Так с малышами не поступают. С мамочками тоже.

Джона пока еще не определился. Сперва звал племянника по инициалам, Г-А-Х. Потом Грэммэн, но это прозвище легко сокращалось в Грэмма, а далее следовали Грэмбо, Грэмкрача, Конан Граммар, Жан-Клон ван Грам. Пустился болтать со скандинавским акцентом, эдакий шведский шеф-повар: Ja de furden blurden bardy fordy firk. При таком раскладе Грэм сделался Свеном. Когда Кейт пригрозила, что больше не впустит его в дом, Джона стал звать мальчика просто Г. Как дела, Г? Но он сомневался, чтобы этот невыигрышный вариант зацепился надолго.

Эрих считает, что они запутают малыша. Вслух Джона соглашается с ним, но про себя не очень-то из-за этого переживает. Имя — ответственное решение, тут нужно время. От того, как назовешь человека, зависит его образ в твоем сердце.

Страница 42 «Руководства для студентов третьего года обучения».

«Третий год обучения — время эмоционального и духовного роста. Чтобы стать врачом, требуется время: накопление знаний и совершенствование в милосердии приходят с опытом. Студенты узнают о самих себе больше, чем на других академических курсах».

Страница 67 той же Книги:

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ,

или

КАК Я ПЕРЕСТАЛ БЕСПОКОИТЬСЯ И ПОЛЮБИЛ

МЕДИЦИНСКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ

В самом деле, кроме шуток, начинается лучшее время вашей жизни. Третий год — вихрь и водоворот, но ведь это так круто! Вспомните, как в универе вы отказывались от вечеринки, потому что долбили органику! Вспомните, как подружка или бойфренд обозвали вас лузером и нашли себе другого, потому что вы вечно сидели дома и зубрили. Вспомните о кредитах, которые вам предстоит выплачивать. Вы пошли на все эти жертвы, чтобы стать врачом. Теперь у вас появился шанс быть врачом — так хватайте же свой шанс. Ясно? Лучше стало?

Мы этого не понимали. Нас тоже тянуло блевать от всего этого. Хорошее в жизни и не оценишь, пока малость не поблюешь.

Зато подумайте вот о чем: четвертый курс — чепуха, а потом ты уже интерн, а потом уж и ординатор… немного времени пройдет, и вы станете полноправным врачом, а вам еще не будет и пятидесяти. Когда-то начинать надо, и почему бы не здесь и сейчас. Не на общем же курсе, когда вы еще не выбрали профессию, и не тогда, когда проходили отбор в медицинский. В первый день первой практики. Добро пожаловать в мир боли и исцеления. Мы прошли через это, пройдете и вы.

Он все еще не прошел через это.

«Рождественские каникулы» — туман сделанных под запись заявлений и официальных выражений сочувствия. Похоже на бесконечные ток-шоу, местная знаменитость на канале новостей: интервью полиции Грейт-Нека, полиции Нью-Йорка, трем помощникам окружного прокурора. Мередит Скотт Ваккаро прочла короткую заметку в «Таймс» — а Джона растет над собой — и позвонила спросить, что случилось. Журналисты стучались в дом его родителей, где отсиживался Джона. Друзья присылали письма. Навестили Вик и Ланс — каждый по отдельности. Несколько попыток выяснить отношения с Джорджем — на крике.

Полгода миновало, а он все еще выбит из колеи, и даже долгожданное облегчение саднит: от того, что стало лучше, становится хуже.

Родители Джоны и администрация HUM уговаривали его передохнуть. Пойдет, мол, на пользу. В тот момент он был слишком разбит, чтобы возразить: пропустив начало второго семестра, он вынужден будет пройти недостающую практику на четвертом курсе, за счет каникул, это ему намного дороже обойдется. И он так и не сдал экзамен по психологии. Его досье будет подозрительно тощим. Не хочется, чтобы на бумаге он выглядел ленивым студентом, который кое-как дополз до выпуска, — после стольких-то лет упорной работы. Ему ведь нужна всего пара дней, чтобы оправиться. Конечно, все будет хорошо, как только отпустит паника, вернется сон, когда Джона перестанет все время видеть перед собой разверстый рот Ханны. Плохой был январь.

Видеозапись событий той ночи находится в распоряжении детектива Лютера ван Воорста, департамент полиции Грейт-Нека. Джона один раз видел эту запись — через неделю после беды приезжал в участок с родителями и Чипом Белзером.

Ван Воорст хотел задать ему вопросы по этой записи.

Если вы в состоянии ее посмотреть.

Я все это живьем видел, напомнил ему Джона.

Пять минут на записи гостиная, не в фокусе, Ив то входит в кадр, то выходит, передвигает мебель. Кинорежиссерша. Потом она ушла наверх.

Зачем она пошла наверх?

Посмотреть на Ханну.

Вы можете объяснить, зачем она хотела видеть Ханну?

Джона сказал: Она ревновала.

Из-за вас?

Подумав, он уточнил: Не знаю, в какой мере это связано со мной.

Детектив хотел выяснить умственное состояние Ханны: можно ли ей предъявить обвинение? Он остановил видеозапись: Уверены, что в состоянии снова это увидеть?

Джона кивнул.

Схватка длилась ровно шесть секунд, и проще всего было истолковать это как акт агрессии со стороны Ханны. Обе схватились за нож. Ив подалась назад, но Джона подумал: на самом деле она тянет на себя Ханну. Лезвие сверкнуло и вошло в шею Ив. Огромный, широкий разрез. Руки Ханны на лезвии. Руки Ив на руках Ханны. Или — наоборот: руки Ив направляют руки Ханны, Ханна — прикрытие, марионетка, реквизит.

Давление крови неодинаково в разных точках человеческого тела. Сильнее всего возле сердца. Если одновременно вскрыть сосуды шеи — общую сонную, внутреннюю яремную — и сосуды поменьше, нижнюю щитовидную артерию, позвоночную артерию, то фонтан крови бьет почти что с комической, преувеличенной яростью. Ковер и литографии на стенах и сам пол стремительно пропитываются кровью, и Ханна, бедная Ханна, словно оглушенная ударом тока, падает вместе с Ив, в ее объятиях, в луже крови, хлынувшей из вскрытого горла.

Джона понимал, о чем думает детектив, он и сам думал о том же. Мог ли он искренне уверить себя в том, что Ханна абсолютно невиновна, что она хотя бы не подтолкнула руку с ножом? Могла ли Ив так ненавидеть себя — может ли человек так ненавидеть себя, — чтобы чуть не до шейных позвонков перерезать собственную глотку?

Переоценил Джона свои силы: пришлось подняться и выползти из комнаты. В коридоре упал на колени. Чья-то рука легла ему на плечо:

Не торопитесь, придите в себя.

Он вернулся в ту комнату: стул и стол, адвокат и детектив, стакан воды, телевизор выключен. Ван Воорст протянул ему салфетку, Джона утерся.

Знаете, вам понадобится время, чтобы оправиться. В смысле, я же вижу, с чем вам пришлось иметь дело.

Ему пришлось иметь дело с Ханной: оттащить ее от Ив, волочить по кровавым лужам, она лягалась, пнула его в пах, пока он полз, подтаскивая ее за собой. До чего ж сильная.

Когда вы позвонили в полицию?

Через несколько минут.

Помните, через сколько?

Три-четыре.

Детектив кивнул.

Прошло больше трех-четырех минут, сообразил Джона. Ведь когда он вошел в кухню, чтобы позвонить со стационарного телефона (свой мобильник, упавший и закатившийся под кресло, он получит обратно лишь в мае, полиция вышлет его хозяину в пакете, в какие пакуют улики с места преступления), часы на микроволновой печи показывали четыре двадцать четыре.

Я был, — сказал он, — я был…

Он торчал в кухне с трубкой в руках. Ханна на полу у двери, дом звенел от ее воплей.

«Скорая» долго ехала, — сказал он.

Плохая погода, — согласился детектив.

Он промедлил восемь минут. Пока Ив не затихла. И тогда вызвал подмогу.

Детектив сказал: Я забыл спросить, как вы вообще оказались в том доме?

Джона кивнул: Хороший вопрос.

Он больше не навещает Ханну. До того медицинского заведения, куда ее поместили на неопределенный срок, несколько часов езды. Он звонил, но ему ответили, что разрешение видеть Ханну и даже говорить с ней по телефону подписывает Джордж. Ему он, конечно, ничего не подпишет, понял Джона. Джордж винит его во всем и, в частности, в юридических проблемах, которые могут воспоследовать для него и Ханны из-за смерти Кармен Коув.

К марту окружной прокурор все еще не принял решение. Ван Воорст подозревает, что Ханна действовала осознанно. Окружной прокурор сообщил Джоне, что они обсуждают несколько противоречащих друг другу версий: рука Ханны на ноже, рука Ив на том же ноже. Фокус размыт. Самозащита? Акт воли? И если да, то чьей? Имеется предыстория: гибель Рэймонда Инигеса, угрозы Джоне. Теперь-то они спохватились и спрашивают Джону (таким тоном, словно сомневаются в его здравом рассудке), почему он давно не предупредил власти о девиантном поведении Ив. Ханна душевно больна: могут ли они предъявить ей обвинение, когда вполне здоровые люди… и так далее.

Статья в «Таймс» зловеще намекала на возможность гражданского иска. Родители Кармен Коув — действительно бухгалтер и учительница из Лоравиля, штат Мериленд, — никак не могли смириться с таким концом своей выучившейся в Плющевом университете разумницы-дочки.

Версия Ханны о событиях той ночи останется тайной: с тех пор она перестала разговаривать. В последний раз Джона слышал ее голос, когда полицейские помогали запихнуть Ханну в машину «скорой помощи», чтобы доставить в местную больницу. Она сказала: Нет.

В апреле, в день ее рождения, Джона позвонил, но сиделка отказалась передать ей трубку. Несколько дней спустя Джона послал ей черно-белую открытку с обезьянкой в праздничном колпаке и надписью: ЭТО ТВОЙ ДЕНЬ, СКАЧИ МАРТЫШКОЙ.

Джордж заявил, что Джона его предал, подвел. Джона так и не узнал, обеспечил ли Джордж ему подмену на Рождество.

Из Ист-Виллиджа он переехал в квартиру-студию в большом здании на Третьей авеню. Ланс не обиделся, тем более что и сам думал прикрыть лавочку: с сентября в Амстердаме начиналась офигенная программа по международным отношениям, будущее мировой дипломатии.

На новом месте — не таком уж новом, он почти три года ездил сюда каждый день — Джона снова занялся бегом. Готовится к марафону. За четыре с половиной месяца, пожалуй, успеет.

Бегает вдоль променада Ист-Ривер, мимо знака с названием «Дорожка Джона Финли», сквозь открытую раму с фигурой идущего против ветра мужчины в котелке распахивается вид на воды Квинз. Бегает вокруг Центрального парка, два полных круга, не отлынивая. Добегает до Бруклинского моста и обратно, к останкам Всемирного торгового центра. От усталости болит голова — зато как восхитительно себя чувствуешь, когда мигрень проходит.

Прибежав домой, нажирается макарон. Разгар лета, обнаженные ноги, он смотрит из окна шестого этажа на людей, идущих к северу, на автомобили, проносящиеся в южном направлении, прислушивается к неидентифицируемому, негромкому шуму, к присутствию звука, без которого в Нью-Йорке никогда не обходится. Звук движения, разговоров за закрытыми дверями, сумма жизней на публику и смертей в одиночку, множества драм, которых ему не суждено увидеть.

Вторник, 21 июня 2005

Семейная терапия, первая неделя

— Сынок, давно не слыхал тебя!

Клиника в районе Джамайка соседствовала с недостроенным комплексом жилых зданий. Повсюду разбросаны скомканные объявления, призывающие клиентов в офис продаж в Кью-Гарденз: одно-, двух— и трехкомнатные квартиры. По пути от метро Джона проходил мимо строительного участка. На ярких плакатах красовались будущие обитатели, гипотетическая община безликая, без выраженных расовых признаков община. А так, если не считать свежей кладки, эти здания ничем не отличались от прочих кротовых нор городской окраины.

Подпорная стенка превратила переулок позади клиники в тупик. Кто-то сообразил: прекрасный тихий уголок. Выставил сюда пять складных стульев, пластиковый, испачканный сажей стол. Здесь Джона перекусывает — либо с приятелями-студентами, нынче вот один.

— Видел бы ты своими глазами это послание, сынок. Невероятно-на-хрен-не. Пребывая, как и мой клиент, в уверенности, что наши действия были и остаются вполне оправданными… бла-бла-бла… настаивая бла-бла Рэймонд Инигес был бла-бла под бла-бла-блааааа жирный шрифт, однако, запятая. Однако. Продолжающиеся попытки осуществить… бла-бла… кавычки открыть источником напрасного горя и треволнений для переживших это несчастье членов семейства Инигес кавычки закрыть. «Переживших несчастье» — господи помилуй, словно ты саранча, пожравшая их урожай. Этот парень прям искусник, на хрен, его бы писульки в музей. Дайте ему мегафон. «Горя и треволнений»? Они отказались от дела, потому что заведомо проиграли. Единственный источник их треволнений — никчемный адвокатишка. — Белзер фыркнул. — Я эту бумажку обрамлю и повешу. Парень на зависть владеет пером. Сумел между строк намекнуть, что, по его мнению, они бы выиграли, но он опасается, что присяжные могли бы проявить предвзятость. Вот так оборот. Опасается, что могли бы. Придурок. В детстве его небось задразнили. Но оставим это.

— Я…

— Добавь радости в голос.

— Я удивлен.

— Чему удивляться-то? Я тебе говорил: они прогнутся, никуда не денутся. Возвращайся к работе. Спасай жизни. А как то дело? Ей предъявили обвинение?

— Нет, — сказал Джона. — Пока нет.

— И не предъявят. Помяни мое слово. Все образуется. Родителям привет передавай.

Джона отключил телефон. Аппетит пропал. Он швырнул сэндвич в урну и поплелся обратно в клинику.

Много, много времени спустя он получит бандероль с обратным адресом Бронкса. Внутри диск. Джона сунет диск в ноутбук, ноутбук уложит себе на колени, почувствует, как вращается CD в приводе. Сквозь наушники просочится знакомая мелодия, озорная гитара, нежный контрабас сольются воедино. Знакомое соло, восходящее, уходящее.

Джона запишет песню в свой MP3, добавит к списку мелодий, под которые он бегает. Не самый подходящий мотив — слишком медленный, — но пока что Джона оставит его в MP3, хотя бы на денек, не помешает подумать обо всем этом еще один день.

В тот день он побежит на север, мимо домов, в одном из которых живет ДеШона. Он часто бегает там. Сворачивает на тропу, ведущую к детской площадке с качелями, хотя ни разу еще не встретил там девочку. Быть может, никогда не встретит. Или он ее увидит, а она не повернет головы. Или заметит его, но не узнает, узнает, но не помашет в ответ рукой. Горько ему придется, если так. Но ведь может быть и по-другому: улыбнется и помашет. Стоит пробежаться в ту сторону, на авось.

Благодарности

Как всегда, я безмерно обязан тем, чей профессиональный совет помог мне хоть отчасти скрыть мое глубочайшее невежество. Должно быть, я наделал немало ошибок, но ошибки размножились бы вдесятеро, если бы не Майкл Розен, Майкл Стрэпп, доктор Дэниел Штайн, Эхуд Уолдокс, Стивен Провайн, доктор Майкл Зайдер, Фил Фигера, Фрэнк Скрелья, рабби Джон Киф, доктор Бенджамин Галпер, доктор Роберт Адлер, доктор Гэти Рагован, доктор Дерек Полонски и доктор Александр Штайн. Спасибо также Дебби Бриндли из закрытого ныне прекрасного кафе «Репаст».

Пять человек я назову особо: они пожертвовали ради меня своим временем и позволили мне беззастенчиво заимствовать их сюжеты. По юридическим вопросам я консультировался с господами Беном Мантеллом и Уэсом Ши. По медицинским — с доктором Джоном Кесслером, доктором Эли Даймондом и доктором Еленой Резник.

Спасибо моему замечательному агенту Лайзе Доусон и моему великолепному редактору Кристине Пепе, которая умно и оптимистично направляла меня к заключительной строчке. А потом — и в киоски.

Спасибо Эми Броуси и Ив Адлер.

Спасибо братьям-сестрам и бабушкам-дедушкам.

Спасибо вам, Эма, Абба, мама и папа.

Главная моя вдохновительница и поддержка, как всегда, — моя прекрасная жена, докторша моя.

Примечания

1

Быстро, как можно быстрее (лат.).

2

Фильм Стивена Спилберга 1981 года, первый из тетралогии про Индиану Джонса. — Здесь и далее примеч. ред.

3

Дух времени (нем.).

4

Пародийный шпионский сериал Мэла Брукса и Бака Генри (1965–1971), напичканный всевозможными хитроумными и зачастую нелепыми устройствами.

5

The Velvet Underground («Бархатное Подполье») — американская авангардная рок-группа Лу Рида и Джона Кейла, оказавшая большое влияние на рок-музыку.

6

«Свет и истина» (лат.) — девиз университета.

7

В наши времена нет более достойного ужаса, чем это (фр.).

8

Я говорю по-испански (исп.).

9

Сатирическая повесть Сэмюэла Шема (1978) о жизни интернов.

10

Гваяк (гваяковое дерево) широко используется в медицине, в том числе как слабительное.

11

Леквар — разновидность джема, в котором фрукты или ягоды не перетерты в однородную массу, а присутствуют в виде кусочков.

12

Имеется в виду известный анекдот про женщину, у которой было четыре мужа: банкир (убит при ограблении банка), цирковой акробат (упал с каната и умер), министр (насмерть сбит автомобилем) и последний — гробовщик.

13

Странно, но правда (фр.).

14

Да здравствует король! (фр.)

15

Клиника, занимающаяся проблемами веса.

16

Это я (фр.).

17

Джеймс Тербер (1894–1961) лишился глаза в детской игре, а в студенческие годы ослеп на второй глаз. Рассказ «Тайная жизнь Уолтера Митти» передает фантазии героя, который за рулем автомобиля или споря с женой воображает себя космонавтом, великим врачом, героем войны и т. д.

18

Прежде всего, навреди (лат.) — пародия на заповедь Гиппократа: «Прежде всего, не навреди».

19

Белорусский пирожок с начинкой.

20

Цицерон. О пределах добра и зла, I 32 (пер. Н. Федорова).

21

«Не знаю что» (фр.).

22

Попал — первоначально восклицание дуэлянта, в переносном смысле: отбрил, ответил ударом на удар (фр.).

23

Имеется в виду преппи — стиль в одежде, произошедший от формы учащихся престижных колледжей; подразумевает опрятность, элитность и удобство.

24

Профилактике ВИЧ (исп.).

25

BMX (Bicycle Moto Cross) — велосипед для экстремальной езды.

26

Очень таинственно (ит.).

27

Сержант Крупке — персонаж из «Вестсайдской истории».

28

Вымышленный город с низким уровнем преступности, где происходит действие двух известных сериалов.

29

Очень скучно (фр.).

30

Детская книга с иллюстрациями американского писателя Шела Силверстайна (1964) — притча о любви и самопожертвовании, переведена на десятки языков.

31

Американский изобретатель, основоположник телефонии.

Content

Джесси Келлерман
Беда

Часть первая Хирургия

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть вторая Психиатрия

18

19

20

20

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Эпилог Семейная терапия

Благодарности

Примечания