Лариса Петровичева

Следы на воде

Часть первая. Алина

Я живу в ожидании чуда,

Как маузер в кобуре.

Словно я паук в паутине,

Словно дерево в пустыне,

Словно черная лиса в норе.

Холодно мне в горнице,

Двери не откроются,

Ключи у рака, а рак на горе.

Александр Васильев.

У Алины Алтуфьевой выдался тяжелый день.

Все-таки мало хорошего в том, что твои родители преподают в той же самой школе, где учишься ты. Географичка, новенькая и на редкость сволочная особа, вкатила Алине пару за опрос по экономике родного региона. Это неприятно само по себе; вдобавок Алла Анатольевна в ближайшую перемену не поленилась добраться до Алининых родителей и сообщить им, что чадо Маргариты Сергеевны и Антона Михайловича катится в пропасть неуспеваемости.

Мама орала на Алину в коридоре. При всех.

Мимо проходили люди, смотрели и сочувствующе, и с интересом. Трое старшеклассников встали поодаль поглазеть; среди них затесался и Максим, и это было невыносимо. Алина молчала, стараясь удержать набегающие слезы и сцепить трясущиеся губы, смотрела в пол, на бежевый линолеум, истертый тысячами ног, весь в заплатках какого-то бурого цвета; теребила лямку рюкзака.

Звонок проквакал гимн области. Мама спохватилась, треснула Алину линейкой по лбу и побежала в класс, бросив напоследок: «Дрянь безмозглая». Алина стояла неподвижно, глядя ей вслед. Ученики растекались по кабинетам, учительскую покидали преподаватели, и Алине казалось, будто она отделена от всех невидимой пленкой. Веки жгло, словно в глаза бросили щедрую горсть песку, но губы уже не дрожали, и то хорошо.

Она умела брать себя в руки.

Вскоре коридор опустел. Последней из канцелярии выскочила Хамса в обнимку с журналом и стопкой тетрадей, рассеянная, но добродушная и ленивая дама за пятьдесят.

— Алтуфьева! Почему до сих пор не в классе?

Алина покраснела.

— Нина Леонидовна, у меня… ну… это… — она замялась, чувствуя, что краснеет еще сильнее.

У тебя что? Личная драма? Идиоты допекли?

— В общем, я не могу…

По счастью Хамса была догадлива.

— Иди тогда домой. Уроки еще есть?

— Нету.

— Иди, Алина, иди.

И она умчалась на урок. Алина постояла еще немного, слушая звонкий Хамсин голос: «Что орем-то? Открыли книгу, повторяем!», а потом поплелась в раздевалку.

Вешалки напоминали деревья с диковинными разноцветными плодами. Алина несколько минут посидела на лавочке, слушая болтовню двух уборщиц и разглядывая вырезанный по дереву ножиком палиндром «Алиса — сила!», затем натянула куртку и вышла во двор.

Восьмиклассники под руководством исторички сгребали в кучи опавшую листву. Накрапывал мелкий дождик, холодный и почему-то приятный. Алина забросила рюкзак на плечо и побрела через спортплощадку. Сеня Райхлин, самый длинный парень в школе, с неописуемо скучающим выражением лица швырял оранжевый баскетбольный мяч в лысое кольцо без сетки. На лавочке для запасных лениво потягивал сигаретку Бирюк, пухлый замкнутый молчун.

На Алину они даже не взглянули. «Все правильно, — подумала она. — Я же в пузыре». Невероятно толстая молодая женщина в зеленом пальто выгуливала бульдога без ошейника. Алина боялась собак, но пес флегматично протрусил мимо, не обратив на нее ни малейшего внимания.

«Меня нет, — мелькнула усталая мысль. — Меня теперь нет».

В ларьке Алина купила пакетик недорогих чипсов и шоколадный батончик, на том и кончились капиталы. Откусив от батончика, она подумала, что денег ей теперь не видать неделю точно из-за этой дурацкой двойки.

Шоколад был невкусным, а нуга липла к зубам. Ну как могла мама кричать на нее на глазах у всех? Собственно, черт бы со всеми, но Максим… он же смотрел на нее, стоя с приятелями, он же все видел… А маме безразлично, кто и что видел, она еще и дома добавит.

Гадина, подумала Алина, не выделяя конкретно, кого имеет в виду: маму, географичку или личную судьбу. Словно соглашаясь с ее незавидным положением, дождь перестал, и в прореху в тяжелой облачной вате проглянуло бледное октябрьское солнце. Несколько минут Алина щурилась на него, а потом солнце исчезло, и снова стало грустно, серо, тоскливо.

— Опять по улице шлялась?

Брат Миша, встретивший Алину дома, был как-то по-свойски негрубо груб. Серьезный человек, студент второго курса физфака, он пользовался репутацией отменного сорванца, и никто ему был не указ: взрослый, почти двадцать. Его девушки смотрели на Алину свысока.

— И тебе привет, Мишель-вермишель, — устало промолвила Алина, стягивая тяжелые ботинки, жавшие ноги во всех им доступных местах.

— Забиваем уроки? — деловито осведомился Миша, глядя на часы. — Рановато ты сегодня.

— Меня Хамса отпустила.

Волоча рюкзак за ручку и не надев тапки, Алина прошлепала в свою комнату, где первым делом вытащила дневник. Рассмотрев здоровенную размашистую двойку по географии, которую в глазах родителей не закроют ни пятерка по истории, ни четверки по физике и алгебре, она показала подписи географички шиш и зашвырнула дневник под кровать. Все равно впереди выходные.

— Алька! Давай руки мой, обед готов.

Миша редко обедал дома. В основном его кормили многочисленные подруги. Сегодня, судя по всему, подруг с едой под рукой не оказалось, так что Миша состряпал пакетную лапшу и сварил картошки.

Получилось почти вкусно.

— Ну, чего у вас в школе хорошего? — спросил Миша, наворачивая лапшу стоя и прямо из кастрюли — так, по его мнению, больше вмещалось. Алина пожала плечами и поморщилась, проглотив ложку чересчур горячего бульона.

— У Зебры пять получила.

— Who is Зебра? — деловито осведомился брат, сосредоточенно вылавливая кусочек соевого мяса: сперва ложкой, потом пальцами.

— Историчка. По точным наукам четверки.

— Good girl, — сказал Миша с непередаваемым рязанско-тульским выговором. Покончив с лапшой, он сгрузил кастрюлю в раковину и взялся за картошку, не утруждая себя столовыми приборами.

— А по географии пара.

Миша индифферентно дернул плечом. К жизненным неприятностям он относился с изумительным пофигизмом, проповедуя пустяшность человеческих бед в масштабах Вселенной.

— Забей, — посоветовал он. — Сегодня пара, завтра в кабак на шару.

— Легко тебе говорить, Мишель, — Алина со вздохом начала развозить остатки лапши по тарелке. — Мама на меня на перемене орала. В коридоре. При всех. Стыдобищи кусок…

— Наша мать, — Миша облизал пальцы и набросал в сестрину тарелку мелких картофелин, — очень нервная женщина. Неудачи детей ее обижают. Поэтому ей хочется, чтобы и детям было не особо весело.

— Nobody's perfect, — заметила Алина, разминая картошку. — Я честно признаю, что не идеальна и не стремлюсь к этому.

Миша хмыкнул и отпил воды из носика чайника.

— Ты говоришь, как некрасивый мальчик, — сказал он и добавил: — Очень некрасивый мальчик.

— А ты ешь, как свинья.

— Ну можно ведь расслабиться, когда никто не критикует, — резонно заметил брат. — На пару забей. И картошку ешь, а то остынет и будет дерьмо дерьмом.

Алина равнодушно жевала. Миша, наконец, сел и принялся считать клетки на клеенчатой скатерти. «Весьма продуктивное занятие», — иронично подумала Алина.

— Если хочешь, можешь чипсы взять. В кармане куртки.

— Вот еще, — фыркнул Миша. — Отдай географичке или кто там тебя обидел.

— Между прочим, вкусно. С ароматом бекона.

— С ума сойти. Пойду скормлю Орлову.

Орлов был преподавателем в институте, язвительным, склочным и бездушным. Миша придумал про него присказку «Corpus sine spiritum Orloff est» и грозился отдавать ему приготовленные мамой ужины, чем доводил последнюю до бешенства.

— Ну ты свинтух. Как тебя девчонки терпят?

Миша ухмыльнулся и, взяв с вазочки яблоко, поведал:

— Я их другим беру. Посуду помоешь?

С этими словами он покинул кухню и ушел в зал, где, судя по звукам, обрушился на диван и включил телевизор. Алина сполоснула тарелку, протерла стол и отправилась к себе.

На ее письменном столе царил идеальный порядок. Алина села на старенький стул с потертой блекло-зеленой обшивкой, протянула руку и вынула из аккуратной стопки тетрадку в твердом переплете.

Если бы Максим позвонил и сказал, что в скандале на всю школу нет ничего страшного… Если бы он еще сказал…

Ладно. Станем реалистами.

Она открыла тетрадь и прочла: «…в свете фонарика Никита выглядел неважно. Сузившиеся пожелтевшие глаза, скрюченные пальцы, окровавленный рот — ничто не выдавало в нем сейчас рафинированного джентльмена, пришедшего вечером скорбеть по погибшей подруге. Однако шеф узнал его и опустил пистолет.

— Приятного аппетита, — сварливо, но как-то по-родственному пожелал Андрей Петрович. — Развлекаемся?

— Так точно».

Подружка Светланка, бывшая, несмотря на солнечное имя, поклонницей готики и черного цвета, однажды восторженно заметила, что Алина пишет почти как Лавкрафт. Рассказы про вампира Никиту, который работал в милиции, нравились почти всем одноклассникам, а русичка сказала, что у Алины есть стиль. Правда, читала она статью о музее кукол в стенгазете, но все же…

Некоторое время Алина сидела просто так, крутя в руке гелевую ручку и ощущая знакомый трепет, охватывающий ее при мысли о своих героях, и теплую волну в груди. Никита и Андрей Петрович еще не знали, что со стороны новых захоронений к ним движутся оборотни, жаждущие мести за погибшего сородича — а она знала и уже видела, как двое спина к спине отстреливаются от рычащих и хрюкающих тварей.

«Оборотень не подавал признаков жизни. Шеф направил на него луч фонарика, и Никита увидел, как тает шерсть, обнажая пожелтевшее, бескровное лицо. Вскоре в траве лежало уже не чудовище, а молодой человек, почти мальчик. Никита вздохнул и отер губы тыльной стороной ладони.

Руки были теплыми. Шеф понимающе кивнул.

— Успокойся».

Немногословный, нордически спокойный Андрей Петрович был списан Алиной с Григория Альбертовича Токарева, учителя физики — хладнокровного, выдержанного и спокойного даже при объяснении новых тем.

«Никита откашлялся.

— Не понимаю, почему их стало так много.

Андрей Петрович усмехнулся.

— Это модно. К тому же все хотят жить вечно и вечно же оставаться молодыми.

Никита вздохнул:

— Уверяю вас, в том, чтобы жить вечно, нет ничего хорошего…»

«Алина».

Она вздрогнула и оторвалась от тетради. Приглушенный приятный голос был ей незнаком.

Оставив записи, Алина высунулась из комнаты. Миша валялся на диване и лениво переключал каналы телевизора. «Вам нужно кого-нибудь, — щелчок, — Nun liebe Kinder gebt fein, — щелчок, — Смотрите, коала, похоже, уснул, — щелчок, — Крупная железнодорожная…» Брат выглядел так, словно спал с открытыми глазами, и, возможно, так оно и было.

— Чего тебе, Мишель? — спросила Алина.

— А? — встрепенулся тот с выражением лица йога, грубо вырванного из нирваны.

— Ты меня звал?

— Куда? — не понял Миша. Алина махнула на него рукой.

— Спи.

Миша скорчил рожу и вернулся к прыжкам по каналам.

Усевшись за стол, Алина перечитала написанное, обнаружила в соседних абзацах повторяющееся слово «пожелтевший» и безжалостно вымарала его в обоих случаях. Ее сосед по парте Фролов, сочинявший детективы, не был столь щепетилен в подобных вопросах, считая, что написанное пером не вырубить топором — за что и получал «неуды» в сочинениях по литературе, где придерживался той же методы.

«Все повторяется из века в век, и все до страшного неизменно. Ты же, теряя друзей и любовь, проходя через столь похожие муки и ужасы, остаешься прежним, с болью понимая, что не нашел нового опыта, что не можешь измениться ни к лучшему, ни к худшему…»

«Алина».

Она дернулась, словно от удара. Голос пришел откуда-то справа и сверху, но, медленно развернувшись на стуле, Алина, разумеется, никого не увидела.

Некоторое время она сидела тихо-тихо, вслушиваясь в каждый шорох. «Alle warten auf das Licht,» — надрывались за стеной Rammstein, за окном нескончаемым потоком шли машины, и из квартиры сверху неслось душераздирающее мяуканье кота, с которым играл маленький Владик, пытаясь, по всей видимости, пропустить несчастное животное через мясорубку.

«Алина».

Голос был совершенно реален.

Алина зажмурилась и потрясла головой. Переутомилась. Она просто устала. Неделя выдалась тяжелой — четыре контрольных работы, да и сегодня без приключений не обошлось. Надо убрать тетрадку, лечь на кровать и постараться уснуть.

«Алина».

Она пискнула, словно полупридушенная мышь. Надо поспать основательно — дефицит сна у нее огромнейший: сидела за учебниками до трех ночи всю неделю, чтобы справиться с тестами на пять баллов. Собственно говоря, пару у географички она именно поэтому и получила — не могла понять от недосыпу, о чем ее вообще спрашивают.

«А-ли-на, — вразбивку повторил голос. — А-ли-на».

— Кто… кто тут? — прошептала Алина. Господи-господи, она говорит сама с собой. Вот услышит Мишель или не дай Бог родители — насмешек и подколов тогда не оберешься. Мамочка великая любительница язвительно обсасывать чужие недостатки.

«Узиль» — охотно откликнулся голос.

Слово или же имя было Алине незнакомо. Она с ужасом почувствовала, как холодеет в животе, словно невидимая рука пробралась туда и неспешно перебирает внутренности. Страстно, до зуда захотелось зажать уши, но Алина почему-то поняла, что голос от этого никуда не денется.

— Кто? — хрипло переспросила Алина.

«Узиль, — повторил голос. — Меня зовут Узиль».

Ее бабка, отцова мать, сошла с ума после смерти мужа. Алина помнила, как та с безжизненным лицом и пустыми, остекленевшими глазами бродила по квартире или сидела, уставившись в одну точку и ведя монотонные беседы с невидимой птицей. Птица загадывала загадки, долбя бабку клювом в случае неправильного ответа, и тогда несчастная старуха начинала вопить и метаться, прикрывая ладонями темя. Алина боялась ее до трясучки, и вот теперь недуг давно скончавшейся женщины пришел и к ней самой.

«Ты не сошла с ума, — живо поведал голос. — Я Узиль, и я действительно говорю с тобой».

Алина взвизгнула и закрыла уши ладонями. Нет, нет, нет, это невозможно, она не слышит, не слышит, не слышит. Поскуливая от ужаса, Алина сползла под стол и прижалась к стене. Господи, пожалуйста, она не может сойти с ума, этого голоса нет на самом деле, она его не слышит, пожалуйста, Господи, она не слышит!

«Ты слышишь» — заверил Узиль.

— Нет, — прошептала Алина, зажмурившись и содрогаясь от беззвучных рыданий. Кто-то ухватил ее за руки и поволок из-под стола. Алина вяло упиралась, решив, что все кончено, и уже приехала бригада из дурдома.

— Алька! Алька, ты что?

Алину поставили на ноги и довольно резко тряхнули.

— Алька! Да посмотри ты на меня!

«Это твой брат».

Приоткрыв веки, Алина действительно увидела Мишу, встрепанного и не на шутку испуганного, а увидев, разрыдалась в голос, уткнувшись носом в братову грудь, словно тот был единственным стабильным существом среди гибнущего мира ratio.

— Аля, — судя по голосу, Миша тоже был в панике. — Аля, ну что такое?

— М-мне плохо, — проговорила Алина, заикаясь, вздрагивая и хлюпая носом. — М-Миш, мне плохо…

— Где плохо? — он уже готов был бежать за лекарствами, вызывать «скорую» и названивать маме на работу одновременно. — Тошнит? Или сердце? Чего, Аль?

— Знобит, — пожаловалась Алина. — К-кружится все…

«Не волнуйся».

И стало темно. Очень темно, холодно и жутко.

Когда тьма рассеялась, оставив после себя головную боль и ломоту во всех суставах, Алина обнаружила, что лежит в кровати, до самого носа укутанная одеялом, а сидящий в ногах Миша, бледный и очень серьезный, размешивает в кружке растворимый аспирин.

— Ты в обморок упала, — сообщил он. — Это грипп, Алька, он всегда так резко начинается. Ты не беспокойся.

— Угу, — кивнула Алина, с ужасом осознавая присутствие в комнате кого-то еще, очень близко, почти вплотную. Если бы можно было свернуться клубочком и спрятаться от него под одеялом…

— Выпей. Это аспирин, хороший, немецкий.

— Не могу, — прошептала Алина, чувствуя, что при малейшем движении мир начинает вращаться и скользить куда-то вниз. — Миш, я сесть не могу, меня мутит.

«Лекарство надо выпить, — не замедлил вмешаться Узиль. — Тебе будет немного легче, правда. Пей же!»

— Давай я тебя с ложечки напою, — предложил Миша.

Алина кивнула и через силу, в семь приемов проглотила аспирин. Потом она свернулась под одеялом, подтянув ноги к подбородку, и, как бывало в детстве, попросила:

— Почитай мне, пожалуйста, что-нибудь хорошее.

И Миша стал читать ее любимого «Кузнеца из Большого Вуттона». Иногда принимался звонить телефон, и тогда он выходил в коридор и отрывисто бросал в трубку: «Нет, не приду. Не ждите меня. Проблемы, да». Мишу, прирожденного тамаду, ждали сокурсники на очередной пирушке.

Алине очень хотелось признаться, что ей плохо вовсе не из-за гриппа, а от того, что она слышит голос в голове. Зарывшись в одеяло, словно в нору, она с каким-то вязким равнодушием думала, что сошла с ума и деваться теперь некуда. Рано или поздно она будет биться в мягкие стены психбольницы, кричать и пытаться хоть где-то укрыться от тихого голоса, от присутствия Узиля.

На улице пошел дождь. Миша читал про волшебную страну, а по стеклу ползли капли, и за окном было сумеречно, грустно и уныло. По углам, за шторами густели тени, росли и шевелились. Смеркалось.

— Скоро мама придет, — сказал Миша, и тогда Алине внезапно привиделось, что они снова стали детьми и, как раньше, сидят на диване, беседуют о чем-то простом, но важном для малышей, попивая какао, и ждут родителей с работы, а темнеющая комната словно бы раздвигается, теряя границы, превращаясь в неведомый край. Только в те времена они оба были легки и беззаботны, и Алина не тонула в липком омуте безумия…

Мама вернется и не будет ее ругать. Увидев лицо Миши, когда тот отопрет дверь, она превратится из яростной фурии во встревоженную квохчущую наседку и примется поить Алину лекарствами, причитать и всплескивать руками. Мама не будет ругать… но мысль об избавлении от скандала не радовала.

— Да, скоро, — кивнула Алина. — Уже почти темно.

Желтый свет ночника выделил их из сумерек оберегающим пятном. Вот было бы здорово зажечь внутри себя такое же охранительное уютное пламя, которое никого не пропустит к ее мыслям и поможет заглушить любые ненужные слова.

— Почему? — спросила Алина одними губами. — Почему именно я?

«И невдомек ему было, что звезда в нем, что она затаилась в ожидании назначенного срока» — процитировал Узиль.

Алине показалось, что он улыбается.

* * *

Алина вернулась в школу после каникул, уже в новой четверти. Ее болезнь врач определил странными прихотями молодого организма, впрочем, написав в справке «ОРВИ».

В классе никто не проявил особенной радости по поводу возвращения «училкиной дочки», но, сидя за партой и ощущая вялую легкость и безразличие, Алина прекрасно понимала, что теперь никогда больше не будет одинока.

Узиль был ненавязчив. Он заговаривал с Алиной не так уж и часто, раза три на дню, однако она постоянно чувствовала его присутствие, словно кто-то щекотал ее перышком за ухом или дул в волосы на затылке. Однажды Алина взяла мифологический словарь и обнаружила крохотную заметку: «Узиль — старший ангел, помощник серафимов, либо архангелов, управитель ветров, отец нефалимов».

«Да, это я» — просто подтвердил он, когда Алина захлопнула книгу, и больше не высказывался по этому поводу.

Ладно, пусть будет ангел.

К волшебным существам Алина была неравнодушна, как и все девчонки ее возраста, но одно дело читать «Некрономикон» и Брема Стокера, сочиняя истории про вампира-милиционера, и совсем другое — встретить не в фантазиях, а на самом деле ангела, говорящего с тобою. Не занятно это было и не экзотично, а страшно. По-настоящему страшно.

Кстати про вампира: за две недели сидения дома Алина не добавила ни строчки к приключениям Никиты, хотя раньше использовала любую возможность для сочинительства. Любимый герой, с которым ей приятно было иметь дело, как-то поблек и истерся, став глупым, детским, неинтересным рядом с новыми героями ее, Алининой, жизни…

Во время болезни, когда спала температура и появилась возможность рассуждать логически, Алина составила для себя что-то вроде модели поведения: никому ничего не рассказывать — это решено было сразу и окончательно; не нервничать, вести себя как раньше; и самое главное — не отвечать на вопросы Узиля вслух.

«Это умное решение» — отреагировал тот.

Несмотря на то, что Алина окончила четверть без троек, родители наняли ей репетитора по английскому языку — старейшего педагога школы Веронику Марковну, которая хоть и была, как говорится, свидетелем революции 1789 года, но имела ясную память и знала английский чуть ли не лучше англичан. В ее маленький кабинет на третьем этаже Алина приходила по пятницам после уроков и не просто приходила, а, что называется, летела на крыльях: вместе с ней у Вероники Марковны занимался и Максим, подтягивавший иностранный для поступления в университет на факультет лингвистики.

Обычно он появлялся раньше. Входя в класс, Алина видела Максима за последней партой — надев наушники, он прорешивал аудиотесты, скрючившись над бланками ответов, словно горгулья. Алина усаживалась за стол, открывала книжку и начинала переводить выделенное учительницей — всегда из «Саги о Форсайтах», кою Вероника Марковна считала лучшим пособием для углубленного изучения языка. Потом Максим подходил к учительнице со своими листками и, пока она сверяла ответы с ключом, ждал, равнодушно глядя в черное окно, затем получал очередное задание и кассету, вновь сливался с магнитофоном, и его взгляд становился загадочно-отрешенным. Алина пересказывала прочитанное, отвечала на вопросы и принималась анализировать статьи из «Moscow News», в основном, про политику и спорт — не слишком интересные, но и не такие тупые, как тексты из интернета, которые выкладывались на уроках в ее классе. Краем глаза Алина посматривала на Максима. Его скульптурный горбоносый профиль резко выделялся на фоне вечернего окна, и было в этом нечто барельефное, историчное, романтическое. Доделав тест и выяснив результаты (Вероника Марковна тягуче приговаривала в нос: «Максим, ну как же вы путаете Perfect и Perfect Progressive? Есть же схемы…»), он неуловимо быстрым движением выкладывал на стол купюры, которые учительница так же изящно прибирала, и удалялся, закинув на плечо рюкзак с физиономией Гомера Симпсона и волоча потертую черную куртку чуть ли не по полу. Алина отчитывалась по статье и выходила в пустой гулкий коридор, в котором уборщицы уже выключили лампы. Звук ее шагов отлетал от стен, становясь громким и пугающим — тогда Алина сбегала по лестнице на первый этаж, где было людно и шумно: занимались на долгой продленке малыши, в спортзале играли в баскетбол и теннис, нещадно колотя по мячам, в танцклассе шел урок ритмики у второй смены, а в актовом зале — репетиция школьной рок-группы, деловито обсуждали сериалы и политику родители, рассевшись на лавочках вдоль стен и поджидая своих чад. Алина переобувалась, натягивала куртку и выходила в мокрый тоскливый ноябрь, нестрашно таращившийся на нее разноцветными глазами окон.

Самым главным было то, что в пятничный вечер Узиль молчал, и Алина почти не ощущала присутствия, словно его никогда и не было, а ей все почудилось от усталости или приснилось. И она брела домой, жадно вдыхая влажный холодный воздух, а под ногами утробно чавкали осенние листья — теперь не разноцветные, а одинаково бурые, и вокруг фонарей висел дрожащий дождевой ореол.

Алина шла и думала о Максиме.

Что она вообще знала о мальчишках, кроме того, что они любят тяжелую музыку, крепко выражаются и готовы гонять в футбол с утра до вечера, хотя, к примеру, не имеют понятия, как пишется слово «футбол» Иногда Алине мнилось, что они существа с другой планеты. Тогда Узиль объявлялся, и его приход Алина ощущала как деликатное покашливание: спроси меня, уж я-то в курсе, но заговаривать с ним Алина не смела — это был бы еще один шаг за тот край, откуда возврата не будет.

Порой ей очень хотелось рассказать об Узиле хоть кому-то. Сходить к психологу или в церковь, или даже взять и выложить все Мише. Алину останавливало то, что после таких рассказов следовала бы непременная и немедленная закладка в дурдом.

Но однажды она почти решилась.

В тот день к брату в гости пришел старинный приятель Олег. В прежние времена он был известным городским ролевиком, носил гордое имя Ольгерд и бегал с мечом и в кольчуге по лесам, пугая грибников и дачников ревом «Ненавижу тварей Врага!» Пару раз Олег-Ольгерд даже выбирался на Хоббитские игры, где поводил тамошний заносчивый люд до восторженных припадков беглой речью на синдарине и профессиональным ведением боя. Но однажды на турнире викинг Зигфрид из молодых да ранних очень грубо отправил его в нокдаун. Полежав в больнице с черепно-мозговой травмой, он совершенно неожиданно отрекся от Средиземья, объявив ролевые игры ересью и, вместо того, чтобы поступать в заборостроительный колледж, двинулся в политех на факультет богословия и религиоведения. Столь резкое обращение Савла в Павла удивило и, пожалуй, что напугало всех знакомых, и долго еще под окнами Олега звучал тоненький хор эльфов и хоббитов с номером «Вернись, мы все простим». Радовались переменам только матушка с батюшкой: наконец-то их обожаемое дитя взялось за ум и перестало шастать черт знает где непонятно с кем. Миша, с которым Олег водил дружбу в бытность свою Ольгердом, отнесся к переменам в приятеле со своеобычным пофигизмом: чем бы дитя не тешилось, лишь бы в долг давало, и Олег по-прежнему был частым гостем в квартире Алтуфьевых. Правда если раньше он появлялся в кольчуге и с мечом или луком, то теперь приходил в аккуратном черном костюмчике, белой рубашке и до блеска начищенных ботинках, напоминая почему-то агента Смита в молодых летах.

Увидев его в комнате, Алина вдруг очень обрадовалась. Олег был неболтлив, а в психологии разбирался на очень хорошем уровне.

— Привет, — сказала она, стаскивая обувь и шлепая по линолеуму без тапок. Мама не велела ходить просто так, в носках, но ее и дома не было. — Как жизнь молодая?

Олег оторвался от рассматривания рисунков на стенах — а рисунки в комнате висели так густо, что заслоняли обои почти полностью — и ответил:

— Просто восхитительно, — он указал на стену и добавил: — Знаешь, каждый раз нахожу тут что-то новое. Вот это, — его палец ткнул в изображение дремлющего под кустом эльфа с золотой арфой в руках, — свеженькое, нет?

— Свеженькое, — подтвердила Алина. — Мой одноклассник рисовал, Даэронгвай. Ты бы должен его знать, он с десяти лет по ролевкам ходит.

Даэронгвай, он же Кирилл Смолин имел несчастье натолкнуться в первом классе на книгу «Хоббит, или Туда и обратно» и с тех пор стал не просто ролевиком, а «настоящим эльфом, и не вздумайте возражать, а то у меня меч при себе, и я постою за честь Перворожденного!» Это о нем ходил анекдот: стоит Кирилл у зеркала с ножницами, щупает уши и говорит: заострить-то я их заострю, а вот как бы еще и оттопырить? Больше всего он мечтал прописать ник в паспорте: Даэронгвай Петрович Смолин, на что родители с безумными глазами крутили пальцем у виска, предметно подумывая о психиатрической помощи единственному сыну и наследнику.

— Отъявленный и заядлый, — подтвердила Алина, — но очень хороший человек, даже при таком вывихе.

«Что хуже, интересно, считать себя эльфом на полном серьезе или слышать голос ангела, — подумала она. — У кого из нас вывих сложнее?»

— Это не вывих, — с видом знатока заметил Олег. — Это детство в ж…пе еще не отыграло.

— Сэр! — с деланным изумлением воскликнула Алина. — Как же вы можете произносить такое ужасное слово?

Олег усмехнулся.

— Вылетает иногда. Из прошлой жизни.

В прошлой жизни — еще до своего «обращения» Олег был матерщинником на грани искусства, причем очень высокого искусства. Помнится, Алина удивилась такому определению, но Миша сказал, что послать человека на… может каждый, но послать так, чтобы обматеренный стал с нетерпением ждать путешествия способен далеко не всякий, более просвещенные именуют подобные действия Дипломатией…

Тут в комнату вместился Миша, изрядно нагруженный тарелочками и блюдцами с закусками. Как он при этом умудрялся держать поллитровые кружки с пивом, было загадкой для простого ума.

— Быстро руки мыть, свинюшка, — приказал он, сгружая добро на стол, — а то мы ждать не будем. Все съедим, выпьем и расколотим, Давай шевели булками, карусель уже поехала.

В ванной Алина оперлась на раковину и несколько минут смотрела на свое посеревшее усталое лицо. По законам жанра следовало бы добавить ввалившиеся щеки, подумала она, однако щеки были гладкими, круглыми и только с двумя небольшими прыщиками.

— Неплохо. Вроде бы, — сказала Алина, когда тугая струя воды из крана ударила в фаянс. Она мыла руки долго и тщательно, словно готовилась к операции; пена падала в воду и утягивалась в сточное отверстие.

— Алька, е-мое! — взревел в комнате Миша некормленым ведмедем. — То тебя палкой руки мыть не загонишь, а то не выманишь оттудова! Ты утонула, что ли?

Алина выключила воду и похлопала по лицу мокрыми ладонями. Ну вот, теперь вид у нас приятный и аккуратный, нам говаривал диккенсовский Сэм, можно и к столу.

Олег, усевшись с ногами на кровати, аккуратно кушал салат. Свою кружку он зажал между коленей, Миша плюхнулся на пол, прижавшись спиной к батарее. На ковре расставлена была снедь и лежала пышно взбитая подушка — для Алины.

— Ну куда ты сразу булкам место ищешь? Под локоток надо, под локоток.

Теперь правильно…

— Прямо восточная вечеринка, — заметила Алина, устроившись так, как советовал брат. Тот взял в руки невиданных размеров бутерброд с бужениной и приказал:

— Давай бери кружку.

Алина взяла и тотчас же ощутила укол за ухом. Узиль, по всей видимости, был за здоровый образ жизни.

«Пиво вредно для печени» — не замедлил высказаться он. «Отстань», — подумала Алина. Узиль обиженно фыркнул.

— Ну что, други, за встречу?

Пиво, вопреки обычаю Миши покупать всякую дрянь, оказалось вполне пристойным. Алина сделала несколько глотков и потянулась к полосатику.

— Рыба — друг человека, — с умным видом провозгласил Миша, — особенно если идет под пиво.

— Значит, человек ест своих друзей? — спросил Олег, принявшись за копченую мойву, жирную, крупную, блестящую.

Миша задумался и изрек:

— Он их использует. Нагло.

— Тогда за друзей, — предложила тост Алина, и троица сдвинула кружки.

Миша довольно крякнул и, отерев губы от пены, заметил:

— Тамада растет.

Вскоре пиво кончилось (последним был провозглашен стандартный тост «За родителей, которые придут не скоро» — супруги Алтуфьевы были в школе на собрании, что и стало, собственно, поводом для посиделок), и разговор зашел о кулинарии — Миша рассказал, чем плов отличается от рисовой каши с мясом: все компоненты в нем идут слоями, не перемешиваясь; о международном положении — кругом враги! ну вы и пессимист, батенька; о книгах — «Ночной дозор» чемпион; а потом как-то сам собой выключился верхний свет, и Алина принесла свечи. В комнате сразу стало уютно, тихо и спокойно. Глядя на язычок огня, Алина испытывала какое-то дремотное первобытное чувство.

— Вы верите в духов, ребята? — спросила она, прислушиваясь к Узилю.

Тот сидел тише мышки, как будто его и не было.

— Нет, — твердо ответил Миша, — и другим не советую. Леру помнишь?

Алина кивнула. Черноволосая красавица с зелеными глазами, невероятно готичная и обаятельная, ей очень нравилась. Единственная из Мишиных подруг, она общалась с Алиной почти на равных, и это от нее Алина узнала о Стокере, что само по себе примечательно.

— Она тоже в духов верила. А потом ее отловили два психа, которые мнили себя инквизиторами, отвезли за город и хотели сжечь.

— Ни фига-а… — протянула Алина. Олег ослабил узел галстука, взял ломтик сыра и сказал:

— А я этот случай знаю. Ее тогда Сигурд освободил, он в том районе искал дракона, — Олег усмехнулся. — Прикиньте, эти придурки читают якобы приговор суда, а тут из кустов вылетает Сигурд в полном вооружении и с мечом. Причем с настоящим мечом, не с деревяшкой, ему батя на заводе отковал. Те, понятное дело, бежать, и что самое интересное, Сигурд реально думал, что попал на эпизод своей ролевки. Ему девчонка только через час объяснила, что к чему, когда говорить смогла.

— А не верила бы в духов, ничего бы не случилось, — нравоучительно подвел итог Миша. — Как говорится, trust no оne.

Алина тоже не верила в духов, но те, как оказалось, не особо обращали внимание на ее веру или безверие, просто прокручивали собственные дела.

— Олег, а ты?

— Я? — Олег отломил от сыра небольшой кусочек и засунул его за щеку. — Как вам сказать… Я исхожу из того, что все духи есть экзистенциальная персонификация нашего бытия на платоновский мир идей, примерно так.

Алина посмотрела на него, с трупом подавляя желание сказать анекдотическое «чаво?», а Миша почти рассердился.

— Ты че, дурак? — спросил он. — Или нас за дураков держишь? Какая там персонификация? Альке просто любопытно мнение профессионала, как обстоит дело с духами и прочими ангелами.

«Перевод с русского на русский» — иронично прокомментировал Узиль. «Заткнись, — посоветовала Алина и добавила: — Гад.»

— Религия говорит: есть светлые духи, рать Господа и духи темные, воинство Люцифера, — ответил Олег без обид. — А поле битвы сердце человеческое, иногда люди их видят… после трех бутылок.

Алина помолчала, собираясь с мыслями, и спросила:

— А бывает так, чтобы человек слышал голос ангела?

«Бывает», — резво откликнулся Узиль.

— Бывало, — сказал Олег, прикончив, наконец, свой сыр. — В ветхозаветные времена, в основном, когда людям приходилось постоянно объяснять, что руки надо мыть, а попу — вытирать. Пардон, Аль, прости старого пошляка… Но тогда ангелы шныряли туда-сюда почти каждый день. Потом, конечно, с развитием цивилизации они стали появляться реже, ну а сейчас господа с крыльями перешли в ведомство психиатрии.

Узиль хмыкнул. Алине показалось, что по ее позвоночнику провели мокрым пальцем. Психиатрия… Так она и думала.

«Психиатрия тобой обязательно займется, — устало пообещал Узиль, — если ты не перестанешь себя накручивать. Я уже измучился повторять, что ты здорова, можно поверить на слово ангелу или как?»

«У, какие мы сегодня говорливые» — ядовито подумала Алина. Прекрасно: она подтрунивает над обладателем голоса в ее голове. Оптимизм очень полезен для больного, который хочет поправиться.

Кто сказал, что она не хочет?

— А зачем они являются?

Мишу высокие материи не интересовали. Он вовсю отдавал должное собственноручно приготовленному салату, швыряя в рот пальцами тонкие ломтики морковки и кусочки спаржи, рядом с ним хотелось выставить табличку: «Осторожно, работает профессионал!»

— За тем за самым, — Олег ослабил узел галстука еще сильнее. — Известить о чем-то. Типа, Моисей, там на горе три бутылки стоят (три бутылки были для бывшего викинга, судя по всему, знаковым количеством полезных предметов). А если серьезно, то ангелы приносят Божью волю, славят Его, охраняют людей и воюют с бесами, тут сама разбирайся, что тебе больше нравится. А бесы обычно бьют под ребра граждан мужского пола, начинающих седеть.

«Весельчак, — отметил Узиль. — Все правильно.»

— Я вас покину, дети мои, — сказал Миша, поднимаясь и ковыряя в зубах. Ноги у него затекли, и держался он весьма нетвердо. — Все-таки влить — это радость, а отлить — это счастье.

И он поковылял к двери.

— Пошляк, — проронил Олег. — С нами дама.

— Кто, Алька? — отмахнулся Миша и вышел в коридор, где вскоре обо что-то споткнулся и огласил квартиру громовым «мазафака!»

— Раздолбай, — вздохнул Олег. — Как вы его терпите?

— Он самый лучший брат на свете, — убежденно произнесла Алина. Олег кивнул.

— Сразу видно, писатель говорит. Как там, кстати, Никита поживает?

Несмотря на обращение, фантастику и фэнтези Олег скупал в магазинах погонными метрами и читал с удовольствием, давая Алине весьма ценные стилистические советы и мифологические консультации. Алина пожала плечами.

— Никак. Детство это все в сидячем месте.

— Ну зачем же так самокритично? — спросил Олег и снял галстук совсем, заодно расстегнув пару пуговиц. Алина увидела под его ключицей кусочек знакомой татуировки: гнома с молотом. — Получалось-то вроде неплохо.

Алина пожала плечами. Легенды и сказки слишком быстро стали былью, вот только, увы, без положительных моментов.

«Ты просто не хочешь их видеть», — встрял Узиль.

— Не знаю, может быть, творческий кризис.

— Бывает, согласился Олег. — Самое главное, не надо с этим бороться. Сам пришел, сам и уйдет, раз не полный идиот, — Алина улыбнулась рифме, и Олег продолжал: — А Никита чел интересный, не стоит его так быстро хоронить, я считаю.

— Спасибо, Олег, — сказала Алина. — Ты меня всегда поддерживаешь.

— Да ладно, — махнул рукой Олег, но было видно, что он польщен. — Если что, обращайся, разрулим твои проблемы.

Он мог бы все поправить. Разложил бы по полочкам причины и устранил, пусть частично, следствия, и никому ни о чем бы не проболтался, но почему-то Алина понимала, что не сможет ничего рассказать Олегу, хоть ей и хочется этого, очень хочется.

Она промолчала. Поправила горелой спичкой огонек свечи, слушая, как Миша на кухне нарезает новую снедь, напевая себе под нос, а потом улыбнулась и, собрав в кулак все силы, чтоб голос прозвучал спокойно и уверенно, ответила:

— Все в порядке.

* * *

Причину появления Узиля Алина выпытывала долго.

За это время отплакался дождем ноябрь, и уже не за горами был Новый год. В школе царил дух праздника, который не могли испортить даже четвертные контрольные, на всех окнах появились бумажные снежинки, а в классах и коридорах — гирлянды и стенгазеты.

За это время Миша и его подруга Аннушка успели подать заявление в ЗАГС и разбежаться. Брат сказал Алине, что не судьба ей стать тетушкой в ближайшие пять лет, после чего на радостях учинил мальчишник и сотоварищи отравился, угодив на три дня в реанимацию.

За это время Алину стали считать гением. Когда ее вызывали, Узиль принимался сыпать подсказками; Алина бодро стучала мелком по доске, выводя новые, логически безукоризненные доказательства теорем и решая задачи на университетском уровне. Учителя впадали в радостный шок, и сам собою зашел разговор о медали. Родители в беседах со знакомыми отчаянно задирали нос, видя дочь минимум в МГУ. Одноклассники тихо ненавидели.

Алина прижала Узиля к стенке грубым шантажом. Заперлась в ванной с самым большим ножом, который только смогла найти в квартире, и поставила вопрос ребром: или незваный гость наконец признается, зачем притащился, без отговорок по поводу того, что правду знать пока рано, или она режет вены, потому что терять ей нечего. Она устала и на самом деле хочет лечь и не встать никогда, потому что доведена до высшей степени физического и духовного истощения и действительно больше так не может. В общем, или — или.

Узиль понял.

Объяснял он долго и нудно, с эвфемизмами и экивоками, с недомолвками и невнятицами, и по его словам выходило, что давно продуманный и четко выверенный начальством план погубила случайность.

Итак, четырнадцать лет назад молодой женщине надлежало принести весть о рождении у нее чудесного младенца. Так как именно в то время отборные войска Отступника совершили дерзкую вылазку в Верхние пределы, и большие чины были заняты в действующей армии, то с новостью отправили Узиля, сорвав его прямо с поля боя.

Кстати сказать, в те времена он был очень занят. Помимо проведения операции в тылу противника, требовалось еще заткнуть растущую щель в подмир, чтобы ставленник Отступника Элронд не полез разведывать, хороша ли для его народа Новая Зеландия, надо было отсрочить клонирование и окоротить агрессию па-лаценоидов в отношении рода Эу… в общем, много чего лежало тогда на пернатых Узилевых плечах, и из-за этой загрузки, да еще и контузии на фронте — проклятый Андрамеллех, бил из засады, отказавшись по трусости от открытого боя! — он упустил две вещи: а) женщина забеременела не от законного мужа, которого ей подобрал сам Стратег, а от соседа по лестничной площадке и б) это случилось на три месяца раньше установленного небом срока.

И это был крах.

Конечно, весть Узиль принес: приснился женщине в виде огненного шара и поведал о том, что она знала и без него: родится ребенок, и всем будет. Что именно будет, осталось невыясненным — соседи сверху, алкаши в десятом поколении пролили кухню, и будущая мама вскочила так резво, что Узиль от неожиданности перелетел аж в третий слой подмира, где эльфы по безграмотности приняли его за Эру Илюватара.

Масштабы краха выяснились после родов. По плану должен был появиться на свет мальчик, гений, вундеркинд и прочая. А родилась девочка. Идиотка, кроме того, с физическим уродством. Запертый в ее теле Совершенный дух, простите за выражение, деградировал, банально забыв о возложенной на него Миссии.

Узиля примерно наказали, на месяц отстранив от благодати. Пока он кружил в хаосе, размышляя о случившемся, Совет восьми пытался найти максимально выгодное решение «Вопроса Совершенного». Напрашивался очень простой вариант: умертвить младенца и зачать нового, в нужные сроки и от того, кого надо. Однако на составление нового плана уходило чересчур много времени, а Миссия ждать не могла. И тому же выяснилось, что нужная женщина тем временем развелась с мужем, а балласт в виде ребенка-инвалида сбросила в дом малютки.

Исцелитель предложил вариант, устроивший всех, лишний раз доказав, что в критической ситуации штатские намного изобретательней военщины. Ребенка надлежало вылечить (не до гениальности, но до общественной нормы), передать в приличную семью на усыновление, хорошо воспитать и направить на выполнение миссии, с коей, в принципе, можно справиться и в женском теле. Справилась же Жанна д'Арк с заданием меньшего масштаба!

Случившееся с малышкой называли чудом. За год она догнала в развитии здоровых детей, а физическая ущербность исчезла сама собой, и из всех документов тоже. Потом девочку усыновила семья педагогов, и стала крошка жить-поживать и добра наживать. Совершенный дух тоже оправился от недуга и получил возможность воспринимать себе подобных. Тут и появился Узиль, прощенный Советом, чтобы направлять Избранную на нужный путь.

Некоторое время Алина сидела на краю ванной, и в голове не было ни единой мысли, словно рассказ Узиля оглушил ее. Совет Восьми, Миссия. Избранная… и уродливая идиотка, усыновленная…

Она молчала, глядя на пятнышко на краю раковины. Щипало глаза, но Алина, знала, что плакать не будет, что утратила такую возможность. В ней было тихо, темно и пусто, ее прежний спокойный мир рухнул окончательно, и теперь во внутренней тьме носились осколки планет и дрожали точки, которым не скоро удастся взорваться новыми светилами.

— Значит, мама мне не мама, — прошептала Алина, — значит, я им не дочь…

«Ничего это не значит, — промолвил Узиль. — Они воспитали тебя как родную, вот что главное. А твоя биологическая мать больше никогда не вспоминала о своем больном ребенке».

Алина вздохнула и прижала лезвие ножа плашмя к щеке.

— В чем же моя миссия? — спросила она. — Рассказывай.

* * *

Утро началось как обычно: соседи сверху что-то уронили и громко выматерились, за стеной девочка врубила группу «Корни» на полную дурь и в довершение всего под окном заорали коты, выясняя отношения.

Дэн протянул руку, взял с тумбочки сигарету и щелкнул тяжелой серебряной зажигалкой. Зов стучал в нем, долбил в виски и туманил зрение. Дым вставал комом в горле и легких. Через силу Дэн улыбнулся и загасил сигарету о руку.

Боль встряхнула, заставив взвыть и сжать зубы, зато зов притих, присмирел, словно бы увял. Дэн вздохнул — не облегченно, но свободно — и сел в постели. Некоторое время он оглядывал комнату, словно не мог понять, куда это его занесло во время сна. Помещение, впрочем, оказалось давно знакомым: линялые обои в цветочек непритязательного бледно-желтого цвета, давно не беленный потолок, письменный стол, заваленный газетами и стеллаж, под завязку набитый книгами. Мебель досталась Дэну от прежних хозяев и большая часть вещей тоже; все это давно пора было выбросить, но Дэн или жалел служившую многим поколениям обитателей квартиры рухлядь, или ему было лень подбирать новые предметы интерьера — он и сам не знал точно. Единственной вещью, которую Дэн приобрел для комнаты сам, была пепельница в форме массивной бронзовой змеи, в кольца которой полагалось кидать окурки. При желании ею можно было и убить; покупая пепельницу, Дэн подумал: «На всякий случай…» Случаи в Дэновой жизни действительно были всякими, но отбиваться от противника пепельницей ему еще не приходилось, чему он, надо полагать, радовался.

В окно стучала снежная крупа, было сумрачно и тоскливо. Дэн раскурил сигарету заново, потер шрам под левым соском и вздохнул опять.

Зов тревожил его не так уж часто, в основном, когда Дэн вспоминал о матери. Зов был с ним с тех пор, когда он узнал и понял свою половинчатую суть и вскричал к Небу: за что?

Он был ошибкой Создателя.

Вначале сотворены были ангелы. Совершенные и безупречные. Огненные крылья ветров, солнечные вихри, несущие Славу Божию мирам и кару отступникам.

Затем пришел черед людей. Слабых и хрупких. Смертных и жалких. Дивных и прекрасных, поскольку их полюбили и одарили с невыразимой щедростью.

Ангелов и людей было много. Дэн был один.

Противоестественное существо, смешение пламенного духа и человеческой души, ангельская мудрость, отягощенная смертной плотью. Растянутое между Высью и Твердью стремлением к великому знанию запредельных пространств и болью людского ограниченного времени — вот что такое был Дэн, нефалим, миф.

Когда зов плотской, тварной части его сути просыпался и начинал стягивать горло, Дэн причинял себе боль.

Его бытие было болью.

Зазвонил телефон. Стряхнув с сигареты столбик пепла, Дэн протянул руку и поднял трубку.

— Уже не спишь?

— Благодаря тебе, — Дэн затянулся, утопил окурок в пепельнице и нашарил в пачке сигарету, как оказалось последнюю.

— Профессор ждет.

— И что? — выпустив в потолок струйку дыма, Дэн с силой впечатал окурок в локтевой сгиб. В голове стало светло и звонко. — Чего мне кидаться к вам по первому зову?

— Свинья ты неблагодарная. Сколько мы для тебя сделали, забыл?

Дэн ничего не забывал. Никогда.

— Это вы забыли, как я профессорову дочку из притона вытащил, — жестко промолвил он. — И плевать мне, кто и что там ждет, пусть Соколов сам разбирается.

На том конце провода шумно и обиженно засопели.

— Пожалуйста, Дэн…

Дэн помолчал для проформы. Пусть знают, кто тут хозяин тайги.

— Кто там у вас? — спросил он.

Нескольно минут шли вводные характеристики; Дэн слушал, жалея, что кончились сигареты. Потом он проронил ленивое «Хватит» и повесил трубку. Зов исчез, будто и не появлялся — спасибо боли и злости на эту компанию придурков.

Метель усиливалась, и никуда идти не хотелось. Дэн энергично похлопал себя по щекам, спустил ноги с кровати и, обув старые, разношенные тапки, поплелся в ванную.

Там он несколько минут рассматривал в зеркале отражение угрюмого молодого человека, который — если побреется и причешется — вполне сойдет за девушку. Даже внешность у него была ангельская: огромные темные глазищи, маленький нос, пухлые губы и кудрявые волосы — хоть икону пиши.

«Неудивительно, что ко мне пристают геи» — подумал Дэн, включив воду. Кран проворчал что-то невразумительно-обидное и выдавил из себя единственную ржавую каплю. Дэн поскреб щетину и решил не бриться всухую.

Кухня не порадовала обилием разносолов, но Дэн не был гурманом. Ангелы не едят вообще (и соответственно не ходят по нужде), люди жрут что ни попадя, Дэн предпочитал кофе и бутерброды, благо вода в чайнике имелась. Он рад был бы не есть совсем, но смертное тело требовало пищи. Оно много чего еще требовало, и это составляло одну из основных проблем Дэна.

Позавтракать спокойно ему так и не дали.

В дверь звякнули, нервно и требовательно. Дэн прошлепал в прихожую и как был, в одних трусах, предстал перед Андреем. Какое-то время они разглядывали друг друга, и Андрей видел только темную фигуру, а Дэн — обрюзгшего молодого человека высоченного роста, бывшего наркомана и алкоголика, бывшего священника, отлученного от православия, неудавшегося самоубийцу… Сощурившись, Дэн разглядел в Андрее несколько активных раковых клеток; впрочем, прикончит его далеко не рак.

— Профессор ждет, — сказал Андрей, и на верхней площадке шевельнулась чья-то нетерпеливая тень. Соколов взял в свою службу охраны почти всю бригаду, пасшую Центральный рынок.

— Я портки надену, нет? — довольно грубо бросил Дэн. — Или там невтерпеж?

Одеться ему позволили.

Во дворе ждал знакомый серебристый «джип». «Машина бандитов» — подумал Дэн, усаживаясь на заднее сиденье в компании Колюшки, громилы весом в восемь пудов. Андрей начал было рассказывать о новом клиенте, но Дэн отмахнулся.

— Мне Петров уже звонил.

Андрей недовольно засопел, но промолчал.

Кафедра богословия, на которой давным-давно разместилась организация «Окское философское единство», располагалась в главном корпусе политеха, и ехать туда приходилось через весь город. Дэн устроился поудобнее и задремал.

ОФЕ образовал профессор Соколов в первые годы дикого капитализма, когда вдруг разрешили все, сразу и всем. За несколько лет из клуба по интересам ОФЕ выросло в крупную значительную организацию, которая совершенно легально занималась тем, что называют эзотеричесним бизнесом: лечение нетрадиционными методами, помощь в разрешении конфликтных ситуаций и экстрасенсорные курсы, все с позволения Минздрава и его же официального заключения: это действительно помогает. Соколов, обладая недюжинной хваткой, сумел собрать неплохую команду из талантливых и одаренных в нужных сферах людей, которые за короткий срок на законных основаниях сколотили себе и профессору приличные капиталы. Нетрадиционная медицина благодаря умной рекламе не выходила из моды, клиентами ОФЕ были весьма обеспеченные люди, и со временем профессора окружил вполне естественный восторг и почитание как гуру и отца-основателя. Сим восторгам способствовало также и то, что Соколов говорил о социальной ответственности бизнесмена и философа, выделяя из средств ОФЕ, а порой даже и из собственного кармана суммы на ремонт аудиторий, оборудование компьютерных классов, материальную поддержку студентов-отличников и прочие PR-акции такого рода.

На Дэна организация наткнулась в естественном процессе поиска экстрасенсорно одаренных людей. Операция по вербовке разрабатывалась долго и тщательно и блестяще завершилась тогда, когда нефалима похитили не совсем здоровые психически граждане из секты «За чистоту веры» Ревнители православия и сторонники физического уничтожения иноверцев, они вышли на Дэна в тот момент, когда он по доброте душевной вывел у соседки по дому тараканов. Соседкина мать, чокнутая старуха и рьяный неофит, узрела в подобных действиях колдовство, коего православная церковь терпеть не может и сделала на волшебника наводку. Группа ОФЕ подоспела в тот миг, когда Дэна клеймили каленым железом, изгоняя беса. Когда Андрей на собственном горбу выносил измученного нефалима из подвала, на новеньком «мерседесе» подкатил профессор лично. Он вышел из машины и спросил, схватив Дэна за волосы и пристально глядя в мутные, закатившиеся глаза:

— Имя! Назови свое имя!

И Дэн, находившийся в полубессознательном состоянии от боли и абсолютно ничего не соображавший, ответил:

— Danayal…

Этим была решена как его судьба, так и судьба ОФЕ и самого профессора. У Соколова, человека очень умного и хваткого, почему-то не достало ума сообразить, что удерживать в подчинении действительно феноменальную личность — это совсем не то же самое, что заставлять работать на организацию сотрудников кафедры. Со временем Дэн до глубины души возненавидел алчную и ненасытную контору. Особенных пристрастий в жизни он не имел и очень четко осознавал границы своей благодарности, переступая их без всякого удовольствия. Так что профессор сотоварищи с большим волнением и тревогой ожидал момента кризиса, постепенно поняв, что Дэн стал инородным предметом в организме ОФЕ, а это было попросту опасно.

…В университет они добрались к началу второй пары, когда студенты разошлись по лекториям, и в коридорах было почти тихо. Предъявляя документы охраннику, Дэн мимоходом заметил, что у того начинается грипп. Предупредить бы… впрочем, ладно. Потом.

Кафедра богословия занимала целое крыло. Если прочие обходились одной, небольшом комнатой, то богословы благодаря деятельности своего патрона имели возможность не церемониться: приемная, секретарская, преподавательская, читальный зал, лекторий и личный кабинет заведующего — шикарный ремонт, настоящий паркет, дорогая мебель прямо вопили о том, что богословом быть непередаваемо приятно. Но Дэн в первую очередь слышал в этих воплях презрение к «низшим» — тем, кто не имеет счастья принадлежать к высшей расе мудрецов, и поэтому его всегда передергивало, когда он переступал порог кафедры.

Дэна сразу же провели к профессору. Свой кабинет Соколов обставил с претензией на великий утонченный вкус и с безграничным стремлением к комфорту. Здесь можно было проводить заседания, закатывать банкеты, в конце концов, спать на уютном французском диванчике. Сейчас же на нем сидела дородная молодая женщина в супермодном костюме и шумно плакала в платок. Профессор перелистывал медицинскую карту и хмурился.

— Давняя порча, — проронил он, не утруждая себя приветствием. — Причем наведена кровным родственником. Я лично предполагаю брак-клеймо.

Дэн посмотрел на профессора с красноречивым скепсисом. Ему до зубной боли был противен этот высокий сухощавый мужчина за шестьдесят, абсолютно лысый, с маленькими глубоко посаженными глазками цвета болотной водицы, мясистым горбатым носом, имевшим значительное сходство с птичьим клювом и намекавшим на то, что фамилия — говорящая, и желчно поджатым тонкогубым ртом. Непонятный портрет завершали торчащие а-ля Чебурашка уши и тонкий шрам на смуглой жилистой шее — память о тех днях, когда он не был профессором и вообще не помышлял о научной деятельности, а ходил вразвалочку, носил в кармане нож-выкидуху и имел среди районной шпаны значительную кличку Сашка Сокол. Теперь это был солидный и респектабельный господин, позабывший прежние привычки, но иногда на проштрафившегося коллегу или студента-разгильдяя из-под седых кустистых бровей бросал острый взгляд настоящий малолетний бандит и сукин сын.

— Угу, — хмыкнул Дэн, отворачиваясь. — Именно порча, и именно брак-клеймо.

— Мне тридцать два года, — женщина громко высморкалась и промокнула глаза чистым уголком платка. — И я не замужем. Вы понимаете, что такое быть не замужем в тридцать два года в этой чертовой стране.

— Многие женщины вообще не выхолят замуж, — парировал Дэн, глянув на себя в зеркало: да, такой рожей только кошек пугать. — Мужчины, видите ли, мрут, как мухи. Спиваются, меняют ориентацию. Так что проблема зависит лишь от того, как вы ее воспринимаете, может, и нет проблемы.

Профессор и клиентка воззрились на Дэна с одинаковым выражением, только к красноречивому Соколовскому «Что ж ты, тварина, себе позволяешь…» добавилось еще и гневное женское «за мои-то бабки!»

Дэн присмотрелся: порча на женщине действительно была, но маленькая, хилая, еле шевелилась в теменной части ее светящегося тела. Так, сказал кто-то без затей: «Дура ты, Манька», вот и все.

— Подумайте, мадам… мадемуазель, нужно ли вам в принципе замуж?

Или все дело в том, что соседки говорят? Тогда может ну их к черту с их разговорами…

— Да! — клиентка вскочила, брызжа слезами, как заправский клоун. — Да, мне нужен муж! Я детей хочу! Счастья! — и она снова повалилась на диван, зарыдав еще горше.

Профессорово лицо стало некрасивого багрового цвета. Дэн подумал, что возможно того хватит удар — пожилые люди весьма подвержены, знаете ли — но жалости не ощутил. А безмужняя дама очень важная птица, вон как старичок разволновался.

— Я мужей в карманах не ношу, — развел руками Дэн. — Но помочь вам попробую.

Профессор облегченно вздохнул.

Дэн прошел по кабинету, сел рядом с клиенткой и, помедлив немного — переступая что-то в себе — взял ее за руку.

Ему показалось, что он с головой провалился в теплую жижу с резким острым запахом — таково было месиво человеческих эмоций и побуждений. Он плыл в них, оглохший и ослепший, пытаясь на ощупь найти в вонючем вареве смертности то, что делает ограниченность жизни этой женщины важной.

Кажется, по его телу прошла долгая судорога. Кажется, он сдавленно зашипел, до крови прокусив губу. Зов пробуждался, чувствуя себя все вольготнее в этом человечьем болоте и говоря: не надо обманываться, на самом деле ты в точности такой же, вы одной крови, и в тебе творится то же самое.

Тогда Дэн рванулся вверх.

Клиентка не хотела его отпускать. Теплые густые токи ее страстей обернулись когтистыми зарослями, злыми и язвящими. Оставляя на колючках клочья шкуры, он дернулся вновь и почти освободился. Ветви зова оплетали его, Дэн барахтался и отбивался, хотя кто-то жарко шептал ему: успокойся… расслабься… останься…

Он не помнил, как оторвался от женщины. На мгновение пришла тихая, блаженная тьма — если это и была смерть, то Дэн не испугался, а даже обрадовался. Потом нахлынул свет и звуки; Дэн увидел, что лежит на диванчике, а Андрей меряет ему давление. Клиентка сидела за столом в компании профессора и с неописуемо блаженной физиономией попивала кофе из тончайшей фарфоровой чашечки.

— Укольчик? — предложил Андрей, отстегнув манжету. — Чуть повышенное…

— Пошел бы ты…, - Дэн скривился и попробовал сесть, но голова моментально поплыла, и он лег снова, чувствуя себя изнасилованным этой толстухой. — Сигарету бы лучше…

Профессор самолично поднес ему «Данхилл» и щелкнул зажигалкой. Дэн закурил и отвернулся. Странно, что зов сейчас молчит, и его просто подташнивает, а в ушах звенит.

— Это просто экстаз, профессор! — щебетала тем временем клиентка. — Боли прошли совершенно… мне словно снова двадцать, — и она захохотала так же громко, как недавно рыдала. — Просто восторг, ваш коллега творит чудеса, чу-де-са!

Дэн лежал бревном, чувствуя, как покалывает ладони. Ей-то экстаз, а он будто всю ночь вагоны разгружал.

— Мужчина у вас будет, — произнес он, — через неделю. Только ради Света не давите на него, не ревнуйте и не пытайтесь привязать.

Страсть. Животная чувственность, словно у низших из отступников — вот ее сверхценность. Ее позывы лежали на Дэне пятнами горячей слизи.

Ему захотелось помыться. Встать под душ и жесткой мочалкой соскрести с тела эту дрянь.

Окурок в пальцах прогорел до фильтра. Дэн посмотрел на него с жалостью: пропала впустую хорошая сигарета, нароняв на паркет серые хлопья пепла.

— Дэн.

В его ладонь легло что-то жесткое, бумажное. Деньги. Много денег.

— Знаешь, кто это был? — старческий голос прошелестел над ухом струйкой песка. — Родная сестра губернатора. Ты очень хорошо поработал…

Значит сестра губернатора. Получается, нелюбимая, если до сих пор без мужа. А у профессора была очень болезненная язва, но помощи Дэна он избегал, понимая, что тот просто убьет его изнутри и постарается сделать это наиболее мучительным способом.

В коридоре радостно забулькал звонок. Преодолевая головокружение, Дэн поднялся и поплелся к вешалке. Взять пальто и домой. Андрей шел рядом, бережно поддерживая его под руку. Какие церемонии…

— Машина тебя ждет, — услужливо сказал Андрей. Дэн отмахнулся.

— На трамвае поеду.

Когда дверь кафедры захлопнулась за ним, он испытал мгновенное облегчение. Студенты шли по своим делам, болтая и хохоча, обтекая неинтересного им человека — так обтекает торчащую корягу вода в реке. Дэн поднес руку к глазам, потер веки — что ж, во всяком случае сегодня все прошло быстро, а омерзительный вкус во рту и тошноту можно списать по графе «Неизбежные потери».

В институтском буфете он разменял одну из полученных купюр: купил блок крепких сигарет, чтоб не думать об их наличии в квартире хотя бы неделю, вот ведь интересно: на каждой стенке красуется объявление о запрете курения в вузе, и прямо под ними торгуют пятнадцатью видами «кислородных палочек». Коммерция, чтоб ее.

И тут Дэна толкнуло. Легко и мягко, в затылок; он вздрогнул и едва не выронил сигареты. Взрыв доброго лучистого тепла, искрящаяся солнечная волна, накрывающая с головой — и хочется петь, кричать, плакать от счастья, хочется отдаться ей и скользить по течению: пусть несет, куда вздумается, и уже не больно и не мерзко, а хорошо и спокойно, и тело брызжет новыми силами, словно переполнено соком свободы и радости.

Кажется, ангелы зовут это Благодатью.

Дэн обернулся. Не бывает же чуда просто так. Высь не знала о нем, и к сожалению, это все не для него — просто задело краем дождя, пролитого для других. Откуда же…

Институтский буфет был всего лишь грязной забегаловкой с липкой клеенкой на столах, мокрой солью в чашках, гадкой пищей и клубами сигаретного дыма под потолком возле пыльных плафонов. Но Благодати безразлично место, она обращает внимание исключительно на человека.

Когда же Дэн увидел этого человека, то ощутил мгновенный острый холод: снова. Это началось снова.

Девушка сидела в углу за стаканом чая и куском пирога, штудировала формулы в толстой тетради в черной обложке. Не студентка: пока школьница. Дэн знал, что многие школы, не имеющие собственных компьютерных классов, заключают с политехом договор на проведение уроков информатики. Он смотрел: провинциально круглощекое лицо, огненно-рыжие волосы, балахон с жуткой рожей, красивые узкие кисти рук, тертые джинсы, видавшие виды башмаки…

Она была Благодатью. Носителем и генератором.

Доброе горячее солнце в зените.

И радости она не чувствовала. Дэн видел, что ей очень-очень больно, тоскливо и страшно. Он кожей ощущал ее обреченность: придется переступить смириться, раз уже ничего нельзя поделать.

Это было естественно и потому жутко.

Дэну вдруг страстно, до зуда в мышцах захотелось подойти к ней. Постоять рядом. Коснуться бледной руки с серыми дорожками вен. Но он не пошевелился и не только оттого, что увидел ангела.

Ангел вынырнул из коридора межмирья, высокий, величественный и строгий, занимавший не последнее место в иерархии Выси. Весь его вид так и говорил: попробуй только сунься. Он что-то произнес; девушка вздохнула и встала. Увидев, как изменилось ее лицо, Дэн едва не вскрикнул.

И они ушли. За девушкой тянулся сверкающий золотой след, капли солнца, несчастного, глубоко страдающего солнца. Дэн шагнул было за ними, но потом остановился, опустив руки, и от грусти и жалости у него сводило горло. Вскоре шлейф истаял, и окружающий мир посерел и завонял еще сильнее, словно ничего не произошло. Студенты ели и курили, то и дело взрываясь хохотом. Бармен смотрел на Дэна подозрительно поверх буфетной стойки.

Дэн глядел на оставленную девушкой тетрадь.

Обложка еще хранила тепло ее рук. Конечно, оно скоро исчезнет, но прикосновение тетрадь будет помнить очень, очень долго. «Для работ по информатике, — прочел Дэн на первой странице, — ученицы школы N 22, 9 класса „А“ Алтуфьевой Алины».

Информатики Дэн не любил. Свернутая трубочкой тетрадь отправилась во внутренний карман пальто; Дэн пошел к выходу, и его ноги были ватными.

— А ты ли… — прошептал он. — Ты ли…

* * *

Пахло ладаном и воском. Теплились свечи. Пел хор.

Дэн давно не был в церкви. Очень давно.

Он был единственным молодым человеком среди прихожан, остальные — весьма неопрятные старухи и истерического вида дамочки. Что и как делать, Дэн не знал и, заслужив несколько неодобрительных взглядов, встал позади всех, у ларька и стал рассматривать иконы.

Иконописец изображает то, что видит перед собой, телесную оболочку. Внутренняя суть не открыта его глазу; нимб, золотое колечко, не отражает ее, да и нет, по сути, никакого нимба на самом деле.

И, тем не менее, все началось снова. Интересно, почему на сей раз это женщина. Интересно, почему за ней не ходит Совет Восьми в полном составе. Конечно, выполнение Миссии не зависит от половой принадлежности тела — а она ее таки выполнит. У нее просто нет выбора и выхода нет тоже.

Дэн представил Длину Алтуфьеву на иконе. Если писать будут строго, по канону, то вряд ли изображение будет иметь что-то общее с реальной девушкой. А может быть иконами станут ее фотографии, техника за почти две тысячи лет весьма шагнула вперед.

Ему захотелось вкатить себе пощечину. О чем он думает, какие иконы, какое преклонение…ей бы по дискотекам ходить и с парнями целоваться, а не готовиться к выполнению миссии и мученической кончине.

Он поднял голову. Над толпой на невидимом стульчике сидел дух этой церкви: маленький, слабый, с белыми огрызочками перьев, по всей видимости простуженный.

— Ну что, товарищ, — проронил Дэн. — Тяжко тебе?

Дух услышал его, перепугался и свалился со своего стульчика. Очень недовольно фыркнул, взбираясь обратно и приводя в относительный порядок перья. Это был очень глупый дух и, разумеется, не разобрал, кто таков Дэн.

— Глупо ждать, что он вернется в прежнем облике, — Дэн подумал, что Совершенного правильнее было бы именовать английским it: отечественное «оно» не совсем подходило к случаю. — Плоть есть плоть, важна не она, а то, что в ней сокрыто. Его не узнают. Поначалу не узнают.

Дух забормотал какую-то молитву, вернее, набор отрывков из разных молитв. Дэн слушал все эти «бяха» и «иже с ними» с глухим внутренним опустошением.

— Потом она заговорит, и в нее полетят намни. Не надо воображать что мы настолько изменились к лучшему, что готовы без кулаков слушать того, кто показывает нам наше истинное лицо. А когда ее убьют, — Дэн вздохнул и потер висни, — то появятся новые храмы. Новые иконы, новые молитвы, и Святая инквизиция снова зажжет костры — во имя ее.

Ему было страшно. Очень страшно.

На улице шел снег, пушистый и легкий. Дэн поднял воротник пальто и зашагал по дорожке. Снежинки ложились ему на голову, таяли в волосах, и весна была слишком далеко, чтобы оказаться правдой.

Обрадует ли весна Алину Алтуфьеву? Способно ли ее теперь хоть что-то обрадовать?

Дэн брел, спрятав руки в карманы и думая так себе, ни о чем. Снег в лучах фонарей кружился стайкой насекомых.

Затем все вдруг лопнуло, как слишком туго натянутая нить, в глазах потемнело; Дэн рухнул на колени. Зов редко вызывал припадки, обходясь, что называется, малой кровью, но иногда случалось так, что с Дэном происходила самая натуральная падучая.

На какое-то время не стало ничего, кроме биения крови в висках и вязи сосудов на внутренней стороне век. Дэна опутало красное, жаркое, влажное; он снова плыл, задыхаясь и барахтаясь, пытался вырваться из алого омута, погружаясь все глубже и глубже, а потом закричал, и рот сразу же забила теплая слизь с запахом дыма и горелого мяса.

Потом он умер.

По-настоящему; что-то в нем взорвалось, выбросив лепестки сине-зеленого пламени, и угасло. Над головой сомкнулась вода, Дэна потянуло вниз.

Его смерть была темным гулким колодцем без дна, мраком и беззвучием.

Покоем, пустотой и безмыслием.

А потом смерть кончилась. Заворчала и отступила клубком бурого дыма, оставив свою добычу. И пришел снег на щеках, желтое пятно фонаря в окружении белых мошек, покалывающий мороз, тонкие руки на плечах.

— Что с вами? Вам плохо?

Она очень неумело пыталась привести его в чувство. Дэн жадно, глубоко вдохнул холодный, режущий горло воздух и тихо заплакал.

— Вы… встать сможете?

Отброшенная в сторону сумка. Учебники для девятого класса на снегу. Ноги зевак.

За ней стоял ангел, и выражения его лица Дэн не понял.

* * *

Высь.

Звездный зал.

Заседание Совета Восьми от 20 декабря 200…г.

Стратег: Ну вот, коллеги, теперь вы сами видите, что бывает, когда выполнение ответственного поручения перекладывается на подчиненных.

В прошлый-то раз все прошло как по маслу.

Провозвестник: Пусть многомудрый Стратег припомнит, кто командовал отрядом специального реагирования во время тогдашней вылазки Отступника, и почему — да и по чьему приказанию — с поручением был послан именно Узиль.

Стратег: Я не имел в виду вас лично, Провозвестник. Я говорю о том, что в этот раз все пошло наперекосяк, а кто виноват: коллега Узиль, Отступник или Пряхи, выяснять уже нет смысла. Итак, коллеги, что мы имеем на данный момент: Совершенный знает о миссии — это раз. Второе: на подконтрольной территории появился нефалим.

Молитвослов: Как нефалим? мы же их устранили…

Стратег: Тем не менее, это темный полукровка. Я лично послал запросы Пряхам и Отступнику, так вот они тоже ничего о нем не знали…

Милостивец: Позвольте, получается, ведомство Просветителя проморгало нефалима?

Просветитель: Мы, знаете ли, не сидим сложа крылья, коллега Милостивец. Полукровки, конечно, проходят у нас, но в тот момент, если помните, мое ведомство было в полном составе брошено на ликвидацию культ-плесени, а это вам не цветы перебирать. Что жe до Отступника, то, если нефалим не случайность, а запланированная акция, коллеге Стратегу смешно было бы рассчитывать на получение конкретных данных из Пекла по этому вопросу.

Стратег: Да, конечно…Мы все заняты конкретными делами, так что не будем тратить время на поиск стрелочника, поскольку все гораздо серьезнее. Нефалим уже дважды встретился с Совершенным, причем последний успел избавить его от припадка. А это, сами понимаете, чревато.

Исцелитель: Хотелось бы узнать поподробнее об этом чуде.

Провозвестник: Коллега Узиль прислал мне исчерпывающий рапорт по этому поводу. Он сообщает, что нефалим желает избавиться от половинчатости своей сути и даже готов стать человеком. А еще… коллеги, я очень прошу вас подумать и сделать выводы… он вбил себе в башку, что должен убедить Совершенного отказаться от миссии, что при его способности трепать языком нетрудно будет сделать.

Пауза.

Исцелитель: Похоже, он жалеет девушку. Не хочет, чтобы она страдала. А она таки страдает.

Стратег: Карамель подобного рода сейчас не совсем уместна. Да, понимание миссии, несомненно, болезненно, однако….

Молитвослов:…если бы коллега Провозвестник не пробивал всюду своего фаворита, то Дух бы не деградировал! А если бы коллега Просветитель не упустил нефалима, то обошлось бы без сомнений!

Провозвестник: Я вас правильно понял, коллега, это вызов?

Просветитель: Ваши намеки просто оскорбительны, Молитвослов, и клянусь, я вас научу держать язык за зубами!

Стратег: Коллеги, перестаньте! Просветитель, опустите меч, что это еще… Я не допущу раскола в кризисный момент! Да сядьте вы оба, в конце концов, никто вас не хотел обидеть, Молитвослов берет свои слова назад, он просто погорячился… Почему я должен вас растаскивать по углам, как в детском саду?

Славящий: Позвольте, коллега Стратег, я их выведу в Хаос. Пусть проветрятся…

Стратег: Спасибо, коллега, думаю, не стоит, ну какие нервные, право… пустили бы свой пыл на решение проблемы. Если нефалим убедит Духа бросить миссию, то коллега Узиль ничего поделать не сможет.

Провозвестник: Собственно говоря, метод физического устранения себя в случае нефалимов вполне оправдал.

Возвышающий: Вы ведь сторонник простых и действенных вариантов, не правда ли? А не кажется ли вам, что если нефалима уничтожить, то девушка будет весьма разочарована и напугана и станет действовать не по собственной свободной воле, а из страха, по принуждению? Дескать, попробуй отступи, и мы тебя выпорем, вон какой бич у Славящего… И тому же сами подумайте, как убить того, чьей нити нет у Прях.

Молчание.

Исцелитель: Знаете, коллеги, похоже, у меня появился план…

* * *

Архангел появился утром, когда Дэн готовил себе завтрак. Все случилось очень быстро: внезапная ледяная волна по всему телу, плеск разрываемого пространства за спиной, выбеляющая мир вспышка света…и вот он уже сидит за столом, заложив ногу на ногу и сцепив на колене пальцы.

Почему-то Дэну в тот миг казалось самым важным не расплескать чайник с водой. С трудом сглотнув мерзкий сухой ком в горле, он установил чайник на конфорку и только потом осмелился повернуться к незваному гостю. Тот улыбнулся.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте…Вы ведь Исцелитель, судя по аптечке…

Архангел довольно кивнул и похлопал по небольшой коробочке на поясе.

— Red cross… А вы очень догадливы, Danayal.

— Спасибо, — сказал Дэн, прислонившись к краю плиты. Тошнота уходила, оставляя вязкую слабость. — Хотите чаю?

Сказав, он понял, что сморозил глупость. Но Исцелитель просто качнул головой, соглашаясь:

— Не откажусь.

Посуды у Дэна было наперечет. Краснея от смущения, он поставил перед Исцелителем старую-престарую чашку с обколотой ручкой. Знал бы, что к нему будут ходить архангелы, завел бы мейсенский фарфор с позолотой. Но гость, похоже, игнорировал мелочи.

— Черный или зеленый?

— Не знаю, — Исцелитель пожал плечами и ободряюще улыбнулся. Некоторое время Дэн видел только эту мягкую белозубую улыбку и ничего больше. — Что себе, то и мне, без церемоний.

Чувствуя, как пламенеют щеки, Дэн разложил по чашкам чайные пакетики, всыпал сахар…по всей видимости, Исцелитель трансформирует напиток в чистую энергию.

Страх ушел. Спасибо и на этом.

— Вы уникальное существо, Danayal. Единственное в своем роде. Верите ли, мы узнали о вас чисто случайно…да, спасибо.

Исцелитель придвинул чашку и принялся размешивать сахар, на пару минут превратив ее в колокольчик. Правила хорошего тона прописаны не для больших чинов Выси, впрочем, человеческая мораль не распространяется на существ иного порядка. А Узиль очень расторопен, моментально донес о нем начальству. Хотя нерасторопный, наверное, недолго усидит в своем высоком небесном кресле.

— Ни архивы Прях, ни данные Отступника не содержали сведений о вас, — архангел посмотрел на Дэна поверх чашки, и тому почудилось, что взгляд прищуренных серых глаз просветил его насквозь, до последней клеточки. — Темный нефалим ходит в свое удовольствие по земле, а никому до него и дела нет.

Исцелитель усмехнулся. Выловил ложкой чайный пакетик, осмотрел и опустил обратно в чашку.

— Почему Темный? — хмуро осведомился Дэн. — Я никому не делал плохого, наоборот…

— Знаю, — кивнул Исцелитель. — Матушка ваша… — он сделал паузу, словно пропускал выражение «порядочная шлюха», — имела роман с одним из Отступников. Потому вы и Темный. По праву рождения.

— А Светлые нефалимы бывают?

Дивные глаза архангела потускнели, будто бы подернутые пленкой; видимо, воспоминания были не из тех, которыми хочется делиться и подобные вещи, скорее всего, не обсуждаются даже в теплом кругу друзей, единомышленников и сопричастных.

— Были, — медленно произнес исцелитель. — Однако эксперимент провалился, они оказались нежизнеспособны.

В его голосе Дэн уловил что-то, очень похожее на нежность. Несколько минут Исцелитель пил свой чай молча, а потом сказал:

— Честно, говоря, Danayal, вы вмешались туда, куда вмешиваться не должны. Я понимаю; ненужное место в ненужное время, пряхи часто шутят над всеми нами.

— Она спасла мне жизнь, — твердо сказал Дэн и под пристальным взглядом архангела закончил фразу: — И она очень страдает.

Исцелитель пожал плечами. Отпил из чашки.

— Во-первых, вы не можете умереть Danayal. Вас нет в списках Прях, а Значит, Провозвестник в этом случае бессилен. А во-вторых, ее страдание неизбежно, можно сказать, необходимо.

До этих слов стоящий, Дэн сел. Просто подносились ноги, а табуретка, повинуясь жесту архангела, очень шустро прыгнула ему по зад. Он не знал, что потрясло его больше: то ли весть о собственном бессмертии, то ли то, с каким спокойствием Исцелитель говорил о неизбежности страдания Алины. Необходимо? А он видел ее глаза — словно присыпанные пеплом, похожие на темные камни — чтобы разглагольствовать о необходимости?

— Вам наплевать на нее, — прошептал Дэн. — Весь ваш Совет — сборище равнодушных. Неважно, каково ей; важно, чтобы миссия была выполнена. Опять пришла пора отделять зерна от плевел, и вся ответственность возлагается…на девочку. Вы же ей жизнь убили, где же вся ваша хваленая доброта, честность, в конце концов? A Бог? Опять молчит, по старой привычке? Что Он, кстати, думает по этому поводу?

Слова внезапно прекратились, будто их источник неожиданно иссяк. Исцелитель внимательно слушал, позволяя Дэну выговориться, а когда тот умолк, опустошенный и усталый, сказал:

— А Бога нет, Danaуаl.

Челюсть Дэна отпала так резко, что он услышал щелчок за ухом и ощутил боль.

— Есть Совет Восьми, и Благодать. Иногда ее называют Всемирным Разумом. Иногда общим энергоинформационным полем Вселенной. Иногда Богом, и, конечно, это не бородатый старик на троне, не путайте с Дедом Морозом.

Конечно. Это свет. Всепоглощающая доброта и нежность. Ласковое солнце в небе. Это — все.

— А она? — Дэн помедлил. — Она кто?

— Совершенный появился очень давно, — Исцелитель-таки распотрошил ложкой пакетик, и чаинки взвились обманом планктона. — Мне трудно сказать, кто или что он, у нас просто нет сведений, мой коллега Просветитель, к примеру, полагает, что Совершенный и благодать — это, по земной аналогии, сросшиеся близнецы с общей системой кровоснабжения. Провозвестник уверен, что Совершенный порожден Благодатью и давно ушедшим Управителем; его отдел пропаганды очень подробно разработал эту версию для мира людей.

— Вы бы у него самого спросили, — Дэн отломил кусочек булки и принялся бездумно жевать. Исцелитель усмехнулся, и Дэн покраснел опять: надо думать, спрашивали, и не раз. Когда же он перестанет отвешивать такие глупости?

— Он говорит, что был всегда. И все. Иногда Совершенный является в миры смертных — напомнить, зачем они были созданы. И сейчас он пришел снова, потому что сам захотел этого. Тоска, боль, мука — составляющие его человеческой сути. Ему надо понять, через что проходят его люди.

Соседка Дэна, слушая по телевизору выступления политиков или модных писателей, частенько приговаривала: «Ой, ребята, что-то вы меня дурите» — не любила старушка громких слов и пышных фраз в частности и высоких материй вообще. Почему-то сейчас Дэну хотелось сказать то же самое, хотя он не мог определить, что именно настораживает его в словах Исцелителя. Тот, видимо, почувствовал его сомнения, потому что отставил чашку, положил руки на стол и мягко произнес:

— Дорогой мой Danауal, я перед вами совершенно откровенен. Провозвестник в этой ситуации прямо посоветовал рубануть вас мечом и избавиться от проблемы. Я же просто хочу, чтобы вы поняли: она выбрала свой путь сама задолго до своего рождения, и должна пройти его. И если вы действительно хотите помочь, то просто уйдите. Она со всем прекрасно справится, это ведь не впервые. А если миссия не будет выполнена, то человеческое общество так и не выйдет на новый виток развития и в итоге неизбежно самоуничтожится. Не мне вам объяснять, какая это будет трагедия. Так что пожалуйста, — ладонь архангела накрыла руку Дэна — тепло, по-товарищески, — не стойте на ее пути. Не надо.

Похоже, он кивнул, соглашаясь. На глаза наползала влажная соленая пелена, и где-то там, где должна бы гнездиться душа, было темно и знобко. Исцелитель удовлетворенно качнул головой, но Дэн этого не увидел — смотрел в столешницу.

— Может ли она помочь мне? — прошептал он. — Я не могу так больше, серединкой на половинку. Я устал. Слишком уж это трудно и горько.

Архангел выпустил его руку. Некоторое время Дэн сидел неподвижно, а потом все-таки осмелился поднять голову и взглянуть Исцелителю в лицо.

Если до этого Дэн видел его какими-то урывками, клочками, то сейчас разглядел целиком. Перед ним сидел усталый, начинающий седеть мужчина средних лет — а ведь говорят, что высшие духи всегда молоды — ничем не напоминающий лик на иконе: совершенно земной, тысячи раз битый жизнью и слишком много повидавший.

— Мы есть то, что мы есть, и никому не дано изменить свою суть, — его голос напомнил Дэну эхо в колодце. — А если бы… если бы такой способ существовал, то мы спасли бы своих детей. Крепитесь, Дэн, боль не вечна, и пожалуйста, оставьте ее. Оставьте.

За спиной Исцелителя задрожал воздух — рождался ход в иной мир. Дэн вспомнил, что земные оболочки ангелов схожи по сути, как это ни парадоксально, с нежитью: тонкие мембраны, наполненные — что тоже очень странно, туманом их истинного духа, мороком. Развоплощаясь, какие-нибудь вампиры оставляют после себя пленку кожи, испаряющуюся на солнце; ангелы, «мыслящий свет», попросту испепеляют свое временное тело, да и заодно все в радиусе десяти метров. Исцелитель же решил расстаться с телом вне мира Дэна — нефалим увидел, как вспыхнули на голове архангела волосы, обернувшись пламенной короной.

— Прощайте, Дэн! — он шагнул в распахнувшееся в воздухе отверстие и уже в нем раскинул ослепительно огненные крылья. — Прощайте и помните о том, что я вам говорил!

— Прощайте!

Архангел улыбнулся и жестом раскаленной добела руки словно бы застегнул «молнию», спаяв отверстие. В воздухе пахнуло озоном, сверкнула многосуставчатая молния, и стало тихо.

* * *

Провозвестник был единственным членом Совета Восьми, регулярно появлявшимся в Низу. Собственно, никаких ограничений на путешествия из Выси в Низ и обратно не было, но все же его коллеги избегали мест такого рода. Стратег как глава Совета определял свою деятельность в данном направлении как послание официальных запросов в случае крайней нужды, Исцелитель раз в тысячу лет присылал через дипломатическую почту гуманитарную помощь, прочие старательно воротили от Низа благородные носы. Провозвестник не был столь щепетилен и к центру мук грешников относился с достойным Прях равнодушием, сквозь которое порой проглядывала ностальгия: давным-давно, патронируя Гнев и Возмездие, он был тут начальником. Теперь же, заведуя отделами Пропаганды и Конечного Пути, Провозвестник чуть ли не каждую неделю проносился под сводами Низа огненной кометой — единственный путь к Пряхам лежал здесь. Видя его, грешники из новеньких разражались радостными воплями, но бывалые заключенные искали, в какую бы щель забиться: рука у Архангела Смерти была тяжелая.

Сегодня нехорошее предчувствие томило Провозвестника. Возможное астрономическое количество душ для конечного Пути в списке Прях, за которым он летел, его совершенно не беспокоило: сто или сто тысяч, разницы нет — Пряхи всегда правы, и у каждого, будь то смертный или дух, свой путь и своя судьба. С Совершенным проблем пока что не было; поутру Узиль прислал очередной рапорт — все в порядке (депрессии оставим Исцелителю). Нефалим? После профилактической беседы сидит тише мышки под веником, хотя все-таки Совет не прав, и полукровку надо бы убрать (н-да, у нас всегда право большинство; хотя лично он непременно бы изыскал метод устранения). Неужели опять Отступник зашевелился? Да быть того не может, вокруг Пекла выставлено тройное оцепление, а шпионы докладывают, что все тихо: Отступник не на шутку увлекся клонированием и ролевыми играми. Ладно, чем бы дитя ни тешилось…

Тогда что? — задал Провозвестник вопрос сам себе, вслушиваясь, как скребется в нем неясное, но от этого не менее гадкое ощущение. Кризис среднего возраста, бес, прости благодать, в ребро? он же не человек, чтобы страдать от такого. Провозвестник хозяйским взглядом окинул Низ: и тут все спокойно: грешники мучаются, каратели на своих местах (ох и рожи!), смола кипит, лед не тает, орудия пыток работают. Правда, в его времена здесь лучше убирали — впрочем, в старину все было чище, красивее и честнее. И все-таки следовало просмотреть сводки Стратега — вдруг что-нибудь особенное; хотя вряд ли тот стал бы скрывать нарождающуюся проблему — по извечной привычке созвал бы Совет.

Алый сияющий шар прочертил спертый, воняющий горелым мясом и ужасом воздух низа и мягко опустился возле скромной черной дверцы с ручкой в форме песочных часов. Ручка была приделана по-умному, на уровне колена, так что посетитель вынужден был входить согнутым в поклоне. Принимая свой привычный облик — темная хламида до пят, папка для документов в руке, аккуратные очки на носу: чиновник, бумажная душа — Провозвестник потоптался с ноги на ногу, осваиваясь (все-таки сгусток энергии это вам не строго заданная форма оболочки), и, положив ладонь на ручку, подумал: может все же Отступник плетет интриги?

Всякий раз, попадая в Ткацкий зал, Провозвестник внутренне содрогался: то ли потому, что зрелище растянутых на станках триллионов нитей было дивным, величественным и ужасным, то ли оттого, что первой он всегда видел свою нить: ярко-красную, гладкую, пульсирующую, похожую на сосуд, через который течет буйная, жаркая кровь. Глядя на нее, он болезненно, язвяще остро осознавал, насколько ему ненавистны Пряхи с их равнодушным спокойствием и столь недостижимым и от этого страстно желанным бессмертием. Ангелы имеют такой долгий век, что считаются практическими вечноживущими; при этом каждому из них известно, что бесконечно ткущихся нитей не бывает, и гибель в свой срок ожидает любого, и в этом Сиятельный Стратег сравним со смертным нищим, и только три пряхи никогда не умрут, и их монотонный труд не прекратится воистину никогда.

— Здравствуйте, девочки, — промолвил Провозвестник, поворачиваясь к Пряхам. Обычно сдержанный, он позволял себе в обращении с ними фривольность, граничащую порой с откровенным хамством: Пряхи равнодушны, а он, выражаясь современным людским языком, мог «оттянуться». — Как дела, что новенького?

Первая — ее так и звали: Первая — вечно молодая особа с собранными в дульку волосами какого-то невнятного мышиного цвета и изумительно постным выражением лица, которое не изменилось даже в тот день, когда Провозвестник ущипнул ее за плоский зад, подняла голову от бесчисленных сияющих веретен и молочной субстанции для нитей и проронила:

— Родилось сорок тысяч пятьсот пятнадцать смертных.

— Блестяще, — похвалил Провозвестник с той серьезностью, что граничитс ядовитой иронией и сделал вид, что аплодирует. Первая опустилаголову, и ее цепкие пальцы погрузились в пряжу. «Дура», — подумал Провозвестник и пошел вдоль станков туда, где на изящном золотом троне восседала Вторая, пышногрудая дама в расцвете, красивая, так и пышущая силой и абсолютным здоровьем. Провозвестнику пришла в голову мысль, что Вторая является чем-то вроде генератора энергии для этой махины.

Единственная из всей троицы, она умела улыбаться. За это Провозвестник испытывал к ней особые чувства: ненавидел не так сильно, как ее товарок.

— До конца света еще ой как далеко, — сказала Вторая. — И до вашего персонального конца тоже, если это вас интересует.

— О, — произнес Провозвестник. — Весьма. Что еще?

Вторая окинула взглядом ряды станков. Провозвестник увидел, как несколько нитей, до этого туго натянутые, ослабли и заструились в другой край зала, во тьму. Видимо, он переменился в лице, потому что Вторая коснулась его руки и повторила:

— Вам еще не скоро, уверяю. А это, — она кивнула в сторону темного угла, — ураган в Японии. Через четыре дня.

Провозвестник качнул головой.

— Знаете, — произнес он, — у меня все утро омерзительное предчувствие. Похоже, вот-вот случится какая-то гадость, но везде дела идут тихо и спокойно. Что бы это, по-вашему, могло быть?

Вторая пожала плечами и пробежалась пальцами по нитям, регулируя направление.

— Может быть, Отступник плетет новые козни? — предположила она.

— Разведка сообщает, что все спокойно, — ответил Провозвестник.

Вторая поправила последнюю нить и села обратно, сложив мягкие пухлые руки на коленях.

— У вас есть друзья? — спросила она, немного подумав. — Существа, которыми вы дорожите?

Провозвестник пристально посмотрел на нее. Затеяла собственную игру? Маловероятно: к чему? Хотя эоны тому назад именно Вторая выступила со Светоносным против Совета, говоря что-то о судьбе и предрешении. Бабьи бредни, из-за которых едва не треснуло Мироздание! Светоносному в итоге ее поддержка не помогла, и он пал, Второй ничего не сделалось — что ей может сделаться! — а последствия раскола в Совете пожинать приходится до сих пор.

— Есть, — непроницаемо спокойно ответил Провозвестник.

— Может быть, скоро пойдет их Срок, — невозмутимо промолвила Вторая, бросив на него быстрый взгляд из-под темных острых ресниц. Провозвестник одарил ее дежурной улыбкой и кивнул:

— Может быть.

С этими словами он пошел дальше, туда, где сгущалась тьма, воздух делался горьким, а станки оканчивались. Там на сыром мраморном полу лежала одноглазая образина в непередаваемо грязных лохмотьях и с хищно блестящими серебряными ножницами в заскорузлой руке. За ней во мраке располагался архив: разномастые катушки с мертвыми серыми нитками; на плитах перед ней свернувшимися змейками валялись нити тех, чей срок уже пришел: тускнеющие, жалкие, обреченные. Когда-нибудь и его нить вот так же совьется в ногах этой беззубой старой уродины — одинокая, никому не нужная.

— Умерло сто девятнадцать тысяч семьсот один, — проскрипела Третья, завидев Провозвестника. — Голод, мор, война, пожары… Бытовуха… Криминал… Много будет работы твоему отделу, хотя и меньше, чем в Мировую…

Покопавшись в своих лохмотьях, она извлекла несколько измятых листков с номерами нитей и не глядя швырнула Провозвестнику.

— Так-то, красавчик мой… Всему приходит Срок… в разное время, но обязательно… Младенцы, старики — каждый умирает, когда должен… даже ангел…

Нити перед него шевелились, угасая. Провозвестник взвесил на ладони листки — а выглядели они отвратительно: мятые, рваные, воняющие тухлятиной и гнилой болотной водой — и произнес:

— Да будет так.

Третья что-то невнятно пробормотала, щелкая ножницами, и этот звук, нервный и лязгающий, заставил Провозвестника, имевшего в общем-то непробиваемую психику, содрогнуться. Он поежился и спросил нарочито грубо:

— Что же вы нефалима-то прохлопали? Может, они уже готовятся Высь штурмовать, а вы тут втроем мух ловите!

Третья фыркнула.

— Нету его ниточки, нету… нечего обрезать мне. Бессмертен, бессмертен, не то, что Светленькие… упокой их Благодать… Нету ему срока и твой меч с ним не сладит, да, так-то…

Провозвестник непроизвольно зажмурился: то ли представив, что будет, если Отступник переманит мерзкого полукровку на свою сторону, то ли слишком отчетливо вспомнив Светлого нефалима, плачущего у него на руках, и собственный тогдашний ужас при виде уродливого гукающего младенца — плоть от плоти, дух от духа.

А потом…

Провозвестник не понял, что происходит. Мир внезапно пополз во все стороны, словно куски старого тряпья, в щели проглянул Хаос, голодный, алчный и ликующий, а станки в панике забились, пытаясь устоять в распаде реальности. Последним, что увидел Провозвестник, была его нить, багровая до черноты, с невообразимо сложным бугристым узлом.

Затем стало темно.

Провозвестник плыл в бескрайнем Хаосе ледяной растрескавшейся глыбой, слепой, глухой и бесчувственный — почти как в тот день, когда его Светлый ребенок умирал, извиваясь и барахтаясь в колыбели. Теперь, как и тогда не было ничего: исчезли Высь, Низ, Твердь и Пекло, сгинули люди и ангелы, лишь жадный бескрайний Хаос тек кругом, поглощая жалкие остатки Яви.

…естн…

Не звук даже — осколок звука коснулся того, кто раньше был Вторым в Совете Восьми и моментально истаял.

…естн…естн…

Хаос взвился клубами, проглатывая новую добычу. Но звук упорно пробивался из неизведанных глубин, погибал и возвращался вновь и вновь, упрямо и спокойно, стойко и уверенно.

…естн…естн…естни…

Хаос ворочался, недовольный и раздраженный.

— Про…ее…ин!

Это…

Чьи-то руки нырнули во тьму, прорастая сквозь его искореженную оболочку.

— Провозвестник!

Тьма покраснела. Хаос сузился, моментально обретая границы, оборачиваясь жарким пульсирующим тоннелем, и некая властная неведомая сила выдавливала Провозвестника нуда-то вперед и вниз — то ли в новые уровни Хаоса, то ли в уцелевшие от разрыва пласты Яви.

Потом он понял две вещи: что валяется на каменном полу и что воплощен в физическом теле, а не в привычной эфирной оболочке. Наверняка, Прорыв Хаоса — неописуемо гадкая вещь, хвала Благодати, случается редко — выкинул его куда-то на задворки реальности. Чья-то рука взяла Провозвестника за плечо и потрясла.

— Коллега, цел?

Открыв глаза, Провозвестник первым делом увидел покрытый трещинами потолок Ткацкого зала, а затем в поле зрения возникла озабоченная физиономия Отступника.

Провозвестник сразу сел. Бывший глава Совета у Прях, Вторая по старой привычке на его стороне, а Восемь разбросаны по Вселенной, если не уничтожены. Он же… да, видимо пленен, и к тому же заперт в теле.

С досады Провозвестнику захотелось побиться головой обо что-то твердое.

— Ты можешь объяснить, что происходит?

Издевается. Этот Падший eщe смеет издеваться. Хотя Провозвестник на его месте тоже не упустил бы такого случая.

— Ты спрашиваешь? — осведомился Провозвестник, вложив в вопрос все личные запасы сарказма. Отступник выразительно хмыкнул, скрестив руки на груди.

— Опять он всюду видит заговоры, ищейка Благодати. Я сидел в Пекле тише мышки, и вдруг грох-бабах, всюду тьма — а затем я совершенно телесно проваливаюсь в Ткацкий зал, где экс-коллега в корчах завершает воплощение, а дамы спасают свое рукоделие. Вот что это такое было, позволь осведомиться, а то к нам почта плохо ходит.

Провозвестник потер щеки и огляделся. В основном зал не пострадал, и Пряхи уже вернулись к прежним делам. Отступник же сидел на скамье из мифрила, одетый в черную с золотом форму — видимо, хаос вырвал его с ролевки, где тот изображал Моргота — и действительно выглядел весьма и весьма ошарашенным. Примерно таким его видел Провозвестник в тот великий час, когда Совершенный проводил инспекцию в Пекле около двух тысяч земных лет назад. Вспомнив тогдашнее выражение лица Отступника, который не успел запрятать всех концов в воду, Провозвестник не смог удержать улыбку.

Отступник нахмурился.

— И что смешного?

— Ничего, — Провозвестник поднялся с пола и сел на лавку рядом с врагом, преодолев давнюю неприязнь. — Прорыв Хаоса, вот что это было. И ведь я чувствовал, что случится какая-нибудь дрянь.

Некоторое время Отступник молчал, глядя на сверкающие нити. Гдe-то вдали Вторая завела песню ухода дня, и в зале сразу стало темнее. Третья завозилась в своем углу, поминая сырость и старческие болезни, а Провозвестник щелкнул пальцами, и возле лавки появился изящный фонарь. Благодарно кивнув. Отступник заметил:

— А ведь это не Хаос. Я сейчас позвал владыку, но он не отозвался.

Провозвестник испуганно посмотрел на него. Владыка Хаоса, алчный и вечно голодный, стабилен практически как благодать, а колебания родной стихии его не затрагивают в принципе. То, что он молчит — плохо. Очень плохо, вероятно, сильно сдвинута ось миров.

— И более того, — в сузившихся глазах Отступника Провозвестник увидел самую натуральную и совершенно неожиданную панику, — я не слышу своих. Никого. Постоянно зову их, но на всех наших каналах тихо.

Встрепенувшись, Провозвестник послал сигнал Стратегу, но в ответ получил лишь эфирную пустоту, будто главы Совета никогда не существовало в природе. Леденея от ощущения накатывавшей волны ужаса, он принялся «стучать» ко всем поочередно — ничего. Ответом было только легкое потрескивание; его друзья, его братья пропали во мраке.

Позвав Узиля, Провозвестник обнаружил не просто пустоту, а черную дыру, прокол в пространстве. Когда же он взглянул на станок, в ту часть, где пульсировали нити Высших, то увидел, что нить его соратника не просто перерезана — порвана. Безвольно свисает на пол, из растрепанных концов, похожих на уродливые цветы, сочатся светло-синие капли…

Медленно, словно сломанная марионетка, которую продолжает тянуть за ниточки кукловод, Провозвестник поднялся. Подошел к станку. Опустился на корточки. Протянул руку и дотронулся до обрывка нити.

На пальцах осталась сияющая жидкость. Кровь эфирного существа.

— Он… — прошептал Провозвестник. — Он… умер?

— Не только он, — откликнулся Отступник, и Провозвестник увидел лопнувшие нити дюжины младших.

Его крик потряс своды Ткацкого зала и, чудилось, поколебал самый ствол Мироздания, пол задрожал, с потолка посыпалась каменная крошка, а станки испуганно забили ножками, и нити на них потемнели. В языке человеческом нет слов для обозначения, описания боли Высшего, самим же ангелам слов не надо — просто вся мука, вся тоска, все отчаяние и горечь.

— Покалечишься же, дурак!

Отступник схватил Провозвестника за плечи и с трудом, но отволок в сторону от станков, о которые тот бился в настоящей истерике, грозя их совершенно и окончательно разломать. Подбежала было Вторая, но решила, что связываться не стоит.

— Хватит, Jibbril!

И памятуя о давнем способе успокоения разыгравшихся нервов, Отступник щедрой рукой надавал бывшему коллеге пощечин, как будто приводил в чувство не в меру экзальтированную барышню.

Провозвестник, мягко говоря, обалдел, причем дважды: когда понял, что его ударили и что сделал это Отступник, изменник, Падшая гадина, которой и дышать-то следовало через раз в присутствии Высшего Духа. Гнев охватил Провозвестника, а от гнева архангелов дрожит Мировое Древо, и звезды в ужасе теряют свои пути.

В следующий миг его рука уже давала Отступнику достойной сдачи… давала бы, если б не голос. Слабый, отчаянный, едва слышный, он летел откуда-то из Дальних Сфер, куда не отваживаются ступать ни Светлые, ни Темные, зато от смертных дураков прохода нет.

— Помогите!

Противники встрепенулись.

— Помогите! — голос дрожал, захлебываясь в рыданиях. — Ну кто-нибудь! Вытащите меня!

Голос показался Провозвестнику смутно знакомым и почему-то нереальным, невозможным. Его не могло быть, этого голоса, бьющегося в вековечной Тьме.

— Кто-нибудь!

— Мы слышим тебя! — Отступник взял ситуацию в свои руки, и по егоинтонациям Провозвестник вдруг очень остро ощутил неуместность инеправильность словосочетания «бывший глава Совета», — мы слышим! Назовись!

— Слава Благодати! — возликовал голос. — Это я, Узиль! Пожалуйста, помогите! Мне больно!

— О Свет! — воскликнул Провозвестник. — Узиль, я думал, ты погиб! Твоя нить у Прях порвана!

— Еще бы! — по всей видимости, вновь обретенный Узиль сильно паниковал. — Да я едва не умер! Эта дрянь… это все она… вытащите меня отсюда, умоляю! мне больно!

И тогда Отступник рявкнул:

— А ну отставить панику! Как рапортуешь старшим по званию? Вытри сопли и докладывай по уставу!

На мгновение Провозвестнику ужасно захотелось вытянуться во фрунт и щелкнуть каблуками. А Узиль громко шмыгнул носом и звонко закричал:

— Совершенный порвал нить Хранителя! В припадке гнева! Я говорил ей о важности миссии и что от нефалима надо держаться подальше! Аона просто выбросила меня из мира людей! Не могу знать, где я, но здесь темно и плохо пахнет!

«Темно и плохо пахнет» — это явно Лимб, изнанка Вселенной. А то, что Совершенный, пусть и непреднамеренно, в состоянии аффекта, но порвал нить, соединяющую хранителя с подопечным — это не просто плохая новость, это ведро дерьма всем на головы. Неужели этот чистоплюй Исцелитель был прав, и с бракованным телом следовало работать мягче, не провоцируя эксцессов, подобных нынешнему? Раскидало всех по мирам, и еще неизвестно, чем это обернется…

— Мы попали в весьма сложную ситуацию, — медленно проговорил Отступник, и впервые за все время в Ткацком зале посмотрел Провозвестнику в глаза прямо и открыто. — Я предлагаю забыть наши разногласия по некоторым вопросам и действовать сообща. Если ваш Совершенный способен вот так невзначай расслаивать Вселенную, то это опасность, с которой мы справимся только вместе.

Провозвестник криво усмехнулся.

— Честно, признаюсь, я бы не рискнул работать с тобой, — он сделал паузу и выразительно добавил: — коллега. Ничего личного… просто не люблю предателей.

Отступник шумно вздохнул и картинно возвел глаза к потолку.

— О Пекло… но ты же хочешь вернуться домой? Или эти, — он мотнул головой в сторону станков и Прях, — настолько тебе по душе?

— Пожалуйста! — Узиль снова сорвался на слезливый крик. — Я вас очень прошу, решите уже что-нибудь! Я тут вишу… висю… повис и шевельнуться не могу! Еще и в теле! И за ноги кто-то дергает!

— Все в теле, — ледяным тоном оборвал его Отступник. — За ноги его дергают… Сам виноват. Вовремя надо было свою работу делать. И качественно. Ну так что, коллега, — он широко улыбнулся и протянул руку: — мир?

Пожимая ее, Провозвестник чувствовал, как переступает нечто очень значительное в себе. И еще: его реальность никогда больше не будет прежней. Надо же, союз с Врагом…

Отступник, по всей видимости, жил сиюминутными делами и не задавался вопросами морального плана. Провозвестник увидел, как его Светящееся тело стало золотисто-желтым вместо мутно-белесого, и от него отделилась тонкая нить, будто Отступник внезапно превратился в громадного паука и принялся ткать огромную сияющую сеть. Нить крепла, становилась длиннее и толще, а затем вдруг со свистом ввинтилась в плотный пласт пространства и исчезла.

— О-ой! — истошно завизжал Узиль. — Помогите… меня куда-то… А-а!

Крик оборвался как обрезанный, зато сам Узиль вывалился из отверстия в мирах, опутанный золотой нитью Отступника. Грязный, растрепанный, с исцарапанным лицом, он корчился на полу, пытаясь ослабить путы, и жалобно приговаривал:

— Мамочка… Где это я…

Дунув на него. Отступник испарил свою нить и дал Узилю пинка. Тот вскочил и, увидев, кто пред ним, пискнул:

— Архивраг! — и сделал попытку спрятаться за Провозвестника. Он отступил в сторонку и с нажимом промолвил:

— Сейчас мы являемся союзниками, — о Благодать, рот прополоскать бы после таких слов. Отступник (или же теперь его следовало именовать по-старому, Светоносным?) критически осмотрел Узиля и бесцветным голосом произнес:

— Ты в каком виде стоишь перед старшими по званию?

У Провозвестника вдоль хребта прошел холодок. Узиль же в панике принялся отряхивать одежду и причесываться пятерней, опасаясь, что гнев Врага (или теперь союзника?) не замедлит на него обрушиться.

— Распустились вы там, — проворчал Светоносный, оглядывая Узиля, вытиравшего физиономию рукавом. — Что это, по-твоему, хранитель Совершенного? Хрюша в луже. А потом будем спрашивать, что такое и где все. Неудивительно, что девчонку от него тошнило.

Узиль сник, расстроившись вконец.

— А все потому, что такие вот, — длинный узловатый палец ткнул Узиля в грудь; тот взвыл, словно схватил хорошего тумака, — заняты чем угодно, кроме своих непосредственных дел. Hу посмотри ты на него: он же вопиюще непрофессионален, максимум, кого ему можно доверить — токаря, завод «Красная калоша». Чего теперь большие глаза делать…

— Ладно тебе, — хмуро встрял Провозвестник. — Мы его уже наказывали. Страдал. Искупил.

— Видно, мало, — буркнул Светоносный и плюхнулся на лавку. — Ладно. Будем работать с тем, что есть.

* * *

Протокол заседания Совета Девяти от 20 декабря 200…г.

Состав Совета:

Светоносный (и.о. главы Совета).

Провозвестник(место обретения — Хаос).

Узиль (место обретения — Лимб).

Звездовей (место обретения — Земля, Арарат, скала Прометея).

Славящий (место обретения — Средиземье, Эсгарот).

Просветитель (место обретения — Земля, Африка, племя мнумбо; воплощение Небесного Бегемота).

Пьянящий (место обретения — Звездный Зал).

Пустотник (аналогично).

Исцелитель (место обретения — межмировой коридор).

Стратег (аналогично; в состоянии окукленности, недееспособен).

Стенограмма заседания:

Светоносный: Мне трудно говорить то, что я собираюсь сказать, коллеги. Наш мир — сейчас нет смысла выяснять, по чьей вине — висит на волоске, и, к сожалению, это не метафора: под угрозой уничтожения находимся не только мы, но и вся разумная Вселенная. По всей вероятности прочие Высшие мертвы, и решение принимать придется нам. (Пауза) Коллеги, Совершенный Дух деградировал, и представляет прямую опасность для всей структуры миров. Если ненаправленная вспышка его ярости едва не высвободила Хаос, то страшно представить, на что он будет способен, когда осознает свою мощь и сумеет ее контролировать. Посему нужно обсудить, что и как делать с Совершенным — пока мы имеем возможность что-то с ним делать.

Исцелитель: Хотелось бы заметить, что в случившемся виновен именно Совет. С Совершенным следовало работать мягче, а не полагать, что он сам со всем справится, и увы, коллега Узиль сам напросился на пинок: сколько можно было читать ей мораль? Я уверен, что если мы изменим тактику поведения, то Совершенный не будет опасен.

Провозвестник: Да? А его собачка, нефалим?

Исцелитель: Коллега, ваша личная ненависть к полукровке не имеет никаких…

Провозвестник: А вы бы много понимали в моей ненависти, коллега…

Светоносный: Хватит друг друга за языки ловить. Eщe конкретные предложения будут?

(Молчание).

Светоносный: Тогда прошу выслушать меня. Несомненным в данном случае является то, что Совершенный деградировал по вине телесной оболочки, коя по параметрам не соответствовала основным требованиям содержания Высшего. Поэтому я считаю нужным — отнеситесь к этому спокойно и разумно — уничтожить дефектное воплощение и в короткие сроки создать для Совершенного подходящее тело.

(шум).

Просветитель: Если я вас правильно понял, вы предлагаете убить ее?

Исцелитель: Это невозможно. Коллеги, это невозможно!

Пустотник: Отчего же? В былые времена вы и с младенцами не церемонились, вот и коллега Узиль принимал деятельное участие. Я согласен: девушку устранить, а Совершенному дать новое тело. Давно пора.

Исцелитель: Я не понимаю, почему вы решили, что она опасна. Уверяю, девушка… Совершенный не желает нам зла. Она глубоко страдает, и мы ей помочь обязаны, а не убивать! Или вы так перепугались за собственное бытие? ну так посмотрите на станки! ни одна из нитей Высших не оборвана, а значит, они живы, и мы их найдем.

Светоносный: Это может значить, что они растворились в благодати. Живы, конечно, однако их больше нет. Тем более, Исцелитель, вам ли не знать, что тело мало что значит для Совершенного. Уверен, он одобрит мой план, тем более, что действовать мы будем исключительно в его интересах.

Провозвестник: Но миссия должна быть выполнена в срок. Если придется создавать новое тело, то мы можем не успеть.

Светоносный: Успеем. Вы привыкли к магии, я же готов вам предложить Технологию. Методика клонирования в Пекле развита настолько, что за три недели я готов предоставить идеальный опытный образец, который будет целиком и полностью идентичен нынешнему телу Совершенного, исключая, разумеется, дефекты. И работать он станет так, как нужно, без депрессий и страданий.

Исцелитель: Коллеги, учтите, пожалуйста, что Совершенный от миссии не отрекся. А сомнения у него были и в прошлый раз.

Светоносный: Я вас умоляю, коллега, не сравнивайте. В прошлый раз он меня по пустыне таскал полтора месяца, вот и все. А сейчас ось миров сдвинута и то ли еще будет. Масштабы несопоставимы.

Исцелитель: Он в любом случае имеет право выбирать.

Звездовей: Пока что его выбор не в нашу пользу, я согласен с главой Совета.

Узиль: Я тоже.

Славящий: Поддерживаю.

Исцелитель: Понятно, что поддерживаете — лобызали его минут десять от радости за свое спасение.

Славящий: А вас, интересно, кто спас, разве не он?

Исцелитель: Коллеги, одумайтесь! Это не просто преступление, это хуже. Это ошибка, страшная ошибка!

Просветитель: Согласен. Надо еще раз все обдумать. Или вы настолько боитесь пропасть в Ничто? Насколько я знаю Совершенного, он не терпит посягательств на личную свободу и рассчитается с вами по полной, это уж как пить дать.

(Пауза).

Светоносный: Хорошо. Тогда представьте, что Совершенный отказался от Миссии, которую сам же и избрал до воплощения. Кто-нибудь из нас — хотя бы коллега Исцелитель — решил его переубедить, разумеется, мягко и тактично. Если Совершенный внял ему — замечательно, а если нет? Мы ведь помним, что он не терпит посягательств на личную свободу, и тогда очередная вспышка его ярости вполне сможет отправить в Хаос все живое. Вы представляете себе эту катастрофу? (Пауза) Я не боюсь за свое бытие. Вы видели меня в бою и знаете мое презрение к смерти. И отнюдь не о себе я сейчас думаю, а о тех смертных и Высших, чьей бессмысленной гибели можно избежать.

Просветитель: Полюбуйтесь, какая забота об общем благе!

Светоносный: Ирония сейчас не совсем уместна. Итак, коллеги, я ставлю вопрос на голосование: кто за то, чтобы умертвить дефектное воплощение Совершенного? Пустотник… Славящий… Звездовей… Узиль и я — пятеро. Против? понятно, двое. Воздержались? Пьянящий и Провозвестник? — отлично.

Провозвестник:(в сторону Узиля): Предатель.

Светоносный: Коллега, ведь Узиль имеет право на собственное мнение, не так ли?

Провозвестник: Я тоже имею право. Дать в рожу дрянному ученику, отрекшемуся от подопечного и отступившейся от обязательств. Я тебя чему учил, гадину?

Исцелитель: Перестаньте, Провозвестник. Ни к чему этот балаган.

Провозвестник: Надо было утопить тебя с твоими отродьями, Узиль Темный.

Узиль: А тебя — кинуть в Солнце вместе с твоими!

Светоносный: Довольно, коллеги. Устроите дуэль, когда с Совершенным все будет в порядке. Теперь же надо думать о том, каким образом нам выполнить задачу, если девушку охраняет бессмертный и неуязвимый нефалим. Я подозреваю, что если Провозвестник отрубит ему голову, то она будет кататься колобком и кусать всех за пятки. Шутка, конечно, однако лично я представления не имею, как можно его нейтрализовать.

Исцелитель: Я предлагаю все обдумать еще и по этой причине. Не надо прикрываться красивыми словами о долге и чести, потому что вполне может статься, что с этой парой непросто будет сладить, а уж если разозлить Совершенного, начав на него охоту…

Светоносный: Полагаю, вы правы. Что ж, коллеги, давайте учиним брейнсторм… так, кажется, на Земле говорят.

* * *

Корат был ангелом-одиночкой.

Григориец, он избрал свой путь давным-давно, еще до Первой Войны, и с тех пор путешествовал по мирам, наблюдая за разумными существами, анализируя мотивы их поступков и делая выводы. И Высь, и Пекло считали Кората личным резидентом; сам же он никому ни в чем не клялся, ничего не обещал и не принимал присягу. Его заметки принадлежали в первую очередь ему самому, и, владея, он распоряжался ими по собственному разумению, не видя разницы между Верными и Отступниками.

Подобный образ жизни — бытие для себя, непротивление Злу и непреклонение перед добром, постоянная тропа к истине, которая не ведает Различия между Темным и Светлым — не одобрял никто, ни ангелы, ни отступники; впрочем, Корат имел достаточно высокий ранг для свободы выбора, и в его адрес могли ворчать: «Это почти Отступничество», но и только. Разумеется, участия в войне он не принимал, искренне ненавидя бойню и раздор, что ему вменялось в вину обеими группами: «Нонсенс, коллеги, — вот так взять и от всего отстраниться, словно его ничто и не касается; это даже и нечестно, да, нечестно!» Стратег и Отступник весьма по-умному помалкивали, не делая заявлений по этому, поводу, прекрасно понимая, что странный дух-одиночка может пригодиться и тем, и другим.

Корат не участвовал в акциях Выси и Пекла, Нефалимы, потоп, Война Кольца, избиение младенцев, Великая жертва и прочие дивные и ужасные события не привлекали его как участника: он всегда был очевидцем, свидетелем, летописцем Вселенной. Ничто не ускользнуло от глаз Кората, видимо, от этого он и ослеп; но внутреннее зрение не подвело его ни разу.

Именно благодаря ему Корат опознал Двоедушника в человеке, севшем рядом на скамью. Для прохожих это был просто нетрезвый тип, но Корат очень ясно видел в одном теле душу смертного и подавляющую ее огненную сущность Пламенного духа.

Одержимость. Кликушество. Сумасшествие. Раздвоение личности. Сознание услужливо подсунуло несколько определений двоедушничества из человеческого обихода. В действительности они очень мало подходили для описания существа, которое сейчас пристально разглядывало лицо слепого ангела. Двоедушников Корат не любил. Один их вид вызывал неприязнь: остекленевшие глаза, совершенно безжизненная физиономия, напоминающая грубо вылепленную из глины маску: полуоткрытый рот и непременное влажное пятнышко на воротнике, там, куда падала ниточка слюны.

Духи совершенно равнодушны к занимаемому ими телу. Corpus может, к примеру, обделаться: дух не обратит внимания, и они так и пойдут дальше. Конечно, плоть всего лишь прах, вещь, но Корат не считал возможным поступать так даже с вещами.

— Ты видишь, кто я? — проскрипел Двоедушник. Голос его был словно скрежет металла по стеклу; Кората передернуло.

— Просветитель, — ответил он. — Но я не понимаю, что с тобой такое.

— В этом теле только часть моей сущности. Слышал о гневе Совершенного?

Корат утвердительно качнул головой. Двоедушник улыбнулся, словно кто-то пальцами раздвинул ему уголки губ, обнажив крупные желтоватые зубы.

— Я не могу воплотиться на Земле, — посетовал он. — Слишком долго и трудно; и потом, мы не уверены, что удастся вернуться, приходится так, — и Двоедушник развел руками.

— Ясно, — кивнул Корат. — Пробовал вчера выйти в межмировой коридор, и ничего не вышло. Но в общем-то и здесь, на Земле, есть на что посмотреть. Говорят, Светоносный с триумфом вернулся в Звездный Зал?

— Кто это говорит? — вскинулся Двоедушник.

— Я говорю, — просто ответил Корат. Двоедушник фыркнул.

— Это ненадолго, можешь мне поверить…

Проходивший мимо милиционер, дежуривший на аллее (дети очень любили подрисовывать маркером белому бюсту Пушкина черные усы, и чад следовало гонять), взглянул с подозрительным интересом: пьяный в хлам мужик неопределенного возраста что-то втолковывает серьезному молодому слепцу в черных очках и с палочкой, «Иди», — мысленно приказал Корат, и милиционер послушно побрел к стайке проституток, которые усиленно делали вид, что ловят маршрутку.

— Ты многое видел, — начал Двоедушник, и Корат поморщился: говорил бы прямо, что нужно, и уматывал. — Ты понимаешь суть вещей. Лично у меня есть мнение, что ты провидец, хотя будущего eщe нет и оно рождается прямо здесь и сейчас. Может быть, наша единственная надежда заключенаименно в тебе, — он сделал паузу, отер ладонью рот. — Скажи, что ты знаешь о нефалиме? Как случилось, что он бессмертен? Есть ли способ… ну если не убить его, так хотя бы изолировать?

Девочка с огромным красным рюкзаком, шедшая по всей видимости из школы, замедлила у скамейки шаг и, вынув из кармана зеленое яблоко, смущенно и осторожно положила его Корату на колени:

— Возьмите.

По цвету ее щеки сейчас ничем не отличались от рюкзака. Корат взял яблоко и благодарно улыбнулся:

— Спасибо, милая. Небо с тобой.

И девочка пошла дальше. Корат мельком подумал, что, должно быть, существование в смертном теле имеет свои плюсы. В объективной реальности людей нет ни бесов, ни ангелов, ни тем более нефалимов — все это метафоры и старинные легенды, к которым относятся с внешним подобающим случаю почтением, но давно не принимают всерьез, объясняя сверхъестественные события интуицией и активной работой неисследованных участков мозга или — еще лучше — природными аномалиями вследствие экологической катастрофы.

Яблоко оказалось сладким. Очень сладким.

Двоедушник терпеливо ждал, пока Корат прожует.

— Нефалим — это система безопасности, — произнес Корат, когда от яблока остался только огрызок. — Очень хорошая, очень качественная система, сработанная профессионалом. Ведь Добро и Зло в мире не равнозначны… где-то шестьдесят на сорок, если говорить о количестве и удельном весе. Такой баланс обеспечивает нормальное состояние Вселенной, однако Стратег со Светоносным постоянно стремятся его нарушить…

— Все это я и сам знаю, — пробормотал Двоедушник. — И при чем тут нефалим?

— Нефалим уравнивает силы, не позволяя кому-либо победить окончательно и удерживая вас от падения в Хаос. Если вы решите уничтожить Пекло, то он встанет на сторону Отступника, и война лишится смысла.

— Отступник снова в Звездном Зале, — вздохнул Двоедушник.

Корат понимающе кивнул.

— Значит, нефалим прикрывает девушку. Совершенный создал исключительно продуманную систему.

— Позвольте, — на маскообразной физиономии теперь явственно читались удивление, — а как же мученическая кончина?

— Прикрывает от вас, — сказал Корат. — Сохраняет закон незыблемым. Светлый да не поднимет руку на светлого, кажется, так было сказано. А говорят, что вы задумали в отношении девушки акцию устранения.

— Вранье! — вскинулся было Двоедушник. — Я в этом дерьме не принимал участия!..

— Но ты же здесь, — вздохнул Корат.

Милиционер вновь профланировал перед скамьей, предметно раздумывая над тем, не отправить ли пьяного в вытрезвитель. «Он болен. Скоро уйдет», — подумал Корат для страна порядка, мозг которого был настолько примитивен, что воспринимал фразы не более, чем из двух слов.

— И почему ты не с нами? — и с искренним сожалением поинтересовался Двоедушник. — Давно был бы архангелом, с твоими-то способностями.

— Не хочу, — покачал головой Корат. — Скучно у вас. Все уже узнали, ко всему пришли — при этом склоки, интриги и вечная дружба с кем-топротив кого-то. Я понимаю, что только так вы можете скрасить вечность. А мне нужно развитие.

Двоедушник вздохнул.

— Если бы мы знали все…

Мимо прошли за руку двое. Встали чуть поодаль, поцеловались. Девушка была влюблена настолько, что ее Светящееся тело сыпало алыми искрами. Парень оказался не так горяч, просто позволял себя любить и радостно нежился в тепле замкнутой на нем эфирной оболочки подруги.

— Оставьте их, — посоветовал Корат. — Если вы печетесь о Миссии, то она будет выполнена. Если же вас заботит только собственная шкура, то не стоит перестраховываться.

Двоедушник развернулся на лавке и взглянул Корату в лицо, словно пытался увидеть глаза за черными линзами. Его же гляделки похожи были на мертвые серые катышки гальки, тусклые и бессмысленные.

— Я хотел услышать другое, — вздохнул Двоедушник. Корат дернул плечом.

— Увы.

— Но ты все-таки подумай о возвращении, — наполнил Двоедушник. — Мы тебя отсюда вытащим. Честное слово, жалко смотреть, как такой талант пропадает.

Корат усмехнулся.

— Нет уж, спасибо.

Лицо Двоедушника исказилось, изображая невыносимую для смертного существа боль — не телесную, но моральную муку души, пусть ненадолго, но совершенно, исключительно подавленной созданием иного плана. В мутных глазах появилась тень осмысленности — архангел уходил, освобождая свое временное вместилище.

— До свидания, — прошептал Корат. Человека изогнула судорога, выгибая его дугой, а потом он мешком осел на лавке, измученный, перепуганный насмерть, недоумевающий, но свободный.

Привычным жестом Корат поправил очки и поднялся. Холодало, начинал сыпать снег, и он ощущал легкий дискомфорт — физическое воплощение способно воспринимать воздействие окружающей среды, хотя ангелы могут без проблем ходить голышом даже в самый лютый мороз, таково их внутреннее пламя. За спиной что-то бормотал бывший Двоедушник; Корат не обернулся. Пусть его.

Он неторопливо пошел по аллее, легко постукивая палочкой по обледенелой, выложенной плитами дорожке. Милиционер наконец-то подошел к тому, кого принимал за пьяного, и о чем-то спросил его. Поскальзываясь, Кората обогнали трое детей — вероятно, торопились в школу на новогодний «огонек».

Корат шел, неся в себе окрепшее убеждение — посетить Алину Алтуфьеву. Вскоре его черная фигура растаяла в желто-сером сумраке.

* * *

Алина любила Новый год.

Очень любила.

Дело было не в подарках (мама и папа, как и все родители, никогда с ними не угадывали, даря вместо книг фэнтези конфеты и одежду), не в настоящей елке, которую Миша самолично выбирал на рынке и чьи иголки потом стоически выковыривал из ворса ковра, не в праздничном столе, и даже не в том, что из деревни приезжала бабушка — очень бойкая, остроумная и веселая, невзирая на семьдесят два года. Дело было в странном и приятном ощущении спокойствия и умиротворения — оно окутывало мягким теплым облаком, расслабляя и нежа; и еще — в надежде.

А в этот раз все вышло не так.

Мама с папой подарили Алине полное собрание сочинений Шекли. Живую елку заменила искусственная пышная красавица — мама заявила, что рубить деревья не гуманно. Бабушка разругалась с мамой, своей дочерью, вдребезги и пополам и осталась дома. Пришли гости.

А главное, сама Алина теперь была другой.

На Мишу, вешающего гирлянды (с ними он всегда опаздывал и цеплял на шторы в самую последнюю минуту), на папу с новым фотоаппаратом («Аль, сядь под елку… шар не свали!»), на маму, которая все никак не могла подобрать на своей пышной груди подходящего места для дорогой золотой броши она смотрела словно через стекло — так должно быть пассажиры лайнера глядят в иллюминаторы на землю, такую далекую и недостижимую. И одновременно она видела совсем других людей — красивую темноглазую женщину, крепкого мужчину с густой бородой, малыша, пытавшегося засунуть в рот игрушку — их когда-то давно она тоже звала «мама», «отец», «брат», и от этого что-то горькое и нежное вскипало в груди, перебивая дыхание.

Алина теперь была другой.

Узиль исчез — она сама, разозлившись и отчаявшись, оттолкнула его — долго еще ей слышался вопль ангела, и видит Бог, с перепугу она едва не подпустила в трусы, особенно когда из носа потекла кровь, а в ушах зазвенело. Но теперь Узиль не подавал признаков жизни — может и впрямь умер — и это было хорошо.

— Алька! Солдат спит, служба идет?

Миша на табурете и с гирляндой в вытянутых руках напоминал Атланта, подпирающего космос.

— Чего тебе, Вермишель?

— Звонят, чего…, - всем своим видом брат прямо вопил о том, как он не любит глухих и тугодоходящих. — Дверь открой.

Папа успел раньше, и Алина, услышав радостные голоса, в коридоре, недовольно поморщилась.

В гости пришел большой человек, депутат Областной Думы Альберт Мазер, бывший папин ученик, не забывший, подобно прочим, своего учителя. Два года назад он был журналистом местной телекомпании, снискавшим славу оппозиционера и правдолюбца. Когда его уволили — за пьянку и дебош — весь город решил, что тот не угодил властям, и Мазер понял, что грешно упускать подобный случай. На пороге были выборы, и ловкий молодой человек, используя образ страдальца за истину, стал кандидатом в депутаты. Избирателям он посулил чуть ли не билет в рай, и в думу его, что называется, внесли на руках. А добравшись до кормушки, Мазер принялся хватать блага, как говорится, и ртом и задницей, особенно полюбив возлежать в джакузи и пить «Вдову Клико» (настоящее, не подделку) из горла.

Алина его терпеть не могла. Не за предательство интересов избирателей — подумаешь, все, кто у власти, пользуется ею отнюдь не во благо народа. Мазер превыше всего ценил не депутатские льготы, а молоденьких неиспорченных девочек, и в гости к Алтуфьевым ходил исключительно ради того, чтобы не мытьем так катаньем затащить Алину к себе в джакузи. Но при всей мерзости подобных намерений в последнее время Алина стала ощущать к Мазеру и что-то вроде жалости.

Теперь она была другой.

Если раньше Алина искренне желала врезать Мазеру по холеной, гладкой физиономии, то сейчас ей (несмотря на то, что прежнее желание осталось) хотелось сказать ему: ты же не такой. Ты же хороший человек. Зачем ты так с собой поступаешь?

— Алинушка! — «хороший человек» ввалился в гостиную и смачно поцеловал Алину в щеку. — С наступающим! Как дела, как успехи?

— Хорошо, — сказала Алина, слегка встряхнув врученную ей коробку в пестрой праздничной обертке. Интересно, что там: впрочем, с Мазера станется подарить ей и дорогое белье персикового цвета — Спасибо за подарок.

Разворачивать презент она ушла в свою комнату. На всякий случай; не хотелось краснеть при всех. Мама, проплывая по коридору с вазочкой салата, одарила Алину неодобрительным взглядом: умная женщина, она считала Мазера весьма и весьма перспективным — разве не хорошо иметь зятя со связями? Алина уловила хвостик ее мысли: дура девка, водила бы этого придурка на коротком поводке, так ведь нет, вот я бы в ее годы…

Слушать дальше Алина не стала.

Вопреки ее ожиданиям, подарок оказался весьма целомудренным, хоть и недешевым — духи в изящном витом флакончике. Запах оказался смутно знакомым… примерно так же пахло масло, теплое и розовое, которым Алину умащали в ее воспоминаниях. Очень давно.

Она засунула духи глубоко в ящик стола и с грохотом задвинула шуфлядку. Не надо. Не сейчас. Не сегодня. Пусть хотя бы в этот вечер ей удастся стать собой снова, стать прежней Алиной Алтуфьевой. Пусть хотя бы на несколько часов земля будет ближе.

Словно откликаясь на ее зов, одновременно запищал телефон и дверной звонок.

— С Новым годом, — сказал Дэн без вопросов и предисловий, когда Алина подняла трубку. — Пусть будет все.

— Спасибо, — ответила Алина. Из коридора доносились звуки приветственных поцелуев и веселый щебет. Пришла Ольга, мамина подруга, и ее нынешний любовник Артурчик. — Спасибо, Дэн, тебя также.

— Ты как там?

— Хорошо, — ответила она. — Потихоньку.

Дэн помолчал.

— Я приду, — промолвил он со странной полувопросительной интонацией.

— Нет, что ты! — быстро проговорила Алина. — Что я своим скажу?

Дэн вздохнул.

— Ладно. А просто погулять тебя выпустят?

Как это было смешно и странно…

— Давай часа в два, — предложила Алина.

— Давай. Ну, с наступающим.

В дверь просунулась голова Миши, и Алина, бросив короткое «пока», положила трубку.

— Лена, — ответила она на его выразительно вздернутые брови и заинтересованную физиономию в целом. — Приглашала к себе.

— Угу, — сказал Миша, пройдя в комнату целиком. — Ты сделаешь вид, что сказала правду. Я сделаю вид, что поверил. Но он хоть парень-то приличный?

Алина улыбнулась. Хорошо иметь такого заботливого старшего брата.

— Очень, — кивнула она.

— Максим?

В первый момент Алина не поняла, о ком он спрашивает. А потом мелькнуло: кабинет английского языка, горбоносый профиль на фоне окна, черная куртка — и погасло, словно в голове опустили рубильник, выключая свет. Максим. Далеко. Неважно. Крохотная, почти неразличимая фигурка.

— Максим.

Миша почесал кончик носа.

— Стрелку забили? — осведомился он деловито. Его мысль была короткой и четкой, словно гвоздь в стене: надо прикрыть.

— Угу.

— Ну и правильно, — сказал Миша беззаботно. — Ты имеешь в виду: мы с тобой после курантов идем к Олегу. Вернее, это я к нему иду. Во сколько выходим?

— В два, — Алине вдруг очень захотелось обнять его и расцеловать в обе щеки. Ну что за брат, что за золото! — Привет от меня передашь?

— Дерьмо вопрос. Ты еще учти: Мазер-факер на тебя пялится, как кот на масло.

Алина фыркнула.

— Мама, кстати, не против.

— Я подозревал, — Миша привалился к дверце шкафа. — Что за женщина наша мать, во всем ищет выгоды, — он помолчал, карикатурно оттопырив нижнюю губу и став похожим на мартышку. — Ловкий мен, ничего не скажешь. Но в свояки я его не приму, и советую это всем учесть.

Он собирался добавить еще что-то — наверняка нелицеприятное — в адрес депутата, но тут в комнату заглянула мама.

— Выйдите к гостям, имейте совесть.

Эмоций на ее порозовевшем лице было много; Алина выделила одну — неудовольствие: у всех дети как дети, а тут… — и дальше разбирать не стала.

Ольга, которую Миша со своеобычным язвительным юмором прозвал Serpent в шоколаде, защебетала громко и восторженно о том, как быстро растут дети (сама она детей не имела, предпочитая беречь фигуру и нервы). Ее Артурчик беседовал с папой про моторные масла, и видно было, что человек оседлал своего конька. Миша, галантно поцеловав гостье ручку, плюхнулся за стол и принялся вскрывать бутылки с вином и газировкой, а Алину тотчас же отловил Мазер и, дружески приобняв, принялся нежно что-то втолковывать. Она не слушала, углубившись в то место в душе, которое называла Внутренним Космосом, — оно появилось недавно, это темное, расшитое звездами пространство, и там было спокойно и тихо: всегда, — в то же время, кивая (очень к месту) и мило краснея, так что мама наградила ее одобрительным взглядом.

— Ну что, друзья, с наступающим?

В руке бокал красного вина; легкий хрустальный звон; смех. Мамины пирожки, «сие есть тело мое, за вас ломимое»; вспышка фотоаппарата; улыбки; смех. Чтобы не расплакаться, Алина нырнула глубже, в то место Внутреннего Космоса, где пульсировали белые и золотые звездные скопления. В их центрах она ощущала присутствие колоссальных сил, рядом с которыми изменялась совершенно — тело больше не принадлежало ей, и она растекалась во тьме ослепительно сияющим золотым облаком абсолютного добра и бесконечной нежности; и тогда все — звезды, планеты, живые существа — становилось ею, и она сама была всем: стволом Мирового Древа и чахлой березкой у подъезда, бесконечными океанами и источниками живой и мертвой воды, пылинкой на дальней полке и самой этой полкой, эльфом, разрубающим пасть дракона, и стрелой, входящей эльфу в спайку панциря. Она была всем, и плакать, мучиться, переживать уже не приходилось.

Алина очнулась, когда рука Мазера под столом слишком сильно сжала ее колено. Сам же депутат с невинным выражением лица поглощал салат, и его правая рука, носившая вилку ко рту, пребывала в абсолютном неведении по поводу действия левой. Внутренне содрогнувшись, Алина встала.

— Мама, я на минутку.

Мама, увлеченная беседой с Ольгой, только кивнула. Алина выбралась из-за стола и ушла к себе. Ее мутило.

Закрыв дверь, она села на кровать и энергично потерла лицо. Фу, мерзость! Алине казалось, что она видит отпечатки Мазеровой руки на своем колене. А мама с папой? Неужели им настолько все равно? Или то, что этот депутатишка так богат, замазало им глаза?

Ей захотелось плакать. Но вместо этого Алина сунула ладонь под матрац и вытащила толстую тетрадь в потертом переплете, — дневник.

«Нет больше ни выхода, ни входа. Я одинока давно, а теперь вижу, как. Космическое одиночество. Почему именно я? Я, Алина Антоновна Алтуфьева… Слишком большая ноша. Помню звезды и хаос, мир и войны. Не хочу, но помню. Гроза, ливень, большой грубый крест на холме. На кресте я».

Мама имела очень нехорошую привычку читать чужие дневники и письма. Поэтому тетрадь со своими сбивчивыми заметками Алина хранила под матрацем — туда никому и в голову не пришло бы залезть.

«Не могу же я вечно находиться во Внутреннем Космосе. Как бы ни хотелось задержаться там подольше, я понимаю, что делать этого нельзя. Так что welcome to the real world и большой привет товарищу Альберту, под которого меня с радостью подложат, дайте только шанс».

Алина вздохнула, выравнивая дыхание. До полуночи оставалось полтора часа. Раньше Алина примерно с шести вечера принималась считать, сколько еще времени до боя курантов. Теперь же томительно-сладкое предчувствие праздника сменилось тягостным и нудным ощущением.

— Аля, будь человеком, — мама приоткрыла дверь, и до Алины донесся смех и голоса из гостиной. — Хватит тут бумажки марать. Хотя бы в Новый год можно быть поближе к матери, а не к своему графоманству.

— Иду, — смиренно ответила Алина и убрала дневник в стопку школьных тетрадей. Мама издала такой звук, какой можно было ожидать от дракона, сдерживающего ярость.

— Прячет что-то все время…

Алина вернулась в гостиную и села в уголок рядом с Мишей, который в задумчивости перебирал коробочки с компакт-дисками, размышляя, что взять с собой к Олегу; остановился он на милом сердцу Раммштайне и Сердючке. Мазер с видом знатока нарезал принесенный им роскошный торт килограмма на два с целой башней из крема и шоколада. Мама и Ольга с преувеличенно внимательными лицами слушали, как Артурчик рассказывает байки из своей медицинской практики, и невооруженным глазом видно было, что им до невозможности скучно.

Алина уставилась в телевизор. Сейчас ей до невозможности сильно хотелось «уйти», утонуть в глубинах Внутреннего Космоса, но два погружения с перерывом в полчаса, даже меньше, чем в полчаса — это пока слишком. И поэтому она стала смотреть, как пляшут по экрану музыкальные рисованные уродцы, распевая, что Новый год к ним мчится. Благословенна будь русская попса! Под ее кретинически-радостные ритмы и рифмы можно добиться состояния какой-то безразличной остеклененности и отстранения от окружающих. И все шло по маминому протоколу: дети сидят в компании гостей, демонстрируя все признаки картинно идеальной семьи и по основному принципу «твое слово после праздника» не открывают рта и не вступают в беседу: за них и о них все скажут родители.

Положительно, вечер удался. После наступления Нового года Миша и Алина, соблюдая мамины правила, провели с гостями утомительный час, а затем, невероятно куртуазно раскланявшись, собрались и вышли на улицу. Мама, вышедшая в коридор их провожать, натуральным образом шипела:

— Лишь бы шляться…

Во дворе брат с сестрой распрощались, пожелав друг другу приятно провести время. Напоследок Миша что-то сунул Алине в ладонь и удалился со словами:

— А то ведь знаешь какие они, эти парни.

Алина разжала руку. Пачка презервативов. Мишель в своем репертуаре.

А кругом шел снег, пушистый и мягкий. У соседнего подъезда в три глотки орали песню, и в центре двора, возле песочницы двое мальчишек готовились запустить фейерверк. За домами, на бульваре царил непрекращающийся треск: там взрывали петарды. В окне дома напротив Алина увидела маленькую елку, двух благообразных старичков и мальчика лет четырех рядом, наверное, их внука — спокойная, искренняя и чистая картинка. Алина улыбнулась, и, словно отвечая на ее улыбку, малыш в окне засмеялся, а мальчишки справились-таки со своим фейерверком, и красная звезда взвилась в небо, в бурые тучи.

Алина улыбнулась снова, не заметив, что по ее щеке прочертила дорожку слезинка. Раскинула руки, словно хотела обнять кого-то. И — не глазами, а неизвестным доселе, сердечным зрением — увидела, как заструились из ее ладоней золотые нити. Накрывая двор тонкой сетью.

Теперь все было ею. И малыш с бабушкой и дедом, и нетрезвые хиппи, и гости родителей, и свернувшаяся на трубах теплотрассы кошка, и пара в соседнем доме, занимавшаяся любовью, и ребенок соседки, которому предстояло родиться через пять недель, и спящий уже мальчик, который мечтал о фигурке человека-паука, а в подарок получил коробку конфет — все слились с Алиной, и от умопомрачительного ощущения родства у нее счастливо закружилась голова.

И сразу же пришла боль. Казалось, не было в теле мышцы и сустава, которые не натянулись бы и не задрожали.

… Дыба?

На мгновенье ей стало страшно. Более того. Алина ощутила самый настоящий ужас, распахивающий двери во тьму без выхода. Вязко хрустнули суставы, сдвигаясь в своих гнездах.

… Все?

Мышцы, чудилось, вот-вот лопнут. И за минуту до неизбежного надрыва Алина внезапно осознала, что ужас становится радостью, огромной, нахлынувшей подобно волне — радостью и ожиданием чуда.

… Это было… как?

Завтра они проснутся счастливыми. И еще долго будет жить в них такая хорошая новогодняя ночь, и еще долго они не станут ни с кем ссориться. Только улыбки, цветы и стихи, — ничего больше.

Всхлипывая, Алина опустила руки. Золотая сеть медленно растворялась в тех, кого коснулась, и Алина вдруг с невероятной ясностью поняла, что прежней ей не быть уже никогда, что она изменилась совершенно и окончательно, что пути обратно не стало.

— Я не хочу быть богом, — произнесла она, видя двор через дрожащую пелену наползающих слез. — Я не хочу… Это подавляет…

Шаги. Теперь ей не надо было оборачиваться, чтобы увидеть идущего Дэна. Картинка — темный силуэт и звездочка сигареты — всплыла перед внутренним взглядом без каких-либо усилий с Алининой стороны.

Тогда Алина обернулась и встретилась с Дэном глазами.

* * *

Он не знал, что сказать ей.

У Алины было такое лицо, что Дэн замер, не в силах отвести от него взгляда и не желая, страшась смотреть.

И в глазах ее была тьма. Или что-то хуже тьмы. Черные шторы, которые отдернешь — и провал. Колодец без дна, вселенское распахнутое горло. Ночь.

Он не знал, видит ли она его.

— Я не хочу быть богом.

Помедлив, Дэн протянул руку и дотронулся до ее плеча.

— Мы не выбираем.

Слезы брызнули из ее глаз крупными горохами. Прокатились по лицу, оставив влажные полоски. Дэн почувствовал, как сердце болезненно стукнуло в ребра и замерло, парализованное невиданной, немыслимой доселе тоской.

Все горе Вселенной. Вся тоска Вселенной. Все одиночество Вселенной.

Это была пустота.

Так страдают боги.

— Это… это… слишком. Я не смогу, не смогу…

Он успел подхватить ее. С коротким всхлипом Алина осела Дэну на руки, и он удивился тому, какая она маленькая и хрупкая; казалось неосторожное прикосновение способно сломать ей ребра. Фарфоровая статуэтка тончайшей работы; такой ли выполнять Миссию…

Такой, ответил в его голове голос Исцелителя. Выбранный путь должен быть пройден. В конце она поймет смысл пути.

Сквозь свитер и куртку Дэн чувствовал ее горячее, мокрое лицо. Боги не плачут. Им не положено плакать. Слишком большая, слишком человеческая роскошь.

Алина плакала.

Сколько времени ей понадобится для того, чтобы перестать быть человеком?

* * *

Земля висела во мраке, словно драгоценный камень, голубой с прозеленью.

Провозвестник лежал на лунном грунте, закинув руки за голову и отдыхал, глядя на звезды и планету людей.

Люди… сколько с ними хлопот.

Неимоверным, разрывающим на части усилием Совет смог-таки возвратить ось мироздания на место. Каким образом это делалось, Провозвестник не помнил: в памяти осталась только тьма внешняя, которую усмиряли новыми границами и треск эфирной материи, его тела; еще немного, и все бы легли костьми. Когда было кончено, то у Провозвестника осталось сил ровно на то, чтобы махнуть рукой и приказать: Луна. И опустившись на серую поверхность огромного мертвого камня, он понял окончательно — все, дело сделано.

Потом сознание его остановило, и за миг до мрака Провозвестник увидел Просветителя, погружавшегося в пламя Солнца. Кому легко… Это люди думают, что высшие существа не испытывают боли (и много чего еще) — как говорится, вы преувеличиваете наши возможности. Провозвестник сам составлял легенды для человечества, кои оно жадно схавало, ни о чем не задумываясь в своем желании знать, что им управляют всевидящие, всезнающие и всеблагие. К тому же неуязвимые, неустрашимые и непреклонные. Ну да.

В себя Провозвестник пришел довольно-таки быстро: Луна, его любимица, напитала своего создателя и владыку новыми силами, как обычно щедро и можно сказать, хлебосольно. Для него она ничего не жалела, и Провозвестник платил ей тем же, даруя возможность управлять океанами Земли и всеми живыми существами, населявшими ее.

Вдвоем им было хорошо. Абсолютная тишина, спокойствие, умиротворенность… что еще нужно, чтобы скоротать вечность? Тем более, что и вечность однажды окончится, и править Вселенной будут уже другие. Провозвестник шевельнул плечом, отбрасывая мешающий ему камушек; нескоро. Конец наступит не скоро, а когда он все-таки придет, то горевать будет некогда.

Земля висела во мраке, словно дорогая игрушка. Одна из множества обитаемых планет, не самая большая и не самая ценная, а забот с ней полон рот. Опять же, скучать не приходится, как сказал бы Исцелитель, этот чистоплюй и филантроп, но все же… Всегда проблемы. Почему то в остальных мирах Миссии проходят без эксцессов, а тут нате пожалуйста, не хочу быть богом. И Совет сливает воду, сушит перья, потому что сделать ничего нельзя. На то он и Совершенный, чтобы создавать совершенную систему страховки: так нефалима укрыл, никто и не заметил. Как знал, что понадобится. И что это за чувство сейчас буровит грудь — обида? Друг и соратник переметнулся к извечному врагу; боль? Их сегодняшний труд был просто непостижим; или, страшно подумать, ненависть?

Закатив себе пощечину, беззвучную, но оттого не менее болезненную, Провозвестник оборвал мысль. Ересь. Крамола. Между прочим, так и становятся отступниками. Нет-нет, все нормально, все как раньше. Заметив, что мысли путаются, Провозвестник сел и энергично растер ладони. Можно заняться делом, тем более, что он давно не видел Лизы. Очень давно; с нее станется решить, что Провозвестник забыл о ее существовании.

Как бы он мог…

Лиза была ученицей Провозвестника, его надеждой и гордостью — когда земной срок выйдет, она сможет занять далеко не последнее место в небесной иерархии. Несколько лет назад Лиза стала случайной жертвой одного из младших ангелов Смерти: автобус с пятеркой тех, чье время вышло, сорвавшись с моста, превратился в могилу и для нее. Вырванная из тела грубой силой, девушка с трепетом и ужасом увидела перед собой самого Второго архангела, который грозно делал проштрафившемуся подчиненному внушение о необходимости быть более внимательным на рабочем месте. Когда перепуганная Лиза была водворена обратно в свою оболочку, что-то сдвинулось в ее душе, сделав веселую и общительную девушку мрачной затворницей — теперь у нее был другой товарищ, а дружба с Провозвестником, который неизвестно почему снизошел до смертной (то, что она «запала» на него, едва увидев, естественно и понятно), накладывает отпечаток, знаете ли.

При этом стоит заметить, что раньше Провозвестник внимания на людей не обращал. Никакого. Несмотря на должность, люди — да и прочие смертные — интересовали Второго архангела примерно так же, как песок под ногами. «Листьям древесным подобны сыны человеков»; так вот эта фраза исчерпывающе описывала отношение Провозвестника к невечным: стоит приглядеться к ним, как их уже нет. При этом небожители с интересом относились к культуре и истории сметрных, поскольку не имели собственных; выражение Ars longa Vita brevis придумано было Стратегом и быть в курсе литературы и музыки невечных считалось среди Высших хорошим тоном. Круговорот же душ во Вселенной представлялся архангелу настолько заурядным процессом, что на него не стоило тратить время в принципе. И поэтому Стратег, от которого ничто не укрывалось (его многочисленные агенты работали на диво бодро), узнав о Лизе, подошел к Провозвестнику, демонстративно возложил длань тому на лоб и осведомился: «Jibbril, друг мой, вы часом не больны?», на что он абсолютно серьезно (так как шутки в свой адрес не воспринимал) сказал: «Нет, Beshter, часа у меня нет. А это что, заразно?» и, не дождавшись ответа слегка ошарашенного Главы Совета, ушел по своим делам. Стратег укрепился в убеждении, что Провозвестник на тяжелой работе рехнулся умишком, и совершенно по дружески отстранил его от трудов праведных, отправив отдыхать на Седьмое небо на целых две недели.

Дружба… Подружитесь с Ангелом Смерти, рискните попробовать, каково принимать свою Участь из рук друга. Лиза мечтала об этом как о высшей милости — видимо, поэтому ходили о ней в городе нехорошие слухи, а родная мать по пьяному делу обзывала ведьмой. Еще бы: соседка, старая сволочь, Богу душу отдала, назвав Лизу сучкой — иди доказывай, что не порча, а срок подошел. Лиза и не доказывала. Ее теперь мало что интересовало, кроме Провозвестника, кроме того, что он давал ей.

Ученица Смерти. Любимая ученица. И что-то большее, неназываемое. Освобождение? понимание?

Провозвестник поднял руку и несколько раз провел по пустоте ладонью, словно стирал с доски ненужную запись. По его требованию вакуум закипел, задымился, переставая быть вакуумом, сгущаясь в Зеркало. Лиза, приказал Провозвестник, и Зеркало послушно показало ему захламленную комнатушку в доме барачной постройки с отстающими от стен обоями и сырыми пятнами на потолке. Лиз полулежала на диване, употребляла под сигарету «Анну Каренину», и чтиво ей не нравилось. За стеной, судя по всему, трахались; Лиза косилась в сторону с неудовольствием. Кавалеров у мамаши-алкоголички было немерено, попадались среди них такие персонажи, что просто вызов разуму, но на Лизу никто и не пробовал посягать: ведьма ведь, чтоб почернел и отвалился — это ей запросто.

— Привет, — сказал Провозвестник. — Благодать с тобой.

Лизи от радости аж подпрыгнула на диване с восторженным взвизгиванием. Сколько они не виделись — три месяца? четыре?

Он невольно ею залюбовался. Так смотрят на предмет гордости, оценивая и не упуская ни единой черточки, с внутренним торжеством: это принадлежит мне. Это создал я сам. Радость Мастера, творца играла в улыбке на губах Провозвестника.

— Jibbril!

Единственная смертная, знавшая его истинное имя.

— Как дела, девочка?

Девочка… Двадцать два года, рост метр восемьдесят пять, девяносто килограммов живого веса и румянец во всю щеку — похожа на подругу Ангела Смерти?

— Сессия, — вздохнула Лиза и продемонстрировала Провозвестнику книгу. — А так все… Все.

Ей хотелось сказать о многом. О том, что она устала жить тут и так. О том, что у нее снова депрессия, из-за него, кстати — четыре месяца и семь дней молчания, это как? О том, что… впрочем, не надо. Если все происходящее необходимо, то так тому и быть.

— У меня для тебя подарок, Лиза.

Она подалась вперед, словно ребенок, увидевший Деда Мороза. Подарок? У тебя? Для меня?

Ей не дарили подарков с десяти лет.

— Улица Советская, дом сорок пять, квартира семь. Твоя личная берлога. Три комнаты. Евроремонт. Барахло. Все тебе.

Провозвестник ощутил в ладони металлическую тяжесть, и в тот же миг к ногам Лизы упала связка в четыре ключа. Домофон, входные двери, почтовый ящик. Дом из приличных.

Лиза не шевелилась. Наверно, не верила своим глазам.

— У подъезда «джип». Тоже твой. Водить тебя, помнится, крестный научил, когда еще не пил, — еще одна связка ключей с противоугонным брелком брякнулась перед Лизой. — Вещей много не бери, в квартире все есть. Так, зачетка — паспорт — полис. Эти, — он мотнул головой в сторону, имея в виду Лизину маман с хахалем, — не скоро освободятся, а как выйдут, то только рады будут тому, что тебя нет.

Лиза подняла голову, и Провозвестник увидел, что она плачет. Впервые с того момента, как очнулась после аварии в больнице и заревела белугой: не хочу! Забери меня, Jibbril! Не хочу сюда!

Естественно, никто не понял, кого и о чем она просит. Только повидавшая всякое старая санитарка заподозрила что-то, но свои догадки предпочла держать при себе. Умная была санитарка. И не болтливая.

— И еще, Лиза… У меня есть к тебе просьба.

* * *

Миша открыл дверь своим ключом.

Вслед за братом Алина неслышно проскользнула в квартиру. Из коридора виднелся полнейший ералаш в зале: сдвинутые к стене кресла, освобождавшие место для танцев, стол с недоеденной пищей и недопитым шампанским по бокалам, забытый Ольгин шарфик, свисавший с дивана, словно длинный красный язык. Стянув ботинки, Миша прошлепал по ковру и принялся за еду.

— Хороший торт, — громко прошептал он. — Давай сюда.

Алина нанизала куртку на крючок вешалки и пошла мыть руки. Гости, видимо, разошлись чуть больше часа назад, родители завалились спать, не утруждая себя уборкой. В мусорном ведре валялись темно-зеленые бутылочные осколки — веселье, по всей видимости, удалось на славу.

— Аль-ка!

Наскоро вытерев руки, Алина прошла в зал и села на диван. Миша, радостно поедавший кусок торта, пододвинул ей тарелку с остатками салата оливье. Ничего себе остатки, пятерых накормить можно. Мама более всего боялась, что гости уйдут из-за стола голодными.

Судя по количеству блюд, в этот раз гости натуральным образом обожрались.

— У Олега пищи мало, — произнес Миша с набитым ртом, перефразировав известную строчку из Пушкина. — Она теперь больше на духовный хлеб налегает.

— Что, вообще не угостил? — изумилась Алина.

Миша помотал головой.

— Ну почему «вообще»… Было что-то из крабовых палочек, курица жареная… торт какой-то, — он облизнулся и взял из вазочки апельсин. — Пиво, опять же… В общем, если на всю ночь, то мало.

Рыжая шкурка подала в тарелку неровными ломтями. Алина жевала салат с подчерствевшим черным хлебом.

— А ты как?

— Ну… — Алина помолчала, освобождая рот. — Свинина с сыром. Сельдь под шубой. Курятина по-индийски. Нарезки. Картошка фри. Салат трех видов.

— Мать моя ведьма, — раздумчиво пробормотал Миша, слизывая с пальцев сок. — И что, всю ночь только и ели?

Алина выразительно на него посмотрела.

— Вообще-то я у Лены была.

Миша сунул в рот сразу четыре апельсинные дольки и взглянул на сестру исподлобья.

— И чего я с тобой не пошел… Но ты вроде к Максиму собиралась.

— Это ты так решил.

О том, что до утра она просидела с Дэном на крыше единственной в городе семнадцатиэтажки, выпив три бутылки пива и не проронив ни слова, Алина предпочла промолчать. О том, что она за это время передумала, тем более.

Помолчали. Миша жевал апельсин без единой мысли в голове. Алина доела салат и осторожно перетащила на тарелку кусок торта. Очень вкусно. В еде товарищ депутат Мазер знает толк. Бисквит так и тает во рту. А с вечера она была в таком состоянии, что совершенно не замечала ни людей, ни вещей и даже вспомнить не может, что было до наступления Нового года. Впрочем, нет, может: рука Мазера под столом на ее колене.

— Ну что, с наступившим? — из бутылки Миша выцедил шампанское на два полных бокала и пододвинул один из них Алине.

— С наступившим.

За ночь шампанское совсем выдохлось, но еще одним принципом Миши было не давать пропадать добру. Осушив свой бокал, Алина вернулась к торту. Какое счастье, что телу нет дела до проблем души, и оно просто хочет кушать, как и положено молодому растущему организму, которых провел всю ночь на улице и изрядно замерз.

… а вниз горели фонари и светились окна, и впереди сияла гирляндами Главная Елка города, возле которой вовсю шли народные гулянья, и трещала пиротехника, делая площадь похожей на поле боя — все далеко-далеко, недостижимо, неважно. А над головой ветвились металлическим лесом антенны, а выше были звезды. Невидимые из-за туч и огней, но, тем не менее, ты знала, что они там…

— И наши тоже неплохо посидели… судя по всему.

Миша усмехнулся.

— Судя по всему, Мазер-факер в глубоком обломе. И вроде бы все ему благоволило, а вот на тебе…

Алина выразительно скривилась.

— Глаза б мои его не видели, знаешь… развратника старого.

— Двадцать шесть лет, — заметил Миша.

— И черт бы с ним.

— Кстати, — разделавшись с апельсином, Миша принялся за селедку под шубой. Общепринятый порядок приема пищи ему не нравился, и Миша ел то, чего ему хотелось в данный момент, — если что, то есть статья в у-ка-рэ-фэ. Как раз про старых развратников.

— Учту, — сказала Алина и взяла пирожок. В пирогах мама знала толк: тонкое тесто, сочная начинка и главное — размер чуть ли не с тарелку. Неудивительно, что гости их смели, оставив только две штуки, да и то потому, что больше не лезло.

А потом Алину угораздило посмотреть в зеркало.

Зеркало занимало почти всю стену. Оно досталось Алтуфьевым на распродаже по удивительно низкой цене, хотя папа, антиквар-самоучка, уверял, что на самом деле оно стоит немерено. И сейчас Алина видела в нем не привычное отражение комнаты, а какой-то, что ли, склад — маленькое окошко и ящики, ящики, ящики, большие и маленькие, деревянные и картонные, всякие. На одном из них сидел человек, строгий, аккуратный юноша в круглых черных очках. Заметив, что Алина смотрит на него, он улыбнулся и помахал ей рукой.

Алина зажмурилась и помотала головой. Салат перевернулся в желудке и медленно пополз на выход, к горлу.

Юноша поправил очки и кивнул, так, что это вполне могло сойти за поклон.

— Не хотел вас испугать, — промолвил он. Алина сглотнула, сдерживая тошноту. Привиделся ей огненный силуэт с распростертыми крылами, выросший вдруг из фигуры юноши, и само по себе пришло имя: Корат.

Миша ничего не видел. Не отрываясь от селедки, он нашарил пульт, и Сердючка радостно объявила, что все будет хорошо. Алина поднесла руку ко рту и побежал в туалет.

После рвоты накатила такая слабость, что она сползла по стеночке на пол, и, когда на ее плечо легла тонкая, почти невесомая рука, не смогла даже вскрикнуть.

Свои очки Корат снял и теперь смотрел прямо перед собой невидящими бледно-голубыми глазами. Почему-то Алине казалось, что касаясь ее, ангел подпитывается, заряжается, словно сотовый телефон.

Она выпрямилась. Не хотелось быть перед ним на корточках. Рука соскользнула по Алининому плечу. Сжала ее ладонь.

— Зеркала, — сказал Корат. — Подобные мне пользуются зеркалами для перемещения по мирам. Поэтому если я вам понадоблюсь, откройте пудреницу и позовите. На худой конец сойдет даже полированный стол.

Алина не знала, что сказать. Снова, уверенно и упрямо толкнулась мысль о сумасшествии.

— Вы совершенно здоровы, — мгновенно откликнулся Корат. — Я пришел сказать, что вам незачем беспокоиться — в любом случае вы имеете право на выбор, это признают даже такие твердолобцы, как Провозвестник.

Алину качало. И раз-два-три, мы плывем на корабле, и три-четыре-пять, палуба уходит из-под ног.

— Но я очень прошу вас: будьте осторожны. Выбор может спасти, а может и погубить.

— Я не хочу быть богом, — прошептала Алина. Корат кивнул.

— Совершенный, не мне вам говорить, кем быть. Просто подумайте — ибо решение будет окончательным.

Ангел улыбнулся и вынул из нагрудного кармана очки. Аккуратно надел их, поправил волосы и сказал:

— Если вас интересует судьба Узиля, то он жив и здоров, правда огреб не по-детски, если выражаться, как люди…

Тута дверь бесцеремонно рванули и открыли. Корат исчез с легким хлопком, отразившись, видимо, в собственный очках, а Алина увидела родителей.

В гневе. И в ужасе.

Еще она увидела то… жаль, что не в человеческих силах было испаряться по-ангельски в иные миры. Сердце стукнуло и обрушилось куда-то в невообразимую глубину, чтобы вернуться после семисекундной паузы и задолбить в ребра с бешеной скоростью, срывая дыхание.

Мама держала в руках дневник Алины, и ее лицо было просто неописуемым. Из зала вышел Миша, глядя изумленно и непонимающе.

— Готово дело, — сказала мама. — Спятила.

И из ее глаз хлынули слезы.

* * *

Алине хотелось умереть.

Жизнь в психиатрической клинике не давала такой возможности.

Дурка была хорошая, одна из лучших в стране. Семь корпусов старинной постройки (богоугодное заведение основали купцы Гребенщиковы за пятьдесят лет до первой русской революции) располагались за городом, в полях, что вероятно должно было вселять покой в душе помешанных. По всей видимости, тому же способствовали решетки на окнах, постоянный контроль со стороны медперсонала, уколы и терапевтические беседы с врачом.

Врач был молодой, белый и гладкий, словно снежная баба. Он все время улыбался и крутил толстое обручальное кольцо на безымянном пальце (проблемы в семейной жизни, если верить Фрейду). «Будем лечить, — безмятежно заверил он Алтуфьевых — старших. — Считает себя богом… н-да, шизофрения, конечно… дурная наследственность… Вылечим! А дневничок оставьте, я ознакомлюсь подробнее». Алина представила, как его пухлые пальцы будут перелистывать страницы, и это было так похоже на вскрытие, препарирование, что она расплакалась.

Ей сразу же сделали укол.

Уколов было много. От них Алина тупела и впадала в полусонное оцепенение, напоминая самой себе осеннюю муху на окне, которая едва перебирает лапками. В таком полутрансе она сидела на койке и смотрела на стену, туда, где отслаивалась краска: вот пятнышко ближе…так близко, что застревает соринкой в глазу, а вот оно удаляется… совсем не видно. В голове царил какой-то молочный туман, а мысли безвольно корчились и оседали хлопьями пепла.

Когда лекарство переставало действовать, и мир прояснялся, Алина принималась лихорадочно размышлять о том, что же делать — весьма актуален был в дурдоме извечный вопрос русской интеллигенции. Побег, как выяснилось, был нереален. Легче было рвать когти из тюрьмы Алькатрас, чем из дурки: решетку не перегрызть, кругом охрана, двери на ночь запирают, а санитарки — весьма субтильные с виду дамы — обладали недюжинной силой. Захватить заложника и прорываться с ним? А чем, простите, его захватывать, пальцем? И далеко ли можно убежать в тонкой больничной пижаме по сугробам и в мороз?

Убедившись таким образом в невозможности побега, Алина стала думать о самоубийстве. Утопиться в душе? — слишком мучительно, да и медленно; к тому же Алина всегда боялась утопленников, с тех пор, как в пять лет на ее глазах одного вытащили из прудика за дачным поселком — устал сосед терпеть жену и тещу. Украсть в столовой ложку и заточить о стену? — ага. Заодно объяснить постоянно присутствующей в палате сиделке, зачем это нужно, и попросить подержать руку — нелегкое дело резать вены. Сам собой напрашивался уход во Внутренний Космос — это идею Алина отвергла сразу же. Конечно, это легко. Даже приятно. Очень спокойно. Однако означает, к сожалению, только одно: кому. Лежать деревяшкой неведомо сколько времени и ходить под себя, чтобы потом — в лучшем случае — помереть окончательно, либо — а это уже гораздо хуже — ожить, превратиться в растение, которое нужно подкармливать, проветривать и просушивать; радостно пускать пузыри и ничего не соображать. Для такого варианта Алина была слишком брезглива.

Иногда, сидя в столовой и ковыряясь в каше, Алина вспоминала слова: «… сойдет даже полированный стол…», но кто их сказал и на что стол должен сойти, оставалось для нее загадкой. Виноваты в том были, конечно, лекарства; иногда после уколов Алина с трудом вспоминала собственное имя. Алина чувствовала, что слова эти могут ей помочь — вернее, поможет тот, кто за ними стоит — но…

Родители с братом приходили раз в неделю. После беседы с врачом, который с прежней радостной улыбкой уверял, что Алину вылечат непременно, они проходили в комнату для встреч с больными, где сидели около часа, рассказывая какие-то новости и глядя с невыносимой смесью жалости и укоризны: что ты с нами сделала, дочка, да как же ты могла. Час тянулся невыносимо долго, и, когда наконец время свидания истекало, Алина вздыхала с облегчением.

Их мыслей она больше не слышала.

Соседки по палате смотрели на Алину с завистью. К ним не приходил никто. Вообще.

Людмила, красивая холеная женщина за тридцать, имела раньше свой бизнес. За короткий срок она прошла путь от простой «челночницы» до главы крупной фирмы. Потом появились черви. Они ползали у бизнес-леди в животе и имели наглость кусаться, причиняя невыносимую человеческим языком боль. Людмила отправилась к гастроэнтерологу, который, выслушав симптомы заболевания, послал ее к психиатру. В больнице дама провела месяц и активно шла на поправку: черви ползли, как раньше, но уже не кусались, и это был прогресс.

Света была старше Алины на пять лет. Блестящая студентка иняза, умница, отличница, поэтесса, спортсменка и активистка, она тихо сдвинулась от непомерных учебных нагрузок. В психушку Свету привезли после того, как она ни с того ни с сего устроила драку в деканате с начальством. В историю с дракой Алина не верила; ей казалось, что милее и послушнее человека она не встречала. У Светы была тетрадка и коротенький карандаш; потом врач зачитывал в ординаторской ее стихи, и до палаты доносился утробный хохот санитарок.

Рассказ Алины соседки выслушали со спокойным, почти благочестивым вниманием. Потом Людмила сказала, что это ничего, что Писемский хороший врач и свою работу знает. Вправит мозги за милую душу. А Света внимательно посмотрела на Алину и заметила, что если бог на самом деле является на землю, то его точно также упекут в дурдом, так что все может быть. Алина промолчала, а Людмила посоветовала Свете заткнуться и не кидаться тут умными словами, хвалясь своим незаконченным высшим.

Грусть, которую Алина знавала и раньше, теперь окутала ее, точно саван. Она старалась развеять тоску смехом, но в психиатрических заведениях не смеются. Выплакать боль, изгнать ее из себя Алина не могла тоже — добавочный укол в этом случае был гарантирован. И она садилась у окна и смотрела в унылый больничный двор, стараясь не думать о том, что ее предали.

Конечно, предали! Подростков кладут в дурку с согласия родителей, а они согласились сразу. И слушать ее не стали; от позора надо избавляться быстро и решительно. А она всегда была позором — не любила школу, хоть и училась хорошо, не подлизывалась к классной, как остальные — а самый страшный грех — она была не такой, как все те дети, которых ей постоянно ставили в пример. И в итоге подложила родителям такую свинью — сперва вдарилась в гениальность, обрадовала; а потом взяла и сошла с ума — потому что дрянь и гнилушка, не может, чтобы все было хорошо.

Доктор считал оптимизм основой выздоровления, и Алина не могла обмануть его напускной бодростью. Она качал головой, но улыбался по-прежнему, словно мышцы лица у него заклинило. «Боюсь, она не хочет выздоравливать, — докладывал доктор Алтуфьевым — старшим, — но причин для беспокойства нет. Современная медицина, смею вас заверить, может многое». После таких бесед мама смотрела на Алину так, словно еле сдерживала истерическое желание закричать, завизжать, затоптать на нее ногами — «неужели ты, дрянь, не можешь постараться!» — как она обычно кричала, когда Алена приносила редкие тройки.

Она решила думать о хорошем. Но видимо из-за таблеток воспоминания получались смутными и расплывчатыми, словно осевший на стекле пар, готовый в любую минуту побежать каплями. Огромный плюшевый слон — родителям задерживали зарплату, и Алина ходила к магазину каждый день просто им любоваться. Лето в деревне, вишни, брызжущий сквозь листву солнечный свет. Новогодняя дискотека в прошлом году… Максим тогда только перевелся в их школу… кто такой Максим? Олег дарит ей свой меч… завязал со Средиземьем на веки вечные… все? Дальше — слезы, одиночество, тоска, обиды и обидки, невысказанные желания, слезы, ежедневная рутина, боль, атмосфера нелюбви и непонимания, слезы. По большому счету вспоминать было нечего.

Дни слились в один муторный серый день, и утром Алина не могла сказать точно, наступило ли уже «завтра» или же все еще продолжается «вчера».

Зима была вечной.

* * *

Достать оружие.

Это казалось Дэну самым важным. Достать оружие, прорваться в больницу и вытащить Алину.

Когда Михаил ответил по телефону, что «н-ну, её нет… а кто спрашивает?», а из болтовни старушечьего патруля у подъезда Дэн узнал, что родители отвезли Алину в психушку, то на какое-то время потерял способность рассуждать логически. Позднее, вспоминая начало года словно бы со стороны, Дэн понял, что превратился в некое подобие машины, которое понимает одно: самый лучший, самый дорогой, самый главный человек страдает, его необходимо спасти, — и движется к выполнению задания, ни на что не обращая внимания, ничего не осознавая, ничего не признавая, одержимое своей целью.

Достать оружие. «Калашников» или «УЗИ». Дэн понятия не имел, как обращаться с автоматом, но считал это дело наживным, тем более что не собирался ни в кого стрелять. Но когда у тебя в руках оружие, люди становятся более сговорчивыми: ружьем и добрым словом ты добьешься гораздо большего, чем просто добрым словом — Аль Капоне знал, что говорит. А потом можно будет уехать. Увезти Алину куда-нибудь на юг, подальше от этого города, казенного и хамского, подальше от этих людей, чтобы никто не посмел и пальцем ее тронуть…

Когда в дверь зазвонили, а потом застучали чуть ли не ногами, Дэн уже знал, что делать.

— Так, профессор ждет, — Андрей не остался на площадке, как обычно, а вошел в квартиру. — Семенихина сорвалась, любовник ушел к другой. Давай собирайся, время не терпит.

Решительно выложив все это, бывший священник вдруг увидел, что Дэн давно одет в цивильное, чисто выбрит и радостно улыбается.

— Я готов, Андрей Олегович, едем.

Удивленный Андрей смог только развести руками и выдавить из себя сакраментальное:

— Ну ты, блин, даешь…

Всю дорогу Дэн был весел и мил настолько, что Андрей и Колюшка, привыкшие к его мрачному виду, не могли поверить своим глазам. Войдя в институт, Дэн первым делом поправил галстук и прошелся гребешком по безукоризненной прическе, потом разудало подмигнул какой-то смазливой студенточке и чуть ли не вприпрыжку отправился на кафедру богословия. Андрей мысленно произнес: «Слава Те, Господи, образумился», а Колюшка испытал резкое желание перекреститься, причем почему-то левой ногой.

Профессор был зол. Видимо срыв дорогой пациентки расстроил его сильнее, чем он мог ожидать. Вдобавок на двери кабинета кто-то широченными буквами написал «Старый х…», что особой радости не добавляло. Наверное из-за этого бок у профессора болел с самого утра.

— Ты как, сукин сын, работаешь? — начал было профессор. — Ты что…

И поднял на Дэна глаза.

От изумления профессор икнул. Угрюмый нелюдимый бирюк с дурными манерами исчез без следа, оставив вместо себя рафинированного, породистого джентльмена. Сей господин снял пальто, оставшись в костюме, и подсел на диванчик к клиентке, которая и думать забыла о том, что у нее какие-то проблемы и чуть ли не слюни пускала, глядя на элегантного волшебника.

— Здравствуйте, Марина Николаевна, что же вас тревожит?

И не любимая сестра губернатора, которая минуту назад ревела в три ручья, стала рассказывать о своей беде с изяществом прирожденной кокетки и соблазнительницы, изредка дотрагиваясь до руки Дэна и постреливая глазками.

— А я вам что говорил? — с веселой укоризной поинтересовался Дэн. Семенихина томно потупила взор и пропела:

— Не сдержалась.

Лечение, конечно пошло по-старому. Клиентку он за руки схватил, сам дергается, глаза закатились, на губах пена, однако видно, что толк есть: Семенихина улыбается, а выражение лица блаженное, словно у кошки, которая сметаны обожралась. О бедах сейчас и мысли нет, все будет хорошо. Мадам теперь наверняка будет зазывать Дэна к себе, организмами дружить.

Они «разделились» через четверть часа. Дэн сразу же растекся по дивану аки кисель, однако его сил хватило на то, чтобы обворожительно улыбнуться Семенихиной. Профессор почувствовал, что с его плеч свалился по меньшей мере пик Коммунизма, и впервые всерьез подумал о том, чтобы попросить Дэна разобраться с язвой. Врачи были оптимистичны в прогнозах, но профессор опасался прободения, а вмешательство колдуна могло вернуть его к нормальной жизни, водке и сырокопченой колбасе.

Он подарил Семенихиной визитную карточку Дэна («Окское Философское единство: Даниил Доу, старший представитель, улица Северная, 26, квартира12»), чем клиентка была невероятно обрадована, проводив ее, сказал секретарше, что никого не принимает, и, запер кабинет, сел рядом с Дэном. Тот дышал тяжело и прерывисто, но глаза уже обрели блеск и осмысленность.

— Молодец, — профессор сунул Дэну в карман несколько свернутых купюр с тремя нулями каждая. — Она довольна.

Дэн слабо улыбнулся. Провел рукой по лбу, стирая крупные бисерины пота.

— А где все?

— Это же сессия, Danayal. Принимают экзамены.

Дэн попытался усесться по удобнее, но работа вымотала его, и он безвольно откинулся на спинку дивана. Профессор почувствовал укол смущения: похоже, совсем загоняли парня. Но язва…

Он словно прочел мысли, потому что живо поинтересовался:

— А как вы себя чувствуете, Александр Афанасьевич?

Профессор усмехнулся. Раньше Дэн вообще ничем не интересовался, и его это тронуло. Он ведь не молод, внуков у него нет, а детям все безразлично, уже и не припомнить, когда звонили. Коллеги? Кто любит строгое, требовательное начальство. Ученики? Надпись на двери говорит о многом. Организация, которую он создал, выпестовал с таким трудом? Ведь вряд ли почти религиозное благоговение — то, что на самом деле нужно пожилому человеку. А в голосе Дэна такая искренняя забота, внимательность.

— Креплюсь, Дэн. Спасибо, — тепло произнес профессор и совершил самую большую свою ошибку.

Дружески похлопал Дэна по колену.

Этого нельзя было делать ни в коем случае. Профессор прекрасно знал, что подобного рода контакт включает связь «целитель-больной», но вот надо же, расслабился. Забылся, думал, что Дэн чересчур слаб, еще не отошел от Семенихиной, думал…

Боль взорвалась, прошив каждую клетку тела. Профессор хотел было закричать, позвать на помощь, но голос пропал. А Дэн, живой и полный сил, уже вцепился в его запястья и, взглянув ему в глаза, профессор увидел не недавнего джентльмена до мозга костей, а прежнего Дэна, сурового и отрешенного, и было это так страшно, что профессор жалобно заскулил, на какое то мгновение лишившись дара речи.

Дэн довольно ощерился. «Да он спятил!» — истерически взвизгнул внутренний голос, и словно отвечая ему, боль усилилась и запульсировала.

— Вот и все, — сказал Дэн. Голос ударил профессора по нервам и эхом забился в мозгу: все-все-все, — я ухожу, Александр Афанасьевич, и провожать меня не надо, но напоследок хочу получить то, что мне причитается, а не те жалкие крошки, какие вы мне кидали.

— Что хочешь, — прохрипел профессор, жадно хватая воздух широко распахнутым ртом. — Все, что хочешь.

Дэн кивнул.

— Я всегда знал, что вы человек в высшей степени благоразумный, — боль на мгновенье утихла, чтобы вернуться в два раза сильнее. Мелькнула мысль, что сердце сейчас не выдержит и лопнет, разлетится алыми мокрыми лохматыми клочками. — Нет уж. Не надейтесь умереть раньше, чем я добьюсь своего.

— Что у…годно…

— Хорошо. Гребенщиковская психиатрическая клиника.

— Что…

Боль стала спадать, и профессор смог почувствовать Дэна так, как его принимали клиенты — жидкий чужой огонь в крови. Только пациентам это доставляло удовольствие. Ему же — адову муку.

— Расположение корпусов. Внутренние планы. Графики дежурств. У вас ведь там пара аспирантов материал собирала. Просто вспомните, а я посмотрю.

Ощущение было таким, словно мозг профессора сжали сильные ледяные пальцы. Мелькнула и погасла мысль, что он не может этого чувствовать.

— Понятно. Сбежать от туда можно?

— Нет.

— А прорваться?

Профессор промедлил с ответом, и в наказанье боль усилилась.

— Никто не пробовал, — прохрипел он. — Хорошая охрана. Прямая связь с милицией…

Дэн усмехнулся.

— Ага. До города сто семьдесят километров по бездорожью. Быстро приедет милиция, как думаете?

Профессор счел вопрос риторическим. Но Дэн ответа и не ждал.

— Ладно. Картавый уже откинулся?

— Ка… какой Картавый?

— Ты мне дурочку-то не валяй по полу. Тот, который тебе «Макарова» достал, забыл?

Профессор понял, что попал окончательно.

— Давно. Со старым завязал.

— Развяжем, — спокойно сказал Дэн. — Значит так, Александр Афанасьевич. Для начала мне нужна машина.

Освобожденные руки профессора упали на колени. На запястьях стремительно наливались синяки; впрочем, профессор не удивился бы и перелому.

— Я все-таки надеюсь, — промолвил Дэн, — что вы будете благоразумны.

* * *

В понедельник родители не пришли.

Алина почти обрадовалась, но радость быстро кончилась, когда в комнату для встреч вошел Мазер. Вот его-то она не ожидала увидеть, предполагая, что товарищ депутат шокирован случившимся с объектом своей страсти и пребывает в горькой брезгливости: мол, угораздило связаться с психопаткой. Она не знала, что Альберт вовсе не был брезглив.

— Ну здравствуй, солнышко! — Мазер, совсем как на Новый год, поцеловал Алину в щеку и торжественно вручил ей пакет таких размеров, словно в нем лежал слон. — Как дела, как поживаешь?

Алина качнула головой.

— Нормально.

В пакете обнаружились фрукты, сок, нарезки нескольких сортов и прочие деликатесы, каких в здешней столовой не водилось. Наблюдавшая за встречей медсестра смотрела с завистью.

— Петюня мне сказал, что все будет хорошо, — заявил Мазер, присев в кресло рядом с Алиной, — а ему можно верить, он настоящий специалист.

— Какой Петюня? — устало спросила Алина просто для того, чтобы что-то спросить. Говорить с Мазером не хотелось, но уход от контакта однозначно расценивался как нежелание выздоравливать.

— Петр Петрович, твой врач. Мы с ним в школе за одной партой десять лет… ха-ха, отсидели.

Алина села поудобнее и как можно более небрежно поинтересовалась:

— А нельзя ли по старой памяти попросить Петра Петровича, чтобы он меня выписал?

Ответный взгляд Мазера она выдержала, не дрогнув, и впервые заметив, что у него светло-серые цепкие глаза. Он словно бы пытался высмотреть, что там на уме у этой рыжей.

Воспоминание словно хлестнуло ее по щеке: примерно так же смотрел на нее…

Зеркало! Слепой ангел утром первого января! Если я вам понадоблюсь, откройте пудреницу и позовите. Корат!

Вспомнила. Нахлынувшее чувство нельзя было назвать облегчением, но Алине стало гораздо спокойней. Вряд ли Корат сумеет вытащить ее из дурки, но все же… Вдвоем они смогут что-то придумать.

— Увы, Алинушка, — покачал головой Мазер, — это слишком серьезное место. К тому же Петюня правил не нарушает.

— А если его очень попросить?

Мазер сложил пальцы пирамидкой и испытующе поглядел на Алину.

— Невозможно, солнышко, — ответил он. — На самом деле невозможно. Поверь, мне очень хочется видеть тебя не в этом интерьере, а на свободе, но увы. К тому же, он очень принципиальный, очень.

«Знаю я твои интерьеры», — подумала Алина и вздохнула.

— Что же, нет так нет.

— Не волнуйся. Петюня говорит, что ты идешь на поправку.

Воцарилось молчание. Алина смотрела, как паук в углу трудится над своей сетью.

— Как вообще дела? В смысле настроения.

Видно было, насколько депутату не по себе в доме скорби, хотя Алина знала, что он придет сюда еще не раз.

— Я хочу поправиться, — просто ответила Алина. — А Петр Петрович за оптимизм, как тебе известно.

— Весельчак, — усмехнулся Мазер, разглядывая свои руки с преувеличенным вниманием. — По-моему, не совсем нормально — все время улыбаться, тебе не кажется?

— Может быть.

Знает ли Дэн, что с ней произошло? А может быть, врач прав, и нефалима никогда не было — она сама его придумала, мечтая о друге. И Кората не было тоже, он всего лишь плод богатого воображения.

Алина закусила губу.

— А вообще я рада, что ты пришел, — сказала она, и депутат просто расплылся в довольной улыбке. — Может быть, когда меня выпишут…

Да вытащи меня отсюда, чучело!

Мазер понял ее незаконченную фразу по-своему.

— Да все для тебя, солнышко, — промолвил он. — Просто Петька такой упертый, что не подступиться.

— Бывает.

Теперь Алина улыбнулась ему так обворожительно, как только могла. Игры кончились; она решила действовать серьезно. В то, что ее выпишут по-простому, Алина не верила, а проводить в дурке годы не хотелось. И если к товарищу Альберту нужен особый подход — он, видите ли, долго раскачивается перед тем, как что-либо сделать или не сделать — пусть. Игры кончились, и кончилось детство, теперь все по-взрослому.

И от джакузи она увильнет. Найдет способ.

Мазер копчиком учуял ее настроение, потому что при расставании многозначительно подмигнул, а по коридору шел чуть ли не в припрыжку. Ничего, дайте стимул, а там он горы перевернет. Тем более, если вместо головы работает что-то другое.

А в палате Алина села на свое привычное место и, помедлив немного, открыла пудреницу. Смахнув с круглого зеркальца ароматную пыль, она критическим взглядом окинула свое лицо, посеревшее, с ввалившимися щеками, и тихо, но четко промолвила:

— Корат.

Ничего не случилось. Людмила и Света по-прежнему смотрели сериал, обмениваясь редкими репликами по адресу героев, за окном садилось солнце в сине-голубые снега, во дворе механик возился с машиной доктора.

Корат не появился.

«Откройте пудреницу».

Доктор был прав. Болезненно одинокая, она придумала способ обратить на себя внимание, оживив героев внутреннего мира, которые любят и понимают ее. А пропасть между реальностью и мечтой, громадный разрыв и привел к нервному срыву. Доктор был прав.

Солнце садилось. По снегу скользили нежно-голубые тени.

Алина закрыла пудреницу внезапно задрожавшими пальцами. Выздоравливает. Она выздоравливает. И если бы не пронизывающий серый взгляд Мазера, напомнивший Кората, — а как, черт возьми, он мог смотреть, если слепой?

Она рассуждает логически.

Она выздоравливает.

Но откуда, откуда тогда эта знобящая дрожь и чувство потери, горькое и злое?

На следующее утро «выдуманный ею» Дэн выехал за город на новом внедорожнике с автоматом в багажнике.

* * *

Впервые за всю жизнь Лиза чувствовала себя хорошо.

Вспоминая пословицу «Каково в дому, таково и самому», она улыбалась радостно и безмятежно. В ее новом доме было просто на изумление хорошо. Светло. Просторно. Уютно. Чисто! Самое главное — чисто! Никто не харкает на пол, не оставляет прямо на столе крошки и огрызки и не забывает спускать за собой воду в унитазе. Никто не материт спьяну и не пытается бить.

Когда в новогоднюю ночь Лиза перешагнула порог квартиры и прошла по комнатам, то не сдержала счастливого щенячьего визга. Свободна. Наконец-то свободна! До утра она плакала, упав на диван. Неужели это и есть та самая новая жизнь, о которой так сладко и больно было мечтать?

И все еще — хотя прошел уже месяц, кончилась сессия (Лиза сдала ее на «отлично») и начались каникулы — просыпаясь по утрам, в первые несколько минут Лиза не могла понять, где находится, и почему на окне не привычная, сроду не стиранная шторка, а изящные золотистые жалюзи. Потом она радостно потягивалась и говорила вразбивку: «Это. Мой. Дом», всхлипывая от накатывающей на глаза теплой волны.

Квартира действительно была хороша. Пушистые ковры, дорогие обои, техника от известных фирм, красивые безделушки — все говорило о том, что обставляли дом с душой. Порой, сидя с чашкой кофе в уютнейшем кресле, Лиза испуганно думала: неужели он меня действительно… нет! Думать дальше она боялась, словно мысль, сформированная до конца, способна была разрушить ее внезапное счастье. И тогда Лиза принималась бродить по квартире, дотрагиваться до вещей и говорить себе: да, это он, он.

Провозвестник словно был растворен в здешнем воздухе. Сделанная под старину карта Луны в темной рамке над кроватью Лизы, светлые тона обстановки, зеркала, японские колокольчики и аквариум невиданных размеров в самом центре гостиной словно говорили: да-да, он наш хозяин, он скоро придет.

И Лиза ждала.

Сначала появился длинный узкий чехол.

Он вывалился в аквариум прямо из воздуха, взметнув к потолку водно-рыбный фонтан и перепугав Лизу до икоты. Когда она осмелилась вытащить его — судя по весу в нем было что-то тяжелое — вытереть и открыть, то обнаружила сверкнувший голубым огнем меч с золотой витой рукояткой и рунической надписью вдоль лезвия. Вопреки ожиданиям меч оказался очень легким, и Лизе почему-то почудилось, что она взяла в руки живое существо. Ощущение вышло настолько реальным, что Лиза решила от греха подальше спрятать меч под диван и больше его не касаться.

Потом, сунувшись в шкаф, Лиза обнаружила мужскую одежду с этикетками дорогих магазинов. Свободный темный свитер, белая рубашка и джинсы были свалены кучей, которую приминали изящные остроносые ботинки. Лизу удивили не сами вещи, а запах — это был дух давно ношенного тряпья, который совершенно не вязался с их идеальным внешним видом.

Последним возникло пальто, причем материализовалось оно аккуратно на Лизиных плечах, когда она утром чистила зубы и едва не проглотила щетку от такого фокуса. При подробном рассмотрении выяснилось, что пальто новехонькое, пахнет, как и положено, магазином, а в карманах неизвестно из каких соображений положена кукла-брелок, затертая до идеальной простоты снежной бабы. К гладкой головке куклы скотчем была приклеена длинная светлая коса; Лиза в тот же день сделала стрижку.

Пальто отправилось на вешалку.

Ждать оставалось недолго.

Но, хоть Лиза и была готова к встрече, Провозвестник пришел неожиданно.

Дело было вечером, когда Лиза уже лежала в кровати и по старой привычке читала книжку на сон грядущий. Новый роман Стивена Кинга увлек ее настолько, что сперва она не расслышала хруст стекла, а потом решила, что ей показалось.

Затем она услышала, как в гостиной хлещет вода.

— Ой-ой! — воскликнула Лиза и выбежала из спальни, за какую-то минуту перебрав несколько вариантов разъяснения: у нее прорвало батарею; залили соседи сверху; лопнул аквариум; и забраковав все. Ну действительно: кто может ее залить — сверху никто не живет; аквариуму лопаться не с чего, а батарея слишком новая для прорыва.

Первым, что увидела Лиза, включив свет, была идеально круглая дыра в боку аквариума. Сам аквариум был пуст, а на полу рядом лежало…

Лиза взвизгнула, чувствуя, что ее начинает тошнить. Существо было студенисто-прозрачным и влажно блестело в свете ламп. Вода вылилась и получилось это, подумала Лиза. Бледно-голубая фигура существа шевельнулась и утробно заурчала; Лиза завизжала дурным голосом и хотела спасаться бегством, но ноги подвели в самый ответственный момент, и она шлепнулась на ковер.

Урчание зазвучало громче, становясь тоньше и выше; существо на глазах меняло цвет, переставало быть голубым, теряло прозрачность. Лиза жалобно пискнула и зажмурилась, и тогда вдруг стало тихо. Очень тихо.

Решив, что терять нечего, Лиза осмелилась открыть глаза.

На ковре сидел человек, невысокий и молодой, с пушистыми рыжими волосами до плеч. Его миловидное лицо с раскосыми серо-зелеными глазами показалось Лизе смутно знакомым, словно они уже виделись раньше в другой ситуации. Гость провел ладонью по лицу и произнес:

— Логично предположить, что за своими вещами свалюсь я. Привет, Лиза

…словно они виделись вчера.

— Jibbril, — прошептала Лиза, проворно становясь на колени. Провозвестник махнул рукой по волосам, выбирая попавшие из аквариума водоросли.

— Да ладно тебе, свои люди. Лучше…

В дверь требовательно зазвонили.

— …открой, — посоветовал Провозвестник. — Какие соседи внимательные, подумать только.

— Лизавета! — донесся из-за двери голос соседа Егора Каспаряна. — Что у тебя там?

Каспарян был приставучим и наглым до невозможности. Жил он через стену и каждый день норовил набиться в гости по принципу «в полночь на сеновале». Лиза поднялась, нашарила в углу лом (его она увидела на следующий день после переезда на ковре в центре гостиной) и отправилась открывать.

— Ты чего…, - начал было Каспарян, но разглядев, что Лиза растрепана и в одной ночной рубашке, нервно сглотнул и поинтересовался:

— Мне зайти?

— Пошел вон, — донесся голос из глубины квартиры, и Лиза похолодела. Она узнала Провозвестника, конечно, но ничего человеческого или ангельского не было в том голосе. Так мог говорить Господь на Страшном суде, карая грешников. — И чтоб я тебя тут не видел больше, ясно?

Егор посерел и схватился за стенку, чтоб не свалиться. На него было страшно смотреть.

— Спокойной ночи, — так же жутко произнес Провозвестник, и дверь, вырвавшись из Лизиной руки, захлопнулась, едва не врезав Каспаряну по физиономии. В следующий миг с площадки донесся грохот — сосед рухнул в обморок.

Хватаясь за мебель, чтобы не последовать примеру Егора, Лиза прошла в гостиную. Провозвестник, уже полностью одетый, стягивал волосы в хвостик. У его ног лежал расстегнутый чехол, меч светился ярко-синим, и Лизе почему-то показалось, что он голоден и жаждет пищи, рвется резать, рубить, кромсать живое, купаться в фонтанах крови.

Лизе стало жутко. Она отвела взгляд.

— Не бойся, — мягко посоветовал Провозвестник. — Он сам ничего не может сделать.

— Я и не боюсь, — прошептала Лиза. — Просто это все очень неожиданно.

— Зачем ты поменяла прическу? — спросил Провозвестник, поддев босой ногой крышку и захлопнув чехол. Лизе послышался разочарованный звон металла.

— Просто…

Провозвестник вздохнул, и то, как он посмотрел на Лизу, ей не понравилось. Что-то необъяснимое, но, тем не менее, неприятное, было во взгляде серо-зеленых глаз с крошечным зрачком.

— Если бы все было просто, — сказал он грустно, задвинул чехол под диван и сел в кресло. — А я что-то уставать начал.

Помедлив, Лиза пересекла комнату и опустилась на белый пуфик напротив Провозвестника. Не похоже было физическое воплощение на великого и грозного Духа, удостоившего ее своей дружбой, и это Лизу почему-то настораживало.

— Это связано с той девушкой? — спросила Лиза. — С воплощением Совершенного?

Провозвестник печально усмехнулся.

— Да.

— Как я могу тебе помочь? — решительно спросила Лиза.

Провозвестник помолчал.

— Видишь ли, — сказал он, — я пришел, чтобы убивать.

Лизе почудилось, что пол дрогнул под ногами. Ощущение было таким, словно ее ударили. И ведь она прекрасно знала, что Смерть — его профессия, но все-таки…

— Я убью одного человека. Может, больше. Как ты, кстати, реагируешь на обилие крови?

Лиза с минуту молчала. Провозвестник ждал, и Лиза ощущала его взгляд на лице, словно мелкую липкую паутинку.

— Мы это, кажется, уже выяснили, — прошептала она. — На Новый год. И ты знаешь, что я ко всему готова и ничего не боюсь.

— Помнишь о прослойке пространства? — нетерпеливо перебил Провозвестник. — Внеполярные связи, дублирование неживой материи. В общем, для начала нам нужна карта области. Самая подробная, какая только существует.

Лиза кивнула. Работа с прослойкой пространства ей нравилась и, что важно, выходила легко и изящно.

Искомая карта обнаружилась на столе у одного из милицейских генералов. Найдя ее, Лиза приступила к атомарным манипуляциям, которые почему-то были похожи на прикосновение к теплой ворсистой ткани. Генерал бы весьма удивился, увидев, как карта подергивается туманом и разделяется, отпочковывая собственную точную копию; впрочем, вторая карта задержалась на генеральском столе ненадолго и с легким хлопком провалилась в пустоту, чтобы спустя доли секунды упасть Лизе на колени.

— Умница, — похвалил Провозвестник. Карта внезапно взмыла в воздух, затрепетав уголками, словно крыльями и с треском развернулась перед Лизой: светло-зеленая, странно живая, с пульсирующими ниточками вен-дорог.

— Лебедянский район, — промолвил архангел. — Гребенщиковская психиатрическая клиника.

С тихим вздохом один из участков карты увеличился, и Лиза увидела семь кубиков-домов за высокой решетчатой оградой. К воротам текла узкая дорожка, ответвлявшаяся от трассы.

— Совершенный там? — спросила Лиза. — В психушке?

— В психушке, — подтвердил Провозвестник. — Завтра утром мы с тобой поедем туда.

Одним из забитых штампов любовных книжек Лизиной маман (кроме сиропно-сопливых романчиков она не читала ничего) было выражение «егоее пронзило предчувствие». Лизу в тот миг действительно толкнуло в грудь что-то неприятное, какая-то страшная неявная догадка.

— Ты хочешь убить ее? — медленно спросила Лиза. — Ты собрался убить Бога?

Из-под дивана донесся голодный стон существа, не видевшего пищи лет сотню. Лизино сердце оборвалось и упало куда-то в пятки.

— Ты что-то знаешь о Боге, милая? — ласково спросил Провозвестник. — То, чего не знаю я? — в его голове зазвенел металл. — Я не собираюсь раствориться в Ничто из-за того, что эта дрянь… Совершенный…

Он замолчал, решив, видимо, не разоряться на эту тему. Лиза теребила подол ночной рубашки, боясь признаться себе в том, что ей страшно. Совсем как тогда, когда автобус сбил заграждение, и она с невероятной отчетливостью поняла, что все конечно, хотя так и не должно быть.

— Лиза.

Его рука была ледяной.

— Все будет хорошо, — сказал Провозвестник. — Это единственное, что я могу тебе обещать: все будет хорошо. И тебе не придется делать ничего, что бы ты не захотела или не смогла.

Лиза всхлипнула. Холодные пальцы коснулись ее щеки, стерли пробежавшую слезинку.

— Мне это не нравится, — прошептала Лиза. — Мне это очень не нравится. Я чувствую, что совершится непоправимое.

— Мы всего лишь поможем Совершенному сбежать из дурки, — произнес Провозвестник. — Освободить ее — вот что мы должны сделать. Освободить, а не убивать. Завтра ты наведешь сон на все корпуса больницы, Совершенный убежит, мы его подхватим и отвезем в город. Все.

Мысль о том, что она не верит Провозвестнику, казалось Лизе дикой. И тем не менее она не верила. Что-то было не так.

— А кого, — начала было она, но так и не осмелилась спросить. Но Провозвестник прекрасно ее понял.

— Есть там один полукровка. Ужасный тип.

— Полукровка?

— Нефалим от смертной женщины и мелкого отступника, — Провозвестник хмыкнул. — С ними тяжело иметь дело. И муторно. Понадобился потоп, чтобы уничтожить всех.

Только теперь Лиза осмелилась поднять голову и взглянуть Провозвестнику в глаза.

— Ты сомневаешься, — сказал он. — Я думаю, что это хорошо.

* * *

Громадная хрустальная колба была заполнена светло-зеленым желеобразным составом. В колбе висело тело молодой девушки, опутанное разномастными трубками и проводами. Изредка в питательную среду погружались аппараты непостижимой для человека конструкции и насекомоподобными лапками впивались в плоть, наращивая новые клетки и тестируя уже созданные.

— Еще неделя, и оболочка будет готова, — сообщил Светоносный. — Ментальную матрицу мы загрузим, как только окончится формовка мозга. После этого можно приступать к реализации «Шторма».

Механизм, напоминавший богомола, быстро и ловко откинул крышку черепной коробки и принялся исследовать мозг, изредка прочеркивая новые извилины и тревожно попискивая.

— Меня мутит, — сказал Узиль. — Когда она станет причесываться, это картина непременно придет мне на ум.

Шипели насосы, нагнетая в легкие клона воздух. В зеленоватом свете лицо Алины-второй выглядело безжизненным и путающим, словно лицо мертвеца. По трубкам струились темно-красные растворы, питая тело.

— Кстати, о ментальной матрице. Ты ведь должен был ее прописать, не так ли?

Узиль кивнул.

— Не понимаю, почему, но к Совершенному невозможно пробиться. Ее сознание полностью закрыто от любых внешних воздействий. У Светящегося тела отсутствует выход даже в нижние слои Аструма.

Светоносный пожал плечами.

— И как ты это объяснишь?

Узиль ответил не сразу, наблюдая за тем, как три механические лапки отлаживают работу сердца.

— Возможно, это влияние лекарств. Она ведь еще в больнице.

Светоносный неприятно усмехнулся.

— Ты ведь сотворен младшим, как я помню?

Узиль кивнул. Видно было, что Светоносный затронул неприятную и болезненную тему.

— А потом сумел выслужиться, да так, что Провозвестник поднял тебя на вторую ступень. Еще немного, и твое имя было бы сокрыто, — Светоносный говорил задумчиво, словно сам с собою. — Что же помешало?

— Нефалимы, — выдавил Узиль. — Искаженная форма, не Светлые и не Темные. Только потоп…

Раздался нежный электронный писк, затем роботы одновременно отсоединились и покинули колбу. Технический перерыв первой группы, место которой в ту же минуту заняла вторая, свежая, бодрая и деятельная.

— Да, нефалимы, — повторил Светоносный с таким выражением, словно мысль о полукровках доставляла ему странное, непонятное удовольствие. — И ведь ты старался реабилитироваться, верно? Одно избиение младенцев чего стоило. И Нуменорская акция без тебя не обошлась.

Узиль молчал, разглядывая идеально чистый мрамор пола, белый с теплыми розовыми прожилками. Не хотел говорить, что его бытие было искуплением за один лишь проступок. Слишком это было больно и грустно, даже для ангела его уровня.

— И это дело с Совершенным, — проговорил Светоносный с искренней печалью. — Ты ведь так старался.

— Не надо, — перебил Узиль.

— Вот видишь, — Светоносный вздохнул. — Тогда коллегам тоже не понравилось то, что я их ткнул носом в их же собственный непрофессионализм. А у нас всегда право большинство, — он сделал многозначительную паузу и продолжал: — Лично мне сразу пришло на ум, что кто-то ее прикрывает.

— Прикрывает? — переспросил Узиль с довольно-таки глупым видом.

— Уж не думаешь ли ты, что, находясь в постоянном стрессе и шоке, она сама смогла выстроить подобный щит?

Узиль пожал плечами и перевел взгляд туда, где весело перемигивались огни пульта управления.

— Смогла же она сдвинуть ось миров, — пробормотал он. Светоносный кивнул.

— Это была случайность. А защиту подобного уровня обычно делают специально.

За огромным окном в форме восьмиконечной звезды медленно и величаво проплыла багрово-рыжая планета. Когда она скрылась и виду, Узиль рискнул задать вопрос:

— И кто это может быть? Неужели нефалим вошел в такую силу?

В ответном взгляде Светоносного читалась ничем не прикрытая брезгливость.

— Подумай, — предложил он. — Чем, к примеру, сейчас занимается коллега Исцелитель? И зачем он ездил в Гребенщиковскую дурку в облике Мазера?

* * *

Начиналась метель.

Дэн никогда не ездил по таким ужасным дорогам да еще и в такую скверную погоду. Горячка пыла и рвения сошла, когда он свернул с трассы, и Дэн неожиданно подумал, что все идет не так, как нужно.

Как, действительно, он собирается спасать ее? Войдет с автоматом в больницу и потребует на посту: Алтуфьеву мне, а то всех положу! Получается какой-то идиотский боевик; ему и двери-то не откроют.

Профессор не выдержал — слег в больницу с инфарктом. Дэн сам ему вызвал «скорую», разумеется, после того, как получил оружие, ключи от машины и сведения о том, в каком конкретно корпусе нужно искать Алину.

Что, если спрятать автомат под пальто и пройти в качестве родственника пациентки Алтуфьевой? Но в больнице наверняка есть раздевалка, и ему придется снимать верхнюю одежду. Начинать захват дурки с гардеробщицы и требовать выдачи Алины?

Снежный рой становился все гуще. Он был похож на стаю некрасивых лохматых птиц.

Дэн остановил машину. Надо было все спокойно обдумать прямо сейчас. Такая ли это хорошая затея, брать психушку штурмом? Вдруг ничего не получится, у него выбьют оружие из рук или попросту запрут двери на этаж Алины — а двери в больнице крепкие, металлические, словно специально для таких случаев.

Кафедра богословия вспыхнула одновременно с нескольких сторон. Когда пожарные приехали, огонь уже успел переметнуться на центральные лектории. Никто из студентов и сотрудников не пострадал, хотя впечатлений хватит надолго: гудящая стена голодного огня, хаос, крики, паника.

Или все-таки заложник? Взять бы главврача или завотделением. Жалкую шизофреничку с удовольствием на них обменяют.

Она уже месяц в больнице. Дэну страшно было представить себе ее лицо.

Дворники с трудом очищали стекло от снега. Потом они бы уехали. На юг, в Геленджик; там обитал старый Дэнов приятель Паша, который чересчур многим ему обязан, чтобы отказывать в помощи. И Алина бы отдыхала — ведь дурка это чересчур даже для бога.

А быть ей богом или нет, она решила бы после.

Дэн ударил ладонью по рулю — просто чтобы избавиться от напряжения, от ощущения, что его нервы натянуты, словно струны на колки, и вот-вот лопнут. Боль была слабой и недостаточной; он ударил еще и еще.

Он прорвется. Он должен прорваться туда ради нее.

Машина перевалила через кочку и двинулась вперед.

* * *

Еда в больнице была отличная.

Повара готовить умели; блюда напоминали ресторанные, а не общепитовские. Мало что сейчас радовало Алину; к счастью, хорошая кормежка была одной из этих немногих вещей.

Других, честно говоря, не существовало.

Ароматные щи на курином бульоне, картофель с котлетами по-киевски, зеленый чай с яблочным пирогом выстроились перед Алиной на столе. Она рассеянно ковыряла ложкой в тарелке; есть почему-то совсем не хотелось. Виновато ли в том было полнолуние (всю ночь круглая полная Луна таращилась в окно, словно наблюдала за ней) или новые таблетки, только Алина почему-то ощущала какое-то ленивое равнодушие по всему, почти презрение.

Сосед, молодой мужчина с длинными волосами и аккуратно подстриженной бородкой что-то писал черенком ложки по салфетке. Его доставили недавно, был он поэтом. Алина отвернулась и стала смотреть в окно. Метель усиливалась. Наверняка, родители сегодня не приедут — охота ломать старую «шестерку», постоянную обитательницу автосервиса, еще раз.

Мир за стеклом и решеткой был грязно-серым. Алине подумалось, что территория больницы накрыта колпаком зимы, и здесь не бывает иных времен года. Всегда этот идеально гладкий, словно искусственный, снег, костлявые деревца фруктового сада, будто бы скрюченные в мучительной агонии и царапающие небо костяшками ветвей, плохонькая дорога куда-то через поля, в никуда. Вечная зима.

Писатель говорит, услышала она голос Олега.

Писатель. Почти бог. Ведь действительно нужно обладать практически божественными способностями, чтобы избитую тему внезапно развернуть неожиданной стороной и сделать не просто открытием, а откровением, пощечиной. Мироздание составлено из ограниченного набора кирпичей, и незатертых тем почти не осталось.

Она вспомнила, что рассказ о Никите так и не был окончен. Бравый вампир так и остался стоять со своим шефом над трупом оборотня, и ему больше не придется убивать чудовищ и решать проблемы личного небытия.

И поделом ему. Вампиров не бывает, оборотней и магов тоже. Все это сказочки для любителей остренького, причем весьма замусоленные сказочки. А у бога нет желания ни искать в старых сюжетах новые стороны, ни быть богом.

Она почти здорова.

Скажем «аминь», дети, и пожмем руку доброму дяденьке доктору.

Нехотя Алина проглотила две ложки бульона. Ветер взвизгивая, ушибаясь локтями о больничные стекла, плакал обиженно и сердито, просился к теплу. Алина вспомнила рассказ о Снежной Девушке, которой все хотелось погреться у живого огня камина. В итоге остался пустой холодный очаг и маленькая лужица воды возле него. Поучительная история с моралью: каждому свое, не летает, ворона, горлицей и прочая, и прочая; странно, что в метель на ум приходят истории с моралью.

Бульон покраснел. Алина увидела, как в тарелку сорвалась еще одна тяжелая красная капля, но не сразу поняла, что кровь капает из ее собственного носа.

— Твою мать, — пробормотала Алина, собираясь сжать ноздри, но воздух вдруг стал густым и вязким, и слова утонули в нем, а кровь полилась сильнее. Это было не страшно, хотя видеть в тарелке со щами даже самую малость своей крови уже перебор. Где-то тут были салфетки.

Алина подняла голову от тарелки и взвизгнула. Сердце будто бы сжала ледяная рука.

Окружающие были мертвы. В отделении восемь палат, то есть примерно сорок человек — и эти сорок человек сейчас валялись безжизненными кулями. На линолеум медленно падала суповая волна — один из пациентов вскинул поднос с обедом, пытаясь оттолкнуть то, что его погубило; не помогло. Новенький поэт лежал лицом в пироге; выражение его глаз было неописуемым. Людмила умерла, не успев вытащить ложку изо рта. Пожилая дама из соседней палаты (не подходило к ней, аккуратной и чопорной, русское слово «старшка») сползла по стене, свесив голову с модельной стрижкой на плечо. А этого старичка в луже чая мучили отряды муравьев — больше не будут. Света откинулась на спинку стула, руки упали, как плети.

— Эй…, - пискнула Алина. — Эй…люди…

Эхо от грохота ее упавшего стула оказалось невыразимо громким. Тетка с «белочкой», лежавшая в углу, смотрела на Алину в упор невидящими глазами, словно хотела строго заявить, что негоже так шуметь в больнице. При жизни эти глаза были не намного лучше.

С истерическим воплем Алина вылетела из столовой, думая только об одном: не споткнуться о мертвеца. Она бы умерла тогда наверняка. Коридор был пуст. Медсестры на посту были не живее пациентов. По полу раскатывались сброшенные ими в последнем движении пузырьки с таблетками; Алина зажала рот ладонями, пытаясь удержать тошноту.

Медленно-медленно она побрела по коридору, и двигаться было тяжело, как в воде. Один из пузырьков подкатился к ней, словно шустрое животное; Алина брезгливо отбросила его (таблетки загремели внутри, как кастаньеты или кости) и толкнула дверь в кабинет доктора.

Писемский как хороший начальник не стал отделяться от коллектива. Он распластался по столу, уткнувшись лицом в чью-то историю болезни. Принтер все еще работал, рассыпая распечатанные листки по полу. Старшая сестра, сидевшая в кресле, напоминала Алине марионетку, у которой одним ударом отстригли все ниточки.

Они умерли.

Они все умерли.

На территории больницы теперь нет никого, кроме Алины.

Небольшой радиоприемник сообщил, что в Москве четырнадцать часов, заставив Алину взвизгнуть снова. Она ударила его, будто желала прибить вредное насекомое; вежливый голос диктора оборвался на полуслове.

Попугайчик в клетке валялся лапками кверху в кучке собственного помета. На подоконнике Алина заметила издохшего рыжеусого «стаса».

Ей стало страшно как никогда раньше. Полная, в самом деле мертвая тишина, трупы, ветер за окном, воющий яростно и злобно.

Тика´ть отсюда надо, сказал внутренний голос.

— К-как? — прошептал Алина. — Все заперто.

Сама мысль о том, что в поисках ключей придется лазать по карманам вахтенных сестер, казалась ей кощунственной.

Тут один мертвецы, любезно заметил внутренний голос. От чего они вдруг отбросили коньки, как ты думаешь?

— Понятия не имею, — губы едва шевелились. В принтере кончилась бумага, и он пискнул нервно и требовательно. Звук обжег Алину как удар плетью.

Да не стой же! рявкнул внутренний голос.

Впервые Алина поняла, что ее зубы звонко клацают. Повинуясь внутреннему голосу, она протянула руку и открыла дверцу шкафа.

Тяжелые ботинки доктора были бы только обузой, но по счастью Алина обнаружила женские сапоги, и всего на пару размеров больше, чем надо. А вот в дубленке Писемского очень удобно будет идти к шоссе, да и его роскошная лисья шапка пригодится. Алина торопливо одевалась; пальцы дрожали, и пуговицы не желали лезть в прорези.

Быстрее, торопил внутренний голос.

Снимать горшки с подоконника было некогда. Не церемонясь, Алина сбросила их на пол и изо всех сил рванула шпингалет. Ногти на правой руке сломались под корень, зато окно скрипнуло, протестуя против подобного отношения, и приоткрылось. В кабинет ворвалась струя холодного воздуха, лизнула Алину по лицу. Она невольно зажмурилась и так же, с закрытыми глазами, на ощупь влезла на подоконник.

Богоугодное заведение купцы отстроили с размахом, не скупясь. Второй этаж больницы сошел бы за третий в обычной хрущобе. Алина выпрямилась и, раскинув руки, уперлась в стены. Земля была где-то далеко внизу. Очень далеко.

Алина всхлипнула.

За спиной, в кабинете что-то треснуло, словно кто-то из мертвецов пошевелился, и Алина с диким воплем прыгнула вниз. Земля больно ударила в пятки; Алина не удержалась и завалилась в снег, потеряв шапку и сдавленно зашипев от боли в ушибленном боку.

На улице было холодно. Долго валяться не пришлось.

Поскуливая (ощущение было таким, словно она упала на торчащие гвозди), Алина поднялась, вытащила из свеженаметенного сугроба докторову шапку и огляделась. Кругом стояла неприятная тишина давно заброшенного места; чуть поодаль Алина увидела ворону — в снегу, лапами кверху.

И что теперь? Угонять больничный транспорт?

Нахлобучив шапку, Алина за неимением перчаток спрятала руки в карманы, надеясь избежать обморожения, и пошла к воротам. До шоссе, как ей представлялось, было километров пять, а там можно будет поймать попутку до города.

Снег стегал по лицу, словно намеревался выхлестнуть Алине глаза. Ноги в тонких больничных штанах заледенели моментально; Алина подумала, что не сможет идти и сразу же отогнала эту мысль. Ворота тоскливо скрипели на ветру, не желая выпускать Алину с территории больницы.

Будто переступая некую незримую, но от того не менее реальную черту, Алина вышла за ворота.

А к кому она идет?

Домой, к родителям? Они сразу же отправят ее обратно. Не в эту больницу, так в другую. И все начнется сначала.

Друзья? Кто захочет дружить с шизофреничкой, тем более открывать перед нею двери собственного дома.

Дэн? Она ведь придумала его.

Сразу же стало холоднее. Алина зябко повела плечами, огляделась. Корпуса больницы, тихие, немые громоздились сзади, кругом мела метель, а сверху громоздились тучи, похожие на очень грязный синтепон. Дорога скрывалась за горизонтом, а горизонт был совсем рядом, там где земля и небо сливались в серой мятущейся пелене. Алина шмыгнула носом и спрятала руки поглубже в карманы. Надо идти, смысл пути открывается только в конце.

Кто это сказал?

В кармане имелись крупные деревянные четки. Алина обрадовалась им, как младенец погремушке: пальцы, перебирающие гладкие, слегка неровные шарики, не замерзнут. Хотя бы руки не придется лечить от обморожения…

Снег лепил все сильнее.

* * *

Они выехали рано утром. Еще даже не развиднелось.

Лиза никогда не была хорошим водителем, но молчаливая поддержка сидящего рядом Провозвестника помогла удержать машину в метель на отвратительной дороге. Опустившись на переднее сиденье и закрыв дверь, Провозвестник моментально задремал, решил отстраниться и от Лизы, и от поездки.

Лиза знала, что это не так. Лиза знала, что Провозвестник неотступно следит за нею, еще раз проверяя на прочность собственные логические конструкции. Лиза знала, что снова ему верит.

Еще она знала, что умрет сегодня. Провозвестник ни словом об этом не обмолвился, но Лиза чувствовала, что где-то далеко, в иных, недостижимых пластах бытия щелкнули ножницы в грязной морщинистой руке уродливой старухи, и нитка — светло-зеленая, с несколькими крупными узлами — упала на плиты пола. С каждой минутой уверенность Лизы в этом росла, наполняя ее нетерпеливым ожиданием счастья: скорее, скорее, скорее!

Она так задумалась, что едва не пропустила нужный поворот. Впереди серел тусклый усталый рассвет, занимавшийся как бы нехотя; снежинки лепили в лобовое стекло, и Лиза думала о том, что все это у нее в последний раз. Не самая приятная картина, не самый интересный вид — поля да чахлые посадки — но по большому счету это совсем не важно.

Провозвестник наверняка уловил ее мысли, потому что не открывая глаз протянул руку и включил радио. В play-list'e на это утро у станции «Бинго» не стояла «Одинокая птица», но голос Бутусова зазвучал в кабине «джипа», проникая, казалось, до нервов.

Черный ангел печали, давай отдохнем.

Посидим на ветвях, помолчим в тишине.

Что на небе такого, что стоит того,

Чтобы рухнуть на камни тебе или мне.

— Ничего там особенного нет, — вздохнул Провозвестник, глядя на Лизу из-под рыжих ресниц. — Совет и Благодать. Все.

— По-моему, этого достаточно, — заметила Лиза под финальные аккорды песни. Голос диктора встрял с точным временем; она поморщилась.

— Ты не представляешь, насколько это мало, — грустно улыбнулся Провозвестник и продолжать беседу не стал.

— Черный ангел печали, давай отдохнем, — процитировала Лиза через два часа пути, когда на трассе как раз появилась очередная кафешка. Провозвестник пожал плечами и отвернулся.

— И вот я снова глотаю месиво, фотографируя вкус и цвет, — бросил он ответную цитату из «Наутилуса». — Ладно, паркуйся.

Когда усталая, несмотря на утро, официантка поставила на их столик курицу с картошкой и стакан томатного сока, Лиза поняла, насколько голодна. В последний раз он ела вчера утром. Потом почему-то не хотелось, потом появился Провозвестник — до еды ли. Куриный окорочок источал совершенно неправдоподобный аромат, и Лиза набросилась на него с волчьим аппетитом.

Провозвестник без особой охоты ковырял вилкой рыбную котлету. Раньше Лиза думала, что ангелам не нужна пища; как выяснилось, Провозвестник не чурался кушаний, расцепляя еду прямо на атомы.

— Гадость, — заключил он и брезгливо отодвинул тарелку. — Дешевая столовка.

Лиза, к тому времени покончившая с курицей, усмехнулась.

— Может, стоило заказать гуляш? Или печенку?

— Ты не понимаешь, — сказал Провозвестник, подперев щеку кулаком и глядя в окно, туда, где о чем-то спорили двое дальнобойщиков, собираясь, судя по отчаянной жестикуляции, решить трудный вопрос дракой. — Все эти блюда для меня совершенно одинаковы на вкус. Хоть роллмопсы с сыром бри.

— А что такое роллмопсы? — спросила Лиза.

— Мерзость, — проронил Провозвестник, бросив на нее тоскливый взгляд. Лизе показалось, что архангел чем-то угнетен. — Редкостная мерзость, Лиза.

Назревающую драку пресек подъехавший милицейский патруль. Двое стражей порядка вошли в кафе и сели за крайний столик, а дальнобойщики решили не нарываться и побрели к фурам.

А Лиза не сразу поняла, что Провозвестник взял ее за руку. Скользнул пальцами по некрасивому шраму на кисти, сжал ладонь.

Она зажмурилась, не в силах удержать распирающую грудь горячую волну. Не удержала; бисеринка слезы прочеркнула щеку. А ведь она столько раз обещала не плакать в его присутствии.

— Лиза, ты умрешь сегодня, — промолвил он с совершенно непривычной для него теплотой.

— Правда? — прошептала Лиза, не поднимая головы. — Правда, Jibbril?

— Правда.

Ей хотелось спросить, будет ли больно и как именно будет, но она промолчала. Он ведь говорил, что боли нет, если в нее не верить.

— Возможно, я умру тоже.

Лиза решила, что ей послышалось. Вскинув веки, она увидела, что Провозвестник в отчаянии. Нет, бледное красивое лицо и глаза за стеклышками очков в тонкой дорогой оправе были абсолютно спокойны, но Лиза давно научилась видеть сокрытое.

Если б у нее спросили, как она это делает, Лиза просто пожала бы плечами, действительно будучи не в курсе. Во всяком случае, Провозвестник ее такому не учил. Отодвинув окружающий мир на задний план, выключив цвет и звук, Лиза прикоснулась к архангелу, и на нее навалилось, высыпалось как из мешка все то, что он хранил в себе. Тоска. Одиночество. Страх. И вовсе он не был неуязвимым и отважным. Нисколько.

Увидеть ответ на свой вопрос — неужели он меня действительно… — Лиза не решилась. Это было бы слишком.

— Я растворюсь в Благодати, — бесцветным голосом промолвил Провозвестник, и Лиза внезапно поняла, что его обманули, спокойно и бессовестно. — Жаль, конечно, что дальше мы пойдем не вместе. Но я уже подготовил распоряжения по поводу преемника, по твоему поводу.

Она выдохнула, пытаясь сбросить напряжение.

В окно колотилась снежная крупа; Лиза чувствовала, как ее охватывает стужа. Рука Провозвестника, теплая и мягкая, сжатая в Лизиных ладонях, казалось зыбкой, готовой исчезнуть в любое мгновение; это было воистину жуткое ощущение.

Что же мне останется, с какой-то внутренней опустошенностью подумала Лиза.

Что она будет хранить, перебирать в сердце всю эту Вечность?

Редкие встречи через Зеркало, когда Провозвестник, невыразимо мудрый и прекрасный — такой близкий, несмотря на разделявшую их пропасть, учил ее тому, что знал сам? Или вчерашнюю ночь, туманную Луну за окном, понимание того, что отпущенное им время неумолимо утекает, и скоро рассвет? Или свое первое умирание: абсолютную тьму — холод, безмыслие, вековечную ночь; себя — безвольным червем зависшую посреди мрака и две исполненные сияющей Славы фигуры над собой; одного взгляда на Второго архангела ей тогда хватило, чтобы понять: это судьба, и никуда они друг от друга теперь не денутся.

Лиза стиснула его руку, словно хотела удержать Провозвестника над незримой пропастью. Слезы, которые она так старательно загоняла под веки, потекли по щекам.

— Нефалим? — спросила она. — Это будет нефалим?

— По всей вероятности, — кивнул Провозвестник и протянул ей салфетку. — Со вчерашнего вечера ты только и делаешь, что плачешь. Если обо мне, то не стоит.

По интонациям Лиза поняла, что на самом деле не стоит. Взяв салфетку, она стерла слезы и отвернулась к окну. Метель усиливалась. Снежинки были похожи на огромное облако прозрачно-серого планктона, или на перья из крыльев умирающего ангела. Лиза вдруг увидела Провозвестника лежащим на снегу, безжизненное тело с еще дымящейся раной в груди, там, где у людей находится сердце. Видение было настолько реальным, таким пустынным и страшным были глаза ее друга, что Лиза содрогнулась.

— Он идет, — промолвила Лиза. — Я чую. В двух километрах отсюда. Он идет.

* * *

То, что его ждут, Дэн понял почти сразу после поломки машины. Профессорова хваленая тачка не выдержала пути, мотор заглох быстро и основательно. После нескольких попыток вернуть его к трудовой жизни Дэн раздраженно плюнул, вылез и, для порядка пнув колесо и хлопнув дверцей, пошел по обочине, неся автомат в чехле.

Твою-то мать, устало подумал он, сегодня явно не наш день.

Его ждали в затрапезном придорожном кафе, к которому Дэн подошел примерно к часу дня. Он постоял возле бензоколонок, раздумывая, заходить в кафешку или нет (по правде говоря, Дэн предпочел бы бежать отсюда без оглядки), но чужая сильная воля звала внутрь, и он понимал, что сопротивление может выйти боком.

Дэн чувствовал, что это конец. Но Алина ведь так долго ждала, а зовущие преследуют ту же цель, что и он сам — вытащить Совершенного из больницы.

Он вошел в кафе примерно с теми же ощущениями, что и кролик, идущий к удаву.

«Удавы» обнаружились за одним из дальних столиков. Здоровенная деваха, вероятно из местной баскетбольной команды, очень красивая естественная блондинка с льдистыми голубыми глазами и молодой человек среднего роста с неподвижным, словно у манекена лицом. Странная парочка. Дэн поймал краешек мысли официантки, которая несла к ним кружки с пивом — может, ему лестницу притащить, не по ногам же полезет — и давно знакомая ледяная ладонь ударила его меж лопаток. Второй Архангел и его земная пассия — большие товарищи вступают в игру.

Иди сюда, нефалим, услышал он Провозвестника. Не стесняйся.

К столику Дэн подошел на негнущихся ногах. Девица смотрела на него так, как если бы он убил ее мать, взгляд архангела был равнодушно дружелюбным, но от него шла такая тяжелая, подавляющая волна, что Дэн трясся аки осиновый листок. Исцелить тогда просто убрал его панику, а Просветителю страх нефалима был, похоже, весьма и весьма приятен.

— Присаживайся, — предложил архангел уже вслух. — В нашем случае лишняя четверть часа роли не играет, а поговорить нужно.

Дэн опустился на тяжелый металлический стул с витыми ножками. Блондинка, повинуясь, вероятно, мысленному приказу Провозвестника, пододвинула Дэну свое пиво, но смотрела по-прежнему сурово. Он пожал плечами: невозможно нравиться всем и также невозможно разбираться с чужими заскоками.

— Ну что ж, Danayal, — начал Провозвестник, постукивая пальцами по стенке кружки, — мы близился к кульминации. Должен сказать, что сейчас цель у нас одна: освободить Совершенного, и я предлагаю действовать не так топорно, как решил ты. На самом деле, на что это похоже: врываться в больницу с автоматом, угрожать, расстраивать и без того не слишком здоровый людей…

Он говорил шесть минут; Дэн тупо уставился на перстень на его руке. Простой некрасивый камень в серебре, смысла нет в подобном украшении. Девушкин взгляд сверлил Дэнов висок, и ему очень хотелось поднять руку и заслониться он него.

— Не верю, — сказал Дэн, когда архангел умолк. — Мне кажется, что вы готовите ловушку, и она захлопнется, когда Алина сделает выбор. А этот выбор вас, совершенно понятно, не устроит.

Провозвестник вскинул брови с самым невинным видом.

— Уж не думаешь ли ты, что я решил пасть? И еще ниже, чем Светоносный?

Дэн понял, что ударяется в панику и вот-вот сотворит какую-нибудь глупость.

— Не понимаю, почему мы не можем помочь ей вместе, — сказал Провозвестник чуть ли не с обидой. Девушка взглянула на Дэна с неописуемым презрением: как! ты! можешь! ему! не верить! Именно так, с восклицательными знаками. Славную подружку подобрал себе Второй архангел: красивую, молчаливую и верную. — Кроме того, хочу заметить, что у тебя ничего не выйдет: больничная охрана вооружена очень хорошо. И увидеть Алину снова ты сможешь лет этак через двадцать. Как раз успеешь к мученической кончине.

Дэн мочал. Его щеки покраснели, как помидорина.

— Хорошо, — произнес он. — Только обещайте мне, что отпустите нас в городе. Каким бы ни был выбор.

— Обещаю, — строго сказал Провозвестник и небрежно бросил на стол несколько крупных купюр. — Едем.

Уже у выхода Дэн увидел, как Провозвестник, шедший сзади, придержал девушку за рукав и промолвил:

— Лиза, на твой вопрос я отвечаю: да.

И Дэн готов был поклясться, что в тот момент они стали одного роста.

* * *

Когда далеко впереди появилась машина, Алина уже настолько вымоталась, что не смогла даже закричать и замахать руками. Час пути в снегу и на ледяном ветру выпил ее силы окончательно, и она просто замерла по стойке «смирно» и стала ждать. Сворачивать черному внедорожнику на этом участке пути было некуда, разве что прямо в поле, где снег по пояс.

Я скажу, что в больнице все мертвы. Я скажу, что мне удалось сбежать. Я попрошу отвезти меня в город, а там уж будь что будет.

Машина остановилась метрах в пятидесяти от нее. Человек без шапки, в длинном пальто нараспашку выпрыгнул на дорогу и побежал к Алине. Что-то знакомое было в его фигуре, в том, как он махал ей рукой.

— Алина!

Она не сразу поняла, что человек зовет ее. Она не сразу поняла, кто это.

Потом ей захотелось умереть. Слабое душевное равновесие и уверенность в выздоровлении лопнули, словно мыльные пузыри. Алина вновь качнулась на краю пропасти сумасшествия и сорвалась вниз.

Подбежавший Дэн, одновременно счастливый и перепуганный насмерть, схватил Алину за руки, и прикосновение было удивительно реальным. Настоящим. Алина всхлипнула.

— Это я, Дэн, — сказал он, вглядываясь в ее лицо. — Алина, это я.

Она отвернулась и произнесла едва слышно.

— Тебя нет.

Дэн вздрогнул, словно от неожиданной пощечины.

— Тебя нет, — повторила Алина с невыразимой тоской. — Это все мои галлюцинации. И я заболела опять. В больнице никого нет. Там одни мертвецы.

Он обнял ее, прижал к себе так сильно, что несколько минут не мог расцепить рук, как тогда, в новогоднюю ночь. Боги не плачут, боги не могут плакать; Алина содрогалась от рыданий.

— Это я, — повторил он. — Это я, Дэн.

Снег летел и летел, а перед мысленными взглядом Алины проплывали картинки: осенний костер на даче; сцена, танцующая пара в одиноком луче света; отец с двумя малышами, запускающий пестрого воздушного змея; огромная фигура деда-Мороза в магазине и ребенок в заношенной одежде, застывший рядом; Инга Зубарева, вцепившаяся Алине в волосы (училкина дочка написала диктант на «пять», а круглая отличница — на «два»; рев «Блатная!»); пустой школьный коридор; прудик в лучах заходящего солнца; Максим за партой, решающий аудиотесты; потный и чумазый Олег в зеленом камзоле, идущий с ролевки. Воспоминания нахлынули и стекли, оставив звонкую пустоту, и Алина увидела звезды. Внутренний Космос вернулся, и все стало по-прежнему, как если бы месяца в психбольнице не было и в помине, словно продолжалось новогодняя ночь, и Алина стояла с Дэном во дворе. Снег и ветер куда-то отступили, став далекими, неважными, будто весь мир сейчас стек в одну точку: белая дорога и два человека, застывшие на ней. Воспоминания плескались перед глазами Алины и были совершенно реальны — казалось, протяни руку и дотронешься до них; и Дэн был вовсе не галлюцинацией, не порождением воображения одинокой девчонке, а настоящим, живым, из плоти и крови.

Она тоже была. На какое-то мгновение сознание Алины раздвоилось, и она увидела себя-девочку почти четырнадцати лет и себя же, но гораздо больше, сильнее и могущественнее, себя-центр и ось всех возможных миров, себя-суть Вселенной, себя-творца и владыку, себя - и…

Они застыли вдвоем посреди заснеженного поля — черными буквами на чистом листе бумаги. Строкой, которая никогда не будет написана. Словом, что еще не родилось.

Миры падали на них — белыми лохматыми хлопьями снега.

Они были.

* * *

Каждому ангелу, начиная от низших элементов вещей и кончая Высшими существами, единожды в жизни предстоит пройти процесс окукливания. Об этом не ведают ни люди, ни эльфы, ни жители прочих планет, ибо, во-первых, ангелы не имеют и сами сколь-нибудь внятных представлений об окукливании, поскольку у всех оно проходит по-разному, а во-вторых, негоже подопечным знать о том, что высшие духи бывают недееспособными. Со стороны такое состояние выглядит как кома: ангел погружается в некое подобие сна, во время которого его Светящееся тело плотнеет, обретая форму кокона, но это, впрочем, уже финальная стадия.

У Провозвестника окукливание благополучно прошло четыре тысячи лет тому назад, и он представления не имел, что близок к нему снова. Было ли в том повинно напряжение при работе с осью мироздания или что-то другое, но Светящееся Тело Второго архангела довольно быстро претерпело необходимые трансформации. Естественно, близкое окукливание сказалось и на сознании Провозвестника, и если раньше он был склонен исключительно к логическим решениям, то теперь им двигали эмоции, а это уже было опасно.

Сидя в машине рядом с Лизой, Провозвестник понимал, что заболел, и эта болезнь может прикончить его раньше, чем за дело отважится приняться нефалим. Как не вовремя, как некстати. Ощущение было сходно с тем, какое он испытывал тогда, в Ткацком зале — на удивление мерзкое. К тому же этот нефалим, сидевший на заднем сиденье в угрюмом молчании, — не самая приятная кампания.

Провозвестник чувствовал, что Дэн с трудом сдерживает желание придушить его, как котенка, и у него вполне может получиться.

Ну что ж, подумал Провозвестник для себя, тогда мы умрем вместе.

Он прислушался к себе и с изумлением отметил, что не испытывает ни обиды на Прях, ни сожаления о несделанном. Конечно, Лиза еще весьма и весьма неопытна для доли Высшего ангела Смерти, и в Совете наверняка отыщутся недовольные, но что поделать, если «дни наши сочтены не нами». А в Звездном архиве Лиза найдет все инструкции — девочка умница, прекрасно справится, тем более, чтобы научиться плавать, надо плавать.

О том, что они могли бы сделать вместе, Провозвестник думать не стал. Оборвал мысль, словно ниточку.

— Лиза, теперь в этом нет смысла, — сказал он. Лиза изумленно вскинула брови.

— В чем нет смысла?

— В том, что я сказал «да».

Она не изменилась в лице, но Провозвестник увидел, как вздрогнуло и пошло темными разводами ее Светящееся тело. Даже нефалим встревожено заерзал сзади. Провозвестник дал ему энергетическую оплеуху, и тот притих.

— У нас совсем нет времени, — продолжал Провозвестник, и ему казалось, что он оправдывается. — Вернее, у меня нет.

— Сегодня? — испуганно спросила Лиза. Он кивнул.

— И…я никогда тебя не увижу? — ее голос дрогнул. Провозвестник горько усмехнулся.

— Нет.

Лиза через плечо посмотрела на нефалима так, что Провозвестник приготовился схватить ее, если она вдруг кинется выцарапывать полукровке глаза. Я не ошибся, подумал Провозвестник с гордостью, а нефалим вдруг закричал:

— Стойте! Вон она!

Провозвестник помнил бегство французов из Москвы в 1812 году, так вот идущий по дороге был похож как раз на солдата Великой армии: огромная шапка, большая дубленка, отсутствие варежек и больничные портки, в общем фасон «с бору по сосенке». Нефалим выскочил из машины и кинулся к воплощению Совершенного, а Провозвестник опять включил радио — просто чтобы не думать.

Перепиши свою жизнь на чистые страницы,

И ты увидишь, что любовь не ведет границ.

Последняя звезда упала в провода,

И снег белее мела.

Война со всех сторон, а я опять влюблен,

Что ты будешь делать…

Именно эта песня звучала тогда в автобусе маршрута Москва-Воронеж за несколько минут до аварии. А сейчас Лиза подумала, что это знак; Провозвестник поймал ее мысль и впервые усомнился в том, что сделал правильный выбор, «вернув» Лизу.

— Это нечестно, — заявила она дрожащим высоким голосом. — Jibbril, это нечестно. Неправильно. Я не хочу!

Впереди нефалим уже заключил Совершенного в объятия. Собачка нашла любимого хозяина, усмехнувшись, подумал Провозвестник и сказал:

— Лиза, знала бы ты, сколько раз я это слышал. Это правильно. У всех свой срок.

— Я так не думаю, — перебила Лиза. — Нельзя отнимать вот так. Почему этот вот гад, — она ткнула пальцем в направлении нефалима, — будем жить вечно, а ты должен уйти сегодня.

— Лиза, знала бы ты, сколько раз я это слышал, — устало повторил Провозвестник. — Меня спрашивали, почему вон то быдло живет и здравствует, а хороший человек умирает. Примерно так, с разными вариантами, но всегда с болью и обидой? Я всегда отвечал: люди умирают потому, что приходит их срок, и никто еще не ушел от неизбежного.

Пальцы Лизы нервно стучали по рулю; Провозвестник подумал, что у нее начинается истерика. А ведь это не какая-нибудь кисейная барышня, а девушка много повидавшая, не раз битая судьбой, сильная и смелая.

— Jibbril, — сказала она, — я клянусь никого и никогда, кроме тебя, не любить.

Провозвестник открыл было рот, чтобы сказать о ненужности, бессмысленности такой жертвы, но Лиза остановила его властным коротким жестом:

— Да будет так. Я сказала.

Провозвестник с гордостью подумал, что смог ее воспитать.

Нефалим и Совершенный тем временем уже устраивались на заднем сиденье машины. Девочка, конечно, отморозила все, что сложно, хотя чего тут ожидать при такой погоде и в таком одеянии. Дэн, разумеется, наградил Провозвестника тяжелым недоверчивым взглядом, но промолчал, прижимая к себе заново обретенную хозяйку.

— Я рад приветствовать вас, Алина. Меня зовут Провозвестник. Это Лиза, мой друг и преемник.

Ему хватило мысли, чтобы высушить одежду Совершенного и убрать все следы обморожения. Да, месяц в дурдоме явно не пошел ей на пользу, хотя со временем она оправится от шока. Исцелитель постарается.

— Спасибо, — кивнула Алина. Голос был с легкой хрипотцой, но, тем не менее, приятный. — Это вы там всех угробили?

Провозвестник чувствовал ее недоверие и обиду.

— Они спят, — сказал он. — Проснутся завтра в полдень и даже не вспомнят, что вы были там.

— Я не понимаю, — возмутилась Алина, — почему вы не помогли мне раньше.

Провозвестник хмыкнул. Не рассказывать же ей о клоне в лаборатории Светоносного Отступника и о том, что Исцелитель спрятал ее от всех воздействий под энергощитом. Не разоряться же о том, что нынешний глава Совета оказался полной тряпкой.

— Мы потратили много времени на разработку операции, — просто ответил он и обезоруживающе улыбнулся. — Люди обычно преувеличивают наши возможности. Теперь, когда вы на свободе, давайте решать, что делать дальше.

Развернувшись на дороге с ментальной помощью Провозвестника (альфа-вихрь направленных частиц) машина поехали обратно.

— Вы обещали нас отпустить, — мрачно напомнил нефалим. Провозвестник презрительно усмехнулся.

— Куда, снова в чисто поле? — Дэн обиженно насупился. — А в таком виде ее сразу доставят обратно в богоугодное. Так что думай, что говоришь.

Нефалим шумно вздохнул.

— А что же…

— Об этом я и думаю. Можно, конечно, прочистить мозги вашим, Алина, родителям, но они все равно поймут: что-то не так, а вы тогда получите новые проблемы. Сдавать вас на руки Мазеру глупо — потешится и выкинет. Друзей у вас, к сожалению, не имеется, — Провозвестнику его слова казались гвоздями, которые вколачивались в крышку гроба бракованного тела Совершенного. — Я предлагаю вам взять с собой этого полукровку и уезжать без объяснения причин. Мы можем отвезти вас в Москву, а там рвите на юга электричками. Паша будет рад увидеть своего побратима с такой симпатичной подругой.

Он ощутил напряжение нефалима как небольшой пульсирующий шар, покрытый иглами длиною с палец. На его месте я бы тоже не расслаблялся, подумал Провозвестник и тронул Лизу за руку.

— Можно чуть быстрее?

А мысленно спросил: «Ты готова?»

Она кивнула и прибавила скорость, отвечая сразу на оба вопроса. Некоторое время все молчали. За окном пробегали реденькие перелески, и проплыл указатель «Лебедянь — 10 км».

— А потом? — нарушила тишину Алина. — Что мы там будем делать? И мои родители…

Если ты сделаешь правильный выбор, то мы подарим им твоего клона, решил Провозвестник про себя, и они будут думать, что дитя выздоровело и вернулось домой, но вслух этого, разумеется, говорить не стал. Мелькнул сине-голубой щиток с надписью «Болохово», от которой местные острословы отодрали две первые буквы.

— Вы будете жить, — ответил Провозвестник. — Уже от вас зависит, счастливо ми не очень.

— Все вы любите говорить загадками, — с горечью искреннего пафоса произнес нефалим, — а до того, что Алине надо, никому и дела нет. И все вы одинаковы: один доброхот, другой форменный псих, а в результате оба трясутся за свою шкуру.

Форменный псих — это я, подумала Провозвестник.

— Красиво болтаешь, полукровка. Занимательно.

— Думаете, я поверил, что вы отпустите нас просто так? — нефалим завелся не на шутку, но Алина очень по-умному схватила его за руку и шепнула: «Дэн, нам не угрожают. Светлый да не поднимет руку на Светлого…Закон», — словно напоминала об этом и Провозвестнику. Нефалим шумно пыхтя обмяк на сиденье, а архангел удовлетворенно кивнул.

— Совершенно верно, — заметил он.

— Извините, — сказала Алина. — Я очень благодарна за то, что… — ее голос дрогнул. — Там на самом деле было ужасно.

— Не стоит, Алина, — проронил Провозвестник и обернулся к ней. Да, как он и предполагал, возбуждена, напугана и счастлива. — Значит, Москва?

— Москва, — твердо сказала Алина. Провозвестник улыбнулся.

— Тогда советую вам обоим вздремнуть пару часов, а то ехать долго. Лиза, карта нужна?

В бардачке послышался бумажный шелест, похожий на вздох. Лиза отрицательно мотнула головой.

Метель постепенно пошла на убыль, а нефалим и Совершенный на самом деле заснули, словно долго шалившие и уставшие дети. Провозвестник тоже позволил себе расслабиться, откинуться на спинку кресла и прикрыть глаза.

Светящееся Тело меняло структуру, становясь похожим на твердый дырявый сыр с терпким ароматом. Провозвестник никогда не думал, что будет чувствовать запах своей смерти, но вот, пожалуйста, чувствует. И если бы не полное умирание, он никогда бы не принял подобного решения; собственно, все равно, в чем исчезнуть, в хаосе или Благодати — его ведь и так и так не будет, распад личности окажется полным. И останется от Jibbril'a, Провозвестника, Второго архангела одна лишь земная мифология и фигура на картине Карло Кривелли — этому он позировал лично, а над прочими вариациями себя только снисходительно усмехался. И никто из этих смертных козявочек даже не узнает о его кончике.

Провозвестник не знал, грустно это или нет. Скорее всего, нет.

Серый день вползал в не менее серый вечер. Провозвестник любил сумерки, мягкие, будто бы покрытые пылью — в это время как-то легче дышалось и думалось. И для того, что он собирался сделать, сумерки подходили идеально.

Алина сладко спала, устроившись на плече нефалима. Провозвестник не видел ее внутренним взглядом — щит, скованный Исцелителем, идеально укрывал Светящееся Тело Совершенного. Хорошая работа, но пробить все-таки можно.

— Лиза, — позвал Провозвестник хриплым шепотом. — Лиза, помоги…

Она протянула ему сияющий сусальным золотом канатик, будто соединялась с архангелом энергетической пуповиной. У Провозвестника мелькнула мысль, что они похожи на сообщающиеся сосуды.

Да, такую невозможную работу выполняют только вдвоем. Наверно, предвидя это, он и нашел Лизу.

«Будущего нет, — насмешливо заметила Провозвестнику память. — Будущее рождается прямо здесь и прямо сейчас».

Я помню, ответил он и нанес удар.

Реальность Земли сместилась, расплылась некрасивыми пятнами, а в голове заплескалась боль. Где-то далеко вскрикнула Лиза, а Провозвестник почувствовал, как из носа и умей хлынула светлая кровь физического тела. Перед глазами в панике метались золотистые круги, а Светящееся Тело на миг словно покрылось плесенью.

Потом он увидел хлам. Целую гору объедков: слезы, одиночество, тоска, обиды и обидки, невысказанные желания, темные позывы, ежедневная рутина, боль, атмосфера нелюбви и непонимания, тоска, горечь, редкие искорки радости — все это вывалилось на Провозвестника, и на какое-то мгновение его замутило. Человеческая суть Совершенного оглушила, сбила Провозвестника с ног, и только сияющий канатик Лизы удержал его от падения в неведомые глубины смертности. Кто-то должен делать грязную работу, но почему всегда он, и настолько грязную?

Провозвестника отпустило достаточно быстро. Мир людей вновь обрел плотность и стабильность, и архангел смог, наконец, облегченно вздохнуть. Машина застыла на обочине, и Лиза, осунувшаяся и бледная до синевы, уронила голову на руки.

Он коснулся ее плеча.

— Цела?

— Цела, — прошептала Лиза. — Кто бы мог подумать. Я думала, уже.

— Едем, — попросил Провозвестник. — Едем скорее, ради Благодати.

Их обогнал бензовоз, и Лиза пристроилась следом. Провозвестник сделал паузу, выравнивая дыхание, ….и пытаясь задержать время до выбора… а потом спросил негромко:

— Алина, вы меня слышите?

— Слышу, — отозвалась она. — Мы что в аварию попали?

— Просто занесло, дорога скользкая.

…все? все…

— Думаю, вам пора делать выбор.

Алина помолчала, заставив Провозвестника закусить губу до крови, а потом словно печать поставила:

— Я решила все еще месяц назад. Это слишком. Я не хочу быть Богом.

И торжественно умолкла, откинувшись на сиденье.

На минуту время застыло. Еще одна капля крови вытекла из носа Провозвестника, упала на колено; он машинальные растер ее по плотной джинсовой ткани.

Все.

И тогда он перехватил у Лизы руль и резко крутанул его вправо, одновременно дав команду на развоплощение. Текучая огненная волна будто бы нехотя лизнула бензовоз, а через секунду взрыв невиданной мощности сотряс землю и выжав ее до минерального слоя в радиусе ста метров.

Он все сделал правильно.

Скажем «аминь», детки.

* * *

Лиза умерла мгновенно.

Дэн уцелел и смог спасти Алину. Его Светящееся тело расслоилось на тонкие, но прочные пластины и он сумел принять ее в себя, и в голову ему пришли две мысли, одна другой банальнее — «Блин, что я умею!» и «Все, конец котенку». Ему было очень, очень больно, но он смог закрыть собой бесконечно дорогое существо. А потом глаза затянуло красным, и стало темно и очень тихо.

Вскоре сознание вернулось, и Дэн обнаружил, что стоит среди дрожащих чахлых осинок какого-то лесочка вдали от дороги и людского жилья. Алина сидела в снегу, докторова шапка потерялась, и рыжие волосы трепал ветерок. Глаза Алины были закрыты, а лицо стало спокойным, строгим и очень красивым.

Дэн присел рядом на корточки. Поправил кудрявую прядь, запахнул дубленку, у которой оторвались все пуговицы. Темнело и холодало, откуда-то доносился то ли вой волков, то ли скрежет ветра по насту.

Алина не шевелилась.

И тогда, вдруг поняв все и сразу, до конца, Дэн закричал и упал в снег, забил кулаками. Словно подпевая, ветер заскулил громче и гаже, а небо заклубилось тучами.

Но гнев быстро схлынул, оставив только отчаяние; Дэн обхватил голову руками и зарыдал.

Лица Алины было холодным и твердым, лицом мраморной статуи.

— Проснись, — умолял Дэн. — Проснись, пожалуйста, — словно от его слов должен был разойтись неведомый яд. Но Алина сидела неподвижно, и снег на ее лице не таял.

Она умерла.

Дэн оглянулся, но кругом ничего не изменилось. Земля не треснула до потаенных глубин, камни не заговорили, звезды не изменили своих путей и мертвые не поднялись из гробов. В мире умер Бог; миру не было дела. Слезы остывали на Дэновых щеках, ветер царапал кожу, насвистывая похоронный марш.

Темнело.

Словно повинуясь незримому кукловоду, Дэн сложил руки Алины крестом на груди, поправил волосы и заплакал снова. Воспоминания летели мимо — вот Алина в студенческом кафе листает тетрадку; вот она вытаскивает нефалима и выгребной ямы Зова; вот они стоят во дворе, и Дэн чувствует сквозь одежду ее горячее лицо — а теперь в нем нет ни кровинки, только тени сереют под веками.

Дэн закричал.

Небо не ответило ему.

* * *

Провозвестник думал, что кара последует немедленно, и очень удивился, очнувшись в коридоре. Меч был рядом, крутился на кончике возле ноги хозяина и нетерпеливо, поскуливал, словно не мог взять в толк, почему это ему не дают поработать.

Желание Лизы исполнилось, и только энергетический канатик, чудом сохранившийся у Провозвестника, уверял своим цветом, что Lissabеth проходит сейчас все необходимые трансформации и почти превратилась в огненного духа. Еще немного, и Преемник Второго архангела будет готов предстать перед Советом во всей своей красе.

Нет, ну а сам-то он что же?

Светящееся Тело стало еще тверже и непослушнее, по Провозвестник сумел-таки увидеть, что дела обитаемой Вселенной идут по-прежнему, и Совет еще не собрался на экстренное совещание по поводу покушения Высшего архангела на Совершенного.

— Что бы значила эта тишина? — поинтересовался Провозвестник.

Меч издал писк, который можно было бы истолковать как недоумевающее пожатие отсутствующими плечами.

Напрашивался еще один ход — открыть Зеркало. Рука Провозвестника отяжелела, налившись колючим свинцом, но тьма коридора словно бы вскипела, послушно оборачиваясь тем, чем требовалось. Еще бы, я пока все-таки archangelо, сердито подумал Провозвестник и приказал: нефалим.

Его качнуло, но Зеркало все-таки открылось. Некоторое время Провозвестник наблюдал за тем, как полукровка рыдает над телом Совершенного, понимая, почему никто до сих пор не суетится с выпученными глазами — Алина была жива, но глубоко без сознания, угодила во время взрыва во внутренний Космос, где до сих пор благополучно и пребывала, утратив все признаки жизни.

Мелькнула мысль о том, что ему, похоже, удалось легко отделаться. И он исчезнет не предателем и отступником, а великим духом, одним из Высших.

Но до этого надо было успеть разделаться еще с одной вещью.

Провозвестник задорно усмехнулся. Пусть это совершенно невозможно, однако он хотя бы попытается. Примерно то же самое он чувствовал во время Мятежа, с ревом врубаясь в ряды своих бывших братьев и рассекая эфирную плоть. Пусть их нельзя было убить, но он хотя бы попытался сделать все, от него зависящее.

Светящееся Тело, уплотняясь, покрывалось алыми пятнами, делаясь похожим на огромную энергетическую божью коровку. Провозвестник подумал, что не сумеет выйти из коридора и, умерев здесь, останется блуждать в мировых норах электрическим сгустком, очередной аномалией — вот такой поворот дел был по-настоящему скверным.

— Нет уж, дудки, — сказал Провозвестник вслух, простер руку и повелел: — Выход.

Незримый кулак ударил его в затылок, и Провозвестник едва устоял на ногах, зато в образовавшуюся в Зеркале прореху дунул свежий холодный ветер земной зимы.

И Провозвестник вышел, сжимая меч — открытый, безжалостный и бесстрашный.

* * *

— Ты… гад. Тебе что, мало..?

Нефалим впал в глубокую истерику. Провозвестник понимал, что он сейчас кинется на него.

— Я… ее… не отдам! — полукровка захлебывался стылым воздухом и собственными соплями. — Не отдам, понял?

Тогда архангел вскинул меч.

А Дэн бросился.

За время своего бытия Провозвестник искрошил множество живых существ, обрывая их путь, но любое убийство проходило для него всегда как в первый раз. Когда меч впился в живую плоть, и нефалим захрипел, давясь кровью, Провозвестник ощутил настоящий чувственный удар, как эоны тому назад, когда вдруг его выдернуло из Ничто, из небытия, и он осознал, что способен видеть, слышать, понимать мир, себя самого и власть, которой наделен.

Если бы архангелу сказали, что он радостно, беззвучно плачет, то он бы не поверил.

Кровь Даниила Доу была ярко-красной, совершенно человеческой.

— Я… не… отдам, — твердо сказал он и рухнул в снег, на колени. Алая струйка вытекала из его рта; в отважном полукровке оказалось больше от смертного, чем от ангела. Особенно, если вести речь о глупости. Надо же, кинулся на амбразуру.

Глаза нефалима помутнели. Провозвестник уперся ногой в его плечо и выдернул меч, потом толкнул Дэна, и тот завалился на бок, пятная снег красным. Мертвый. Мертвее не бывает.

— Так, Сэммиум погиб на перевале, защищая тело хозяина, — проронил Провозвестник, подошел ближе и на всякий случай раздробил каблуком пальцы скрюченной левой руки трупа. Реакция, как и следовало ожидать, была нулевая. — Что, милые Пряхи, кто из нас оказался прав?

Даже если нитки нет, ее можно перерезать — так думал Провозвестник, обтирая меч специальной тряпицей. Совершенный плавал во Внутреннем Космосе, а мороз явно не собирался щадить его тела. К утру на полянке будут лежать два настоящих трупа, а Миссию продолжит и выполнит клон.

Тогда brainstorm затянулся на десять часов — никто не мог сообразить, чьими силами следует выполнять план. Провозвестник сидел в кресле и помалкивал. Приближение своей кончины он чувствовал уже несколько дней, опознав его в гадком предчувствии. В результате все выдохлись и слегка припухли от непривычных умственных усилий, а он так и не проронил ни слова, обдумывая личную игру. С самого начала ему не верилось в бессмертие нефалима (плоть смертна), а Алина…

Сегодня он выиграл. Побеждает тот, кто умеет нарушать правила.

Провозвестник огляделся. Снег под нефалимом потемнел, а для Алины, должно быть, уже звенели убаюкивающие колокольчики замерзания. Когда окончательно стемнеет, за тела примутся лисы или кто тут еще водится. Что ж, подумал Провозвестник, я, кажется, умудрился замечательно хлопнуть дверью, отправляясь в небытие.

А потом ноги вдруг подкосились, и Провозвестник упал на истоптанный снег. В глазах потемнело; он вдруг ни с того ни с сего подумал, что смерть похожа на окукливание — четыре тысячи лет назад он так же, словно нервная девица, завалился на пол (прямо на заседании Совета Восьми), утонув в вязкой сонной пустоте.

Мелькнула мысль — неужели все? — и осталась без ответа. Провозвестник подумал, прислушиваясь к себе: мне страшно? мне больно? Мне горько? И нашел ответ — мне никак.

И он не увидел, как Дэн зашевелился, поднимаясь на корточки и сплевывая в снег темные сгустки крови. Бежевый свитер на груди промок и почернел; Дэн откашлялся и медленно выпрямился. На каждое движение левая рука отвечала взрывом боли, Дэн не обращал внимания. Он вообще не понимал, что тяжело ранен, видя только одно: Провозвестника.

А меч архангела пришелся ему точно по руке.

* * *

Колокольчики звенели. Никто не перебивал их, они пели сами по себе, простенькую, но приятную убаюкивающую мелодию. Колыбельная. Мама никогда не пела колыбельных. Колокольчики звенели в беззвучии Внутреннего Космоса, и Алина понимала, что это неправильно, понимала, что прямо сейчас придется вынырнуть в студеный внешний мир из тепла и неги, или будет плохо. Совсем.

Алина вывалилась в реальность так резво, словно получила хорошего пинка пониже спины, и ей сразу же подумалось, что она до сих пор идет по дороге к городу — мороз и снег никуда не делись. Потом Алина поняла, что сидит, привалившись к дереву, а кругом темнеет лесочек.

Это куда же ее занесло?

Алина зажмурилась и потрясла головой, пытаясь привести мысли в порядок. Ее же встретили Дэн, архангел и девушка на внедорожнике. Да, верно: и поехали они потом в Москву.

Накатившая тошнота на мгновение оборвала воспоминания. Вот чем грозит долгое пребывание во Внутреннем Космосе — кровавой рвотой. Вытерев губы и засыпав снегом лужу, Алина выпрямилась, держась за дерево, и огляделась, а оглядевшись, содрогнулась.

Поляна была полем боя. Истоптанный снег пятнала кровь двух сражавшихся, Провозвестника и Дэна. Архангел лежал, раскинув руки, и Алине показалось, что в груди его чернеет натуральная дыра. Но мертвое лицо было спокойным и безмятежным, и совершенно чужеродными были на этом лице глаза: мутные и страшно пустые, без зрачка и радужки.

Алину затошнило снова. Стараясь не смотреть на Провозвестника, она медленно двинулась к Дэну. Ее единственный друг скорчился на снегу, и в глаза Алине бросились две вещи — изуродованная рука нефалима и темное пятно на свитере.

Они убили друг друга. Дэн защищал ее, Алину, а архангел сделал все, чтобы уничтожить Дэна, который бессмертен, а значит, имеет возможность — и умеет, как выяснилось — обрывать жизни Высших существ. Мысль сверкнула в голове подобно пламени кометы; Алина не устояла и упала на колени, в снег. Перед глазами поплыли картинки: вот хаос корчится и уступает Слову; вот растет и множится Великое воинство; вот неисчислимые существа поют славу ей; вот те, кого она любила как братьев, те, кто был возвышен Управителем — сейчас один из них лежит перед нею, убитый навсегда; вот расступаются воины, чтобы пропустить ее, идущую на битву и не скрывающую слез; вот…

— Это со мной? — прошептала Алина. — Я же отказалась. Но это все остается мне навсегда?

И словно отвечая ей, из сумерек выдвинулись фигуры.

Сначала Алине показалось, что деревья раздвоились; потом она услышала легкий электрический треск и поняла, что пришедшие появились из коридоров. Она никогда не слышала о коридорах раньше, но понимание пришло само по себе.

Их было девять. По одному они выступали из тени, и Алина могла рассмотреть их до мельчайших деталей.

Она помнила. Девять были неизменны. Она узнала каждого, и сохранивших верность, и отступников. Впрочем, сумерки сделали их одинаково серыми, а Узиль выглядел даже больным.

Последней — десятой — вышла девушка с огромным сияющим мечом. Путешествие через миры далось новому ангелу Смерти нелегко, но держалась бывшая Лиза с завидной стойкостью, и листки раскрытой книги в ее руке не дрожали.

— Приветствую тебя…

— Совершенный дух…

— Склоняясь пред Славой твоей…

— Мощью…

— Волей…

— Скорбя с тобою…

— По нашему брату…

Голоса прошелестели над лесом подобно ветру. Алина обвела десятерых медленным взглядом. Кто-то спокойно выдержал его, кто-то отвел глаза; Узиль усиленно смотрел в сторону; Светоносный держался с подчеркнутым достоинством; Исцелитель взирал понимающе и грустно… единственный приличный среди всех — она едва не сказала «человек».

— Ну, здравствуйте, братья, — тихо сказала Алина. — Вот мы и встретились.

И сама удивилась тому, как устало и глухо прозвучал ее простуженный голос.

* * *

Совет в полном составе, путешествие через миры, собственное изменение — Лизу не изумило и не повергло в трепет ничто, даже открывшийся ей истинный облик Совершенного.

Она не видела ничего, кроме распростертого на кровавом снегу Провозвестника.

Лиза шагнула к нему, повинуясь не своему желанию, но чьей-то чужой воле, словно кто-то говорил: иди, ты должна. В его груди чернела рана от собственного меча.

Нефалим нанес удар невероятной силы, словно повинуясь приказу извне. Меч жадно впился в плоть хозяина и тотчас же растаял с ужасным воплем. Jibbril умер быстро, и улыбка на его лице не сулила убийце ничего хорошего, а глаза, так напугавшие Алину, смотрели теперь насмешливо и грустно. Заколка порвалась, и ветер свободно трепал несколько прядей.

Danayal упал тоже. Теперь, когда все закончилось, он сумел, наконец, успокоиться. Дело сделано. Его миссия подошла к концу, и теперь — можно. Упасть под куст, свернуться клубочком, подтянув колени к животу и закрыть глаза.

Окружающий мир — все окружающие миры — казались сейчас чьей-то галлюцинацией, плодом воображения, разогретого спиртным или наркотиками. Лиза стояла, застыв подобно белой статуе, земной ветер беззастенчиво царапал ее щеки, и только старая книга в переплете из коричневой кожи говорила, что это не сон, что прежней Лизы больше нет, и Провозвестника нет тоже, что мертвая телесная оболочка скоро истает, и не останется ничего.

Ей хотелось заплакать. Закричать так, чтобы содрогнулось небо, выплеснуть, вырвать с мясом из груди эту бесчеловечную и нечеловеческую боль. Упасть и зарыдать — как все земные женщины, теряющие любимых. Как этот бог над своим нефалимом. Но Лиза — Lissabeth — даже не закрыла глаз, отгораживаясь, не желая видеть.

Стратег за ее спиной — обновленно прекрасный, только вчера вышедший из кокона — что-то произнес. За что-то извинялся перед Богом, о чем-то просил. От ненужности его слов у Лизы свело челюсти, как от незрелых яблок-зелепух. Бог отвечал охрипшим голосом, не обвиняя, но с укоризной, и Стратег как-то сразу сник и сделал попытку отступить назад. Заговорил Исцелитель, что-то важно вставил Светоносный; Лиза не слушала.

Неважно. Все это было неважно.

Она опустилась на колени рядом с телом архангела. Где-то далеко — в иной реальности — ангелы вели беседу с Богом; мир Лизы сжался до пятачка снега, на котором лежал Провозвестник. Протянув руку, она помедлила и закрыла его глаза; теперь он выглядел торжественным и серьезным.

Все-таки слез Лиза не удержала. Две крупные капли, одна за одной, упали и скатились по щеке Провозвестника. Вспомнилось, как он сам смахивал слезинки с ее щек… твердые холодные пальцы… это было вчера?

В белом свете поднимающейся Луны лицо Провозвестника казалось странно изменчивым, текучим; лицом незнакомца. Впрочем, кто сказал, что она знала его точно? Члены Совета вдали говорили о чем-то лишнем, незначительном, и Лизе хотелось закричать: да замолчите же! А в голове было пусто и звонко, и совершенно нелепо крутящаяся строчка из песни Васильева «мы будем счастливы теперь и навсегда» словно бы отражалась эхом от стенок черепа.

Она обернулась и едва не рассмеялась от увиденного. Стратег с преувеличенно значительным лицом подступал мягкой походочкой к Светоносному, и весь его вид говорил о том, что назревает драка за убеждения. Исцелитель стоял, полузакрыв собой Алину, которая пребывала в довольно комичном состоянии растерянности и гнева. Просветитель тем временем уже вынимал из ножен катану, собираясь пресечь — кстати Алине! — все попытки к бегству. Прочая сиятельная мелочь сбилась в кучку, взъерошив перышки, как пташки при виде коршунов. Формально члены Совета были равны, но на деле эти, по кулуарному выражению Просветителя «недоделки» не рисковали вмешиваться в дела Большого Круга.

Лиза все-таки расхохоталась.

Смех подействовал, словно электрический разряд; во всяком случае, Стратег, видимо, не совсем еще отошедший от окукливания, подпрыгнул. И нефалим, которого уже поднимала с земли воля, что сильнее боли и смерти, рухнул обратно, изумленно хлопая мутными глазами.

— Что тут смешного? — выдавил Светоносный, изо всех сил тщась сохранить осанку благородства и достоинства. Просветитель, который сегодня соображал шустрее прочих, быстро убрал меч и скрестил руки на груди с совершенно невинной физиономией.

— Дураки, — сказала Лиза и покачала головой. — Какие же вы дураки все. Трясетесь за свои задницы, делите кресла, — она усмехнулась: — нимбы еще рукавом пополируйте. Архангелы, бл*.

Благородное собрание сразу же составило групповую пантомиму «Мы возмущены». Лиза смотрела на Алину, и видела, что та ужасно устала, измучена и еле держится на ногах. Молодец, подумала Лиза. Надеюсь, я не ошиблась.

— Он, — кивнула она в сторону Провозвестника, — сделал хоть что-то. Он был бог. А вы — так, — решив, что вступление окончено, Лиза встала. — Сейчас Совершенный уйдет. Его выбор сделан.

— Ты не понимаешь, идиотка! — истерически взвизгнул Узиль. — Миссия не будет выполнена! Ты не представляешь, какие силы с нее за это спросят! Я говорил! — тяжело дыша, он обернулся к собратьям. — Я ее предупреждал!

Светоносный молча вкатил ему оплеуху, и Узиль пал оземь и захныкал. Стратег посмотрел на извечного соперника с одобрением.

— Спросят со всех, — сказала Лиза. — Выбор сделан, и никто из вас не будет ему противиться. Пусть идет. Может быть потом, когда она поймет, что этот мир нужно вылечить — может быть, тогда все решится по-другому. А сейчас я ее отпускаю. И не пытайтесь ей мешать.

Меч нового Ангела Смерти сияющей струйкой серебра вспорол морозный воздух. На поляне стало очень тихо, и даже Узиль перестал ныть. Зато нефалим выпрямился и занял место у Лизы за спиной, и она отчего-то почувствовала себя спокойней.

Алина не шевелилась. Держала Исцелителя за руку, словно маленькая девочка, заблудившаяся в лесу и, вымотавшись вконец, встретившая живого человека.

— Беги, — прошептала Лиза и добавила громче: — Labbiil, уводи ее.

Исцелителя не надо было просить дважды. Схватив Алину за плечи, он натуральным образом провалился в коридор. Вынырнут где-нибудь в Калуге, устало подумала Лиза, или в Умбаре. И что самое главное, их не догонят, «где-то» в данном случае равнозначно «везде», а «везде» — это чересчур даже для Совета Высших.

Вместе с ними исчез и нефалим. Да уж, интересно новая жизнь начинается, мелькнула на удивление спокойная мысль. И пока Лиза прикидывала, что будет дальше, («…если вместе, то сомнут…а Узиль удара не держит, а Стратег слаб еще…»), в воздухе внезапно распахнулись лазы (числом шесть), и, спустя долю секунды, на поляне остались только Лиза и Стратег.

Воздух пах озоном. Опершись на меч, Лиза поняла, сколько сил ушло в пятиминутном противостоянии, и удивилась тому, что в целом удалось легко отделаться. Самой себе она сейчас напоминала абсолютно пустой стакан, и энергии не было даже на радость по поводу победы. А ведь это была именно победа, и Провозвестник мог бы ею гордиться.

— Вы сейчас прошлись по ниточке над пропастью, коллега, — задумчиво сообщил Стратег, — и даже не представляете, какой тонкой была ниточка и какой глубокой пропасть. Между прочим, именно так и становятся отступниками, — он с грустью взглянул на Луну и добавил: — один против всех.

Его слова доносились до Лизы словно через толстое одеяло. И тонкую, унизанную перстнями руку, опустившуюся на плечо, она ощутила не сразу.

— Честно говоря, я не одобряю его выбор, — сказал Стратег. — Честно говоря, есть множество более достойных. Но сейчас я думаю, что Jibbril был прав, сделав преемником именно вас.

— Besher, мне следует найти в ваших словах, — в горле запершило, пришлось кашлянуть, — особый подтекст?

— Не знаю, — Стратег пожал плечами. — Можете, в принципе, поискать на досуге, — он сделал паузу, глядя, как белую морду Луны пересекает черная растрепанная птица. — Как думаете, Lissabeth, она вернется к Миссии? Или же… Вы представляете себе, что будет потом, после смерти тела? Это ведь истинное отступничество, она же Совершенный.

— Понятия не имею, вернется ли она, — призналась Лиза. — Это зависит от слишком многих вещей.

— Она — бог, — сказал Стратег с какой-то болезненной тоской. — Мы ведь должны думать вперед, не так ли? Падение Светоносного изрядно поколебало мироздание, и я боюсь предположить, к чему приведет падение Совершенного.

— Странно, что вы не понимаете, — перебила его Лиза. Слова Стратега по степени неважности напомнили ей жеваную жвачку. — Она же еще ничего не видит сама. Я прикоснулась к ней, когда Jibbril поднимал щит, и там пока все настолько мелко, что даже нет смысла ни за что браться. Вот подрастет, схватит пинков от жизни, тогда можно будет говорить о Миссии. Это же естественно, Beshter. Я была о вас более высокого мнения.

Стратег презрительно фыркнул. Лиза поймала его неприкрытую мысль: «тоже мне, гений Вселенной» и послала ответную: «тоже мне Высшие, на таком спотыкаетесь». Глава Совета, разумеется, был уязвлен, однако виду не подал.

— Что будет со Светоносным? — спросила Лиза, решив сменить тему. Стратег поджал губы.

— Уж не думаете ли вы, что я уступлю ему место Главы Совета? — в его голосе звучала натуральная обида. — Ему, преступившему присягу Управителю?!

Лиза хотела было сказать, что Управитель давно ушел творить новые миры в недоступных и непостижимых областях за Хаосом и наверняка думать забыл о созданных им ранее, но тут поляна внезапно озарилась ярким слепящим светом.

Стратег не удержал изумленного вскрика. А Лизе вдруг показалось, что истоптанная, залитая кровью поляна внезапно обернулась огромным танцевальным залом.

«Вы приглашаете меня?»

Радость, прозрачная и легкая, словно осенний воздух, пьянящий волной прокатила по телу. Лиза увидела, как над распростертым в снегу Провозвестником воссиял золотой искристый ореол. Нимб? Много бы они понимали в этом, человеческие священники и живописцы!

— Кокон! — восторженно выдохнул Стратег. — Он окукливается!

Снова…

Слезы, струившиеся по щекам Лизы и срывавшиеся вниз, прожигали снег и замерзшую землю. Горячая соленая волна распирала грудь.

Вы… приглашаете меня?

Ей почудилось, что где-то вдалеке свежо и торжественно зазвенели колокола.

* * *

Алина бежала в пустоте, глотая вязкий ледяной воздух, пахнущий копотью. Кругом была тьма — сгустившаяся, плотная, не ведавшая прикосновения света и понятия не имевшая о том, что свет существует. Алина бежала во тьме за тем, кто тащил ее за ворот докторовой дубленки, и кто-то еще цеплялся липкими пальцами за ее ладонь, то отпуская, то судорожно хватаясь вновь. Где-то за спиной оседал гортанный вскрик Лизы-Lissabeth — Уводи! Уводи ее, Labbiil! Бегите!

Потом бег прекратился. Ворот дубленки выпустили, и Алина осела на что-то теплое и упругое; тотчас же кругом мелькнули и погасли бело-голубые искры, послышался слабый электрический треск, и появился свет. Алина увидела, что находится в узком коридоре с бугристыми стенами и догадалась: это и есть червоточины пространства — времени. Исцелитель стоял поодаль, привалившись к стене, и видно было, что побег от Совета дался ему нелегко: архангел тяжело дышал, по его лбу и щекам скатывались крупные бусины пота, а лицо посерело. «Сказать кому — никто не поверит, — подумала Алина. — Я сама себе не верю».

— Что… — начала было она, но слова вызвали мучительный кашель. Едва передвигая ноги, Исцелитель подошел и опустился рядом; Алина поняла, что у него нет сил избавлять ее от банального кашля.

— Все, Алина, — промолвил он. — Мы оторвались.

Круглые стенки коридора дрогнули. «Как будто в кишках, — пришло Алине на ум, — и они сокращаются, чтобы нас вытолкнуть». Она шевельнулась, устраиваясь удобнее, и наткнулась взглядом чуть поодаль, там, где свечение стенок угасало и воцарилась тьма, на руку, выброшенную вперед и вцепившуюся скрюченными пальцами в одну из складок пола.

— Дэн! — завопила Алина и кинулась к нему. Разумеется, ноги ее не удержали, она шлепнулась на колени и продолжила путь по-простому, на корячках. Рука Дэна была покрыта темной кровью, а сам он — теперь Алина с трудом, но могла разглядеть его тело, валяющееся, словно куча ненужного тряпья — лежал совершенно неподвижно. Но стоило Алине взять эту окровавленную руку, как изломанные изувеченные пальцы дрогнули и сжали ее ладонь.

— Дэн… Дэн!

Коридор засветился: Исцелитель брел к ним, держась за стены.

— Алина…

Лицо Дэна казалось уродливой маской. Отек на правой скуле оттягивал глаз книзу, свежий шрам через висок и щеку заплывал желто-бурым гноем, на шее наливался сине-черным отпечаток руки — умирающий Провозвестник из последних сил пытался сломать убийце гортань.

— Дэн! Господи, Дэн!

— Не плачь, — со сдавленным стоном нефалим попытался приподняться на локтях, но не смог; с ужасом Алина заметила рану на его груди — не просто рану от меча, а чуть ли не дыру, словно кто-то пытался выдрать ему сердце голыми руками и преуспел. — Не надо… все хорошо.

Встав на колени рядом, Исцелитель неразборчиво что-то произнес и положил ладонь Дэну на лоб. Тот вскрикнул, запрокинув голову, дернулся, пытаясь отстраниться, но архангел ухватил его за грязный свитер, притянул к себе и зашептал на ухо слова Первоязыка, давно забытого всеми. И нефалим прерывисто вздохнул и, всхлипнув, ткнулся лбом Исцелителю в плечо, а через несколько мгновений уже неясно было, кто из них кого поддерживает: обессиливший архангел нефалима или наоборот. Алина увидела, что раны на лице Дэна успели зарубцеваться и даже ужасная дыра в груди заросла.

— Не плачь, — повторил он.

Исцелитель действительно вычерпал силы до донышка, врачуя нефалима, но смог восстановиться довольно-таки быстро, припав к нужному каналу в стене коридора. А Дэн и Алина сидели рядом, отходя и пытаясь хоть как-то определить, что делать дальше. Будет ли их искать Совет?

— Я не знаю, кем мы выйдем отсюда, — сказал Исцелитель. — Мы ведь теперь почти отступники.

И Алине вдруг совершенно четко, ясно подумалось: ему нет дела до себя. Все мысли — только о них.

«Как настоящий ангел, — мелькнуло в голове, и Алина одернула себя: — Почему как? он и есть настоящий».

— Вы думаете, — начал Дэн, — они нас ищут?

— Нет, — покачал головой архангел. — Но Совет может закрыть наш выход из коридора. А если и нет, то есть еще и такая вещь, как вариации… Тихо!

Если до этого в коридоре царила абсолютная тишина, то теперь и вдали слышались шаги. Кто-то двигался прямо к ним, эластичные стены ритмично сокращались, и Алина могла теперь видеть, что они прошиты тонкими и толстыми пульсирующими нитями.

— Не дышите! — прошептал Исцелитель и ухватил Алину и Дэна за запястья. Прикосновение его руки почудилось Алине легким ударом тока, и мир коридора тотчас же утратил немногие свои краски, став черно-белым и мутным.

— Ноги подберите!

Сеть, — понимание происходящего пришло к Алине будто бы ниоткуда. Он охватывает нас своим Светящимся телом, надеясь, что идущие ничего не увидят и уж тем более не почувствуют. А потом мысль оборвалась, как паутина, потому что коридор засиял, и Алина увидела целую процессию.

Двое ангелов-служителей несли полыхающий белым пламенем предмет, который Алина сравнила с гигантской катушкой. Вот только прозрачные огненные нити опутывали не картонный цилиндрик-основу, а чье-то тело. Тут Алина действительно перестала дышать, потому что узнала в несомом Провозвестника. И архангел, которого она видела убитым на окровавленном снегу, вовсе не был мертв: пробитая грудь тихо вздымалась и опускалась, исцарапанные пальцы правой руки силились сжаться в кулак, но только бесцельно скреблись по рваному свитеру. Служители остановились возле оцепеневшей незримой троицы, и Алина, дрожащая от страха, увидела, как движутся под сомкнутыми веками глазные яблоки Провозвестника. Кома, подумала Алина, и тут в коридоре появились двое. Стратег шел с видом начальника, которого измучила великая тупость подчиненных в частности и достала жизнь вообще. Лиза, следуя за главой Совета, только что не танцевала от радости. Стратег устало вздохнул, простер руку и приказал:

— Звездный Зал.

Мрак перед служителями послушно потек серебристыми каплями, раскрывая широкий проход, в котором взгляду Алины открылся огромный белый зал с сияющими деревьями-колоннами и черным потолком, усеянным огоньками звезд. Провозвестника осторожно вынесли из коридора, и Лиза, обойдя остановившегося Стратега, шагнула за служителями.

А Стратег неподвижно стоял в коридоре и не торопился покидать его. Он медленно оглядывал бугристые стены, словно выискивал взглядом нечто, потревожившее его. Сердце Алины безумно колотилось где-то в глотке, и внутренний голос верещал: увидел! нашел!

Стратег постоял еще немного, а потом покачал головой и переступил порог. Повинуясь его небрежному жесту, лаз захлопнулся.

Одновременно лопнула сеть Исцелителя, и закричал Дэн.

Алина вскочила. Там, где только что сидел нефалим, теперь была натянута прозрачная мембрана, перегородившая коридор, и растерянный Дэн оказался за ней. Он пробовал прорвать тонкую с виду пленку, но тщетно.

— Дэн! — Алина бросилась к нему. Что ж это за пакость, такая легкая и прозрачная. И ведь она, Алина, чувствует тепло ладоней Дэна, который колотит по пленке, до нее доносится его дыхание. Ну что это за чертовщина? — Да помогите же!

Обернувшись к Исцелителю, она увидела, что тот растерян не меньше ее и Дэна. Архангел стоял, ссутулившись, безвольно опустив руки, и Алина поняла: все. Он действительно ничего не может с этим поделать. Подарочек Стратега на прощание был ему не по зубам. Мембрана становилась плотнее и теряла прозрачность. Ее поверхность змеилась нитями. Алина чувствовала, как отдаляются, исчезают ладони Дэна, это было страшное ощущение тяжелого, бесконечного сна.

— Дэн, — прошептала она. — Дэн, подожди! — и изо всех сил ударила растущую меж ними стену; с таким же успехом можно было бы бить камень. — Дэн, не уходи!

Мембрана мутнела, и лицо Дэна отдалялось, становилось чужим.

— Алина, я люблю…

Он стал призраком. Легким карандашным наброском на листе бумаги.

— …тебя.

И все пропало.

* * *

Ты, путешественник, приехал в чудесный город. Старина и модерн соединяются в нем на удивление гармонично, приправленные зеленью садов и парков и разноцветьем неоновых вывесок. Пройди, никуда не торопясь, по мостовой, загляни в магазинчики, посиди в уютном кафе, попивая шоколад и любуясь уличным движением, зайди в музеи, прогуляйся по парку, покормив шустрых белок и лениво благородный лебедей, насладись зрелищем торжественного заката, щедро обливающего улицы жидких золотом и убедись, что это лучший город на Земле. Но молю тебя, не сворачивай с шумных улиц во дворы роскошных домов, не ныряй в гулкие своды арок, не изменяй устоявшиеся маршруты экскурсий в поисках диковинок — ты найдешь лишь грязь, разломанный асфальт, разносимый ветром мусор, бродяг, вонь и облезлые стены и скажешь: вон, вон из этого венециански фальшивого города с гнилым нутром, скорее вон, сюда я больше не ездок!

Впрочем, из любого правила есть исключения. Пройдя через подворотню в историческом центре города, можно наткнуться не только на помойку, но и на дивный белый особняк с замечательным зеленым двором. Это один из корпусов местного педагогического университета, занимаемый факультетами филологии и математики, охраняемый государством памятник архитектуры времен Екатерины Великой, что, впрочем, не мешает студентам на большой перемене гасить о стены сигареты и оставлять пиктографы типа «Коля — лох».

Народ во дворике кучковался постоянно, будучи весьма занимательным для стороннего наблюдения. Встречаются тут и мученики науки в очках с толстыми линзами, и дамы, одеждой и манерой поведения напоминавшие продажных девок, и серьезных люди в дорогих костюмах и с повадками деловых хищников, и богемная молодежь в супермодных одеяниях, и откровенно серые мышки, и натуральные фрики.

Одна из студенток первого курса поначалу была приписана к богеме за то, что ходила в институтский театр, но потом модники с обидой заявили, что она самый настоящий фрик или, выражаясь по-русски, чучело-мяучело и идиотка. Фрики, в числе которых были в основном местные толкиенисты, открестились от нее сразу же, и хмурая нелюдимая девушка осталась одна.

По документам ей было шестнадцать, но выглядела она моложе всех однокурсниц, да и ростом не вышла — на нее натуральным образом смотрели свысока. Рыжие волосы она красила в антрацитово-черный цвет, отчего лицо казалось худым и изможденным. Что же до внешности, то это был настоящий гадкий утенок; впрочем, доцент Егоров, знаток и ценитель женского пола, увидев ее, облизнулся чуть ли не в открытую, а в плане оценки чьей-либо внешности на него можно было положиться целиком и полностью. К сожалению Егорова, эта студентка была филологиней, а значит, курс аналитической геометрии ей не грозил, и склонить девушку к знакомству не представлялось возможным.

Она снимала комнату на окраине города и, по всей видимости, едва сводила концы с концами, подрабатывая официанткой в ночном клубе и поэтому стабильно пропуская первую пару. Никита Симонян, завсегдатай всяческих кабаков, рассказывал, что едва не подавился коктейлем, узнав официантку — ее лицо в сиянии огней бара было просто жутким. Почему-то никто из начальства не пытался поставить ей на вид пропуски занятий, хотя на филфаке на этот счет все было строго. Она была — в документах, ученых карточках, журнале, ведомостях — и в то же время ее как бы и не было.

Говорят, бывают «мертвые души», которые заводит ректорат вуза, продавая потом дипломы; так вот, эта девушка была вроде бы из таких.

По документам ее звали Анна. Анна Алтуфьева, 1990 года рождения, уроженка города Благовещенска. И никто не знал, чего бы это ее принесло сюда.

В действительности девушку звали Алиной. И в этот провинциальный город ее выплюнул коридор, когда окончательное решение было принято, и небеса закрылись.

Вероятно, Алину надлежало оставить голяком среди чиста поля, чтобы начинала с нуля; однако Исцелитель не любил крайних вариантов и подготовил все, чтобы Алина не плюхнулась в грязь — во всех смыслах.

Теперь она жила в квартире с подселением в «сталинском» доме. Достаточно просторная комната, которую в иное время она назвала бы уютной — со всеми этими аккуратными занавесочками, кружевными салфетками и подголовниками кресел — выводила Алину из себя. Больше всего ее бесила фарфоровая статуэтка советской лыжницы в обнимку с обколотыми лыжами; выбросить эту жуткую безвкусицу было, конечно, нельзя и Алина загородила ее открыткой с Элвисом, подаренной соседом Вовой, прочно застрявшим в шестидесятых. Из-за головы короля рок-н-ролла высовывались фарфоровые лыжи; Элвис Алине никогда не нравился, но его хотя бы можно было терпеть.

Среди врученных Исцелителем документов Алина обнаружила студенческий билет местного пединститута. Первый курс, филологический факультет с дополнительной специализацией по культурологии — что ж, это было вполне удобоваримо. К билету резинкой прикреплена была и зачетка; выяснилась, что по итогам первой сессии студентка Алтуфьева круглая отличница. Конечно, Алине было не по себе, когда она впервые переступила порог лектория и увидела совершенно незнакомых людей, однако — вот чудеса! — ее узнали и вполне радушно поздоровались, а староста, растрепанная блондинка в растянутом шерстяном платье изумительного вишневого оттенка, даже вручила деньги: повышенную стипендию в группе получила только Алина.

Работу Алина нашла сама — новый клуб открылся на соседней улице и предлагал удобный график и бесплатные обеды, что к удивлению Алина оказалась правдой.

Жилось ей почти хорошо.

Конечно, Алина безумно скучала, страстно, почти до боли желая увидеть родителей, Мишу, одноклассников — даже тех, кто ее терпеть не мог. Она и не предполагала, что может так тосковать.

Но больше всех она скучала по Дэну.

Конечно, он был с нею. Он сидел рядом на лекции, провожал ее на работу по темной улице, Алина видела его силуэт в мятущихся огнях клуба. Однажды ранним утром, когда большинство посетителей разошлись, а Алина, вооружившись ведром и тряпкой, пошла драить женский туалет, воспоминание о Дэне кольнуло ее так сильно, что она расплакалась и сползла по стене на грязный, заплеванный пол. Возможно, в эту минуту Дэн был рядом, отделенный пластом реальности не толще папиросного листка. Алина сидела на полу, слезы текли ручьями, пропитывая на груди форменную блузку, тьма парка за стеклами казалась вечной, а весна нереальной, и хотелось умереть, прямо здесь и сейчас.

Она была всего лишь девочкой. Неделю назад ей исполнилось четырнадцать. По паспорту — семнадцать.

Она работала как вол, до полного изнеможения. Разумеется, для подростков существуют свои нормы труда, но хозяйка клуба, Асият Хасавова, была в городе большой шишкой и могла позволить себе глядеть на все сквозь пальцы. Посмотрев на Алину через дымчатые стеклышки модных очков без оправы и почесав тонкой сигаретой дно малахитовой пепельницы, она со спокойствием скифской каменной бабы вымолвила:

— Хочешь работать — работай. В деньгах не обижу.

И теперь с девяти вечера до четырех утра Алина разносила коктейли и закуски, а когда клиенты расходились, надевала огромные резиновые перчатки и отправлялась драить туалет, чтобы добраться домой к шести и в полном бесчувствии свалиться на кровать — до десяти. Потом, наскоро перекусив, она бежала на лекции, проводя день в тягостной полудреме с тяжелой головой, затем до половины шестого сидела в читальном зале, готовясь к семинарам и наживая гастрит, жуя чипсы и сухарики, после забегала на квартиру, где принимала душ, переодевалась, красилась, и все начиналось сначала.

Иногда, когда работы было чересчур много, лица посетителей сливались в лепешку, а музыка — в низкий гул почти на грани болевого порога, Алине казалось, что все, происходившее с ней осенью и зимой, только снилось, а на самом деле она просто сбежала из дому, получив злосчастную двойку по географии и разнос от мамы на глазах у всех. В это верилось очень легко, тем более, что высшие силы, похоже, не заглядывали в клуб «Зодиак».

Алина усомнилась в своей истории только однажды, когда у стойки мелькнул человек, очень похожий на Исцелителя. Она кинулась к нему, едва не разроняв стаканы с подноса и сбив кого-то с ног (в спину ее хлестнуло короткое «сука!»), по посетитель, выпив свою стопку, буквально растаял в мятущемся свете клуба, и через несколько минут Алина уже была убеждена в том, что ей померещилось. А в зале сразу стало холоднее и накуренней.

* * *

С клубом Алина рассталась через две недели, когда весна окончательно вступила в свои права, а в головы котам и мужчинам вдарили гормоны.

Промоутер Егор Перейма почувствовал силу весны в полной мере, когда вдруг понял, что всю зиму провертелся как белка в колесе, приглашая самых молодых артистов и, выражаясь языком местной желтой прессы, «замучивая (от слова „мутить“) нехилые вечерины», которые принесли немало зеленых американских денег мадам Хасавовой и ему лично. И вот вам пожалуйста — март идет вовсю, жизнь бьет ключом, а у него, знаменитого дамского угодника и любителя женщин, нет ни супруги, ни любовницы, ни временной подруги. Однако Егор переживал недолго — искомое обнаружилось прямо на рабочем месте.

Конечно, девке далеко было до Памелы Андерсон, но Егор никогда не считал смазливое личико чем-то важным, поминая анекдот про Люсю и мешок. Зато изящество и гибкость, несомненно, присущие молодой официантке, давно входили в число ценимых промоутером достоинств, а в имени «Анна» на бэджике девчонки Егору померещилось что-то благородное. Он испытывал нечто вроде пиетета перед теми чертами характера, которых не имел сам.

Егор был большой чистоплюй, и ему не нравилось, что официантка, имеющая дело с едой и напитками, моет по утрам сортир. Впрочем, кто сказал, что у поваров чистые руки? И не ему указывать Асият на необходимость разделения труда — эти «чебуреки» и не подозревают о том, что на свете существуют правила личной гигиены, а задницу нужно вытирать, и никакая СЭС им в этом не авторитет.

Егор подловил Анну на кухне, когда наплыв клиентов спал, и она получила возможность сделать передышку и поесть. В плане кормежки Хасавова была щедра по-восточному: официанты ели отменный обед из трех блюд. Промоутер прошел среди плит и разделочных столов, отирая пот по-простому, рукавом пиджака — на кухне было жарко, как в сауне или адском пекле — и приблизился к девчонке, поедавшей котлету. Она (Анна, конечно, не котлета) вскинула голову и взглянула на Егора с изумлением.

— Привет, — сказал он, усевшись на ближайший табурет. — Как жизнь молодая?

Официантка нахмурилась, понимая, что промоутеры не подходят к разносчикам снеди просто так. Егор поспешил придать лицу совершенно невинное выражение.

— Нормально, — промолвила Анна. Егор чувствовал ее напряжение и мысленно улыбнулся. Ему не нравились женщины, похожие на яблоки, которые падают прежде, чем тряхнут дерево.

Но и большого сопротивления он не любил тоже.

— Какие планы? — поинтересовался Егор. — Чем вообще занимаешься?

— Учусь, — ответила Анна и демонстративно, давая понять, что разговор окончен, стала смотреть в сторону, туда, где повар Колюшка, успешно косивший под гея, мастерил суши.

Егор притворился, что не понимает намеков.

— Может, встретимся как-нибудь? Познакомимся поближе? — предложил он и словно ненароком накрыл руку девушки своей — совершенно невинный жест. Анна вспыхнула, отняла руку и отрывисто что-то пробормотав, убежала в зал.

«Психопатка», — думал Егор, сидя уже в своем кабинете и набирая мэйл директору группы «Непара». Он чувствовал досаду и одновременно какой-то странный задор с изрядной примесью гнева: тоже, всякая малолетняя дрянь будет строить из себя, подумаешь, невинность воплощенная. Однако же бабу хотелось до невозможности, и, разобравшись через пару часов с делами, Егор решил взять крепость с боем.

Когда он вышел в коридор, часы на стене показывали половину пятого утра. Пока Егор смотрел, ноль сменился на единицу — четыре тридцать один. Промоутер зевнул — надо бы завязывать с привычкой работать по ночам, словно какой-нибудь великий ученый — и направился к женскому туалету.

Как и следовало ожидать, в клубе остались только самые стойкие бездельники, числом пятеро, но, поскольку «Зодиак» работал до последнего посетителя, им никто не намекал, что уже пора баиньки. Егор осмотрелся (мало ли кто приметит, что промоутер идет в дамскую комнату и потянул на себя дверь со схематически обозначенной женской фигурой.

Анна, естественно, была на месте, чистила ершиком унитаз, напевая — надо же! — что-то себе под нос. Появление Егора она заметила только тогда, когда он, подошед сзади, взял ее за ляжку.

Разумеется, она взвизгнула. Разумеется, Егор зажал ее рот другой рукой.

— Тихо, — шепнул он. — Тихо, не кричи, все будет нормально.

Анна тряслась, как осиновый листочек, ей было страшно. На Егорову руку потекли ее слезы. Я дерьмо, вдруг подумал он, но мысль настолько была чужой для самолюбивой натуры Егора, что тот ее даже не почувствовал.

— Тихо, — повторил он, — Все будет путем, не обижу.

Анна всхлипывала. Егор развернул ее к себе, несколько мгновений рассматривал фарфорово бледное личико, стоявшее, казалось, из одних только широко распахнутых глаз с огромным расплывшимся от ужаса зрачком и предложил спокойно и очень ласково:

— Ну что, пойдем?

Дальнейшие события заставили Егора впоследствии включить в свой Кодекс Холостяка еще одну заповедь: «Не хватай за задницу девку, у которой…» Асият Хасавова любила экономить, поддерживая отечественного производителя, и для чистки туалетов закупались не новинки, а старые проверенные средства.

В руке у Анны была бутылка «Белизны» — простенькой жидкости для чистки, дезинфекции и отбеливания, и добрая половина большой бутылки выплеснулась девушкой в лица промоутера, а острая коленка в ту же секунду ударила его в самое деликатное место.

Егор заорал, чувствуя, как жидкость разъедает глаза и кожу на лице, которую он дважды в неделю холил в салоне красоты. Анна оттолкнула его и выбежала в коридор, а Егор с диким ревом, ударяясь о стены, кинулся к раковинам, беспомощно стуча по фаянсу в поисках крана. То, что он знал о воздействии кислоты на незащищенные участки тела, вселило в него натуральную панику. Сучка, сучка, сучка! поймать и разорвать на кусочки!

Когда он, наконец, нашарил кран, и тугая струя воды ударила в раковину с радостным шипением, Алина уже мчалась домой, оставив в кабинете Хасавовой трудовую книжку и чудом захватив свою сумку.

Ее не искали. Егор, что называется, отделался легким испугом: врач-офтальмолог сказал, что если бы промоутер не зажмурился, моментально среагировав на движение в сторону лица, дело могло бы кончиться весьма и весьма плачевно. Хасавова, услышав требование Егора разыскать беглянку и стереть в порошок, улыбнулась примерно так, как улыбались ханы Орды русским князьям, и сказала: «Так тебе и надо. Сам виноват». Егор затаил обиду и быстро подыскал работу в другом клубе, заодно натравив на «Зодиак» пожарных и санэпиднадзор и подбросив на кухню дохлую крысу, что вызвало дикую истерику у повара Колюшки.

Siс transit весна.

* * *

День выдался яркий, прозрачный и по-летнему теплый. Народ рванул за город — на дачи, на пикники; оставшиеся в городе отправились в парки, где уже раскрыли свои полосатые зонтики открытые кафе и среди деревьев плыл сизоватый, умопомрачительный шашлычный чад и легкомысленный аромат воздушной кукурузы. На складных стульчиках сидел целый отряд художников-портретистов со своими красками и мольбертами, и работы хватало всем.

Над центральным кафе весенний ветерок трепал пеструю растяжку «Пиво, шашлык, живая музыка». Все столики были заняты молодыми семьями с детьми, влюбленными парочками и группками хохочущих школьников, над мангалами колдовали повара, и официанты скользили с подносами от клиентов к стойке. Ансамбль из четырех человек (гитара, синтезатор, ударные, вокал) исполнял романсы, шансон и поп-музыку весьма прилично, даже попадая в ноты, и гуляющие останавливались, чтобы послушать певицу, худенькую черноволосую девушку, которая пела звонким, каким-то «тюзовским» голосом:

Как за меня матушка

Все просила бога,

Все поклоны била,

Целовала крест,

А сыночку выпала

Дальняя дорога,

Хлопоты бубновые,

Пиковый интерес.

Певичкой в кафе Алина работала уже десять дней, и хозяин, Дато Погосов, оказавшийся, на удивление девушки, очень порядочным человеком, был ею доволен. Пела Алина действительно недурно, больше живой музыки в парке не было, и посетители в кафе не переводились. Очень хорошо принимался блатняк, который в исполнении Алины приобретал налет высшего трагизма и натуральным образом вышибал слезу у быкообразных клиентов. Случалось, одну и ту же песню Алина исполняла несколько раз на «бис», а за это шла отдельная плата и неплохие чаевые. Однажды она отважилась спеть песню на стихи Заболоцкого «Где-то в поле возле Магадана», которую сама положила на музыку, чем произвела неизгладимое впечатление на местного авторитета, друга Погосова и любителя шашлыка. Авторитет с мутными слезами в очах прослушал песню четыре раза и небрежно сунул Алине стодолларовую купюру — на чай.

Но в основном она исполняла попсу, русскую и западную. Бывали, конечно, посетители, заказывавшие Земфиру и Фредди Меркури, и Алина исполняла эти заказы с удовольствием, однако львиную долю репертуара составляли «Фабрика Звезд», и «Тату»: народ не любил напрягаться под еду и слушать, к примеру, Васильева или «Наутилус». Хотя был случай, когда кафе сняли для празднования дня рождения мрачной девчонки едва ли старше Алины — весь вечер пришлось выдавать русский рок; гитарист Дима тогда выразился: «Проще „Наше Радио“ включить», на что барабанщик Серый, металлист с шести лет, ответил: «Там рекламы много» и посмотрел на Алину с такой томной страстью, что она поежилась и побыстрее затянула что-то из Мары.

Дима и Серый напомнили ей павлинов, которые при виде самки распускают хвосты. Алина сама не понимала, почему эти крепкие парни (девять классов образования — заборостроительный колледж — оркестр в армии) так рвутся предложить ей свои накачанные тела и койку в бараке на окраине, но они рвались, пытаясь ухватить толику ее внимания. Дима пару раз приносил цветы, гвоздики с поникшими головками — зато от души; Серый набивался в провожатые до дома, рассказывая всяческие ужасы про маньяков на темных улицах, и оба отчаянно робели, хотя на посиделках рассказывали о любовных победах, не жалея глоток.

Алина снисходительно улыбалась. Гвоздиками она украсила синтезатор (игравший на нема Павля тоже был бы не против приударить за вокалисткой, но до смерти боялся собственной ревнивой супруги), а истории про маньяков пропускала мимо ушей. До того, как устроиться к Погосову, она успела поработать уборщицей, помощником в оранжерее, билетером в кино; она ворочала мусорные баки в свой рост, возилась с рассадой, чихая от запаха удобрений, она была официанткой и даже немного поваром; ее трудовая книжка при этом содержала всего три записи: «принята — уволена — принята», а Алина успела узнать на собственном опыте, что настоящие чудовища сидят не под кустами не в темных углах.

Дима и Серый не были чудовищами, являя собой воплощение доверчивой глупости; впрочем, Алина думала, что у них все впереди. Но с ними она чувствовала себя спокойно, и одно это уже было важным. Очень важным.

События осени и зимы вспоминались теперь как давний сон.

…Спев на заказ «Ветер времен» (песню попросил мальчик лет шести, пришедший с дедом-ветераном войны; денег с них не взяли). Алина села за один из столиков — выпить чаю с лимоном и дать Диме возможность сменить струны (потом можно будет исполнить «От героев былых времен»; тем более, что пришли двое военных, видимо, отец и сын, да и дед, потчующий внука картошкой фри, будет доволен). День выдался восхитительным, и Алина порадовалась, что надела сегодня желтую майку с коротким рукавом и изображением оранжевой груши вместо заготовленного вчера довольно-таки плотного батника цвета хаки. Теплый ветерок перебирал молодые листочки запредельно яркой зелени, играли подолами юбок и уже летних платьев, и думалось как-то особенно легко и ни о чем. Алина засмотрелась на ослика, который, ведомый хозяином, брел по аллее с нарядным малышом в сияющем седле, и не заметила, как за ее столик подсели.

Это был молодой, подчеркнуто аккуратно одетый и причесанный мужчина под тридцать. Ветер разочарованно тыкался в темную ткань его пиджака, но пахло от незнакомца, вопреки ожиданиям, не потом (в костюме? в такой теплый день?) а очень хорошим, сколько Алина разбиралась, одеколоном.

— Здравствуйте, Анна.

Голос и лицо показались Алине смутно знакомыми.

— Валентин Трубников, — представился мужчина, и Алине пришлось пожать протянутую ей ладонь. — Я слышал, как вы поете.

Трубников был ведущим местного телеканала, его изображение с надписью «Город смотрит „Новый Эфир“» красовалось на растяжках и щитах. Алина узнала его с легким разочарованием: сначала в севшем за столик ей почудился Дэн.

— Нет, мне действительно понравилось, — поспешил заверить Трубников, вероятно, истолковав по-своему выражение ее лица. — Я, видите ли, занимался музыкой. Так вот, вы на самом деле хорошо поете.

— Спасибо, — Алина смутилась. Доброжелательный тон собеседника вогнал ее в краску. — Честно, вы первый, кто так говорит.

— Да бросьте, — добродушно отмахнулся журналист. — Не верю. Чтобы у вас не было поклонников.

— А у вас? — живо спросила Алина. Трубников улыбнулся ей той же улыбкой, что профессионально сверкала с плакатов и вполне подошла бы для рекламы центра стоматологии или отбеливающей зубной пасты.

— О поклонниках говорят рейтинги. Может быть кофе?

— Лучше чаю, — улыбнулась в ответ Алина, и Трубников вскинул руку, подзывая официанта. Музыканты решили, что вокалистка быстро не вернется, и заиграли что-то неузнаваемо классическое с весьма выразительными лицами.

Размешивая сахар и поглядывая на Трубникова, Алина пыталась определить, что он из себя представляет. За три месяца самостоятельной жизни она, конечно, не стала физиономистом, но в целом уже умела разбирать, что за человек сидит перед нею. Ожидаемое чудовище не смотрело из глаз журналиста, но спокойное равнодушие под плотным слоем внимательной доброжелательности тоже не нравилось Алине.

— У вас есть планы на будущее? — спросил Трубников, пригубив коньяку из стаканчика-наперстка. — Например, записать альбом?

Алина пожала плечами.

— Не знаю. Честно говоря, я пою всего десять дней.

— Нравится петь? — спросил Трубников проникновенно.

— Это работа, — просто ответила Алина. Почему-то ей было не по себе, словно взгляд журналиста, одновременно мягко-ненавязчивый и пронизывающий, проникал прямо в мозг. — К тому же не слишком трудная.

В кафе зашла супружеская пара и заказала куриный шашлык. Жена двигалась с великой гордостью, демонстрируя четырехмесячный живот. Музыканты продолжали играть инструменталку.

Алине казалось, что прекрасный весенний мир застыл в ожидании чего-то.

— А сколько вам лет? — поинтересовался Трубников.

— Семнадцать, — назвала Алина свой паспортный возраст и прочитала в глазах журналиста «Не ври».

— И как семья смотрит на то, что вы играете в кабаке?

Алина вздохнула и выдала Трубникову историю номер раз: мама после смерти отца вышла замуж и вместе с отчимом принялась закладывать за воротник, а выпив, била ее. Вот почему она, Алина, убежала в город, к тетке, где умудрилась поступить в институт, а тетка требует плату за стол и квартиру, вот и приходится подрабатывать, и ей повезло, что Дато добрый и особо ее не нагружает в будни. Для особых случаев имелась история номер два о мачехе, которая выгнала падчерицу из дома, а до этого издевалась похлеще гестапо: тут следующим номером программы становился ожог на запястье, который Алина якобы получила от злой бабы (на самом деле — во время работы поваром). Как правило, это был очень трогательный рассказ, но Алина пользовалась им редко.

Трубников выслушал ее с подчеркнутым вниманием, сочувствующе кивая, а потом сказал совершенно не в тему:

— Знаете, Алина, я думаю у вас впереди достаточно интересная и наполненная событиями жизнь.

Алина горько усмехнулась, и Трубникову вдруг показалось, что она не моложе, как он решил вначале, а гораздо старше.

— Она уже интересна, — ответила Алина. — Дальше некуда.

* * *

Борис никогда не брал попутчиков.

У мамы было несколько правил на его счет с давних-предавних пор. Не перечить (не спорить, не грубить, не ставить из себя, не шляться где попало допоздна). Быть хорошим мальчиком (смотри «Не перечить»). И не заставлять маму нервничать, так как у мамы больное сердце. Если ты променяешь поход с мамой на рынок на беготню по стадиону, то этим ты ее огорчишь. Если ты выберешь в жены девку, которая не нравится маме, то этим нарушишь все заповеди сразу. Если ты будешь брать попутчиков, то тебя могут ограбить и убить, а это разобьет сердце мамы, сам понимаешь. В общем, мама положила жизнь на твое воспитание, должен же ты быть благодарным.

За глаза сослуживцы интересовались (особенно, когда мама звонила Борису на работу узнать, хорошо ли он поел), как же он вытирает задницу без живого маминого участия.

Видимо поэтому, увидев черноволосую девчонку с рюкзаком, которая вскинула руку, увидев его «десятку», Борис остановился на обочине.

— До города, — сказала девчонка, открыв дверь, Борис окинул взглядом ее худенькое тело, усталое личико, пробивающиеся огненно-рыжие корни волос и майку с изображением уродца и надписью «Главное, чтобы костюмчик сидел» и промолвил:

— Садись.

Девчонку звали Анной, и это было все, что она сообщила о себе. Борис подозревал, что попутчики трепливы, но Анна словно бы приняла правила игры его мамы и не открывала рта, замерев в кресле и утомленно глядя в окно. «Сколько она так стояла на солнцепеке?» — вдруг подумал Борис, поглядывая в ее сторону, но ничего не сказал.

Трубников оказался пророком. Жизнь Алины резко переменилась буквально через два дня, когда нанятые местным «бригадиром» киллеры расстреляли Дато прямо в упор в кафе. Дерзкое убийство так и не было раскрыто, а наследники покойного закрыли заведение, и Алина оказалась на улице.

Потом хозяйка квартиры, дама в целом деликатная, выдала замуж любимую дочку и попросила Алину освободить помещение в двухнедельный срок. Алина переехала в институтскую общагу перед самой сессией, и там оказалось совсем не так плохо, как она считала раньше. Соседкой Алины была второкурсница Маруся Коваленко, хлебосольная хохотушка и умница, и благодаря ее конспектам Алина сдала экзамены на «отлично». Затем Маруся уехала в родной Херсон, и, проведя два дня в каком-то спокойствии светлого одиночества, Алина вдруг поняла: домой.

Раньше, в тоске и рутине школьных дней и постоянных семейных скандалов, Алина думала, что ее дом — самая настоящая тюрьма: без свободы, без собственных мыслей. Чтобы понять, что дом был «местом, где свет», ей понадобилось потерять его.

Теперь надо было вернуться.

Денег не хватало даже на треть пути. Алина решилась на автостоп.

Конечно, она боялась. О пропавших и найденных потом мертвыми автостопщиках чуть ли не в каждой газете содержались душераздирающие истории. Но стоило выйти на трассу и вскинуть руку, как весь страх ушел, словно его изгнала чужая могучая воля, что тянула Алину домой.

Мама, наверно, постарела…

Алине повезло сразу: первый же затормозивший дальнобойщик, мужчина с ослепительной золотозубой улыбкой довез ее аж до границы области, а услышав «историю номер два», долго и гневно говорил по поводу всяких гадов и на прощание с извиняющимся видом протянул Алине пятьдесят рублей. Вариантов их использования было два: купить билет на автобус до Тулы (это была бы почти четверть пути) или поесть в придорожной кафешке (а не ела Алина почти сутки). Вздохнув, она потратила деньги на котлету с картошкой и чай, а утолив голод, снова вышла на дорогу.

Они будут ей рады. Действительно рады. Мама будет накрывать на стол, а папа отвернется к окну, чтоб никто не заметил в его глазах предательской влаги. А она расскажет, что учится в институте и сессию сдала на «пятерки», что живет в общежитии и даже работает.

В Тулу Алина попала только через четыре дня, причем два из них она шла пешком. К счастью, было тепло, и вопрос о ночлеге отпадал. Алина, словно обитательница фавелы, спала на земле, подложив под голову рюкзак; как говаривала ее бабушка, «летом каждый кустик поспать пустит». Наутро, разумеется, не было места, которое не болело бы и не ныло, но Алина все шла и шла.

И, конечно, они ее простят. Простят и не будут ругать.

В Туле шел дождь, а зонтика у Алины не было. В какой-то забегаловке, слишком крошечной для названия, она на последнюю мелочь купила булку с сосиской и кофе, пахнущий картоном, и, поев, вышла на улицу — абсолютно свободная, легкая, без денег, мыслей, привязанностей.

В подземном переходе Алина познакомилась с группой чумазых панков, которые на расстроенной гитаре лабали что-то совершенно непонятное, зато очень громко. Алину приняли в компанию. Она довольно быстро уговорила новых знакомых постоять спокойно и помолчать, а затем акапелла стала исполнять русские народные песни. Акустика в подземном переходе была потрясающая, и за три часа, благодаря тому, что рядом располагался рынок, Алина сумела напеть на четыре сотни. Панки зазывали ее остаться, заманивая на пиво и домашний сейшн к какому-то Пышному, но Алина отказалась и, забрав двести пятьдесят честно заработанных рублей, ушла.

Она проведет лето дома. Съездит с Олегом и Мишей ловить рыбу. Будет возиться на огороде с мамой. От этих мыслей сжималось горло, а на глазах выступали слезы. Домой…

Теперь, сидя в машине Бориса, она думала о доме с безотчетной тоской и тревогой. Словно что-то шло не так. Словно в семье Алтуфьевых для нее больше не было места. Словно она едет в место, которого нет. В то, что завтра утром, если все будет хорошо, машина не сломается, и Борис не выкинет свою попутчицу на дорогу ни с того ни с сего, как тот мутноглазый москвич, она приедет в родной дом, Алине верилось и не верилось.

Одиссея, устало подумала Алина, глядя, как за окном пробегают лесопосадки. Примерно в таком же чахлом осинничке каких-то пять месяцев назад она встретилась с Советом и потеряла Дэна. Воспоминание обрушилось на нее, как летний ливень на уставший от жары город, и Алина улыбнулась, чувствуя, как дрожат губы, а потом заплакала.

И Борис высадил ее. В тридцать пять лет приличный мальчик из хорошей семьи, он не захотел связываться с такими ненормальными, которые то улыбаются, то вдруг начинают рыдать чуть ли не в голос, и искренне пожалел, что нарушил мамино правило.

Он умрет через восемь лет от лейкемии, пережив мать на 4 года, одинокий, запущенный, никому не нужный, почти старик. Пряхи не ошибаются.

* * *

3 января из этого двора Алину увезли в психиатрическую клинику.

Ранним утром 11 июля после беспросветного мрака больницы, изнуряющего труда на десяти разных рабочих местах, потери друзей, боли и голода Алина снова входила в этот двор, думая, что ее путешествие наконец-то окончено.

Двор изменился. Стараниями нового депутата появились урны и лавочки, а старую баскетбольную площадку сменил суперсовременный детский городок. Старое дерево, — на нем отец соорудил что-то вроде домика, к которому вела веревочная лестница; вся малышня играла там в эльфов — выкорчевали. На его месте возникла беседка.

Алину словно бы кольнула в висок мягкая тупая игла. Двор слишком быстро стал другим — а может быть, это ее не было так долго? — и мысль, что Алину тут не ждут, завозилась в голове холодным червячком. Чувствуя, как ноги наливаются тяжестью, она вошла в беседку и села на лавочку, уронив рюкзак на утрамбованную землю.

Она лишняя.

Алина зажмурилась. Помотала головой, чтобы избавиться от неприятного ощущения.

Или это чужое место?

Как же чужое? Да вон и тополь, на который Мишка лазил за Барсиком (дерево будто бы стало меньше и сделало попытку отступить за соседние стволы), и распялки для сушки белья — как здорово было играть в пиратов среди хлопающих по ветру простыней (распялки стояли без веревок, пустые, как зимние ветки деревьев), и полисадник, в котором по-прежнему старушка с первого этажа выращивает спаржу, бобы и петрушку (на мгновение зелень стала черно-белой и зернистой, словно на старой фотографии), и…

Глаза защипало.

Ты опоздала.

Двор прекрасно обходился без нее. Сдавленно зашипев, Алина шлепнула себя по щеке. Без истерик, пожалуйста, вот сейчас Тофик выйдет выгуливать свою собаку Баскервилей из родного подъезда, украшенного теперь металлической дверью, и можно будет идти домой. То-то все удивятся…

Тофик тут больше не живет. Уехал в Москву развивать свой бизнес.

…и, разумеется, она не будет рассказывать о своих бедах. Промолчит о том, как жила впроголодь и переносила болезни на ногах, ни слова не скажет о всех тех, кто пытался походя завалить ее в койку и уж конечно скроет факт путешествия автостопом: добралась электричками.

Н какое-то мгновенье окоем дрогнул и расплылся. Алина увидела полуразрушенный замок на берегу светло-розового океана. На сохранившихся башенках крутились флюгера, а в небе желтоватого оттенка кружил с горестными стенаниями птеродактиль с изумительно разумной физиономией.

Алина вновь закатила себе пощечину, и видение растаяло. Двор возник перед ней снова, залитый золотистым светом утреннего солнца, знакомый и совершенно чужой, будто уже свершилось непоправимое.

Она ждала. Светло-серая дверь родного подъезда все не открывалась. Постепенно пустующий двор ожил. Из дома напротив вышел встрепанный парень, помахал рукой, глядя на чье-то окно, и ушел на улицу. Незнакомая женщина, с табуреткой и тазом белья, принялась навязывать на распялки веревки и вывешивать вещи; лицо ее, несмотря на утро, было измученным. Рыжая колли тем временем задирала ногу на фонарный столб, ее хозяин на лавке флегматично курил, перелистывая газету. Пузатый мужичок возился с двигателем видавшего виды «Москвичонка», не менее упитанная дама, свесившись из окна, бранила и супруга, и машину на чем свет стоит. Алина смотрела и слушала, сознавая себя отделенной от мира, как тогда, осенью, после двойки по географии. Все они — женщина с бельем, собака, курящий мужчина, пухлая семейная пара — словно не замечали ее, как если бы Алина отсутствовала в их реальности. Или тогда, сделав выбор, она очутилась в ином пласте бытия, в котором никто никогда понятия не имел о ее существовании?

Утро было очень теплым; однако Алина вдруг почувствовала озноб, словно ее разгоряченную спину лизнул ледяной сквозняк.

Дверь подъезда наконец-то распахнулась. Из дома не торопясь вышла красивая, подтянутая женщина в дорогом сарафане и с плетеной корзинкой в руке, обернулась и позвала:

— Ребята, вы скоро там?

Алина ощутила, как коротко постриженные волосы поднимаются дыбом, толкая вверх бандану. В моложавой, стильной, ухоженной даме она не сразу узнала собственную мать, которую представляла усталой от забот и постаревшей, с седыми ниточками в прическе и лапками морщинок возле глаз.

На ее зов вышел отец — он изрядно прибавил в весе, знакомую футболку распирал внушительный живот, — и Миша, который, судя по всему, из раздолбая стал приличным юношей: аккуратная стрижка, волосок к волоску, и никакой жвачки во рту. Мама вручила ему корзину, взяла отца под руку, и втроем они покинули двор, являясь живой иллюстрацией выражения «идеальная семья».

Оглушенная, ошарашенная, совершенно раздавленная и опустошенная, Алина скорчилась, обхватив живот руками, и застонала. Мама… Папа… Миша… Неужели? Так пусто ей не было даже тогда, когда из этого самого (или совершенно другого) двора ее увозили в дурку. Слезы полились по щекам горячими струйками, падали на землю, и пыль там сворачивалась шариками; Алина не замечала этого, не осознавала, что плачет. В голове билась одна-единственная мысль: да как же они могли?

Или все было правильно? И отказавшись от самой себя, она утратила всякую связь с тем, что любила и считала своим? Или — об этом страшно было думать, но она подумала — родители и брат почувствовали только облегчение от внезапного исчезновения приемной дочери?

Алине казалось, что сейчас она умрет, захлебнется в нахлынувших чувствах. Может быть, это — лучший вариант для бывшего бога…

Это подавляет

…который теперь не имеет ни друзей, ни семьи…

Это слишком

…которому больше некуда идти.

Она не умерла. Спазм, скрутивший живот, исчез, и Алина даже смогла выпрямиться и оглядеться. Через двор шли люди, и чьи-то дети уже оседлали новенькие качели. Алина прерывисто вздохнула и утерла слезы. Вдруг кто-то подойдет и спросит, все ли в порядке.

К ней действительно подошли. Но не по аккуратной тропинке в японском стиле, которую еще не успела изуродовать местная детвора, а через коридор.

Провозвестник, одетый во что-то невесомо летнее, выпрыгнул из лаза и присел на скамеечку напротив. Алина устало посмотрела на него (шок от встречи-невстречи с семьей не оставил сил даже на удивление по поводу того, что старые сны возвращаются), отметила, что Второй архангел вроде бы похорошел и спросила:

— Где Дэн?

Провозвестник пожал плечами.

— Где-то. Точной карты коридоров ни у кого нет. Слишком крупная сеть. Но он жив, — архангел усмехнулся и машинально потер левую сторону груди, — что ему сделается.

— Вам тоже, — едко добавила Алина. Провозвестник кивнул.

— К моей великой радости.

Помолчали. Алина с преувеличенным вниманием рассматривала свои ногти, обломанные и грязные.

— А моя семья?

— А вы уже сами обо всем догадались, — спокойно ответил Провозвестник и вытащил из кармана пачку сигарет. — Изменяя себя, мы изменяем мир. Угощайтесь.

«Корсар». С вишневым вкусом. Кто бы мог подумать, что великому духу нравится женское курево.

— Я не курю, — помотала головой Алина. Провозвестник пожал плечами.

— Странно. Такая жизнь, какую вы вели, весьма способствует, знаете ли.

— Я в кабаке пела, — устало вымолвила Алина. — Голос нельзя портить.

— Потрясающе, — произнес Провозвестник, щелкая тяжелой серебряной зажигалкой. Пламя почему-то было белым. — Но разве вы не замечали, что ваша реальность изменилась? Например, Гендальфа играет Шон Коннери. А раньше был кто?

— Маккеллан, — упавшим голосом произнесла Алина, глядя, как слетает с сигареты пушистый пепел. — Маккеллан…

— Именно, — кивнул Провозвестник, удовлетворенно выпуская дым в крышу беседки. — А вы теперь действительно Анна Алтуфьева, хотя и четырнадцати лет. Таковы последствия действия свободной воли: отсутствие прошлого — вернее, в вашем реальном прошлом больше нет вас; исчезновение единственного существа, которого вы действительно любили, и полная свобода от всех привязок.

Гендальфа играет Шон Коннери. Если это самое крупное изменение, то Слава Богу, а если нет? Что еще новенького, а, Алина? Америкосы не тронули Ирак?

Алина затравленно огляделась, чувствуя, как бьет в висках кровь. Провозвестник взял ее за руку, и Алина ощутила моментальное успокоение и некоторое отупление — словно в больнице после укола.

— Возвращайтесь домой, Анна, — мягко сказал архангел. — Общежитие ваше очень неплохое. Сын Дато опять через месяц откроет кафе, и живая музыка придется вам весьма кстати. Не дичитесь, найдите новых друзей. Маруся, кстати, относится к вам замечательно. И продолжайте учебу, — он вздохнул и щелчком отправил окурок за пределы беседки, — может быть, это сейчас для вас самое необходимое. А свобода — это ведь не так плохо, как кажется. Вот и пользуйтесь ею.

Алина вскинула глаза и взглянула на Провозвестника. Почему-то кожа на его лице, бледная и гладкая, показалась ей ненастоящей.

— Домой? — переспросила Алина. — Домой?

— Я не знаю, как еще назвать, — пожал плечами архангел. — Но: это сделали вы сами. Поэтому Совет так тянул вас к выполнению Миссии, — Провозвестник обвел рукой двор. — Мы не хотели такого поворота.

Алина помедлила, а потом, глядя Провозвестнику прямо в глаза, с нажимом проговорила:

— Мир переменился весь? И я этого не поняла? — она сделала паузу и добавила: — И много тут нового?

Провозвестник усмехнулся.

— Конечно, каких-то кардинальных перемен не произошло. Видите ли, вариаций миров великое множество, но различаются они в деталях. Представьте, — на его тонких губах появилась мечтательная улыбка, — десять тысяч Тул и Ярославлей, их населяют одни и те же люди с немножко разной судьбой и обстановкой. Десять тысяч вариантов вас. Алина, Анна, Анастасия, Алиса, Августа, Алла, Анжелика… И только вы одна из этих десяти тысяч можете трансформировать реальность. Ничего жизненно важного. Но Гендальфа играет Шон Коннери. А Буша выберут на второй срок, с минимальным отрывом от Керри.

Алина молчала. Мысли и ощущения словно бы парализовало. Краем сознания она представила себя телом без души, которое сидит на лавочке и тупо смотрит по сторонам: вот на спинке беседки вырезано «Фроловы — м***ки», вот жучок ползет по штанине Провозвестника, вот ворона кость долбит.

— Любая такая трансформация сказывается на существующем положении вещей скорее негативно, чем положительно. Одного одаренного парня, который мог не только менять миры по своему вкусу, но и путешествовать по ним, пришлось устранить физически. Сам того не ведая, он подошел вплотную к той грани, за которой начинается Ничто Абсолютное. При этом он был всего лишь человек, талантливый самоучка. А вы — Совершенный. Когда Узиль схватил пинка от вас, то сдвинулась ось миров, и мы представить боялись последствий вашего Выбора. Невыбора, впрочем, тоже.

Он замолчал, словно устал говорить или решил, что сказал достаточно. Где-то рядом, в кустах, радостно щебетала невидимая птичка, а Алине было плохо, как никогда. Больно. Мерзко.

— Мне трудно вас понять, — тихо сказала она. — Я не вижу никакой логики. И все как будто из кусков. Лоскутное одеяло.

Провозвестник понимающе качнул головой. Алина заметила в его волосах упавший с ветки сухой темно-зеленый листочек.

— А кто сказал, что вы вообще способны понять мою логику? — спросил архангел. — Вам остается только верить.

* * *

Обратно Алина возвращалась на машине Провозвестника.

Архангел разъезжал на шикарном спортивном автомобиле ярко-красного цвета на скорости, от которой захватывало дух. В салоне звучала музыка; за время пути Алина успела дважды прослушать полное собрание сочинений Васильева и БИ-2. Она дремала в изумительно мягком сиденье, зависнув в блаженном состоянии покоя и ни-о-чем-недумания, но смогла после вспомнить каждый аккорд, хотя мелодия и воспринималась ею тогда как отдаленный шум.

Потом, когда Москва осталась позади, Провозвестник сбавил скорость, давая Алине увидеть возможность увидеть за окном машины не размытые сине-зеленые полосы, а реки, леса, поля — весь свежий, радостно цветущий мир лета, который еще не помышляет об осени и увядании. Они ехали и ехали, изредка останавливаясь у кафешек и обедая быстро и непритязательно. Однажды ночью, проснувшись, Алина увидела потрясающую картину: рассекающая поля дорога и огромное бархатно-черное небо с ослепительно бриллиантовыми гроздьями созвездий — и сама не заметила, как заплакала. Машина плавно шла вперед, постепенно звезды гасли, с востока накатывал желто-розовый рассвет, и голос Васильева летел из СD-проигрывателя, казалось, через всю землю, соединяя и сушь пустынь, и свет городов, и океаны, и планеты над головой, и двоих в машине на шоссе — в одно, единое, и это было настолько близко к определению истины и добра, что любая боль забывалась, отступала на задний план, и становилось легко и свободно.

За почти двое суток в пути Алина и Провозвестник едва ли обменялись десятком фраз. Алина вовремя поняла, что любые вопросы и разговоры будут излишни, и поэтому не раскрывала рта без особой надобности.

Наедине с миром.

Со всеми обитаемыми мирами.

Только они и небо.

* * *

Общежитие практически пустовало. Студенты разлетелись по родным пенатам, и заняты были только несколько комнат на втором этаже — там жили семейные пары, оставшиеся в общаге после окончания института по разрешению ректора. Вахта пустовала. Алина открыла дверцу стеклянного ящичка, сняла с гвоздя номер 437 ключ и побрела к лестнице.

Тишина. Запах сигарет и подгоревшей гречневой каши — типичный запах общаги. Квадраты солнца на полу.

То, что она жива до сих пор — чудо? Или нет смысла ее «устранять физически», поскольку изменение мира свершилось, а Дэн, которым руководят неизвестные силы, может вывалиться из ниоткуда на головы и устроить похохотать?

Кто сказал, что вы вообще способны понять мою логику?

Или последствия истинного отступничества оказались столь незначительными во вселенском масштабе, что Совет решил попросту не вмешиваться и на время отложить Миссию из-за форс-мажорных обстоятельств? Человеческая жизнь для них не срок, тем более, что она будет не такой уж и длинной.

Лестница была чисто вымыта. Со второго этажа доносилась музыка, Алина даже слова разобрала: «Si te rog, iubirea mea, primeste fericirea». Мило, незатейливо и хватит на все лето. А скоро понаедут абитуриенты…

На ее этаже была обитаема лишь одна комната: аспирант Кобяков решил заработать и пристроился в приемную комиссию. Сунув ключ в замок, Алина подумала, что за время ее отсутствия половине вещей — если не всем — успели приделать ноги.

К ее удивлению все оказалось на месте. Даже сотовый, который она решила с собой не брать, лежал по-прежнему на полке.

Бросив рюкзак на пол, Алина закрыла дверь и осмотрелась. Вполне уютную комнату заливало солнце; в раскрытую форточку потягивало теплым ветерком, а звезды кино на плакатах над Марусиной постелью, казалось, улыбались от радости лицезреть Алину снова. Стянув с ног драные грязные кроссовки, она надела тапки в виде тигриных морд и подошла к кровати соседки поближе. Да, Шон Коннери, слева от Фродо, справа от Галадриэль, на постере невиданных размеров.

Какое, собственно, дело?

…Когда машина Провозвестника остановилась возле общежития, Алина спросила:

— И теперь вы меня отпустите?

Вместо ответа архангел наклонился и открыл дверь со стороны пассажира.

— И я могу идти?

Провозвестник развел руками: мол, кто ж тебя держит?

— И в чем подвох?

Архангел пожал плечами.

— Никаких подвохов, уверяю.

Алина усмехнулась.

— Вы же, помнится, пытались меня убить. Вам можно верить? Провозвестник вздохнул.

— Но ведь не убил же…

Постояв среди комнаты, бездумно постукивая пальцами по ключицам, Алина стянула бандану и зашвырнула ее в дальний угол. Отражение в зеркале сказало: девушка, вы выглядите паскудно. И даже стопка водки с острой и горячей закуской не вернет вас к жизни, так как прежде всего вам надо красить волосы — концы уже отросли. Желательно во что-то более оптимистичное. Возможно, пепельный блондин?

— Отвали, — посоветовала Алина и полезла в шкаф за полотенцем и бельем.

Вода в душе была. Даже горячая. Раздевшись и побросав вещи на батарею, Алина встала под бьющие широким веером струи воды и даже взвизгнула от удовольствия — насколько приятно было смыть с себя неделю пути, пыль и песок, палящее безжалостное солнце, запах попутных машин, всех этих фур, грузовиков, дорогих и дешевых легковушек. Выжав розовую лужицу жидкого мыла на мочалку, Алина вдруг подумала, что подбиравшие ее водители теперь всегда будут останавливаться перед автостопщиками, не подозревая, что к этому их принуждает подсознательное воспоминание о странной девчонке.

Прекрасная вещь свобода, заметил внутренний голос. Разве не об этом ты мечтала, когда мама в третьем классе ударила тебя головой о батарею за двойку по математике? Или когда она закатывала тебе истерики по поводу того, что ты не похожа на других детей и не оправдываешь ее ожиданий. А может быть она или отец хоть раз поинтересовались, как у тебя дела, что ты чувствуешь и о чем мечтаешь? А помнишь, когда ты нечаянно разлила полный чайник кипятку себе на ноги… слава богу на тебе были плотные штаны, мама кричала, что ты дура, идиотка, косорукая, нехалава, Миша тогда отсалютовал ей «Зиг хайль». Что ты почувствовала в тот момент, когда слезы выступили на глазах, а мама ударила тебя полотенцем со словами: «Не сметь плакать, дрянь!» И чем, спрашивается, плоха свобода от всего этого, что тебе конкретно не нравится в ситуации? Что, пинков всех видов больше не будет? Что ты теперь сама себе хозяйка? Что, Алина?

— Но она моя мама, — сказала Алина вслух. Слова отразились от кафельных стен, прозвучали высоко и красиво.

У тебя нет мамы, Алина, печально заметил внутренний голос. Ты подкидыш.

Алина подняла голову. Подставив лицо воде. Провела ладонями по щекам.

А приемные родители упекли тебя в дурку. Это тоже не стоит сбрасывать со счетов. Так что…

— Она моя мама, — повторила Алина и, протянув руку, повернула вентиль. Последние капли воды упали из дырочек душа; Алина довольно фыркнула, растирая волосы. Кажется, в комнате еще остался неприкосновенный запас, он же мышь-паек: пять пачек вермишели быстрого приготовления, вот сейчас их самое время приготовить. Конечно, не все пять, но парочку…

Переодевшись в толстый банный халат (его подарила Маруся, впервые увидев то тряпье, в котором Алина ходила еще когда жила на квартире), Алина подхватила грязную одежду. И ее пальцы вдруг нащупали какой-то плотный предмет, в кармане джинсов, похожий на толстый цилиндр. Недоумевая по поводу того, что бы это могло быть, она вытащила незнакомую вещь на свет, а разглядев, ахнула.

Скрученные рулетом тысячерублевые купюры, с надписью карандашом на верхней: Jibbril.

* * *

На следующий день Алине позвонили два раза.

— Анюта, это ти? — спросил мужской голос, которого Алина никогда не слышала.

— Я, — сонно признала она сей факт. За окном только-только начал зарождаться рассвет, и, приподнявшись на локте для разговора, Алина могла видеть, как мигает светофор на пустынном перекрестке.

— Эта Михаил Погосов, Дато сын, — представился мужчина. — Ти еще занимаешься горловым пением, да?

— Угу, — ответила Алина. Сын ее бывшего работодателя опередил предсказание Провозвестника на двадцать семь дней.

— Ва! Хорошо! — обрадовался Погосов. — Ми тут заново кафе откриваем. Петь пойдешь, да?

Вот и работа.

— Пойду!

— Молодец! — бурно возликовал Михаил. — Ти вот что, заезжай сегодня ко мне прямо в кафе, обсудим все. Часам к трем, да?

— Да, — кивнула Алина, подавляя зевок. Часы на столе мигали зелеными цифрами 03:58; видимо Михаил Погосов находился в каком-нибудь клубе.

Нажав кнопку отбоя, Алина положила телефон на стол и некоторое время глядела в потолок. Несмотря на ранее утро, было ясно, что день будет жарким. Почему-то Алину не покидало неприятное ощущение — словно чья-то холодная рука легла на живот, обещая великие беды. Что это, предчувствие? Предвидение?

Будущего нет, прозвучал в ушах голос Провозвестника. Оно рождается прямо здесь и сейчас.

Алина хмыкнула. Люди знают только то, что положено знать; в этом случае ангелы ничем от них не отличаются. Разница лишь в объеме знаний, вот и все. Зачем, к примеру, Стратегу быть в курсе того, что произойдет в ближайшее или отдаленное время? Зачем это ей, Алине? Предсказание будущего — сладчайшая мечта разумных существ — на деле оборачивается хаосом и анархией, и ничем больше.

Стоило Алине задуматься о предсказании будущего, как ледяная рука исчезла, будто ее и не было. Алина вздохнула, скрестила руки за головой. Среди Разумных одна она и канувший в никуда Управитель имеют такую чудесную возможность, как провидчество, точнее, она имела — ибо Выбор сделан. А ангелы, и архангелы затвердили наизусть формулу «Будущего нет, оно рождается прямо здесь и сейчас» и очень этим довольны.

Собственно говоря, Светоносный пал потому, что заподозрил одно из главных правил в неверности. Набрал аналитиков, засадил всех за работу и стал разбираться, что к чему. Каких-либо конкретных выводов он, разумеется сделать не успел, но по мирам пошла колоссальная волна. Кстати, его аналитический отдел до сих пор трудится, уже над проектом «Окончательного решения вопроса Выси», только вот дела у них идут ни шатко, ни валко.

Да, о странных вещах вы, девушка, думаете в половине пятого утра.

Ровно в пять телефон зазвонил снова.

— Привет, — сказал Валентин. — Как дела?

— Чудесно, — ответила Алина, потирая веко. — Как сам?

— Я звонил тебе всю неделю. Денег на счете не было или просто все достали?

— Уезжала. Автостопом. Телефон решила не брать, сам понимаешь…

— Домой? — спросил Валентин.

— Что? — переспросила Алина. Почему-то с первого раза до нее не дошло.

— Уезжала домой?

На секунду Алина закрыла глаза, пытаясь удержать накатившую изнутри волну.

— Так, в место из прошлого, — ответила она абсолютно спокойно и сама не задумалась, чего ей стоило это спокойствие.

— Значит, все в порядке? — уточнил Валентин. Алина одарила его радостным «угу», и тогда он предложил: — Что ты думаешь за пиво?

* * *

Дениска Громов был большой мальчик. Совсем большой; в прошлом году ему было пять, а в этом — нате, пожалуйста! уже шесть. А осенью он пойдет в школу, и мама уже купила ему костюм с галстуком и сияющие ботинки, а рюкзак с Гарри Поттером и настоящие кроссовки «Адидас» подарила бабушка. А крестная на день рождения подарила игрушечного динозавра в Денискин рост и сказала быть хорошим мальчиком. Хороший — значит большой, ему, Дениске, без одиннадцати месяцев и трех недель семь лет, а там будет и восемь, и девять, и десять…

Старею, заметил он себе, стоя на перекрестке с пакетом в руке и десятирублевкой в кармане. Мама не велела ходить в булочную через дорогу — хлеб можно было купить и в палатке неподалеку от дома. Но он уже совершенно взрослый и отлично знает стишок: «Красный — стой, желтый — жди, на зеленый свет — иди». К тому же рядом с булочной находился магазин игрушек, а в витрине там стояли такие машины, такие роботы, что просто загляденье. Ничего плохого не случится, если он со всеми на зеленый свет перейдет дорогу, купит батон и половину черного, а потом отправится любоваться на игрушки.

Зеленая фигурка человека все не загоралась. От нечего делать Дениска принялся разглядывать футболку стоящей рядом девушки с рюкзачком. На футболке уродец ни рожи ни кожи, зато наряжен как жених, и надпись: «Главное, чтобы костюмчик сидел». Знатная футболка… надо будет у бабушки попросить такую же. Или нет, лучше другую, с драконом и конным рыцарем.

Мечтая о футболке и

…не зная, что такой у него не будет, он даже хлеба не успеет купить

…видя, что зеленый свет загорелся, Дениска выскочил на «зебру» перехода. Скорей бы уж купить этот хлеб и пойти посмотреть на трансформеров.

Потом он услышал крик. Кажется, девушка закричала: «Стой!» Кажется, ее пальцы скользнули по клетчатой Денисовой рубашонке — не схватили.

Потом его ударило. Так, что улица завертелась, словно ее засунули в миксер: провода, фонари, деревья, газоны, дома, вывеска новой пиццерии, люди — все смешалось в водовороте красок.

Потом стало больно. Очень.

Потом все кончилось.

Водитель, сбивший Дениса, даже не подумал остановиться. Когда тело мальчика взлетело вверх и шмякнулось об асфальт, он был уже далеко. Ну, спешит человек к любовнице, а тут этот шкет… По сторонам надо смотреть или как?

…то, что его штаны мокрые, он заметил только выйдя из машины.

Немолодая женщина с клеенчатой сумкой плакала, нерешительно поглядывая в сторону распластавшегося на дороге тела. Крепкий парень вовсе без шеи, вызвав по сотовому «скорую», говорил в никуда: «У меня у самого такой же… ну, твою мать, гад…» Мужичок с опухшим от многолетнего пьянства лицом горестно качал головой.

На какую-то минуту вся улица представилась Алине очень хорошей декорацией к трагедии. Вот-вот должны раздаться крики восторженных зрителей, и занавес захлопнется.

Тело мальчика казалось куклой. Куклой, из разбитой головы которой вытекает на сцену-асфальт красное масло. Пакет в сжавшейся маленькой руке болтало по воздуху пузырем. Отчего-то именно от этого пакета, а вовсе не от крови Алину замутило.

Не тошнить, приказала она себе, шагнув к ребенку. Ты не имеешь права все тут заблевать. Глаза мальчика были широко распахнуты — ярко-голубые застывшие стекляшки. Маме расскажут.

Алина опустилась на асфальт. Мальчик был гораздо тяжелее, чем она думала; тем не менее, Алина развернула тело и устроила расколотую голову у себя на коленях, словно так умершему ребенку было бы удобнее. Слипшиеся на затылке волосы… Струйка крови из уха… тонкие загорелые руки. Он собирался хорошо учиться, и играть в футбол, а еще в шахматы, а потом стать водителем, он рисовал человечков, а в детском саду самолеты, он ездил с отцом на рыбалку и сам, сам вытянул здоровущего карася.

Он, сбитый на перекрестке, лежал на коленях незнакомой девушки, мертвый окончательно и бесповоротно, а девушка гладила его по волосам и беззвучно плакала.

Видение, нахлынувшее на Алину в тот миг, когда она дотронулась до мальчика, продолжалось несколько секунд, однако она запомнила все до мелочей. Мироздание вдруг разделилось, будто чей-то нож аккуратно, как кусок торта, расслоил миры, показав: Стратега и Светоносного, которые с энтузиазмом супругов радостно собачились в Звездном зале;

Провозвестника в обнимку с Лизой;

Валентина, который, не дождавшись Анны, выходил из пиццерии;

двух актеров в красно-черных масках на сцене величиной с Нью-Йорк;

уже знакомый замок на берегу океана;

птицеликих существ с темно-синей кожей, что лениво перебрасывались колючими шарами, зависнув над оранжевым лесом;

каменные статуи на Андуине;

спящего морского змея, свернувшегося в кольца, среди которых стояли дивные корабли с треугольными парусами;

насекомоподобных роботов, идущих на строй светловолосых всадников в алых плащах;

Алину — растянутую в пространстве, ось всех возможных миров и вариаций;

Алину — режиссера.

Алина качнула головой, и актеры, сняв маски и обнажив крохотные большеглазые личики болезненно-желтого цвета, на мгновение оглохли от аплодисментов, хотя до того были абсолютно уверены в провале. Морской змей пробудился, моргнув янтарным оком и, вместо того, чтобы пожрать неосторожную флотилию, уснул снова. Предводитель всадников гортанно вскрикнул, и конная лавина хлынула на передовой отряд машин, круша варварскими копьями тончайшую технику.

А потом вдруг все миры сошлись в одной точке, и Алина радостно засмеялась, поняв, что ей надлежит сделать. Поняв, что она может.

Радуга! воскликнула она, смеясь и плача, простирая руки в небо. Если для этого нужно вернуться, то черт побери, она согласна! Ее путешествие окончилось, наконец-то. Стать собой снова…

Радуга!

Ее слезы падали на остывающие щеки мальчика.

Ее голова кружилась от невероятной смеси боли и восторга.

— Именем неба, — прошептала Алина, положив руку на узкий холодеющий лоб. — Именем неба говорю тебе: встань.

Часть вторая. Кирилл

Колдунья устроилась в точности так же, как и ее товарки. Двухкомнатная квартира в «хрущобе», отремонтированная под офис, в одной комнате секретарская, в другой приемная, на кухне лаборатория, сортир — по назначению. Простенько и со вкусом. Я бы даже сказал, стандартно.

Посетителей по раннему времени было немного. У стены жались дурно накрашенная девица (приворот парня), замотанная дама средних лет (отлучение мужа от пьянства, сына от наркотиков), дама же, но помоложе, побогаче одетая (порча) и мужичок весьма встрепанного вида (чирей).

Я уже научился определять их проблемы с первого взгляда.

Судя по бормотанию из-за двери с надписью «Госпожа Альмагль» процесс охмурения идет вовсю. Что ж, не будем врываться посреди какого-нибудь особо важного заклинания, а то несчастный страдалец разобидится вусмерть.

Как вчера.

Клиенты смотрели на меня исподтишка. Девица — оценивающе, замотанная дама — устало, дама богатая — с вызовом, мужичок — с опаской. Конечно, я же на голову его выше.

— Я последняя, — заявила девица. — За мной будете.

Глубокомысленно кивнув, я принялся изучать икону Николая Угодника над дверью кухни-лаборатории. Смотрите, люди, у нас все по-честному. Силой родовой, молитвой Божией, за ваши денежки. А икона хорошая, не из газетки вырезана. Почти как у моего непосредственного начальника.

Колдунья взвывает так, что я содрогаюсь. Процесс охмурения подошел к концу. Сейчас клиент расплатится (или тут по предоплате?) и довольный отправится домой. Я же отодвину следующего по очереди, войду к госпоже Альмагль (Альмагель) и побеседую с ней по душам. Очередь будет зело недовольна, а делать нечего. Банально говоря, такая профессия. Служебный долг.

… Когда меня в очередной раз прогнали из газеты, я мыкался без дела и денег три недели. Впрочем, дело-то как раз нашлось: приехал из деревни кум, привез сала и ведро самогона. Это ведро я уговаривал до тех пор, пока не стал галлюцинировать: мне казалось, что я на пять лет старше и все-таки усыновил детей жены, став таким примерным папашей, что хоть по телевизору показывай. Именно сей факт и повлиял на решение завязать со спиртным навеки, а утром того дня, когда я вылил остатки самогона в унитаз, нашлась и работа…

Дверь приемной открывается и в коридор натуральным образом вываливается старая перечница в нелепом брючном костюме и бейсболке. На лице — умиление, сравнимое разве что… Представьте, что вы накушались мясных деликатесов и сладостей, а потом Вам явился Бог и пообещал райские кущи, примерно так.

Я профессионально оттираю от заветной двери девицу (гражданин с чирьем слабенько вякает «Э, мужик!») и вхожу к колдунье. В коридоре бурно выражаются в мой адрес. Ну и на здоровье. Попробуйте пойти следом и вытащить меня за воротник.

Приемная оформлена с тем дешевым шиком эзотерических магазинов, который вызывает вздохи восторга у наивных лохов и презрительную усмешку у профи. Хрустальный шар, стеклянные пирамидки, «поющие ветра» — полный набор, и еще целый иконостас на стене. Все правильно: молодым экзотику, ортодоксам догму. Колдунья, разумеется, в черном, с тридцатью перстнями на десятью пальцах, на шее анкх, молот Тора и православный крест из золота граммов на десять.

— Ну что, яхонтовый, — сладенько мурлычет она, даже не глядя в мою сторону, — сразу ясно. Жена ушла?

— Как знаете? — любопытствую я, присаживаясь в кресло.

— Вижу, — просто отвечает колдунья. — Сегодня утром ты проснулся, а она уже далеко. Прости-прощай, завтрак в холодильнике. Ну ты и к Альмагль кинулся, золотой. Правильно кинулся.

— Поможете?

Иронии она не замечает. Тасует замасленную колоду Таро пухлыми пальчиками с акриловыми ноготками. Я терпеливо жду.

— Помогу. Все в моей власти.

Теперь моя очередь производить впечатление.

— Кирилл Каширин, епархиальный следственный отдел, — представляюсь я и жестом фокусника предъявляю документы.

Что делается с колдуньей! От розового благодушия не остается и следа, она смотрит на меня с совершенно животной ненавистью, с трудом удерживая желание вцепиться ногтями в морду. Вполне естественное желание, как я уже успел убедиться.

— Инквизитор пожаловал, — вместо мурлыканья из алых уст госпожи Альмагель (Альмагль) вырывается натуральный шип по-змеиному. — Что же ты, еврей, в инквизицию подался? Или выкрестом заделался?

— Хохол я, хай вам грець, — холодно отвечаю я, хотя вовсе не уверен на этот счет. Родителей, знаете ли, не видел никогда, с детства по приютам и так далее. — К вам на прием две недели назад приходила Семенова Екатерина Андреевна. Хотела узнать судьбу. Помните?

Колдунья равнодушно дергает плечом. Бросает карты на стол и вынимает из шуфлядки початую пачку дорогих сигарет.

— Их тут знаете сколько ходит судьбу узнавать?

Снова на «вы». Таки очень хорошо.

— К сожалению, знаю. Позавчера в милицию обратилась мать девушки, дело передали нам. Видите ли, госпожа Фролова, Катя покончила с собой. Не дожив двух дней до шестнадцати лет.

Семенова-старшая за несколько дней из цветущей ухоженной женщины превратилась в старуху. Я смотрел ей в глаза — пустой, давно пересохший колодец, который перестал питать родник. Дочь, умница, отличница и красавица, была для нее всем. Собиралась поступать в институт…

— На приеме вы предсказали, что она не доживет до дня рождения, — я с трудом сохраняю каменное выражение лица. — И Катя, девушка нервная и внушаемая, поверила. Вам. Рекламе в Интернете, что вас хвалит до небес. Отзывам тех придурков, которые не знают, куда деть деньги. И двадцать первого июля выбросилась из окна. Умерла по дороге в больницу, — делаю выразительную паузу и добавляю: — Матери она оставила записку: «Альмагль не ошибается». А как мы с вами знаем, госпожа Фролова, вы ошибаетесь и очень часто.

Колдунья багровеет. Пальцы нервно мнут сигарету; она сама не замечает, что табак сыплется на стол.

— Я увидела ее смерть, — глухо шепчет Фролова Ирина Петровна (а туда же — Альмагль!), — увидела и сказала. А за чужую дурь я ответственности не несу. И из окна эту дурочку не толкала. Так что нечего…

— Да будет вам! — перебиваю я. — Увидели вы, как от меня жена утром ушла… Вы арестованы по обвинению в доведении несовершеннолетнего до самоубийства, госпожа Фролова. Государство представит вам…

Вот уж не думал, что эта толстушка окажется такой резвой, словно ей каждый день приходится спасаться бегством от представителей моего ведомства. В лицо мне летит полная миска магического порошка (соль, мята, любистик); Фролова выскакивает из-за стола с грохотом (кресло упало) и кидается к двери, решив, что я, ослепши от растительной дряни, ей теперь не противник. Ну да.

Я ставлю ей подножку, и колдунья валится на пол. В тот же миг раздается треск выбиваемой двери, и я слышу:

— Кирилл Александрович, эта?

Группа захвата поспевает как всегда вовремя. Почему-то у меня создается впечатление, что я попадаю в дешевый боевик. Всем на пол, руки за голову, ха-ха три раза.

— Наш клиент, — говорю я. Судя по заклинаниям, которые громогласно извергает Фролова (проще говоря, она матерится, аки извозчик), ее берут под белы рученьки и выводят из квартиры. В коридоре ахают посетители, не успевшие вкусить благодати, а у меня глаза режет.

— Кирилл Александрович, вы как?

Дмитрий, матерый оперативник, пришел в отдел из милиции за большими деньгами и крупной халявой. Конечно, арестовывать таких вот Альмагелей — это не алкашей буйных в буцыгарню таскать и не по бандитским разборкам ездить. Ко мне относится с пиететом.

— Нормально. Пойду умоюсь.

Дмитрий осторожно, под локоток доводит меня до туалета. Сквозь шум воды я слышу, как в коридоре разглагольствуют очередники. Чирьястый мужичок (интересно, а есть ли такое слово вообще — чирьястый), видимо, решил покрасоваться перед женским полом и вовсю костерит «инквизицию». Дамы голосят на весь подъезд, и такой нецензурщины я раньше не слыхал.

Век живи, век учись.

— Товарищи.

Они оборачиваются и на мгновенье умолкают. На их лицах великая неприязнь ко мне как к полезшему без очереди — это раз. И безграничная ненависть как к лишившему общество замечательной, колоссальной женщины.

Как ты, Каширин, дошел до жизни такой? Как докатился?

— Госпожа Фролова — Альмагль арестована епархиальным следственным отделом по статье двести двенадцатой — доведение до самоубийства. Я могу заявить, что Ирина Петровна не обладает сверхъестественными способностями, о коих заявляет реклама и является аферисткой, деятельность которой направлена исключительно на вытягивание денег из доверчивых граждан.

Официальный стиль дается мне все лучше и лучше.

— Если у вас есть претензии к госпоже Фроловой, то вы можете изложить их лично мне либо написать заявление в нашем отделе, улица Советская, пять, кабинет сто два. Сейчас я прошу вас покинуть помещение.

Девица смотрит на меня восторженно.

— И еще. Мы не инквизиция. Они издевались над беззащитными и беспомощными людьми. А мы спасаем общество от аферистов. До свидания.

Излагать претензии или вступить в дискуссию никто не торопится. Держа свое мнение по поводу произошедшего при себе, посетители покидают квартиру. Ничего, ребята, целее денежки будут. Я заглядываю в секретарскую — там никого нет. По экрану компьютера плавают рыбы, на столе громоздятся аккуратные стопки бумаг и рекламных проспектов и почему-то красуется глобус.

Аналитики почитают. И глобус покрутят.

— Кирилл Александрович, можно опечатывать?

Потирая веко, я выхожу в подъезд, и тут же начинает звонить мобильник.

— Взяли ведьму?

Отец Серапион, мой непосредственный начальник, закончил исторический факультет, тщательно изучал средневековье и новое время, и наша работа для него — нечто большее, чем борьба с авантюристами и аферистами, а слово «инквизитор» — не ругательство, а комплимент. Я не люблю его, хотя ничего плохого он мне не сделал.

— Опечатываем бисово кубло, — сообщаю я, спускаясь по лестнице. — Нужны аналитики. Тут много документов.

— И какой прогноз?

— Отвертится. Есть лицензия на предпринимательскую деятельность и разрешение Минздрава.

— Не отвертится, — холодно роняет Серапион, и я понимаю: Альмагель попала в переплет. — Я постараюсь.

Знаем, знаем. Любимую девушку, которая ушла к другому, этот красавец едва не засадил в тюрьму за незаконные магические практики. Ей удалось остаться на свободе, но институт она не закончила. Выгнали. Что сейчас с нею, мне не известно.

— Хотелось бы напомнить, — говорю я, — что у меня с сегодняшнего дня отпуск.

— Конечно, соглашается Серапион, хотя это слово ему как кость в горле, я чувствую. — Поэзию любишь?

— Местами.

— Покойная Семенова писала стихи. Если хочешь, пришлю тебе тетради.

А какая девочка в ее возрасте не пишет? Пухлая тетрадь, в которой три стиха про маму, два про Родину, один про котенка и двести тридцать про любовь.

— Присылай.

У подъезда людно. Кажется, все старухи дома выбежали смотреть, как арестовывают колдунью. Я спешно прощаюсь с Серапионом и иду к машине. Дело это нелегкое: зеваки стоят плотно. Пахнет почему-то подсолнечным маслом и свиными шкварками.

Лицо Фроловой за решеткой выглядит бледным и решительным. На нем отлично читается, где и в какой позе гордая колдунья видела окружающих. Водитель, заметив меня, хлопает по сиденью рядом, предлагая подвести, но мне вдруг расхотелось трястись в казенном транспорте, и, отрицательно покачав головой, я покидаю двор.

Отпуск, господа! Две недели безделья, сна с десяти до десяти и безнаказанного обжорства. Кто может это вынести, кроме меня?

На улице жарко, но я не жалуюсь. Летом солнце обязано печь вовсю, хотя со мной многие не согласятся. К примеру, Глеб. Вон торчит у почтамта со своими бессмертными полотнами, дымит очередной вонючей сигаретой, и вид у него не то что бы огорченный, но очень усталый. Словно жизнь у Глеба, в общем, неплохого художника, кончена. Парня можно понять: закончил с отличием свой факультет дизайна два года назад и по сию пору перебивается случайными заработками. Даже Галина, его подруга со второго курса, не вытерпела и ушла к другому. К банкиру.

Глеб единственный человек, которого мне действительно, искренне жаль. Рваться наверх, ломая ногти, не осознавая, что ты не гений, а просто талант, каких много. Тогда, когда я находился в своем первом и последнем запое, было мне видение по поводу того, что Глеб стал знаменитым и выставляется в столицах, продавая работы в лучшие музеи мира. Галя же нелепо погибла, и придя в себя, я вздохнул с облегчением.

— Ну привет, Глебец.

— Привет, — хмуро кивает Глеб, выбрасывая окурок. Мы топчемся в тени, но уже через час площадь перед почтамтом будет залита жарким слепящим светом июльского солнца, и настроение моего друга из паршивого превращается в очень паршивое.

Сегодня Глеб выставил три вещи: морской пейзаж с лодочкой а-ля Айвазовский; соблазнительная обнаженная нимфа среди пышной зелени; снова пейзаж, теперь уже местный. Нимфу купят после обеда, а с красотами природы Глеб пойдет домой мрачнее прежнего.

— Что как, рассказывай.

Глеб смотрит с такой тоской, что я содрогаюсь, и неопределенно машет рукой.

— Да… так как-то все.

Некоторое время назад я хотел устроить его при епархии, делопроизводителем или аналитиком. Глеб, свободолюбивая душа, отказался с таким видом, словно ему в блюдо подложили как минимум крысу.

Я же себя дерьмом чувствую, при всем этом.

— Давно стоишь-то?

— С восьми. Вчера вот фэнтези толкиенистам продал, за квартиру заплатил.

Он сопьется. Мне это ясно как день. Когда зачавкает мокрой листвой осень, и зарядят нудные дожди, а денег будет шиш, Глеб полезет искать покоя в бутылке.

— Слушай, может порубать сходим? — я делаю предложение, от которого голодному творцу невозможно отказаться. — Холст, масло, колбаса…

Взгляд Глеба проясняется. Он быстро поручает низкорослому дядечке-живописцу, не знакомому ни с бритвой, ни с мылом, продажу своих работ (нимфа пятьсот, пейзажи двести и триста пятьдесят), и мы отправляемся в «Парнас» — кафешку при местном Доме Литератора, где у меня знакомые еще с журналистских времен. Как среди писателей, так и среди поваров и официантов (что в нашем случае более ценно).

Однако вкусить парнасских лакомств нам не удается.

Возле входа в кафе нас отлавливает Анжелика Фоменко, бывшая сокурсница Глеба, которой не так давно пришла в голову блажь стать поэтессой. В отличие от Глеба ей удалось устроиться в жизни: работает дизайнером в папиной фирме, создает новые виды обоев, попутно проводя собственные выставки и издавая личные книги.

Сразу ясно: человек на своем месте. Была ниша, в нее залез таракан и там окопался.

— Мальчики, привет! — звенит она. Кто-то любит высокие женские голоса, а у меня они вызывают мурашки по коже. — Вы как раз вовремя, идем!

Одной рукой она хватает Глеба, другой — меня и тащит к лестнице на верхний этаж заведения: там расположен зал, где проходят литературные вечера. Оттуда несется музыка: кто - то таперствует на раздолбанном инструменте.

— Стой, Лика, — говорю я. — Куда мы?

Анжелика смотрит на меня с жалостью. Мол, в былые дни вы, гражданин, все знали и везде успевали первым. Быстро выясняется, что нынче Союз Писателей проводит презентацию своего очередного сборника, в котором есть и Анжеликины стихи.

Из этого следует, что мы с Глебом просто обязаны туда пойти в качестве группы поддержки госпожи Фоменко. В ее карих очах прыгают лукавые бесенята. Так она всегда смотрела на меня, когда хотела добиться своего. Иногда у нее получалось.

… Мы расстались через неделю после того, как я устроился в епархии. Анжелика собрала вещи и без объяснений покинула мой скит убогий, чему я, честно говоря, обрадовался. Представители богемы уживаются нечасто, а со мной тогда порвали многие знакомые. С Анжеликой, впрочем, мы по-прежнему поддерживаем приятельские отношения…

Волшебное слово «фуршет» одолевает наши сомнения, и Анжелика входит в зал с двумя кавалерами. Картинка из нас та еще: джентльмен в костюме и при галстуке, дева в шелках и газе и эпатажный юноша в футболке, трениках и стоптанных кроссовках. Гости (а их не так уж и мало) разглядывают нас с интересом, и меня, разумеется, узнают. Журналист Каширин оставил о себе, мягко скажем, неоднозначную память. Чего стоят, например, мои критические опусы в адрес графоманских виршей председателя Союза товарища Пархомова! Моя ирония и сарказм не дошли до него, и бедовый старикан все воспринял как хвалебную оду. Разубеждать его никто не рискнул.

Раскланявшись со всеми, я хотел было забиться в уголок, но Анжелика поволокла меня в первый ряд. Глебу повезло больше: он наткнулся на какого-то знакомца и осел на галерке. Анжелика комично на него надулась; я же тем временем рассматривал собравшихся, кивая всем и никому. Н-да, средний возраст писателей — семьдесят, и сейчас какой-нибудь маразматик полезет на трибуну голосить о том, как много дала людям советская власть. Ага. Если она была такая хорошая, то зачем вы ее скинули? Пархомов, кстати, громче всех орал в те дни у «белого дома» — даешь свободу! Даешь демократию! И ему, конечно, дали. Промеж ушей. Чтоб глотку не драл.

Злой я. Злой и нехороший.

Потом…

Ощущение было таким, словно меня ударили по упомянутым выше ушам. На какой-то миг все звуки, запахи и цвета обострились, словно кто-то перевел рычажок контрастности до максимума. В глазах потемнело, и мне показалось, что я вот-вот вытошню свой холостяцкий завтрак прямо на потертый красный ковер, под ноги президиуму. Однако наваждение быстро исчезло, оставив только слабую резь в желудке. Вашу маму… никогда больше не буду посыпать пельмени приправой для лапши. Так и отравиться недолго.

— Что с тобой? — встревожилась Анжелика. Совсем по-семейному, как тогда, когда я пришел домой крепко битый за журналистское расследование и на этот же вопрос ответил: «Фигня, мадам, с асфальтом целовался». Кирилл, ты что?

— Так, мутит что-то, — отмахнулся я. — Вчера не ужинал и завтрак пропустил.

Анжелика посмотрела на меня весьма выразительно (что бы ты без меня делал?) и умчалась к фуршетному столу за бутербродами, кормить меня, непутевого.

— Может, валидол? — предложил кто-то справа.

Я обернулся и увидел…

Ее никогда не учили краситься. В пятнадцать лет такая жирная подводка делает девушку похожей на проститутку. И еще надо додуматься красить рыжие волосы в угольный цвет. А майка? Агенты Малдер и Скалли во всей красе; ничто не выходит из моды быстрее героев вчерашнего дня. На руках бесчисленное количество фенечек, каких-то девчачьих амулетов, и на коротеньких ногтях черный лак.

При этом она была красива. Очень красива.

— Что? — переспросил я. Она улыбнулась и повторила:

— Вам валидол дать? Помогает…

Очень красивая, даже в этом дурацком наряде и дрянном макияже. Вон «великий» поэт Круглов, большой любитель женщин, слюни пускает.

— Спасибо, не стоит, — покачал я головой. — Прихватило вдруг ни с того ни с сего…

— Жара, — кивнула девушка и спросила: — Вы — поэт?

Я усмехнулся.

— Инквизитор.

Девушка нахмурилась.

— Ну, я серьезно…, - протянула она.

— Я тоже.

Она взглянула на меня с недоверчивым интересом.

— А разве они бывают?

Вместо ответа я протягиваю ей документы. Девушка изучила корочку (я предполагал, что она посмотрит на нее, как на дохлого мыша, но ошибся — ничего подобного), вернула и сказала:

— Значит, вы священник…

Я хмыкнул.

— Для работы в епархии не обязательно быть священником.

И тут на меня нахлынуло снова: епархиальные следственные отделы никогда не создавались.

Я помотал головой.

— Привет, Анюта!

Анжелика вручила мне бутерброд с бужениной и стаканчик томатного сока и по-дружески расцеловалась с девушкой. Я откусил от бутерброда и подумал, что стаканчик брошу под стул. Да, вот такая свинья.

— Ты с фотосессии? — спросила Анжелика. — Кирилл, ведь Аня у нас модель, представляешь?

— Да ну? — промычал я. — Как интересно.

Тем временем Пархомов начал доклад о новом сборнике, в котором столько талантливых и молодых (мне понравилось это разделение), который по составу является беспреце Ндентным в области (а еще писатель, работник слова) и тра-та-та, и бла-бла-бла. Я сосредоточенно жевал, думая для разнообразия о том, что Анжелика с ее кошачьей грацией и соблазнительной манерой подачи себя любимой безумно завидует этой Ане, больше похожей на гадкого утенка (для типично красивых подруг и недалеких мужчин), чем на фотомодель. Еще я думал, что, должно быть, наша встреча не случайна.

Дальнейшие события — вирши ни в склад, ни в лад — я благополучно проспал с открытыми глазами: просто отключился по старой привычке. В результате и волки сыты (Анжелика весьма довольна моим умным видом), и овцы целы (я не засорил себе мозги рифмоплетской ерундой). Через два часа наконец-то последовало предложение, от которого невозможно отказаться «Товарищи, фуршет!» и изголодавшиеся слушатели и авторы ломанули в соседний зал. Все верно, соловья баснями не кормят. Каким-то чудом я умудрился не попасться в руки знакомым графоманам (Глебу повезло меньше: его отловил Круглов и стал что-то убедительно втолковывать, не выпуская из рук бутерброд и стопку водки) и выскочил на улицу, в полдневное июльское марево.

Анна стояла у дверей и читала sms-ку. Я заметил, что у нее очень дешевый старенький телефон, даже без кириллического шрифта. А у нас в отделе даже секретутки ходят с такими навороченными моделями, что просто дух захватывает.

— Почему не на фуршете? — спросил я, не зная отчего-то, как к ней обратиться. Было в этой Ане что-то, препятствовавшее моему привычному журналистскому «тыканью».

Анна очень мило улыбнулась и пожала плечами.

— А я не голодная. И там все невкусное.

Икра и окорока — это «невкусное». Далеко пойдет девочка.

— Что же тогда вкусное?

Мы неторопливо побрели по улице. Я подумал, что все мои знакомства завязываются именно так: пара незначительных фраз, потом некая зацепка друг за друга — слова или события — и все, мы скованы одной цепью. В случае с Анной я копчиком чуял, что зацепка уже произошла, но, черт возьми, не понимал, где и как.

— Вкусное? — Анна призадумалась. — То, что я сама готовлю. Вот честно, общепит даже в рот взять не могу.

— По профессии, видимо, повар? — спросил я, продолжая избегать прямых обращений.

Она кивнула.

— Я и поваром работала, и официанткой, — Анна вздохнула, словно не хотела вспоминать. — Кем только не работала…

Почти как я. Богатая трудовая биография для пятнадцати лет. Или она просто выглядит моложе?

— Теперь вот фотомодель? Случайно, не у Кускова?

Антон Кусков был владельцем единственной в городе частной фотостудии. Он делал действительно качественные портреты, хорошие урбанистические снимки, но из всех направлений предпочитал стиль «ню». Многие звезды порнофильмов, кстати, начинали свою карьеру у Кускова, но, конечно, он не говорил об этом в открытую. А работы его украшали, между прочим, и один из коридоров Дома Литератора, на радость старичкам.

Анна помотала головой. Имени Кускова она, наверно, не слышала.

— Друг… однокурсник учится фотографировать. Говорит, у меня подходящая внешность.

— Выставляет, наверно, в Интернете?

— Где ж еще… Он только начинает.

Солнышко припекало аки в каком-нибудь Каире. Дивное, дивное лето… Я наконец стянул пиджак и, закинув его за спину, поинтересовался:

— А мороженое и сок — это тоже невкусно?

И тут она взглянула так, что я похолодел, несмотря на всю эту жару. В огромных карих с прозеленью глазах была такая усталость, такое опустошение… боль выжженного до минерального слоя поля.

Девочка… кто же это с тобой сделал..?

— Извините, — проговорила Анна так, словно речь давалась ей с трудом. Словно она только что исцелилась от немоты. — Вы просто очень похожи на одного моего знакомого.

Она зажмурилась и покачала головой.

— Очень похожи…

И тогда меня ударило снова. Лето, жара, июль, Анна — все внезапно потеряло цвет, а потом смялось: так ребенок одним движением сминает в горсти пластилиновую фигурку. Я ощутил мгновенный, пронизывающий холод и свалился вниз, в антрацитовый мрак.

Каширин Кирилл Александрович, двадцать шесть лет, сотрудник следственного отдела при епархии…

Да, верно… это я. Черт, больно-то как.

Капельницу, и внутримышечно. Вы родственница?

Ингу, что ли принесло? Иди-ка ты, милая моя, отсюда на… Без тебя тошно. Тошно… Отпуск, называется.

Держите его руку, вот так.

Холодно. Ешкин дрын, как же холодно. Как тогда, когда я на Крещение в прорубь нырял. Серапиону, сволочи мордастой, хоть бы хны, а у меня ангина. Одеяло бы…

Я не знаю, как это получилось. Он умрет?

Нет, Совершенный. Но вам нужно быть осторожней со спонтанными выбросами силы.

Он так похож на Дэна…

Это правильно. Умирать я пока не собираюсь.

Послушайте, Совершенный… Я полагаю, ваш новый знакомый — визионер.

Отдохнул, мать вашу.

… Я пришел в себя на следующее утро, бодрый, деятельный и зверски голодный. Не открывая глаз, по одному запаху лекарств, пота, немытых тел, я определил, что нахожусь в больнице. Как все серьезно, братцы. Ныла в локтевом сгибе правая рука, видимо, из-за капельницы, но боль и холод ушли, спасибо и на этом. Да, угостил, называется девушку мороженым.

Анна дремала на стульчике рядом, держа меня за руку. В сером утреннем свете ее личико выглядело усталым и изможденным, украшенное, ко всему прочему, еще и размазанной подводкой. Что же, она тут всю ночь просидела, следя, чтоб я по буйному делу капельницу не вырвал?

Я шевельнул затекшей за ночь рукой, и Анна встрепенулась.

— Ой… А где…

— Мы в больнице, — проговорил я. Ладно, не будем скромничать: прохрипел с оттяжкой в сипение. — Интересно начинается… наше знакомство, правда?

Помедлив, Анна выпустила мою руку и энергично потерла лицо, размазывая тушь еще сильнее. Я огляделся. Стандартно обшарпанная палата на шесть коек, три пустуют, на занятых неопрятного вида дедки, свидетели и активные участники первой русской революции. Окна зарешечены и покрашены жизнерадостной белой краской.

— Это что, Симаковская больница?

— Первая медсанчасть, неврология, — промолвила Анна. — Кирилл, у вас… спазм сосудов. Подозрение на инсульт.

Я через силу усмехнулся.

— Перегрелся… А вы тут всю ночь со мной возились?

Анна покраснела. Наверно и утку мне подавала, в связи с вечной нехваткой медицинского обслуживающего персонала.

Неловко-то как. Второй раз в жизни неловко.

— Вы всегда такой официальный? — Анна как-то жалко улыбнулась.

Да уж. Какие теперь могут быть «вы»… Утка очень соединяет, не правда ли?

— Анна, — я постарался, чтобы мой хрип-сип прозвучал помягче, — иди домой. Родители, поди, места себе не находят. А за мной проследят.

Она помолчала, а потом сказала, старательно глядя в сторону:

— А у меня нет родителей, Кирилл. Я сирота.

Вот и все. Усталость и обреченное спокойствие. Помнится, я говорил о своем сиротстве с этакой радостно-истеричной бравадой: s'ect voila Каширин, и шли бы вы все подальше. Дурак, не убавить, не прибавить.

— Я тоже.

Некоторое время мы не разговаривали. У меня в голове крутилась мысль: и в этом похожи. И ощущение чего-то странного и в высшей мере неприятного росло и крепло, уверяя: больница, дружище, это еще цветочки. Что ты будешь делать…

— Анна…, - слово из темноты само выпрыгнуло на язык, — что такое визионер?

Теперь она посмотрела на меня даже не со страхом — с паническим животным ужасом.

* * *

Из больницы я вышел через две недели, пройдя все положенные прелести в виде капельниц, томограмм, горстей таблеток всех цветов и размеров, и с крайне невнятным диагнозом «подозрение на микроинсульт». Лечащий врач, кореец с очень хитрым лицом и веселой фамилией Фуй, ничего толкового мне не сказал, посоветовав не перерабатывать, больше гулять и пить витамины, и я убедился, что он и сам не в курсе, что же такое хлопнуло по пациенту-бедолаге. Справки и бумаги я вручил Серапиону, и со спокойной совестью ушел догуливать отпуск.

Но лето было безнадежно испорчено.

Поначалу я еще пытался все поправить. Ходил в кино и в парк гулять, пил запрещенное врачом вино, вкусно кушал в любимой забегаловке и даже пару раз звонил по старой памяти Анжелике, которая, учуяв, видимо, мое романтическое настроение, к телефону не подходила, прячась за матушкой, коя вежливо рекомендовала забыть данный номер.

Потом мне стало скучно. Настолько, что я отбил Серапиону sms с вопросом, ходят ли духи в туалет. Серапион, естественно не счел нужным отвечать идиоту; я же основательно загрустил.

Анна исчезла спустя десять секунд после вопроса о визионере. Вскочила и выбежала из палаты, прошептав что-то вроде «я не могу, не могу…» через несколько дней — поздно спохватившись — я обнаружил и пропажу телефона с кошельком; медбрат Андрюшенька с архичестной физиономией уверял меня, что «девчонка та, чернявая, увела», но я почему-то знал: он сам и подтибрил плохо лежавшее.

Тем не менее, Анна исчезла. Покопавшись в словарях, я обнаружил гнездо слова «визионер» с пояснением «в литературе: писатель, в подробностях создающий вымышленный мир, напр. Дж. Р.Р.Толкиен, Г.Лавкрафт». Писательское ремесло я забросил в восемнадцать лет, когда понял, что бездарен в поэзии и решил не срамиться. При чем тут визионерство? И что ее, Анну, так напугало?

На третий день выхода из больницы я впервые за год сделал уборку и убедился, что отпуск отравлен. Во многом этому способствовали соседские ребятишки, которые, как нанятые, ржали и тыкали пальцем в меня, относящего на помойку елку. Естественного в этой ситуации вопроса «Кирилл Александрович, вы рехнулись?» я не дождался, но легче от этого не стало. Ну не люблю выбрасывать елку, до слез не люблю… Вернувшись в чисто прибранную квартиру, я окинул помещение недовольным взглядом — все, как при женушке, чтоб ее — и сел за компьютер.

Искать безымянного начинающего фотографа — то же, что и добывать прошлогодний снег, но это на взгляд профана. Мол, поди туда, не знаю, куда и принеси то, не знаю, что. Потратив три часа, я таки обнаружил искомое — группу «Галерея Петрухина» в одной из социальных сетей.

Снимки действительно были неплохими, с аккуратной пометкой в правом нижнем углу «Petr.uhin.»: помни, гражданин: у каждой фотки есть автор и правообладатель. Я полистал странички и нашел шикарный портрет Анны: девушка сидела на дереве, на ее лицо падал желтый узорчатый свет солнца, пробивавшегося сквозь листву. Молодец Петрухин, скоро в мастера выбьется. Другая фотка мне понравилась больше: Анна устроилась на скамеечке с бутылкой пива и смотрела не в объектив, а чуть в сторону. Сию вещь я незамедлительно и распечатал, а распечатав, набрал номер нашего аналитического сектора.

— Привет, Кирилл, — голос Макса, начальника сектора был унылым: достали, наверно, подчиненные вконец. — Как отдыхается?

— Ничего себе, — ответил я, вспомнив елку и малышню.

— Везет…, - вздохнул Макс. — Кого пробить?

Умница Максим, быстро понимает, что от него требуется. Поэтому и в начальниках ходит уже три года как.

— Олега Пертухина. Адрес, телефоны — сотовый, домашний… Наличие фотостудии, обычные места обитания. Как всегда.

Макс вздохнул опять. Я услышал шелест нажимаемых клавиш. Недавно в отдел завезли новые компьютеры, и аналитики пока обходились с ними бережно. В частности не долбили со всей дури по клавиатуре.

— Сотовый не дам. Закрытая информация.

— Макс, — скривился я, — не дури. Этот Петрухин у меня по делу свидетелем проходит. Основным.

— Что, Серапион загрузил? — усмехнулся Макс и продиктовал: — Твой Петров прописан на Озерной, восемнадцать, квартира три. Домашнего телефона нет. Сотовый — восемь девятьсот три, сорок два, сто пятьдесят семь, сорок два. Фотостудии личной нет, и больше ничем тебе помочь не могу.

— Петрухин, — поправил я и повесил трубку.

Молодые фотографические дарования я отловил по наводке бывшего коллеги в парке, где Петрухин устраивал фотосессию пышногрудой блондинке, бродя с ней по зарослям и пощелкивая новеньким «никоном». Н-да, сокурсничек… если Анне было семнадцать или менее, то Петрухину уже стукнул тридцатник. Некоторое время я просто шел за ними, разглядывая самого фотографа, начинающего лысеть мужичка с физиономией обезьянки, и девушку, на которой хотелось написать большими буквами «БЛАНДЫНКА ТИПИЧНАЯ». По указанию Петрухина красна девица обхватила березку и всем телом к ней прижалась; Петрухин навел на нее свой «никон», но быстро опустил фотоаппарат.

— Ну-ка, сделай страстное лицо, — попросил он. Блондинка сделала, и я рассмеялся, заставив мучеников фотоискусства подпрыгнуть от неожиданности. Пришлось выбираться из кустов, поздороваться и продемонстрировать распечатку со снимком Анны со словами:

— Ваша работа?

Петрухин присмотрелся и гордо кивнул.

— Моя.

Блондинка отошла от дерева, поняв, что со страстным лицом придется повременить, и закурила, с интересом поглядывая в мою сторону.

— Я хочу найти Анну, — сказал я. Петрухин встрепенулся, по-птичьи тряхнув головой и осведомился:

— А с чего я вам должен помогать?

Тогда я показал ему документы и, полюбовавшись, как лицо фотографа вытягивается в форму Курской дуги, ответил:

— Она проходит свидетелем по одному из дел. А неоказание помощи следствию, как вам известно, наказуемо.

Наказания фотограф, естественно, не хотел. Я узнал, что Анна живет по-простому, в общежитии пединститута, а сотовый у нее отключен за неуплату, и вообще Петрухин Анну неделю не видел. Поблагодарив испуганного служителя муз, я подмигнул блондинке и стал выбираться из зарослей. Да, из сора растут не только стихи, но и современное фотоискусство… брюки бы не порвать по этим кустам.

Все российские общежития похожи друг на друга, хоть столичные, хоть глубоко провинциальные. Грязные сортиры, вздувшийся линолеум, пятна сырости по стенам и тараканов московские и питерские общаги прячут за качественно отремонтированным фасадом, общаги же прочих городов даже не думают стыдиться своей честной бедности. Четырехэтажное здание, разместившее на личной территории иногородних студентов филфака, химбио и исторического, ярко выделялось среди не самых приличных домишек улицы грязными стенами, гнутым шифером крыши и чумазыми окнами. Тут-то и обитала Анна, по нынешнему летнему времени чуть ли не единственная жительница.

Я приехал к общаге на следующее утро после встречи с Петрухиным и устроил засаду неподалеку, на лавочке возле закрытого ларька «Пиво-воды». Любому человеку, каким бы домоседом он ни был, единожды в сутки предстоит покинуть место жительства и сходить в магазин за хлебом и прочей пищей. Студенты далеко за едой не бегают, и, обозрев окрестности, я сделал вывод, что закупаются они в супермаркете с дурацким названием «Кикси», расположенным рядом с ларьком. Именно здесь я и предполагал перехватить Анну.

За время ожидания я выкурил четыре сигареты и насладился поучительным зрелищем бегуна-любителя, коего едва не сбил бритоголовый гражданин на новенькой «тойоте». Наблюдая за разборкой, я едва не прозевал Анну и увидел ее только тогда, когда она уже зашла в магазин, помахивая пустым пакетом. Мысленно выругав себя за ротозейство, я встал прямо напротив магазинной двери, благо народ за покупками еще не ломился, и я никому особо не мешал.

Через десять минут Анна вышла на улицу. Пакет она держала под мышкой, пересчитывая деньги в недорогом бисерном кошелечке чуть ли не носом, и меня увидела только в момент столкновения.

— Привет, — сказал я, аккуратно вынув из ее рук пакет, весьма приличный по весу. — Давай помогу.

Анна шарахнулась от меня, как от привидения и наверняка убежала бы без оглядки, если бы я не придержал ее за унизанное феньками запястье.

— Кирилл…, - испуганно пролепетала она. — Кирилл, я не брала ваш сотовый… Честно…

Петрухин сработал оперативно; впрочем, если ты в силу неких причин кого-то боишься, то не следует быть такой беззаботной.

— Я знаю, — ответил я просто. — Это Андрюха, санитар.

Паника в ее темных глазищах никуда не исчезла. И было в них еще что-то, что крайне мне не понравилось. У меня есть чутье на странные вещи, и сейчас оно громко заявило: Кирилл, дело нечисто.

Хотя никаких оснований тому не было.

— Я пришел извиниться.

Вот этого Анна не ожидала. И паника сменилась удивлением, а я поспешил выпустить ее руку. Один из браслетиков лопнул, и ярко-желтые бисеринки ссыпались на асфальт, но Анна не обратила на это внимания.

— Наверно, я чем-то тебя обидел, — продолжал я, — и сам этого не заметил. Но ты очень хорошая девушка, Анна, и знай: я не хотел сделать тебе больно. Прости меня, пожалуйста.

Анна опустила голову; я увидел отросшие рыжие корни волос. Ее губы дрожали, словно она хотела и не решалась что-то сказать, а внутренний голос, захлебываясь, твердил: дело нечисто.

— Кирилл, вы… нет. Вы не обидели… — промолвила она. Я улыбнулся.

— Ты всегда такая официальная?

Вместо ответа Анна забрала пакет, и выражение ее худенького личика было таким, словно я ее ударил. Вот просто так подошел и ударил со всей силы по этой впалой бледной щеке.

— Нам не надо больше встречаться, — сказала Анна. Теперь в ее зрачках плескалась боль. — Это… просто не надо…

И она побрела к общаге. Не пошла, именно побрела, опустив голову и плечи. Я смотрел ей вслед и чувствовал странную гулкую пустоту внутри, словно внезапно исчезло то, что было стержнем в жизни. Но окликать и догонять Анну я не стал, дождался, пока она войдет в общежитие, а потом плюнул на все и поехал домой. Шло бы оно… на хутор бабочек ловить.

Но ведь какой дурдом, думал я, сварив себе кофе и усевшись за стол на кухне. Сперва так трогательно ухаживает за несчастным, едва знакомым ей человеком, всю ночь сидит у его постели и следит за капельницей, но стоит этому несчастному задать совершенно невинный вопрос, как тут же — нервы, глаза на мокром месте… стоп! Я отхлебнул разом потерявший вкус кофе и нахмурился. А откуда Анна знает, что у меня украли сотовый? Петрухину я ничего подобного не говорил…

От истории отчетливо стало попахивать невнятной чертовщиной. Серапиону, что ли, отзвонить, спросить совета у умного человека?

Едва только я подумал о начальнике, как новый телефон радостно пропиликал «Трассу Е-95». Легок на помине.

— Отдыхаешь? — как-то сварливо осведомился Серапион, словно не был в курсе отпусков своих сотрудников. Я счел вопрос риторическим и издал невнятное «угу» вместо четкого ответа.

— Расслабился! На тебя только что телегу накатали.

Еще чего не хватало…

— Это кто же отличился? — спросил я, допив кофе, взболтал чашку и перевернул ее на блюдце.

— Он еще спрашивает, — хмыкнул Серапион. — Следователь Каширин нынче поутру грязно домогался девичьей чести Анны Алтуфьевой, восемнадцати лет; конец цитаты. Девочка сирота, пришла в общагу в слезах. Комендант от нас только улетела, всех тут на уши поставила. Ты что творишь, Казанова хренов?

От удивления я раскрыл рот, да так удачно, что звук отпавшей челюсти долетел до Серапиона. Тот вздохнул и произнес:

— Рассказывай.

Кофейная гуща образовала что-то вроде петуха. Попробуйте объяснить заключенному, что это символ свободной Франции.

— Я с ней познакомился за два часа до закладки в больницу. Ничего предосудительного, говорили о работе и еде. Потом она всю ночь со мной сидела, назвалась родственницей. Очень трогательно, правда?

Теперь уже Серапион издал невнятное «угу».

— Ты про мои галлюцинации помнишь? Так вот, в больнице я слышал голоса. Клянусь тебе, один из них принадлежал Анне, и говорили они про меня. Второй голос сказал, что я визионер. Что это такое, не знаешь?

— Ясновидящий, должно быть, — ответил Серапион.

— Когда я спросил об этом Анну, она вдруг психанула и убежала. С чего бы, правда? А тут вот выдалось свободное время, и я ее решил найти.

— Зачем?

— Честно? Сам не знаю. Но могу тебе сказать точно: эта история с душком. Ничего не могу объяснить… просто чудо. Что-то с этой Анной неладно. И я ее не домогался.

Серапион промолчал.

— А что еще говорили те твои голоса?

— Что я не умру. И что похож на какого-то Дэна. Он вроде бы знакомый Анны.

— Ладно, — вздохнул Серапион. — Подожди, я перезвоню.

Я нажал на «Отбой», сполоснул чашку и налил еще кофе. Все, конечно, остыло, но мне свойственно игнорировать мелочи в тот момент, когда понимаешь, что вляпался по-крупному.

«Мое солнце горит на стыке ветров…»

— Для начала о Дэне, — Серапионов голос звучал необычно строго. — В Ярославле до января прошлого года действовала организация «Окское Философское Единство». Мелкая магия, нетрадиционная медицина, все полностью легально… так вот, одним из сотрудников там был некто Даниил Доу, абсолютно феноменальная личность, чуть ли не дьявол во плоти. Все его звали просто Дэн. В конце января он разгромил штаб-квартиру организации и пропал без вести. Шеф ОФЕ умер в больнице, сотрудники разбежались, как тараканы. Но известно, что перед исчезновением он искал какую-то Алину, не то Арефьеву, не то Алтуфьеву.

— Черт возьми, — прошептал я. В горле сразу пересохло.

— Теперь про Анну. Сирота, жила в Благовещенске, в позапрошлом году поступила в наш пед. Кстати, проходила год назад свидетелем по делу о сбитом машиной ребенке. Мальчик жив, преступник осужден. По нашему ведомству не засветилась, так что с ней все вроде чисто.

— Не вижу между ними связи, Аскольд, — сказал я, впервые назвав Серапиона его мирским именем; поменял, называется, шило на мыло.

— Может быть, ее и нет. Скорее всего, нет, — произнес Серапион. — Просто дело Даниила Доу в свое время прозвучало очень громко. Что говорит твое чутье? Совпадение?

— С Даниилом Доу — наверняка. А вот про Анну повторю: тут что-то неладно. Никаких фактов у меня нет, просто она себя очень странно ведет. И я так думаю, мы с ней еще столкнемся.

— Может быть, она ведьма? — предположил Серапион. — У молодых девушек это часто бывает. Я вот что еще подумал: вдруг, называя тебя визионером, она имела в виду твои глюки?

В горле першило. Прокашлявшись в сторону, я сказал:

— Про мои глюки она не знает. Я не говорил.

— Если ведьма, то знает. Ты ей и про телефон не говорил.

Получите, товарищ Каширин, щелчок по носу. Понятно тогда, отчего Анна психует. Молодая неопытная ведьма натолкнулась на епархиального следователя, который оказался не просто сыскарем, а глюконавтом со стажем. А Серапион развеселился:

— Мы ее непременно прощупаем, Кирилл. Пусть проходит все положенные тесты. А если выясним способности, то привесим незаконное магическое воздействие на сотрудника епархии.

Да… отцу Серапиону только дай возможность, он и патриарха в чем-нибудь обвинит. А уж навесить всех собак на молоденькую дурочку для него просто ни с чем не сравнимое удовольствие. Все никак не может простить Марину.

— Шеф, не рви попу, — посоветовал я. — Не было никакого воздействия.

Он усмехнулся. Такой усмешкой можно вогнать в холодный пот дюжину еретичек.

— А твое «подозрение на микроинсульт» или что это там было? Говорю тебе: энергетический удар.

— Ой, — сказал я проникновенно. — Не гони. Я просто много курю.

— Бросай курить, — хмыкнул Серапион. — Вставай на лыжи. Или ролики.

На том и порешили.

Я выключил телефон и пустил воду в раковине. Насколько люблю кофе, да под хорошую сигарету, настолько же ненавижу потом мыть чашку и турку. Или, если выражаться умными словами, джезву.

Завтра Анна пойдет в нашу контору. Не просто так, а по официальной повестке, и, будь Серапионова воля, ее поволокли бы на Советскую, пять на веревке, побивая по ходу дела камнями, как в старые времена. А какими глазами на нее будут смотреть знакомые, когда у девушки обнаружатся экстраординарные способности, — а они таки обнаружатся — все эти фотографы Петрухины, комендантши-доброхотки, полуподруги типа Анжелики… Домыв посуду и вытерев руки, я прошел в зал и, устроившись в продавленном кресле, стал рассматривать свою Стену Славы: обычная, в общем-то стена, к которой кнопками прикреплены добрых полсотни фотографий и вырезок.

Наш с Ингой свадебный снимок, она и пацаны — самые почетные свидетели.

Вот я один, зато в костюме и с золотым кубком в руке, победитель всероссийского конкурса в номинации «Лучший журналист региона». Эх, было времечко…

А эта официальная фотография: группа захвата волочет Рябого, мошенника-рецидивиста, который представился народным целителем. На заднем плане — я.

А тут уже настоящий целитель, Владимир Благов. Пользовал Серапиона: обострение астмы — не шутки. Застрелен в прошлом году соседом-алкашом.

Распечатанный снимок Анны. Третий в коллекции «Галереи Петрухина»: Анна в легком летнем платье улыбается на фоне буйной зелени. Рядом: Анна на дереве; Анна с пивом. Полный набор. Ощущение грядущих неприятностей шевельнулось во мне голодным червячком. Неужели и вправду ведьма? Провидица?

Ага. А я визионер; еще бы узнать поподробней, с чем это едят. Мои видения… ну кто в запое с чертями не общается? Когда я жил еще в Питере, мой сосед по коммуналке упивался так, что и дьявола лицезрел, и Ленина, причем сразу. Два в одном, так сказать.

Озарение, толкнувшее меня в затылок, было несколько резким и болезненным, что я завыл, схватившись за голову. Перед глазами мелькнула и погасла картинка: я жил вовсе не в коммуналке, а в очень приличном доме с приемными родителями и сводным братом, но это до поступления в институт, а потом Фадины меня прогнали в шею, и обосновался я в общаге, где и познакомился с Катериной…

На какое-то время пришла тьма, ласково обволокла мою несчастную башку, мягко убрала ненужные мысли, понесла по темно-синим волнам неведомо куда. И ничего не было: ни Анны, ни галлюцинаций, даже меня не было, только ночь и волны.

Я очнулся от призывного звонка телефона. Приоткрыв глаза, я увидел бежевый ворс ковра и понял, что валяюсь на полу, вцепившись левой рукой в ножку кресла. Телефон, новенькая моя Nokia лежал чуть поодаль, под столом и старательно добавлял в мелодию хита Кинчева гудение виброзвонка.

— Сейчас…

Я попробовал встать, но сила притяжения оказалась более могущественной, чем я мог предположить. Под стол пришлось ползти на брюхе, подобно библейскому змею. Знай свое место, пресмыкающееся.

— Да иду уже… Алло!

Мужской голос, надо сказать, довольно приятный, был мне незнаком.

— Каширин, ты мужик умный, так что два раза повторять не буду. Оставь в покое Анну Алтуфьеву.

— Это кто? — спросил я, не надеясь, в общем-то, на ответ.

— … и Серапиона окороти. И забудьте, что вообще такую знали, вам же лучше будет.

— Кто это? — спросил я, но тут трубка разразилась свистом и треском, а потом подарила мне короткие гудки. Определитель номера после фразы «Конец разговора» показал только черточки.

Очень мило.

Я отключил телефон, перевернулся на спину и стал смотреть в потолок.

* * *

Анна оказалась законопослушной девушкой и в наш офис по повестке пришла без опоздания. Дежурный проштамповал ей пропуск, подписал повестку и известил, что ей предстоит пройти установленные тесты для выяснения наличия экстрасенсорных способностей. Анна спокойно кивнула, словно проходила подобные тесты по три раза на дню, и Денис, мой коллега, повел ее в лабораторию.

Мы с Серапионом устроились на наблюдательном пункте и принялись смотреть, как Денис надевает на Анну микродатчики. Нас она не видела: нашу комнатушку от основной лаборатории отделяло зеркальное окно; зато я прекрасно рассмотрел, что рыжие корни волос она закрасила черным, а макияж ее заметно приличнее, чем тогда, в Доме Литератора.

— Волнуешься? — спросил Серапион как бы между прочим, перебирая бумаги на своей полке.

— Ничуть, — совершенно правдиво ответил я.

Анонимный телефонный звонок меня нисколько не напугал. Таких речей я наслушался, будучи журналистом, и застращать они могли примерно так же, как голая задница — ежа. Гораздо важнее было то, что дурное предчувствие никуда не ушло, а видение очередной вариации моей жизни язвило, словно рыболовный крючок под черепом. Семья… пусть не самая хорошая и не особо любящая, но — семья. Мать, отец, даже брат… гораздо лучше, чем полуголодная жизнь в приюте.

… Я плакал в третий раз в жизни. Таращился в потолок, от которого начала отлетать штукатурка, а по щекам текли слезы в три ручья. У меня могла бы быть семья. И пусть приемный отец бил по рукам за взятый без спроса пирожок, а мать никого, кроме себя, не замечала — все же это была семья. И сейчас я не был бы таким одиноким и опустошенным, зная: есть люди, которым я не чужой… Могло ли так случиться на самом деле? Или это просто чудеса в работе мозга..?

Денис сел напротив Анны, поправил разложенные перед собой бланки тестов и сказал:

— Тестирование проходит в два этапа. На первом вы должны будете ответить на вопросы; отвечайте быстро, записывайте первый же ответ, какой придет в голову. Если будете лукавить, то приборы это уловят. Второй этап — это практика, психологическая игра.

Его голос в микрофонах звучал не слишком четко, хотя у Дениса отменная дикция. Сказывается бывшая работа на радио.

Анна кивнула и, придвинув к себе бумаги, погрузилась в размышления.

С вопросами она расправилась за восемь минут, причем контролировавший ложь механизм не сработал ни разу. Серапион очень неприятно ухмыльнулся. Таких вот фирменных оскалов у него целая коллекция, и при этом один другого гаже.

— Кажется честная… Как же она собирается нас обмануть?

— Может, и не собирается, — сказал я, глядя, как Денис присчитывает результаты и вносит их в компьютер. Серапион поджал губы.

— Еще как.

Я сразу вспомнил как такими же тестами он изводил плачущую Марину. Двое суток потратил, инквизитор, и трудился сам, лично, не прячась ни за чьи спины.

— А если она просто человек, как ты и я? или не знает, что ведьма?

Серапион подарил мне взгляд, полный брезгливого сочувствия. И на этого человека я потратил столько времени, написано было на его пухлой физиономии.

— Прямо, не знает…

Электронное нутро компьютера все еще обрабатывало результаты. Денис предложил Анне минеральной воды; она очень вежливо отказалась.

— Или просто контролирует себя?

— А, ты же еще не был на наших тестах, — протянул Серапион. — Если мимику и сердцебиение в принципе контролировать можно, то давление, потоотделение и сужение-расширение зрачков контролю разума не подчиняется.

— Но если сильная ведьма-то, — промолвил я. Серапион собрался было ответить, но тут компьютер переварил-таки тесты, и Денис вынул из одного из конвертов аккуратную стопочку карточек.

Стандартный тест. Помнится, даже я в институте проходил, с нулевым, правда, результатом.

— Итак, Анна, приступим ко второму этапу. На этих карточках пять фигур: круг, квадрат, треугольник, зигзаг и отрезок. Я сейчас буду выкладывать на стол эти карты рубашкой верх; вы же на своем листе рисуйте ту фигуру, которая, по вашему мнению, изображена на моей карточке.

Я заметил, как напрягся Серапион. Его гладкое щекастое лицо окаменело, приобрело суровую монументальность. Наверно, Марина выбила пять из пяти.

У Анны получилось попроще, только три из пяти — перепутала зигзаг с отрезком. Я задумался, можно ли считать отрезок и зигзаг фигурами, а Серапион вдруг нахмурился и воскликнул:

— Ты смотри! В яблочко…

На листке Анны красовались те же фигуры, что и на карточках. Абсолютно те же: крошечный кружок, тощий неравносторонний треугольник, ромб, отрезок и точная копия зигзага, словно Анна подглядела рисунки.

— В яблочко…, - шепотом повторил Серапион и расслабленно размяк в кресле.

Смотреть, что там будет дальше, но не стал. Просто поднялся и поплелся в буфет. Мне все было ясно, только я не мог в этом признаться даже себе, и теперь не имелось смысла за Анной наблюдать: можно посидеть за столиком буфета, попивая вкуснейший, совершенно не общепитовский разливной чай, и дождаться, когда войдет Серапион со смятыми листками бумаги в мощной длани и с радостным «Ведьма!» на устах.

Конечно, никаких санкций к Анне никто не применит. Пока. А вот потом… Когда заболеет соседка по общаге, умыкнувшая из ее кастрюли курицу. Когда бросившего ее парня собьет машина. Когда у преподавателя, поставившего двойку, вдруг откроется малопонятная хворь. Собственно, предъявлять обвинение малефиции можно прямо сейчас: Кирилл Каширин, сотрудник следственного отдела при епархии, попал в больницу после того, как посидел с ней рядом на концерте в Доме Литератора.

Я усмехнулся не хуже Серапиона. Неплохо жить в правовом государстве, в мире, где официально признано существование экстрасенсорных воздействий личной природы, проще выражаясь, волшебства. Недурно.

Вошедшего в буфет высокого стройного мужчину, несмотря на жару одетого в черное, я в нашей конторе раньше не видел. А он окинул взглядом заведение и решительно направился прямо к моему столику. В руке у него я заметил цветы. Васильки и ромашки, очень милый маленький букет. Незнакомец выдернул из-под стола табурет, уселся на него и произнес:

— Я тебя предупреждал, чтобы ты оставил Анну в покое?

Вот ты какой, северный олень. Ничего не скажешь, красавец. Чернявый-кучерявый. А ведь я его где-то уже видел.

— А ты кем будешь, милый друг? — как можно более нагло осведомился я. Не люблю, когда мне угрожают всякие светло-синие. И ненавижу, когда подсаживаются без приглашения.

Карие глаза незнакомца рассматривали меня с нескрываемым любопытством. Так вы будете изучать комара, посмевшего больно цапнуть вас за палец, буде вам посчастливится поймать гада за крылышки.

— А до тебя, я так понимаю, не сразу доходит? — ласково проговорил кучерявый.

— Не звони, Римский, никуда, хуже будет, — передразнил я кучерявого. — А я прямо испугался. Ничего твоей Анне плохого не сделают.

Незнакомец вздохнул. Примерно такие звуки люди издают, когда идут на сделку с совестью и совершают, в общем-то, не очень хороший поступок. Посмотрел в сторону и вдруг хлестнул меня по лицу своим букетиком!

М-мать! У него в цветочках что, лом? От боли, пронизавшей челюсти я заревел диким ведмедем и натурально попробовал дать сдачи. Да, лучше бы и не пытался. Когда я засадил кучерявому кулаком по зубам, то рука моментально повисла плетью. С таким же успехом можно было бы колотить статую.

Буфетчица завизжала благим матом и кинулась звать охрану. Она убралась от прилавка очень вовремя: кучерявый незнакомец сгреб меня в охапку, выдернул из-за стола и швырнул на стойку. Посыпались бутылки и банки, зазвенело стекло, разбиваемое моей многострадальной башкой, и я почувствовал, как по затылку и шее полилась кровь. Кучерявый легко перепрыгнул за прилавок и склонился надо мной, довольно обозревая содеянное. Я копошился на полу, кое-как пытаясь подняться и разрезая ладони о бутылочные осколки. Глаза заливала кровь: проклятый букетик рассек весь лоб; про шатающиеся зубы умолчим.

— Я, — пинок в печень, — тебя, — удар по ребрам, — предупреждал?

Узкая сильная рука ухватила меня за волосы и вздернула на корточки.

— Предупреждал?

Цветочный запах, исходящий от незнакомца, был приторным, густым и вязким. Облился женским одеколоном… Ну где же наши охранники, эти отожравшиеся мордовороты?

— Хватит, Варахиил.

И я услышал шаги. Кто-то неторопливо вышел из кухни, под его ботинками похрустывало стекло.

— Хватит.

Очень усталый, какой-то надтреснутый голос. Мой истязатель выронил букет, и цветы рассыпались прямо у меня под носом — странные цветы: блеклые лепестки, серые волокнистые стебли — кашлянул и сплюнул на них черный сгусток крови.

— Но…

— Встал и вышел.

Рука разжалась, и я плюхнулся на цветы и стекло. Под грудью и животом было тепло и мокро, и я искренне понадеялся, что это не кровь, а вода из самовара.

Потом стало темно, и я испугался, что ослеп. Кучерявый издал совершенно змеиный шип и, перепрыгнув через стойку, покинул разоренный буфет, бросив напоследок:

— Ты еще увидишь…

Некоторое время было совершенно тихо, потом я услышал, как захрупали стекляшки — прогнавший кучерявого приблизился ко мне. Зазвякала уцелевшая бутылка, оттолкнутая с дороги башмаком. А я не мог даже пошевелиться, приподняв голову, чтобы на него взглянуть.

— Каширин Кирилл Александрович? — прозвучал надо мной усталый голос. Я попробовал ответить, но нижняя челюсть откликнулась такой волной боли, что из глаз брызнули слезы.

— Как коряво работает молодежь, — посетовал обладатель усталого голоса. Ну прямо классический дон Корлеоне жалуется на юных отморозков из подворотни; я понял, что мне пришел конец. — Ну достойно ли такое его ранга?

По пришедшему запаху мяты, ненавязчивому и мягкому, я догадался, что «усталый голос» наклонился и рассматривает меня.

— Успокойтесь. Расслабьтесь.

Да я бы и рад. Но вот что-то не выходит. Слишком страшно.

На мой лоб легла твердая, словно из мрамора вырезанная рука, и я вдруг размяк, растекся, как подтаявшее мороженое по блюдцу: понял внезапно, что вреда мне не причинят и добивать не станут.

— Не стану, дорогой визионер. Вы слишком ценная персона.

Яркий обжигающий свет стеганул меня по глазам, и я увидел разоренный буфет, разбитый автомат для прохладительных напитков, качающуюся лампу и — сидящего рядом на корточках молодого человека, одетого в щегольской светлый костюм, заляпанный, впрочем, кровью. Моей кровью.

— Ну, вот, — довольно произнес он. — Я, конечно, не исцелитель, но кое-что могу.

Он поправил выбившуюся из «хвоста» светло-рыжую прядь и продолжал:

— Откровенно говоря, мой знакомый приходил вас убить. Но не беспокойтесь, Кирилл Александрович, это больше не повторится. У вас еще два дня отпуска, отдохните и в понедельник приступайте к работе как ни в чем не бывало.

Мне не нравилось его лицо, слишком красивое и неподвижное. Мне не нравился его голос, чересчур усталый, как у измученного жизнью старика. А рыжий задорно подмигнул мне, выпрямился и ушел на кухню. Там вечно распахнуто окно, выходящее на заправку и стоянку…

В коридоре затопали. Бежали, всегда поспевавшая к шляпкиному разбору служба охраны.

… - Всех из конторы повыгоню к чертовой матери!

Человек, избивший меня, вошел в офис совершенно запросто: охранники играли за стойкой в тараканьи бега, и непрошенный посетитель преспокойно прошел мимо, что и зафиксировали беспристрастные видеокамеры. Сейчас проштрафившиеся парни стояли в кабинете Серапиона в позе царевича Алексея с полотна Ге и школьника с картины «Опять двойка!»; сам же Серапион гневно ставил им пресловутую скипидарную клизму ведерного объема. Я сидел поодаль, с боевой шишкой на лбу и на всякий случай подвязанной рукой: врач подозревал трещину лучевой кости. А вот с челюстью все обошлось, хотя дотрагиваться до зубов было неприятно.

— Молчать, я вас спрашиваю! — гремел Серапион. — Вы охраняете серьезных людей, получаете бешеные деньги и при этом так маетесь дурью, словно караулите школу! Или у студентов пропуска проверяете! Сегодня едва не убили Каширина! А завтра что? Всех взорвут к чертям собачьим? По вашей милости!

Я помалкивал, разглядывая забинтованные ладони. Почему-то мне слабо верилось в то, что эти мордастые бездельники смогли бы остановить обладателя букета.

Букет, кстати, не был обнаружен.

— Уволю! — рявкнул Серапион. — Уволю, раззявы! — и, добавив длинную фразу с матюками в семь этажей, уже тихо дополнил ее кратким: — Вон!

Незадачливые охранники скрылись за дверью. Наверно, рванули собирать пожитки. Серапион вздохнул, плеснул себе в стакан минералки и осушил одним глотком.

— Какие дела творятся, — хмуро произнес он, поворачиваясь в кресле в мою сторону. — И за что тебя так?

— Понятия не имею, — не моргнув глазом, соврал я.

— Старые разборки?

Я пожал плечами.

— Что там у Анны?

Серапион просиял.

— Уникум. Я ее направил на дополнительное тестирование. Думаю, даже Благов, покойник, по сравнению с ней — тьфу.

Я вынул из кармана пачку «Парламента». Ну, конечно: мятая, и все сигареты в кашу.

— И что делать будем?

— Что делать? Сначала проверим, было ли воздействие на тебя. Если было, передаем дело в прокуратуру.

Я скривился, как от кислого.

— Не было ничего. Ничего не было.

Но Серапиона выразительной рожей не пронять.

— Проверим, — невозмутимо повторил он. — Если она чиста, то я думаю ей выдать лицензию на магические практики. Придираться не будут, если вдруг что.

Ага. «Если вдруг что», Серапион первым помчится тащить Анну на допрос. А сам будет стоять рядом, весь в белом, с лицом мученика за веру.

Я ненавижу попов. И работаю в епархии только потому, что себя ненавижу еще больше.

Телефонный звонок застал меня по дороге домой. Я увидел вместо номера черточки, автоматически отметил, что аккумулятор скоро разрядится и ответил.

— Кирилл Петрович? Это ваш сегодняшний знакомый, — усталый голос уже не был таким усталым. — Не могли бы мы встретиться сегодня, ближе к вечеру?

— Да, пожалуйста, — согласился я. — Тем более, что я ваш должник.

Собеседник усмехнулся.

— «Парадиз» вас устроит? Улица капитана Громова, семьдесят семь.

— Вполне. В шесть часов, нормально?

— Отлично! — весело сказали в трубке. — Кстати, меня зовут Джибрил.

Я нахмурился.

— Вы что-то не похожи на человека Востока.

— Вы тоже не похожи на следователя при епархии, — парировал Джибрил. — До встречи.

Я выключил телефон. Спрятал его в карман и принялся ловить маршрутку. И только войдя в квартиру, подумал о том, что надо бы сменить номер сотового.

* * *

Ресторан «Парадиз» — довольно занятное заведение. Начнем с того, что располагается он в спальном районе города, где отроду не было никаких ресторанов, и все всегда обходились кафешками. Но один из местных крутых не пожалел денег, и засиял «Парадиз» среди домов сталинской постройки аки белый слон среди индусов. Ходили упорные разговоры о том, что в нем кушают суши и пьют арманьяки в большинстве своем геи и сочувствующие.

Как всякий работающий в прессе я был человеком без предрассудков и ровно в шесть вошел в «Парадиз», не кривясь и не плюясь, как это делал бы любой ревнитель морали. Джибрил уже сидел за столиком в углу, крутил в ладонях пузатый бокал с коньяком и лениво поглядывал по сторонам. Сменой костюма он так и не озаботился, и официанты разглядывали его окровавленный пиджачок и жилетку с очень выразительными лицами.

— Добрый вечер, — сказал я, усаживаясь напротив. Чем-то смахивавший на Сергея Зверева гарсон подал мне белоснежную книжку меню и покосился на Джибрила с комичным ужасом.

— Здравствуйте, Кирилл Александрович. Как себя чувствуете?

Я задумчиво потер челюсть и сказал:

— Благодаря вам почти хорошо.

— Вот и отлично, — улыбнувшись, проронил Джибрил. Не понравилась мне его улыбка: ну как, в самом деле, может улыбаться статуя. — Кстати, здесь неплохой «Полиньяк».

— Ну да, — кивнул я, рассматривая темно-бурую полосу на его пиджаке. — Хотя попы и журналисты пьют водку.

Джабрил понимающе качнул головой.

— По-моему, вас нельзя отнести ни к тем, ни к другим, — заметил он. — Почему, кстати, отличный журналист, свободолюбивая личность и абсолютный атеист — последнее, кстати, в наше время небезопасно — вдруг начинает работать при епархии, хотя известен крайне резкими критическими замечаниями на счет официальной церкви?

Я пожал плечами.

— Иногда человеку свойственно совершать необъяснимые поступки.

— Но зачем? — изумился Джибрил. — К чему лезть в чан с тем, что вы лично считаете дерьмом, да к тому же и лить последнее себе на голову?

Я промолчал. Мой собеседник сделал знак официанту, и передо мной возник бокал коньяку. Должно быть, вышеупомянутый великолепный «Полиньяк»; я автоматически отпил и не почувствовал вкуса.

— Вам было тогда настолько плохо? И вы так не видели выхода? Или настолько возненавидели себя, что решили: самоубийство в рассрочку подходит как нельзя лучше?

— Джибрил, — я постарался, чтобы мой голос прозвучал максимально спокойно и небрежно. — Ну к чему все эти вопросы?

Он сразу же вскинул руки ладонями вверх, словно сдавался в плен или что-то от себя отталкивал.

— Простите, Кирилл Александрович, я зарвался. Но еще один вопрос я все-таки задам. Почему вы совершенно сознательно избрали отказ от веры?

Я задумался, вспоминая: теплые огоньки свечей, удивительно поющий хор и собственное чувство умиротворения и спокойствия, чувство дома.

— Наверно, потому, — начал я, старательно подбирая слова, — что я увидел: слова Бога расходятся с Его делами. Я думал… думаю, что Он забыл наш мир. Следовательно, я не могу рассчитывать на Него. Я не отрицаю существование Бога; просто не хочу верить такому Богу.

Джибрил сложил пальцы пирамидкой и с искренним интересом воззрился на меня.

— А почему вы думаете, что Он несет ответственность за этот мир? Он и так дал слишком много.

— А отец не тот, кто один раз молодец, — довольно резко парировал я. Джибрил довольно хлопнул ладонью по столу и воскликнул:

— Черт побери, вы нравитесь мне все больше! За знакомство?

Мы чокнулись бокалами и, выпив, решили перейти на «ты». В это время музыканты — а «Парадиз» славился живой музыкой — наконец расселись по местам, и на небольшую сцену вышла певица в бордовом платье. Джибрил многозначительно подмигнул:

— Ради нее я тебя сюда и позвал.

Присмотревшись, я едва не вскочил. У микрофона стояла Анна! И посетители «Парадиза» уже усаживались за столиками так, чтобы получше видеть ее. Джибрил без обиняков ткнул пальцем в направлении соседей и сказал:

— Видишь вон того шатена в жутком галстуке? Валентин Трубников, ходит сюда только ради Анны.

Трубникова, телеведущего с канала «Новый Эфир», я шапочно знал. Галстук у него действительно был жуткий. Валентин откинулся на стуле с бокалом вина в руке и, глядя на Анну, облизывался чуть ли не в открытую. Не знал, что его потянуло на молоденьких.

— И ведь он наркоман, — заметил Джибрил. — Перед эфиром ему всегда нужно принять дозу.

— Не верю, — довольно резко оборвал я его. — Трубников недавно выпустил свою программу о наркомании. Скажешь, с натуры писал?

Джибрил пожал плечами.

— Поверь, я знаю о нем намного больше.

Я собрался было что-то добавить, но тут Анна запела, и я натурально онемел. Вот просто-напросто язык проглотил: понял, зачем все эти люди, которые сидят сейчас с одинаковым выражением лиц (у меня такое же), таскаются в недешевый ресторан: этот голос — почему-то в голове мелькнуло прилагательное «яркий» — поднимает тебя из той канавы обыденности, в которой ты возишься, до той высоты, на которой должен быть по замыслу Творца. И пока звучит песня, можно поверить — действительно поверить, всем сердцем! — что мир, в котором мы живем, хороший и добрый, а люди в нем существуют отнюдь не по закону «человек человеку волк». Примерно об этом я думал в тот момент, но, конечно, не словами — просто ощущал исходящую от Анны теплую, лучистую волну, нежился в ней, а в голове крутилось: как хорошо, что я здесь, как хорошо.

Слов песни я не разобрал. Ангелы не поют человеческими словами.

Из сладостного оцепенения меня вывели аплодисменты. Трубников кричал «браво!», прочие зрители (я увидел среди них и очень серьезного человека из Управы города) радостно его поддерживали, а Анна стояла у микрофона с таким милым, трогательно наивным лицом, словно говорила: неужели это меня так чудесно принимают?

— Она раньше в парке пела, — сказал Джибрил, подзывая официанта. — Шашалык-башлык, все такое. Это потом ее Самсонов к себе переманил… Бутылку лучшего шампанского, любезнейший, госпоже певице!

Официант поскакал выполнять заказ двойным аллюром, переходящим в галоп. Анна запела снова: глупейшая песня рисованной попсовой дурочки в ее исполнении казалась образцом, эталоном, классикой песенного искусства. Какой голос… Я тайком ущипнул себя за ногу: хотел убедиться, что вижу и слышу это наяву. И она поет по кабакам, эта худенькая девочка с угольно-черными волосами и рыжими бровями, когда за нее должны бы драться лучшие оперные театры мира.

Джибрил совершенно по-свойски толкнул меня ногой под столом.

— Смотри!

Среди столиков откуда ни возьмись появился колоссальный букет темно-бордовых роз. Он плыл над посетителями, словно красавец-лайнер по волнам океана. Я с удивлением узнал во вручавшем это диво Анне своего давешнего кучерявого истязателя. На Анну тот смотрел с таким выражением, что у меня засвербило в животе, а Трубников с недовольной физиономией заерзал на стуле.

— Вот подхалим, — проронил Джибрил. — И так каждый день. Я уж говорил ему…, - тут он осекся, потому что кучерявый подсел за наш столик. Я испытал очень острое, болезненное желание плюхнуться на пол и на пузе добраться до двери. Но колотивший меня агрессии не проявлял, будучи полностью занятым Анной, которая начала новую песню. На свою недавнюю жертву он даже не взглянул.

Музыка и дивный голос для меня померкли. В самом деле, до музыки ли будет, когда встречаешь того, кто твоей головой разбил все бутылки в баре? Однако кучерявый сидел спокойно, аккуратно сложив руки перед собой, палец к пальцу — ни дать ни взять ученик начальной школы, причем очень примерный ученик. Несколько минут Джибрил молчал с весьма выразительным лицом, а потом промолвил:

— Варахиил. Она не дура.

Я не удержал хмыканья. Джибрил и Варахиил, надо же. Чудесные клички; интересно, как их зовут на самом деле. А кучерявый Варахиил вскинул на рыжего глазенки с самым невинным видом и проронил:

— Служить и защищать, не так ли?

— Как ты служишь, я вижу, — нахмурился Джибрил, и я укрепился во мнении, что эти двое — начальник и подчиненный, хотя неизвестно почему копчик уверял меня в обратном: они равны. — А защищать от кого?

Варахиил сурово сдвинул брови и зыркнул глазами в мою сторону. Мне сразу же захотелось пробежаться в сортир, а челюсть и локоть заныли по новой. Но кучерявый отвел взгляд (я облегченно вздохнул) и ткнул пальцем в сторону Трубникова, который в этот момент фотографировал поющую Анну мобильником:

— Этот журналюга просто омерзителен. Торчок проклятый, — и веско добавил: — Ненавижу журналюг.

Я сделал вид, что это не ко мне: гражданин Каширин давно оставил борзое перо ради службы в качестве ищейки Господней.

— Перестань, — с нажимом посоветовал Джибрил, и я вдруг ощутил позыв бегства отсюда, почувствовав: меня втягивает в очень дерьмовую историю. — Если понадобится, она сама его прогонит, можешь не беспокоиться.

— Я ему яйца оторву, — мрачно посулил Варахиил, и я понял: этот — оторвет. И еще и съесть заставит. — Если понадобится.

Джибрил невнятно выругался и звучно хлопнул кучерявого по загривку:

— Хватит, говорю! Ты всех уже достал, и ее в том числе. Давай, шагай отсюда, лизоблюд.

Я наблюдал за ними в совершенной растерянности, словно секунду назад смотрел кино и вдруг очутился в самой картине. Варахиил же издал непонятный звук, очень похожий на хрюканье и встал.

— Узиль, помнится, многого добился. Я иду по его дорожке.

На мгновение спокойное лицо Джибрила изменилось, и я готов поклясться, что исказила его гримаса боли, будто кучерявый ковырнул старую, плохо зажившую рану.

— Где теперь Узиль? — бесцветным тоном осведомился Джибрил, крутя за ножку свой бокал. Варахиил хрюкнул снова и зашагал к выходу.

Джибрил скривился, как от кислого. Видно было, что ему не по себе, примерно так же будет выглядеть родитель, которого пошлет на три буквы любимое чадо, или человек, чьи убеждения обольют грязью. Я и сам так выглядел, когда… ладно неважно.

— Зар-раза, — прошипел Джибрил и устало взглянул на меня. — А ты небось решил, что угодил нечаянно на чужую разборку? Не обращай внимания.

Я покосился в сторону Анны. Хозяин сети фотосалонов вручал ей букет хрю-хрюзантем. Мне ужасно хотелось пробудиться, чтобы и ресторан, и Анна, и мой собеседник оказались сном или очередным видением. Прийти в себя, вернуться в реальный мир — такая малость.

— А Варахиил, — осторожно начал я, — он такой поклонник Анны?

Джибрил презрительно усмехнулся, и от этой усмешки меня словно обдало ледяным ветерком.

— Он великий хитрец. А Анна при всех ее достоинствах совершенно не разбирается… в людях.

Я помолчал. Орган интуиции в заднице голосил, что я в дерьме по самую шею, и если это кончится потерей головы, то я еще легко отделаюсь.

— Скажи, а что такое визионер?

Джибрил посмотрел на меня с такой печалью, что я едва не вскрикнул.

Однажды ты вдруг заметишь, что окружающий тебя мир совсем не такой, каким виделся раньше. Что было твердым, станет хрупким, незыблемое утратит основы, и то, что считалось добром, вдруг обнаружит в себе корни зла. Ты же поймешь, что имеешь способность смять пространство в ладони, как фантик, или прорвать в нем дыру, а сделав это, увидишь новую реальность, подобную в целом той, в которой ты родился, и в то же время иную. Более того, за ней ты встретишь новый мир, и другой, и еще один. Для прочих все останется прежним, но ты — ты увидишь новое небо и новую землю.

Снова вспыхнули в мозгу огненными знаками, и это было настолько больно, что я со сдавленным шипением схватился за голову. Глаза заволокло алым туманом, но я все же успел разглядеть, как Джибрил неуловимо быстро переменился — вернее, на мгновение я увидел, как его фигура стала прозрачной, и в этой тонкой оболочке гневно загудел яростный столп белого пламени.

На какое-то мгновение я перестал соображать; голова самым натуральным образом отключилась. Бедные мои мозги спасались от перегрева и отправки на свалку. Когда же я пришел в себя, то увидел, что Джибрил исчез, а ресторан напоминает встревоженный муравейник: люди суетились, одни спешно бежали к выходу, другие двигались в сторону туалета, откуда доносились истерические вопли. Туда же бросился и я, на ходу вынимая из кармана удостоверение.

Зеваки в туалете стояли очень плотно, однако используя документы следователя, мат и работу кулаками я протолкался к месту происшествия, а увидев, что случилось, едва не упал, во всяком случае, меня «повело», и очень резко.

На полу лежал Валентин Трубников, и рана в паху журналиста красноречиво говорила о том, что реанимационные мероприятия излишни. Оторванное было засунуто мертвецу в рот, и я с трудом удержал рвоту. Возле шумно блевал в писсуар официант, обслуживавший мой столик (видимо, он и обнаружил тело), а рядом с Трубниковым билась в истерике дородная и немолодая уже дама, по всей видимости, супруга, прибывшая вытаскивать своего благоверного из гнезда разврата.

— Так, — сказал я, поднимая руку с удостоверением. — Кирилл Каширин, епархиальный следователь. Кто обнаружил труп?

Блюющий официант вскинул руку, а зареванная толстуха провыла:

— Й-а-а… Ой, Валюшка..! — и вновь припала к телу мужа. Только сейчас я увидел среди зевак Анну. Она застыла, сжав руки на груди, маленькая и хрупкая, и выражение ее лица я не понимал.

— Милицию вызвали?

— Вызвали! — охотно отозвался кто-то из толпы. Я с неудовольствием подумал, что вместе с милицией приедет и пресса (бывало, сам всюду первым поспевал), и уже завтра на первых страницах газет появятся красноречивые факты и заголовки: «Смерть знаменитого журналиста в гей-ресторане». Но додумать о скандале я не успел: мадам Трубникова внезапно кинулась на Анну и вцепилась ей в волосы. Девушка закричала.

— Это все из-за тебя, сучка малолетка! — орала новоиспеченная вдова. — Б…дь сопливая, е…рей немерено! Ведьма поганая!

Она наверняка разбила бы Анне голову о стену на радость зевакам (сколько всего в один вечер: и пение, и труп, и драка), но я умудрился встрять между ними и с неимоверным трудом оттолкнул Анну в сторону.

— Ведьмы по моей части, госпожа Трубникова! мадам… не надо меня-то бить!

Колотуха у вдовы была подобна гире, и, пребывая в состоянии аффекта, мадам завезла мне по скуле, что и было зафиксировано радостной камерой фотокора «Ведомостей». Скандал, скандал…

Анна рыдала в голос, Трубникова продолжала материть ее такими этажами, каких я, приютский мальчик, не слыхивал. Увидев входящих в сортир стражей порядка, я подхватил Анну за предплечье и потащил ее прочь. Тут и без меня разберутся, что к чему. А завтра вся пресса будет смаковать смерть журналиста-передовика, и в скандал непременно втянут и Анну — вдова станет кричать на всех углах, что ее муженька грохнул один из хахалей ресторанной певички.

И ведь так оно и есть. Пусть этот Варахиил и не хахаль, но он же грозился оторвать Трубникову причиндалы. Сказано — сделано.

Я запихал Анну за заднее сиденье единственного такси на стоянке. Куда ее везти-то, в общагу? Водитель, флегматичный здоровяк, похожий на епархиального курьера Леху, дождался, пока я устроюсь рядом с плачущей девушкой и осведомился:

— Куда едем, шеф?

Вытереть слезы Анне было нечем. Я протянул ей свой носовой платок, к удивлению моему оказавшийся чистым и назвал адрес общежития.

— Шестьдесят рублей.

Я послушно передал водиле деньги, и машина мягко тронулась с места. Узкие плечи Анны тряслись от рыданий: неудивительно — убит поклонник. Девочка наверняка чувствует себя ужасно: обезумевшая вдова орала такие вещи, за какие иные люди морду бьют. А тут еще сирота, за нее и вступиться некому. И с работы ее наверняка погонят: в нашем городе на удивление бесцеремонная пресса, которая раскопает или выдумает все подробности ее общения с Трубниковым: и где, и сколько, и как регулярно. Напишут еще, что она продавала ему наркотики, а тут еще подоспеет заключение о паранормальных способностях за подписью самого отца Серапиона.

Мне захотелось выругаться. Покрепче.

Машина свернула с улицы капитана Громова на Ленинский проезд, и хрущевки сменили желто-бурые домишки Подьячева. Я обернулся: на город наползла иссиня-черная грозовая туча, скреблась брюхом по антеннам на крышах. Ох, и ливанет сейчас.

Анна не стала сопротивляться, когда я обнял ее за плечи. Впереди, в тиши домов, плескалось уходящее солнце; Анну била дрожь.

— Это Варахиил? — спросил я. — Это он?

— Н-не знаю, — пробормотала Анна. У нее зуб на зуб не попадал. — Н-не знаю, п-правда, — она вскинула голову и посмотрела на меня, и в ее глазах не было радужки: сплошной зрачок. — Вы… вы мне не верите?

— Успокойся, — ответил я. — Верю.

Она прерывисто вздохнула и промолчала всю дорогу, а когда такси остановилось у общаги, шмыгнула носом, отерла ладонью слезы и едва слышно прошептала:

— Спасибо, — а потом выбралась из машины и побрела к двери, пошатываясь на высоченный каблуках концертных туфель. Я дождался, когда она войдет в здание и устало сказал:

— Давай-ка, друг, на Московскую.

Солнце совершенно скрылось за домами. Набухала гроза.

Домой я добрался аккуратно к началу ливня. Он хлынул резко и сплошной стеной; сидя на диване со стаканом дешевого портвейна, я смотрел в окно и не видел ничего, кроме яростно ревущей водяной завесы. В комнате было темно и тихо, дождь размыл звуки и краски; я сидел на диване, тупо напивался и искреннее старался ни о чем не думать, не вспоминать в точности такой же вечер пятилетней давности — но картинки из прошлого упрямо танцевали перед глазами, и вскоре я уже не мог понять, где реальность, а где видения, все перемешалось в гудящей и грохочущей пелене дождя, и почему-то вращалось это вокруг хрупкой фигурки якобы восемнадцатилетней девушки в бордовом платье.

Меня разбудил звонок в дверь. В первую минуту после пробуждения я не понял, что случилось, оторвал голову от подушки и тупо огляделся. Часы (подаренные мне женщинами бывшей родной газеты), стрелки которых шли по замыслу создателя в обратную сторону, показывали половину первого ночи. За окном по-прежнему хлестал ливень.

Звонок повторился. Я скатился с дивана, услышав, как зазвякала по полу пустая бутылка и босиком пошагал к двери. Глазок вместо ночного гостя показал мне чернющее ничто — на лестничной клетке снова вывернули лампочку.

— Кто там?

— Кирилл Александрович, это я, Анна. Откройте, пожалуйста.

Она была все в том же концертном платье и туфлях на шпильках, при этом без зонта и как следствие совершенно мокрая и жалкая, с потеками косметики на лице.

— П-простите, пожалуйста, что я… ночью, — запинаясь, промолвила Анна, — но… м-мне страшно…

— Проходи, — пригласил я и юркнул из коридора в комнату, чтобы не слушать девушку своими шикарными, давно выцветшими семейными трусами. — Разувайся и в зал.

Пока я натягивал домашнее — старые спортивные штаны и футболку с надписью «Убей янки!»: совершенное тряпье, но хотя бы без дыр, Анна, всхлипывая, стянула туфли и прошлепала мокрыми пятками по коридору. Я открыл шкаф, покопался там и извлек на свет божий полотенце невиданных размеров и невесть как затесавшийся туда новехонький женских халат с золотыми драконами и ценником модного магазина. В халатец можно было бы упаковать десяток, как Анна, однако это лучше, чем ничего.

Анна сидела на краешке кресла, и невооруженным глазом видно было, что ее знобит.

— Раздевайся, — без обиняков предложил я и, дождавшись, пока ее посеревшее лицо заалеет, как помидорина, добавил: — Ты же не собираешься платье на себе сушить.

Анна бросила на меня подозрительный взгляд искоса. Да, решила бедняжка, что попала в логово маньяка и насильника, который таких вот молоденьких паранормов сперва домогается, потом ест. Или наоборот.

— Вот, держи, — я протянул ей вещи. — А я пойду кофе варить.

Она робко приняла полотенце и халат, и ее лицо уже не было таким омертвевшим, таким каменным.

— Ты есть хочешь?

Анна пожала плечами.

— Значит, хочешь, — сказал я и пошел на кухню.

В холодильнике обнаружилась банка зеленого горошка, две подозрительного вида сосиски и нетронутая упаковка пельменей. Для начала я приложил ее к голове, чтобы изгнать последствия употребления портвешка, а затем поставил на огонь кастрюлю с водой. Вскоре пришла и Анна, закутанная в халат до пяток. Точно, я его теще покупал, а дарить передумал. Грандиозной комплекции была дама, просто потрясающей.

— «Медвежье ухо», — сказал я, продемонстрировав Анне пельмени. — Извини, бананьев нема.

— Ну что вы, — замялась Анна. — Не стоит так из-за меня стараться.

И тут она заплакала. Без всхлипов и вздрагиваний, просто по щекам покатились слезы, делая ее невероятно, ангельски прекрасной. Я вздохнул, отложил пельмени и сел на табурет.

— Рассказывай.

… История Анны начиналась с сентября 2003 года, когда она приступила к учебе в вузе. События, предваряющие сей факт, Анна описала очень скупо: жила в Благовещенске, в семье педагогов, которую потом потеряла — как, я не понял: то ли мать, отец и брат погибли, то ли выгнали ее из дому. Как бы то ни было, самостоятельную жизнь Анна начала в нашем городе с того, что устроилась работать официанткой в кафе. Она побывала и поваром, и уборщицей, и медсестой, а затем стала петь в шашлычной. Там-то на нее и положил глаз Валентин Трубников — а положив, повел себя не как остальные любители молоденьких неиспорченных девочек, а принялся красиво ухаживать. Именно он пристроил свою новую пассию в «Парадиз», дарил золотые побрякушки и вешал на уши лапшу. В том, что это лапша, наивную Анну убедил новый поклонник Варахиил, подсунув через вторые руки увесистое досье на знаменитого телеведущего.

…Трубников явился ей вечером, как только началась гроза. Анна сунулась в шкаф, а он вылез из-под одежды, в точности такой же, каким она видела его на полу в туалете, и потянулся к ней. Рассказывая свою заурядную, в общем-то, историю, Анна озиралась по сторонам с неподдельным ужасом, словно ожидала, что покойник выпрыгнет на нее из холодильника. Решение ехать ко мне пришло к ней будто бы ниоткуда, прыжком во мрак, и Анна ощутила всю его странность как раз в тот момент, когда надавила пуговку звонка.

Вода закипела. Я набросал в кастрюлю пельменей, помешал, убавил огонь. Анна сидела с неестественно прямой спиной, сложив руки на коленях, и у меня на мгновение перехватило горло от жалости. Обычная девчонка с естественной судьбой одиночки, которую жизнь от души попинала кирзачами по мягком брюшку. Наверняка, Трубников особо отличился, раз так кончил: слухов о нем, в курсе которых я был, хватило бы на десять страниц криминальной хроники в прессе. Стоп; конечно же, не обычная девчонка, а паранорм-уникум, однако, что это меняет. И еще эти оригинальные молодые люди со странными кличками…

Словно уловив мою мысль, Анна спросила:

— Вам ведь крепко досталось?

Я криво усмехнулся. Еще раз помешал «медвежьи уши».

— Бывало и крепче. Но реже.

— Варахиил, он, — промолвила Анна, — он хороший. Просто очень несдержанный.

Да-да. Трубников тоже был хорошим. Только бабником и, как выяснилось, наркоманом. Небось, мнил себя самым лучшим, основным и неуязвимым. Я мрачно порадовался тому, что на него нашлась управа в лице такого крутого парня, как Варахиил: испортил бы Анне жизнь окончательно. Найдется кто-нибудь и на кучерявого в случае чего.

— Анна, только честно: это он убил Трубникова?

Она вздрогнула и зажмурилась, будто я занес руку для пощечины, но ее голос прозвучал с ледяным спокойствием Снежной Королевы:

— Да. Думаю, да. Он никогда не понимал, почему я общаюсь с Валентином. А мне, — ледяной голос дрогнул, ломаясь, — было его жалко. Он же не виноват.

Я хотел было сказать, что никто, кроме нас не несет ответственности за то, что с нами происходит, но решил промолчать. Чем это поможет усталой, испуганной Анне. И день сегодня какой-то бесконечный, и напихано в него событий, словно вещей в мешок Деда-Мороза; впрочем, бородатый доброхот не носит таких страшных подарков, ну разве что плохим детям.

Пельмени Анна ела через силу, а у меня вдруг откуда ни возьмись прорезался зверский аппетит. Ливень не собирался прекращаться, и я подумал: как уютно сидеть в тепле, и кушать вкусную еду в компании симпатичной девушки, когда за окном грохочет гром и хлещет дождь.

— И что теперь будет? — жалобно спросила Анна, когда пельмени были съедены, и я поставил перед ней кружку крепкого чая.

— Если Варахиила арестуют, — начал было я, но осекся, вдруг догадавшись: кучерявый стражам порядка не по зубам. Анна правильно поняла мою паузу и кивнула:

— Вот именно. А меня, наверно, из института отчислят. Трубникова непременно добьется.

Да, вдовушка этого так не оставит. А тут еще и заключение епархии придет; можно не надеяться, что Анна тогда останется в вузе и сможет найти нормальную работу.

На улице лил дождь. В свете фонарей бурлящие ручьи казались пылающим расплавленным золотом.

— Ничего, — сказал я. — Все будет хорошо.

Что еще я мог сказать ей?

* * *

Секта!

Деструктивное и тоталитарное сообщество недоумков, которые имеют наглость слушать своего полоумного гуру и верить в Бога не так, как требует официальная церковь. Еще одна радость в жизни отца Серапиона — конечно, помимо допросов молодых ведьм — это выявить и взять с поличным сектантов. На задержания он отправляется сам, лично, возглавляя оперативную группу с таким выражением лица, что мне делается жутко.

Разумеется, его можно понять. Машенька Каменюк, отличная девушка, искала истину везде, но государственная церковь с попами, отожравшими рожи шире газеты, ее не привлекла, и она нашла религиозный приют в секте «Белая бригада». Секта была крупная, с хорошим финансированием, но случилось так, что крышевать ее стало некому (основной спонсор и защитник утек от российского правосудия в Лондон и думать забыл о своей «Бригаде»), а гуру решил стоять до конца и не отдать паству жадным попам за просто так. Ворвавшиеся в здание секты оперативники обнаружили сто пятнадцать свеженьких трупов: сектанты приняли яд и дружно переместились в рай, где гуру посулили или вечное блаженство за истинную веру. Среди новоиспеченных блаженных была и Машенька; Аскольд Каменюк, ее брат, через два месяца стал отцом Серапиона, со всеми отсюда вытекающими последствиями.

Это как раз тот случай, когда я Серапиона понимаю и даже не пытаюсь заикаться о том, что наша церковь — тоже секта, только очень большая. Папаша Серапиона крепко закладывал за воротник, матушке ни до чего не было, и Машеньку он, что называется, вырастил и выкормил. Я вижу, что человек в своем праве, и знаю, что на его месте поступал бы точно так же.

Но пока я оставался на собственном. И, когда оперативная группа во главе с Серапионом вложилась в ничем не примечательную квартирку в хрущевке, почувствовал себя неописуемо.

Сектанты закричали, дружно, громко и страшно. Мы миновали темный и захламленный коридор со вспученным линолеумом, а в гостиной, служившей молельным залом, увидели с дюжину перепуганных женщин всех возрастов и мордастого мужика, который по всей видимости был за главного: Серапион, оскалившись, уже заламывал ему руки. Молоденькая девушка в простеньком платье из дешевого ситчика кинулась к выходу, намереваясь прорваться на улицу; тщетно — я заученным, автоматическим движением перехватил ее за талию. Она взвизгнула, ударила меня в грудь костлявым маленьким кулаком.

— Товарищи! — официальное предложение на этот раз делает Дмитрий: Серапион все еще возится с гуру, а я удерживаю сектантку, которая выбивается, как разъяренная кошка. — Вы задержаны епархиальным следственным отделом до установления ваших личностей. Господин Арнтгольц, — это уже к гуру, — а вы арестованы по статье семьдесят один, пункт вэ: организация деструктивной тоталитарной секты.

Серапион издает невнятный, но явно торжествующий звук и на пинках выталкивает Арнтгольца в коридор. Сектантки плачут и причитают, призывая на головы хулителей истинной веры гнев Господний. Все, как обычно: сейчас мы затолкаем их по машинам и отвезем в отделение, откуда заблудших овец заберут родственники; Серапион еще пару дней будет пребывать в приподнятом настроении, а я…

И тут «моя» сектантка отколола номер.

Сперва я подумал, что у девушки начался истерический или еще хуже, эпилептический припадок: она затряслась, забилась, выгибаясь дугой, а на тонких бескровных губах выступила пена. Женщины заголосили.

— Доктора сюда! — заорал я, укладывая девушку на дряхлый диванчик. Длинные пальцы с красивыми розовыми ногтями впились в мою рубашку, дернули, и я невольно рухнул на пол, на колени, а девушка закричала. Сначала это были просто неразборчивые вопли, но вскоре зазвучали осмысленные слова.

— Падите… падите все пред видевшим Господа! Ибо… близок час, когда… Он откроется миру… и кара постигнет забывших заповеди Его!

Её побелевшие закатившиеся глаза были страшны.

— На колени… перед ним! — кричала девушка. — Ибо за его спиною Господь и великие ангелы… Вижу! вижу огненные крылья… Господь наш уже на Земле, Он идет! Ты же, Кирилл, меч Божий и правая рука Его, — дрожащие пальцы скользнули по моему лицу, словно девушка ослепла, — зачем ты стал гонителем ищущих правду и верящих Его слову? Зачем ты пришел к фарисеям и лжецам..? Зачем ты гонишь и истребляешь…

Я шарахнулся от нее, как черт от ладана. Вбежавший врач, худенькая маленькая женщина, с неженской силой вцепилась в сектантку и неизвестно, как, но умудрилась сделать ей укол. Девушка обмякла на диване, и ее узкое личико было нечеловечески счастливым, словно она наконец-то закончила долгую и трудную работу.

На мгновение все — и женщины, и епархиальные оперативники — застыли соляными столпами, ошарашенные и испуганные, а затем сектантки послушными марионетками опустились на колени, и глаза их — серые, карие, зеленые, без косметики, накрашенные аккуратно, безвкусно, молодые, в окружении морщинок — устремлены были на меня.

Как их уводили, как работали аналитики, как проводили оперативную съемку, я не помню. Просто сидел в кресле, окаменевший и бесчувственный, и бездумно таращился на здоровенный плакат на стене: Пастырь Добрый шествует по облакам, люди внизу простирают к нему руки, а вверху надпись: «Бог есть любовь». Потом меня очень деликатно потрясли за плечо. Я обернулся: Серапион.

— Ты как? — устало спросил он.

Я пожал плечами.

— Черт его знает. Шокирован, конечно.

Серапион помолчал, разглядывая Доброго Пастыря. Фотограф в последний раз щелкнул «Никоном» и закрыл объектив, собираясь уходить.

— Я думаю, это психологическая атака. В Казани был случай: такая же истеричка отвлекла на себя внимание, а гуру секты сумел сбежать, — он усмехнулся и презрительно добавил в адрес татарских коллег: — Профаны.

Я встал. Подчеркнуто аккуратно поправил галстук.

— А откуда она знает мое имя?

Серапион хмыкнул.

— Каширин, ты, к сожалению, весьма однозначная фигура.

Девушку звали Ульяна, родом она была из очень приличной и богатой московской семьи. Родители, с которыми Ульяна пребывала в полном расплеве уже год, заявили, что заберут блудную дщерь завтра, ибо не могут вот так просто сорваться в нашу кондовую провинцию, и сектантку-истеричку попросту заперли в одной из камер. Туда совершенно официально и пришли о. Серапион (глава епархиального следственного отдела), Ирина Полякова (врач), Кирилл Каширин (следователь).

Ульяна, сидевшая на койке, взглянула на нас исподлобья и не проронила ни слова. Полякова провела быстрый осмотр, сосчитав пульс и смерив давление, и заявила, что девушка в норме. Тогда за дело взялся Серапион.

— Итак, Ульяна, в ваших интересах отвечать на мои вопросы быстро, четко и правдиво. Вы понимаете?

Девушка подарила ему гордый взгляд королевы в изгнании, считающей выше своего достоинства общаться с быдлом, и отвернулась к окну.

— Вы меня слышите?

На сей раз Ульяна качнула головой.

— Ну вот и славно, — мягко проронил Серапион и вдруг рявкнул: — Где Арнтгольц?

Я вздрогнул, Ульяна же подпрыгнула.

Операция наша натуральным образом провалилась. Гуру секты даже не было в квартире, и отец Серапион пиночил совсем не того, кого надо. Собственно говоря, мордастый мужик — а это был не кто иной, как Вася Лютиков по кличке Лютый, снабжавший секту деньгами и проводивший контроль за жизнью паствы — получил по заслугам, однако же Серапион избегал смотреть в глаза подчиненным, периодически страшно матерился и выкурил за два часа пачку убийственных сигарет «Житан»…

— Я тебя, сучку, спрашиваю! Где этот ваш бык-производитель? Говори, давай, не зли!!

Ульяна с надеждой посмотрела на меня, однако следователь Каширин, впервые за полтора года надевший официальную форму епархии, был строже статуи Дзержинского, и тогда Ульяна заплакала.

На Серапиона было страшно смотреть. В емких и энергичных выражениях он расписал незадачливой сектантке все то, что собирается с нею проделать, особенно упирая на то, что привесит к ее трупу бумажку «Убита при штурме; попытка к сопротивлению», и ничего ему за это не будет. Я, человек бывалый, и то содрогнулся, что уж говорить об Ульяне. Она «сломалась», когда Серапион прорычал, что Господь в этом деле на его стороне: пылкая романтическая натура правдоискательницы оказалась не готова к подобному повороту дел.

Ульяна впилась пальцами в волосы и принялась раскачиваться взад-вперед, сдавленно шипя и причитая. Поначалу, как и в первый раз, слов я не разобрал, но потом…

— Ублюдок! — завизжала Ульяна. — Лживая тварь, ложный пастырь! Знай, слепец, Господь отвернулся от тебя, и идешь ты в яму! — она довольно осклабилась: — Огонь, смола и сера ждут тебя, нечестивец, попирающий имя Господа и дела Его! Тебе отмстится за нее… всемеро! Она вззвала к Господу, и Он услышал свою рабу, Марину! Истинно, истинно говорю тебе: не пройдет и года, как призовет тебя Господь на свой суд и тогда можешь не надеяться на Его снисхождение..!

Серапион, побагровевший, как бурак, сделал шаг вперед и ударил Ульяну наотмашь по щеке, словно хотел забить сказанное пророчице в глотку. Ульяна всхлипнула, и я увидел вытекающую из уголка ее рта алую струйку.

— Что же ты… — прошептала девушка, глядя на меня, — Кирилл! Почему ты молчишь, видя беззаконие? Ты, видевший Господа и Славу Его, ты… Почему же ты не веришь, ответь мне… Вот он, — палец Ульяны прошил воздух в направлении Серапиона, — воображает, глупец, что ему известно что-то о Господе… Но ты… ты же видел Его, ты же знаешь…

Я успел перехватить Серапиона до того, как он рванулся воплощать в жизнь свои недавние обещания относительно Ульяны. Держать его было трудно — все-таки Аскольд раза в два меня шире, но я старался.

— Стой, хватит, — шепнул я ему на ухо. — Ты же видишь, это просто больная женщина, истеричка.

Ульяна расхохоталась, звонко, с повизгиванием. От этого смеха меня замутило.

— Я вижу! — вскричала она. — Я все о тебе вижу, богохульник, иуда! Предатель! — слова вырывались из нее словно вода из зажатого шланга. — Или, ты думаешь, дела твои скрыты от господа? Я знаю, чем ты занимался в Слободке, семнадцать!

Я почему-то подумал, что не хочу быть в курсе таких вещей о своем начальнике. Но видно, в Слободке произошло что-то на самом деле нелицеприятное, потому что Серапион рванулся из моего зажима с утроенной силой, желая не просто ударить — убить. На клочья разорвать.

— Да она на понт берет - крикнул я. — Охрана!

— Пусти, Каширин, убью! — проревел Серапион, но тут лязгнула, открываясь, дверь, и я смог вытолкнуть обезумевшего шефа в коридор. Он отпихнул охранника и убежал.

Яростный пророческий накат сошел с Ульяны, и, полностью обессилив, она свернулась калачиком на койке, отвернувшись от меня к стене.

— И где же он? — промолвил я.

Ульяна дернула плечом.

— Понятия не имею, — устало проронила она. — Он не докладывал нам, где бывает.

— Я не про Арнтгольца говорю. Где же Господь, которого я видел?

Девушка усмехнулась.

— Если не хочешь, можешь не верить. Но у тебя слишком мало времени. Слишком мало.

Я покачал головой. Действительно, истеричка, пафосная и фанатичная. Много знает — что ж, мы ведь ведем разведывательную деятельность в отношении сектантов, почему бы им не заниматься тем же? Сотрудники епархии обычные люди, с родственниками, соседями и друзьями, и всех ртов не закроешь.

… А Арнтгольца наша группа взяла тепленьким — в сауне, через два часа после захвата штаб-квартиры. Сцена с допросом была разыграна Серапионом, чтобы выяснить, кто такая Ульяна, истеричка или пророчица.

Сейчас Серапион, должно быть, напивается у себя в кабинете…

— И вот еще что, — прошелестел голос Ульяны, когда я двинулся к двери, — кое-кто хочет сделать твоими руками очень грязную работу. Не оставляй дверь открытой.

Amen.

Первым делом я переоделся в своем закутке. С искренним облегчением стянул черную рубашку с капюшоном, скомкал и бросил за шкаф, надев вместо нее простую белую футболку с черным штампом WANTED на груди. Никогда больше не надену форму, чтоб ее черти взяли — действительно чувствую себя в ней инквизитором.

За шкафом и в самом деле что-то зашуршало. Наверно, черти явились за рубашкой. Ничего, ребята, берите! Я вам сейчас еще и штаны кину, новые, со стрелками. Или может быть пора снова тараканов травить?

Секретарь Серапиона Мила, девица с блаженным лицом и вечно собранными в дульку волосами, ушла обедать. Я аккуратно приоткрыл дверь и всунул голову в кабинет.

Картина была еще та: Серапион восседал, закинув ноги в остроносых модных ботинках на заваленный документами стол, и глушил водку из толстого стакана для виски. В пепельнице рядом дымилась сигарета, а прямо на «Епархиальном вестнике» лежала початая плитка горького шоколада. Заметив меня, Серапион икнул и махнул рукой:

— Заходи давай.

Я послушно вошел, прикрыл за собой дверь и сел в кресло у окна, которое неофициально считалось моим. Серапион с грохотом выдвинул ящик стола, вынул на свет божий второй стакан, плеснул в него водки и жестом бармена отправил по столешнице в мою сторону.

— Будь здоров.

— Будь, — поддержал я тост и пригубил спиртное. Н-да, все дело в перчике! Серапион довольно крякнул и налил себе по новой.

— Слушай, ты меня в такое дерьмо окунул, — буркнул он. — Понимаю: не нарочно, но все-таки.

Я что-то невнятно промычал. Конечно, в том, что совершенно посторонний человек бередит прошлое, приправляя свои речи специями-посулами гнева Божьего, приятного мало. Серапион осушил стакан одним глотком, отер губы и бросил мне лежавшую перед ним фотографию с надорванным уголком.

— Это мы в Ясной Поляне. За месяц до того.

Невероятно красивая девушка, зеленоглазая шатенка в легком цветастом сарафанчике и с сердоликовыми бусами на длинной изящной шее прильнула к широко улыбающемуся молодому человеку в футболке и джинсах, в котором я с трудом опознал Серапиона, изрядно пополневшего с той поры. Странно, я никогда не видел его в штатском: всегда, даже в жару, он носил форму.

— Где она сейчас? — поинтересовался я. Серапион раскурил погасшую сигарету по новой, потер веко.

— Работает в магазине спорттоваров. Учится заочно в педколледже, ее туда еле приняли. Мама умерла семь месяцев назад, она живет одна. Не замужем, парня нет. Видишь, я все знаю, ни на день не выпускал ее из виду, два с половиной года.

Я знаю, что после ухода Марины Серапион пытался покончить с собой, и длинные рукава формы сейчас скрывают следы от бритвы: резал вены Серапион со знанием дела, не вдоль, а поперек. Но вовремя струсил, так и не перерезав до конца.

— Иногда я хочу к ней сходить, — Серапион задавил окурок в пепельнице и принялся разламывать на кусочки шоколад. — Черт побери! — воскликнул он, провел по щеке ладонью. — Да мне мигнуть стоит, ее приведут! Ты, кстати и приведешь.

— Ни фига, Ася, — вздохнул я. — Не приведу.

— Правильно, — согласился Серапион. — Ты правильный мужик, Кирюха. Выпьем.

И мы выпили. Когда-то я терпеть ненавидел перцовочку да и водку в чистом виде употреблял редко. Как же давно это было — а теперь мне все равно; я пью и даже не пьянею. Здорово, не так ли?

— Знаешь, что там в Слободке произошло? — я попытался сказать, что эти откровения излишни, но Серапион только отмахнулся. — Я же ее там с поличным застукал. С новым е…рем. В первый раз в жизни тогда ударил женщину. Раньше думал, что убить — смогу, но ударить — нет, никогда. Ни в коем случае. А тогда я ее хлестнул по морде, чуть челюсть не свернул. И отмстил потом — как умел.

Так Петрарка превратился в Торквемаду. Я нахмурился: не хотелось мне барахтаться в этом вареве Серапионовых страстей. Ну, нас бросали. Мы бросали. Заурядный ход вещей. И так затем ломать человеку жизнь?

— Наплевать и забыть, Ася, — проникновенно сказал я. — Мало ли что было, живи настоящим…

Он горько усмехнулся.

— Ты-то сам живешь разве настоящим?

Я пожал плечами. Ничего не скажешь, уел.

— Стараюсь. Во всяком случае, не выворачиваюсь наизнанку в целях самобичевания.

— О ты остряк, — хмыкнул Серапион. — Твое здоровье, Киря, что бы я без тебя делал.

Мы снова выпили. И я заметил, что алкоголь все-таки дает о себе знать: голова становилась яснее вымытого стеклышка, а вот в ногах появилась тяжесть.

— Конечно, она психопатка, — продолжал Серапион, вытаскивая из пачки сигарету и щелкая зажигалкой. Что интересно, курева он мне никогда не предлагал. — Твою рожу весь город знает, мою, к сожалению, тоже. Психологическая атака, в рядах противника разброд и шатание… Кстати! Что там с Трубниковым? Наше дело?

Меня поражала и восхищала способность Серапиона моментально становиться трезвым в случае надобности.

— Чистый криминал, — соврал я. — Руденко, он ведет дело, считает, что смерть Трубникова — это месть наркодилеров за его журналистское расследование и разоблачительные программы. Из-за них опять в наркобизнесе передел сфер влияния.

— С ума сойти, — заключил Серапион. — А что твоя Анна там делала?

— Вообще-то она в том ресторане работает. Песни поет.

— Угу. Мадам вдова кричит, что Трубников был ее любовником.

Я очень выразительно хмыкнул.

— А чьим любовником он НЕ был?

— Эт-точно, — кивнул Серапион. — Я вот тут подумываю взять Анну к нам. Не должен такой уникум пропасть.

Как говорится, тут и сел печник. Звук моей отпавшей челюсти услыхали, должно быть, на другом конце города. Серапион хочет пристроить Анну в епархии? Поп за ведьму заступается? Ну все, ребятки, это, похоже, рак на горе свистнул, слон яйца снес и все куры в теплые края подались, от нашей церкви подальше.

— А то ее в секту затянут, — продолжал Серапион. — Или атеисты эти поганые обработают. Мормоны-масоны… Нет уж, такие ведьмы должны быть с нами.

Я демонстративно поковырял в ухе.

— Что-то слышу плохо. Анну к нам?

Серапион посмотрел на меня очень выразительно, словно хотел показать, как не любит глухих и тупых.

— Вот именно. Уже сейчас говорят, что в деле Трубникова замешана ведьма. А удостоверение епархиального служащего все эти рты заткнет. Разве ты сам об этом не думал?

— Думал, — признался я. — Но не об этом.

Все-таки быть Серапиону через пару-тройку лет митрополитом, с такой-то хитростью. По всему выходит, что Анна невероятный, редкостный талант, ходячая магическая бомба, и лучше держать эту бомбу при себе, не дожидаясь, когда идеологический противник сбросит ее тебе на голову. Умница. Восхищаюсь. Жаль только, что ум он бережет и употребляет в делах редко.

Серапион разлил по стаканам остатки водки, собираясь предложить новый тост — вероятно, за прогрессивное сотрудничество параномов и церкви — но тут дверь распахнулась натуральным образом с пинка, и в кабинет ворвалась Мила, растрепанная, с покрасневшим лицом и мокрыми глазами.

— Шеф… — пролепетала она. — Ульяна Ярославцева, ее… убили.

И Мила разрыдалась.

Тело Ульяны покоилось на койке, руки трупа аккуратно были сложены на груди. Сдавленно вскрикнув, Серапион вцепился в мое плечо.

Всмотревшись в небольшой круглый предмет на полу возле стены, я почувствовал, как недавно выпитое резко запросилось на выход — это оказалась отсеченная голова сектантки, и страннее всего была написанная на лице самая настоящая радость. Восторг. Блаженство.

— Аскольд, — прошептал я. — Мне больно.

— Кто… — Серапион, судя по голосу, пребывал в панике. — Господь великий и всемогущий… какая жестокость…

Кое-как я вывел его в коридор, где Серапион привалился к стене и закрыл лицо ладонями. Широкие плечи моего начальника сотрясались от рыданий, и я не знал, что потрясло его больше: то, что в самом сердце епархиального следственного отдела совершено жестокостью и наглостью преступление или то, что Ульяна, по всей видимости, счастлива была принять такую смерть.

Епархиальные эксперты выяснили, что Ульяна скончалась четверть часа назад. Тело обнаружил охранник, который увидел, что показания счетчиков температуры подпрыгнули в камере сектантки до критической отметки — он решил, что девица умудрилась сохранить при обыске зажигалку и теперь что-то запалила, намереваясь улизнуть под крики о пожаре. Однако данные счетчиков очень быстро вернулись к норме, а в камере доблестный страж нашел труп, отсеченную голову и сломанный меч, орудие преступления.

Сейчас меч лежал на Серапионовом столе в пластиковом пакете для улик. Сам Серапион, совершенно трезвый и внешне абсолютно спокойный, просматривал записи камер наблюдения. Я представлял себе, что у него творится на душе (сам ощущал примерно то же омерзительное чувство удивления и собственной беспомощности), и к удивлению своему понимал, что почти горжусь им. Отлично держится, мерзавец; вспышка истерики в коридоре была всего лишь секундным проявлением слабости, после которого отец Серапион моментально мобилизовался и пошагал работать с равнодушием автомата.

— Ничего, — заключил он, нажав на кнопку пульта и вырубив видеомагнитофон. — В камеру никто не входил.

Я криво усмехнутся.

— Похоже, Ульяну убил призрак.

— Похоже, — неожиданно согласился Серапион. — Незримо прошел мимо камер, отсек девочке голову, бросил саблю и был таков. Это, по-твоему, я должен сказать ее родителям и прессе?

Я пожал плечами.

— Не знаю. И потом, не мне учить тебя прятать концы в воду.

— Шутник, — проронил Серапион без улыбки. — А умнее идеи есть?

Я покосился на пакет для улик и брякнул:

— А это не сабля, Ася. Это катана.

Серапион хмыкнул и спросил по-китайски:

— И Ху Ли? — затем полюбовался на мою вытянувшуюся рожу и перевел: — Ну и что?

— Ничего. Так, для общего развития.

Серапион устроился в кресле поудобнее и вынул из пачки сигарету.

— Ладно, — вздохнул он, демонстрируя безграничное терпение и смирение. — Валяй, рассказывай.

— Ну… это меч японских самураев, — начал я. — Им наносят очень глубокие рубленные раны. Кстати! Во время Второй Мировой катаны запросто перерубали ружья юсерам. И все остальное тоже.

— Угу, — проворчал Серапион. — Мораль: наш убийца самурай. Так родителям покойной и скажу.

А я в этот миг застыл, внезапно увидев, как встали на свои места события вчерашнего и сегодняшнего дня — безумно, невероятно; мой разум сопротивлялся извращенной логике происходящего, однако я понимал, что все было именно так. На мгновенье реальность утратила цвет и звук, смазалась, отступая на задний план, и я увидел две сменившие друг друга картинки: блеск катаны в туалете «Парадиза», тело Трубникова на полу; лицо Ульяны — спокойное и счастливое, а на глаза наползает смертная пелена.

До этого стоявший, я осел в кресло, испугав Серапиона возможным повторением «подозрения на инсульт». Сотовый завибрировал в кармане джинсов; я вынул его негнущимися пальцами, не совсем понимая, что делаю.

— Каширин? — голос прозвучал с извращенской радостью, и я почувствовал запах цветочных духов. — Ты быстро соображаешь, умница моя. Только не болтай, о чем додумался, в дурку свезут.

— Варахиил? — пролепетал я заплетающимся языком. — Это все ты?

Услышав имя звонившего, Серапион вскинул голову и нахмурился.

— Она не вовремя начала кукарекать о делах не по ее разуму, — объяснил Варахиил. — А у меня есть запасной меч, милый, помни об этом.

И трубка разразилась издевательскими короткими гудками. Я надвил на кнопку отбоя (с первого раза по ней не попав) и засунул телефон в карман (опять же не попав сразу). Серапион задумчиво наблюдал за тем, как я ковыряюсь с вещами, а затем поинтересовался:

— Варахиил? Кто это?

— Так, знакомый, — промямлил я с совершенно мне не свойственной кривенькой гримаской. Серапион посмотрел на меня весьма и весьма выразительно.

— А с чего у него имя архангела?

Я истерически хихикнул и пожал плечами. Действительно, с чего бы… у него бы… архангельское имя..?

— Это кличка, — сказал я как можно беззаботней. — Кличка такая.

— Понимаю, — кивнул Серапион и, протянув руку, снял с полки роскошный альбом религиозной живописи. Сверившись с оглавлением, он открыл его на нужной странице и придвинул ко мне.

«Николай Крапивенцев „Восемь“» — прочел я и стал рассматривать то, что можно было бы назвать парадным корпоративным портретом. Архангелов действительно оказалось восемь, и изображены они были, насколько я понял, совершенно неканонично (Архангел Михаил, к примеру, был облачен в форму генерала МЧС, а Рафаил держал в руках стетоскоп), хоть и с крыльями невиданных размеров.

— Забавно, — признал я. — Этого Крапивенцева еще не отлучили?

— А смысл? Он ведь псих, в дурдоме навечно. Однако картина оригинальная. А вот, — Серапион постучал пальцем по одной из фигур, — тезка твоего друга. Архангел Варахиил.

Он скромно стоял во втором ряду, улыбающийся, черноволосый и кудрявый. С букетом васильков и ромашек в руке.

* * *

Я ушел домой в полном смятении духа, пожаловавшись Серапиону на головную боль и туман в глазах и вытребовав под это дело отгул. Альбом с занимательной картинкой я забрал с собой, наварил кофе антрацитовой черноты и сел на кухне с лупой изучать живопись психа.

Журналист всегда сохраняет спокойствие — ему крайне необходима холодная, здраво соображающая голова, чтобы лезть в гущу событий, этой самой головою не рискуя. Случиться действительно может всякое, и ни к чему лишаться работы или здоровья по банальной глупости или из-за неумения держать себя в руках. Не очень хорошо, например, получилось, когда моя коллега по газете Лина Седакова, вместо того, чтобы писать репортаж об автокатастрофе с места событий, грохнулась в обморок. И я решил вспомнить прошлое и пойти к ныне происходящему с позиций журналиста, которому всякая чертовщина до одного места, и божественное тоже.

Открыв альбом, помимо вполне канонических икон византийского письма, я обнаружил, кроме Крапивенцевского полотна, еще массу, занимательных картинок. Впечатлили меня «Рафаил и Товия» работы Макса Трахтенбурга, радостно распивающие пивко да под рыбку весьма любопытный, кстати, вариант примитивизма. Михаил Архистратиг в серпентарии тоже был неплох, и очень порадовал Иеремиил в белом халате продавца за прилавком с весами. Я искренне посмеялся над миниатюрной «Благовещение», где бедолагу Гавриила приняли за взломщика, но смех мой быстро иссяк, когда я прочел в аннотации, что талантливый живописец Хапенков покончил с собой, поняв, что «божественное не должно изображать в комичном виде».

Психопат Крапивенцев, по всей видимости, и не думал обхихикивать небожителей, пойдя по пути придирчивой разумности: мол, если вы — Исцелитель, то и стетоскоп вам в руки, а то к рыбе любой дурак — ах, пардон, примитивист! — пиво подрисует, и еще какой-нибудь разворот добавит. Что ж, вполне современный подход.

На Варахиила в васильках и ромашках я взглянул в последнюю очередь и вздрогнул: сходство было разительное. Однако мой скептический ум ставил сверхъестественные версии на последнее место, и я быстро придумал следующий вариант: некий гражданин не поладил с «крышей», сдвинувшись на религиозной почве, и возомнил себя архангелом, после чего решил, что недурно и мечом помахать, защищая красивую девушку от воображаемых бед. При зрелом размышлении эту версию я отмел: чокнутый-то он чокнутый, и на всю голову, а вот как прошел мимо камер слежения и проник в запертую каморку сектантки, не отпирая дверь?

И тогда я испугался. По-настоящему, до дрожи в коленках. Многие люди относятся к сверхъестественным существам примерно как к тигру в зарослях: может быть, он там есть, может быть, нет, и, разумеется, тигры существуют как вид, но вот лезть в эти кусты, чтобы выяснить наличие или отсутствие хищника совершенно незачем. Я сам так думал — а тигры вдруг вышли из-за кустов и стали расхаживать вокруг меня.

Некоторое время я таращился на корпоративный портрет без единой мысли в голове, ничего не понимал и боялся, боялся и ничего не понимал. И раздавшийся телефонный звонок заставил меня подпрыгнуть на табурете.

— Кирилл, это ты?

Я вздохнул с невольным облегчением.

— Привет, Глеб. Что как, рассказывай.

Глеб на том конце провода издал невнятное хныканье, из чего я сделал вывод, что дела у него плохи, как никогда.

— Кирилл, это… слушай…, - Глеб помялся еще, а потом выпалил: — У тебя двухсот рублей взаймы не будет?

Дела не просто плохи, а отвратительны: Глеб никогда ни у кого не просил в долг, считая это занятие унизительным, делающим из человека нищего, побирушку. И, тем не менее, я позавидовал старому другу: ему просто есть нечего, а я, похоже, скоро с крышей попрощаюсь.

— Не вопрос, Глебец, есть, конечно, — ответил я. — Как твое творчество?

Глеб горько усмехнулся.

— А что творчество? — проронил он с тоской. — Мне, Кирилл, карандаш купить не на что. И жрать нечего.

Сказанное прозвучало так, словно в неудачах и бедах Глеба по жизни виноват я, хотя, конечно, он ничего подобного не имел в виду.

— У нас в отделе есть место аналитика, — предложил я, вспоминая, как зазывал Глеба в епархию полгода назад. Какую пронизанную высоким пафосом речь прочел он мне тогда! Мол, сие ремесло грязнее грязи, и не собирается вкалывать он с теми, кто извратил чистое учение Господа нашего. Что, интересно, Глеб скажет мне теперь, когда судьба загнала его в угол?

— Слушай… ну… это… — засуетился Глеб. — Когда прийти?

— Можно завтра, — сказал я. — Подходи после одиннадцати к отцу Серапиону, скажешь, что хочешь быть аналитиком. А денег я тебе после обеда дам, мне просто во вторую смену.

Глеб шумно засопел в трубку.

— С-спасибо, Кирилл! — воскликнул он. — Спасибо тебе!

Да всегда пожалуйста.

Положив трубку, я отвернулся от телефона и увидел, что в дверях комнаты стоит Джибрил, подпирает косячок с этаким невинным видом. Я приложил титанические усилия, чтобы кое-как унять бешено стучащее сердце и более-менее спокойно осведомила:

— Ты что, через стену прошел?

— Ну почему сразу через стену? — дернул плечом Джибрил. — Дверь не заперта, только и всего.

Да. Возможно, пребывая в смятении и страхе непонимаемого, я действительно забыл прикрыть дверь. Только раньше со мною такого не случалось. Впрочем, все когда-нибудь делается в первый раз.

— Варахиил сегодня убил человека, — я пытался говорить ровно, но то и дело давал петуха. — Отрубил голову молодой девушке. По-моему, Анна его уже боится, а когда она узнает…

— Она знает, — проронил Джибрил. — Очень недовольна. А ты, я так вижу, в панике.

Я не стал этого отрицать; вероятно, мой вид был довольно красноречив. Джибрил прошел в комнату, сел на диван и вольготно вытянул ноги. Сегодня вместо костюма на нем был шикарный прикид гражданина, который не особо дружит с головой: видавшие виды кеды с разноцветными звездами, ярко-желтые джинсы и камуфляжная футболка, порванная на груди, мол, нате стреляйте.

— Я понимаю твой страх, — заявил Джибрил, — и в нем нет ничего стыдного. Ты видел два жестоких убийства с интервалом в девятнадцать часов, а еще столкнулся с тем, что не можешь объяснить с позиций своего критического разума. Я прав? — спросил он с полуутвердительной интонацией. Мне оставалось только кивнуть и опуститься на стул.

Джибрил смотрел на меня с печалью и сочувствием.

— Как жаль, что на твоем месте не оказался Аскольд Каменюк, — сказал он. — Вот кто искренне и радостно ждет случая, который ему никогда не выпадет.

— Я бы с радостью с ним поменялся, — прошептал я, изучая узор на обоях так пристально, словно мелкие букетики по желтоватому полю были самым важным в жизни. Джибрил усмехнулся.

— К сожалению, он не может того, что можешь ты.

Я кивнул.

— Он не визионер.

— Вот именно, — согласился Джибрил. — Отец Серапион ни морально, ни физически не сумел бы вынести того, что имеешь способность увидеть ты.

Я молчал. Весь мой мир в эту минуту застыл на краю бездонной ямы, и мне было совершенно ясно, что вот-вот произойдет падение, и уже нет никакой возможности от него удержаться. Еще немного…

— Нравится тебе мой снегирь? — неожиданно сменил тему Джибрил и гордо выпятил грудь, демонстрируя потертый кругляш значка, действительно со снегирем.

— Ничего себе, — кивнул я, решив уже ничему не удивляться.

— Ты живых снегирей видел?

— Видел, — ответил я, искренне не понимая, при чем тут снегири, и на время представив свою реальность порождением бреда кого-то вроде Кафки или Пелевина.

— Чудесно, — сказал Джибрил с такой интонацией, как будто речь шла о чем-то вроде бутерброда с икрой. — Расскажи.

Тогда я сел подробнее и, отчего-то понимая, что рассказ о красногрудой птице чем-то очень важен для существующего положения дел, заговорил:

— Мне было тогда лет двенадцать. Весна в том году была серая, сырая и неуютная, всю зиму я то грипповал, то сопли подхватывал. Больше всего, помнится, я хотел сходить на Масленицу в парк: обещали гулянья, карусели, блины, сражения рыцарей, а все угощения бесплатно.

Но в тот день никуда я не попал. Мой приемный отец потерял кошелек и от души вкатит мне ремня за воровство. Тогда я впервые заплакал, и не от боли — а ремень был солдатский, со здоровенной пряжкой, а от обиды. Ведь никакого кошелька я не брал! Но на меня в то время сыпались все шишки, и за дело, и не по делу. Кошелек, кстати, потом нашелся — он завалился за диван, но передо мной никто и не подумал извиниться. В общем, родители с братом ушли в парк, а я остался дома один. Сидел у окна, всхлипывал, смотрел на грязную унылую улочку с кривенькими частными домиками под низко нависшим небом, и все кругом было таким беспросветным и мрачным, что я окончательно отчаялся.

И вдруг откуда ни возьмись на ветку дерева под окном села чудесная птица. Небольшая, с яркой розовой грудкой… я никогда раньше не видел снегирей, но сразу догадался, что это он. И я застыл у окна, совершенно зачарованный и, кажется, даже перестал дышать. Снегирь сидел неподвижно минут десять, а потом вспорхнул и улетел. А я оставался у окна до темноты, все ждал, что он вернется. Но он не вернулся.

Я рассказывал и поражался тому, что говорил гладко, как по писанному и совсем не в своем разговорном стиле. А потом будто свет вспыхнул перед глазами, и я на мгновение застыл, окаменел, понимая…

— Постойте… — прошептал я, и язык мой едва ворочался. — Но ведь… я же вырос в детском доме! У меня никогда не было приемных родителей! Что же…

Джибрил качнул головой, словно не ожидал иного.

— Все абсолютно верно, — заметил он. — И ты сейчас рассказал как раз о той жизни, которую мог бы прожить немного в иной ситуации, — Джибрил вздохнул, как если бы на что-то решался и сказал: — Надень-ка вот это.

Брошенным его рукой предметом оказались темные очки с погнутой дужкой и полустертой наклейкой фирмы. Я послушно надел их, стараясь не думать, зачем это делаю.

А потом…

Теперь, вспоминая о случившемся, я понимаю, что тогда на миг потерял сознание и потому не увидел момента превращения. Когда же способность воспринимать и размышлять вернулась ко мне, то первым делом я увидел свет, белый и нестерпимо яркий. Очки действительно оказались нелишними — без них я наверняка бы лишился зрения. Но свет полыхал недолго: вскоре я различил высокую фигуру, бывшую его источником, и подумал, что, может быть, ослепнуть стоило.

Шутовской наряд исчез бесследно. Джибрил теперь был укутан в невесомую искрящуюся хламиду бледно-голубого цвета, украшенную серебряным шитьем. Его рыжие волосы стояли дыбом, словно их раздумывал незримый ветер, и образовывали вокруг головы огненный нимб, за спиной трепетали гигантские крылья, и в перьях то и дело вспыхивали маленькие молнии. Но более всего меня поразили глаза Джибрила — зеленоватые и прозрачные, без зрачка и радужки, слепые и страшные, взиравшие на меня в упор.

«Ибо за его спиною Господь и великие ангелы…». В сознании мелькнула мысль, что я сошел с ума, сразу и окончательно. Вот и вышел тир из-за кустов во всей вскоре красе — жаль, что я не имею ни моральных, ни умственных сил это оценить.

Когда Джибрил простер руку и коснулся моего лба, я подумал, что тут-то мне и придет конец. Однако пальцы оказались вовсе не огненными, а приятно прохладными, и страх исчез — я ощутил физически, как ужас стекает с меня тусклыми, мутно-серыми каплями, уступая место какому-то спокойному безразличию, очень похожему на отупение.

— Не бойся, — донесся голос откуда-то издалека. — Я не причиню тебе вреда.

— Какая резкая смена имиджа, — прошептал кто-то моими губами; видимо, не поддававшаяся шоку часть сознания решила проявить напоследок юмор и браваду. Вдалеке усмехнулись — будто зазвенели незримыми колокольчиками.

— А ты молодец. Стойкий парень. Когда я досчитаю до пяти, ты снимешь очки. Один… Два… Три… Четыре… Пять… Все, снимай.

Я подчинился. Сияние угасло; Джибрил расположился на диване в своем привычном облике, сменив пестрое тряпье на уже знакомый мне светлый костюм.

Ангел? Этот тут гороховый — ангел? И тот маньяк с катаной и букетиком тоже?

Мне стало страшно за тех людей, что в них верили. Добрые, всемилостивые, всеблагие — и способные запросто снести голову невинному человеку. Я ощутил, как уходит наведенное спокойствие, и во мне вскипает гнев, гулко бухая кровью в висках, и обрадовался, что отказался от веры.

— Мне следует…, - в горле стоял омерзительный сухой ком, пришлось сглотнуть, — встать на колени?

— Ну что ты, — отмахнулся ангел, — это совершенно лишнее. Подобные мне не нуждаются в почестях, которые оказывают люди.

— Я визионер и поэтому могу видеть тебя в твоем настоящем облике. Другие не могут? — уточнил я.

Джибрил утвердительно качнул головой.

— Именно так. Таких, как ты, очень мало… Покойная Ульяна, к примеру, была очень, очень одарена. Она имела возможность видеть суть вещей, — Джибрил усмехнулся. — Конечно, мой друг поторопился махать катаной…

Его друг поторопился… Когда я вспомнил мертвое счастливое лицо Ульяны, меня замутило. Вот как, получается, они поступают с одаренными. Вот что ждет в итоге и меня.

— Она сказала правду? — как можно более безразлично осведомился я. — Я видел Господа и Его Славу?

Джибрил усмехнулся, устало и грустно, и почему-то во мне кровь остыла от этой совсем не страшной, в общем-то, усмешки.

— Видел, — кивнул он. — Того, кого вы, люди, называете Господом, сейчас видят многие. Вернее сказать, ту. Сейчас человеческий мир стоит на пороге Второго пришествия, — Джибрил поморщился, потер переносицу, — которое может и не состояться.

Я уже почти все понял и теперь сидел с абсолютно ясной головой без единой мысли и видел, как дрожат положенные на колени руки.

— Бог женщина? — спросил я.

— Ой! — скривился Джибрил. — Гендерная принадлежность для Него неважна, Совершенный, если вникать, не мужчина и не женщина. Все, конечно, ждут Его в том виде, в каком Он запечатлен на иконе…

— … однако это будет молодая женщина среднего роста, которая красит рыжие волосы в черный цвет, — закончил я. Меня знобило, хотелось выпить аспирина, укутаться поплотнее и заснуть, чтобы потом, проснувшись, не вспомнить обо всем, что со мной случилось.

— Не факт, — заметил Джибрил. — Да: Анна Бог, если тебе так удобнее ее именовать, однако она не хочет быть Богом, выполнять свою Миссию и умирать в застенках как ведьма. Решила прожить обычную жизнь ничем не примечательного человека, лицо ангела исказила гримаса душевной боли. Дорогой мой Кирилл… ты даже представить себе не можешь, какая это катастрофа.

«Дорогой Кирилл» действительно не мог. Да и не хотел.

— Это как-то связано с моими видениями? — поинтересовался я и сам удивился своему тусклому, безжизненном голосу. Зачем и кто ткнул пальцем и выудил среди шести миллиардов человеческих песчинок именно меня? За что я, а не кто-то другой, вынужден сейчас сидеть перед ангелом и беседовать о вещах, которые разум человеческий вынести не способен?

— Немного теории, — академично начал Джибрил. — Земля не единственная обитаемая планета; Ушедший Управитель создал восемь разумных миров в разных пластах Вселенной. Однако после того, как пал Светоносный — вы, люди, зовете его дьяволом; случилось вот что: смертные получили свободу выбора и развития, возможность идти собственным путем. И это привело к тому, что самопроизвольно стали возникать вариации разумных миров. Между ними ее было принципиальной разницы, имелись некие отличия в деталях. Ваш двойник Ким, например, был женат дважды. Проблемы начались после того, как наш Совет понял: если количество вариаций достигнет некой предельной цифры, то это приведет к нарушению необходимого равновесия и неизбежной гибели Вселенной. Тогда и возник проект «Миссия»: в одной из вариаций происходит появление и смерть Божества. Детали опущу; суть в том, что после акта Воскрешения все прочие вариации уничтожаются.

— Жестоко, — выдавил я. Перед глазами вспыхивали алые искры, я чувствовал, что вот-вот потеряю сознание.

— Жестоко, — согласился Джибрил. — Но мы храним равновесие, и ты мог бы только порадоваться, что живешь в мире, избранном, чтобы уцелеть. Однако Бог решил оставить Миссию, и хорошо, что смертные не знают, что им осталось всего двадцать лет бытия. Нам, впрочем, тоже.

И стало темно.

Долгое время я пребывал в странном сером тумане, плотном и вязком. Вокруг меня сцепились какие-то люди, неинтересные и ненужные, что-то делали со мной — я не мешал. Зависнув в сером тумане, я почти радовался тому, что пусть на какое-то время, не насовсем, но избавлен от необходимости возвращаться в мир, который никогда уже не будет спокойным и познаваемым.

Туман касался робкими влажными лапками, утешал и успокаивал. Мне не было больно и страшно; туман говорил едва слышно, что моей вины ни в чем нет, и я охотно ему верил. Сказанное Джибрилом порой проявлялось в голове яркими образами: желтое небо с вываренным добела солнцем, трубный гул, люди и звезды, рассыпающиеся в пыль, и страшные сны, вылезающие из зеркал. Тогда туман шептал, что ничего такого нету, я болен, и все это снится, и скоро пройдет. Тогда я вспоминал жизнь своего двойника, которая могла бы стать моей, не измени этот мир несчастное божество, не желающее быть богом — семья, дети, друзья вместо тоски и горя вечного одиночки; туман содрогался, покалывал мне кожу, убеждал все жарче: это болезнь, но скоро все пройдет, придя в относительный порядок.

Но я знал, что туман ошибается. Небо свернется в свиток, а обугленные птицы не сумеют долететь до земли, ибо твердь станет жидким пламенем, как в начале времен. Космос лопнет, как попавший на гвоздь мячик, и все вновь вернется к Хаосу и темной бездне вод без всякого намека на разум и свободу выбора, что на самом деле способна лишь губить. Я почему-то очень много знал.

Потом из тумана выдвинулось серое лицо Ирины, похожее на восковую фигурку. Ты ведь умерла, Ирэн, сказал я. Не знаю, ответила она. Я думала, что смерть это вечная тьма и беспамятство, но вот ведь как вышло… я помню. Что я убил тебя, Ирэн? Ты все сделал правильно, она попыталась улыбнуться. Я бы и так умерла, подумаешь, еще пара дней боли. Так что спасибо, Кирюша, и не вини себя. Мне правда хорошо. Ир, что мне делать, спросил я. Зачем-то они ведь выбрали меня… зачем? Ничего не делай, Кирюша, ответила Ирина, тут без нас разберутся. Отдыхай, хороший мой, я тебя люблю…

Я хотел удержать ее, но Ирина растаяла, растеклась по серому фону, сливаясь с туманом. Кажется, я заплакал, и туман стал еще гуще, он впитывал мои слезы, скользя по лицу, и за ним кто-то был, но мне не хотелось знать, кто именно.

Снегирь сидел на ветке яркое пятнышко в серых мартовских сумерках. Осыпался пеплом на грязный снег.

Туман развеялся постепенно. Сперва он слегка отступил назад, и я смог вдохнуть свежий воздух. Пахло соснами и яблоками, светло и тревожно, но очень приятно. Голова прояснилась; я внезапно ощутил, что вновь мыслю, чувствую тепло, легкий ветерок, касающийся кожи, осознаю свое тело — я сижу на чем-то твердом, но удобном, на коленях не то книга, не то тетрадь, и пальцы лежат на прохладной странице. Стоило мне воспринять эту страницу во всех подробностях — гладкая, с острыми краями и загнутым уголком — как туман отступил окончательно, и я увидел, что сижу в кресле на балконе, выходящем на лес и небольшую речку. Светило солнце, подбираясь к зениту, по ярко-синему небу скользили легкомысленные перышки облаков, и ветер носил по воздуху пряди паутинок. Опустив глаза к тетради на коленях, я прочел:

А лето уходит. Иные заботы

Теперь настают у усталой земли.

Застегнуто небо на след самолета,

Последняя ласточка кружит вдали.

Я вскинул голову. Высоко-высоко полз по синеве самолет, оставляя за собой пушистый инверсионный след. Неужели на самом деле осень? Начало сентября? Конец августа?

Позади, в комнате послышались шаги, и на балкон вышла девушка, коротко стриженная миловидная блондинка в голубом халате. Она склонилась надо мной и ласково-увещевательным голосом промолвила:

— Пора делать укольчик. Дайте мне руку, будьте умницей.

— Кто вы? — спросил я. Голос прозвучал непривычно и оттого неприятно. — Где я?

Девушка ахнула и всплеснула руками. Заготовленный для укола шприц выпал из ее пальцев, прокатился по полу.

— Это больница? — осведомился я, хотя уже догадался, каким будет ответ. Блондинка успокаивающе погладила меня по плечам и проговорила, глядя в глаза:

— Я сейчас доктора приведу. Вы только не волнуйтесь.

И она убежала. Я сел в кресле поудобнее и стал смотреть за реку. Березки там были совсем еще зеленые, но я уже чувствовал непонятно, как, но чувствовал, что в их зелени не сегодня-завтра возникнут золотые нити. Осень неслышно движется по траве; я пробыл в тумане месяц. And summers lease hath all too short a date…

Врач выскочил на балкон с весьма живописной физиономией. Я узнал его — лицо Андрея Дюбре всегда было выразительным. Этакий вечный первоклассник, румяный и взлохмаченный. Теперь на лбу у Андрея возникли залысины, глубже обозначились мимические морщины, и это делало лицо похожим на испорченную маску.

— Привет, Андрей, — сказал я. — Это дурка, да?

На несколько секунд врач закрыл глаза.

— Помнишь, кто ты?

Я кивнул.

— Каширин Кирилл Александрович. Если девятнадцатое августа прошло, то мне уже двадцать семь. Я работаю в епархиальном следственном отделе.

Губы Андрея дрогнули, расползаясь в улыбке.

— Ты вернулся, — выдохнул он. — Ты вернулся…

* * *

Из больницы меня выписали второго сентября, когда Андрей пришел к выводу, что я уже в норме. Если верить его рассказам и записям в карте, то я был совсем плох: сидел в полном трансе, на вопросы не реагировал и изредка разражался криками о конце света и грядущем хаосе, хорошо еще, что не буйствовал и не делал под себя. По мнению Андрея, который побеседовал с Серапионом, два бессмысленно жестоких убийства настолько меня потрясли, что организм, повинуясь защитной реакции, впал в ступор.

Я не стал рассказывать о том, что видел архангела Гавриила во всем сиянии его Славы и Господа Бога в физическом воплощении. Мы напоследок побеседовали о нашем приютском детстве — у Андрея была кличка Воробей; не знаю, отчего, но я защищал его от старших ребят — и разошлись с намерением встретиться как-нибудь и посидеть за кружечкой безалкогольного пива, что естественно, никогда не будут выполнено.

В плане работы проблем у меня не было: радостный Серапион позвонил и поведал, что место следователя остается за мной. В деле Трубникова сдвигов не произошло: менты и прокуратура рыли землю пятками в поисках улик и виноватых, однако ничего у них не получилось — Небеса следов не оставляют. Документы по поводу Ульяны уже заложили в архив епархии: разглашать детали того, как Серапион упрятал концы в воду, я не имею права, однако не могу не заметить, что начальник обработал это дело с ювелирной точностью и красотой.

На рабочем месте я появился аккуратно в девять часов. Мой закуток, благодаря, видимо, стараниям Милы, был аккуратно прибран, вечный беспорядок на рабочем столе разобран бумажка к бумажке. На полке лежала стопка газет, «Епархиальный Вестник» и местный «Город Мастеров»; на улице стоял совсем летний день, я открыл окно и сел читать, ожидая прихода Серапиона или кого-нибудь из аналитиков.

Одна из статей была отчеркнута красным маркером; по всей вероятности, до меня газета побывала у Серапиона. Речь шла о молодой женщине православной веры, коя удостоилась чести лицезреть ангела Божия. Она поведал ей, что близок конец Света и Страшный суд, а посему надо молиться, делать добрые дела и срочно воцерковляться тем, кто еще этого не сделал. Официального комментария к статье не было. Я подумал, что скорее всего у очевидицы не все в порядке с головой — во время работы в газете насмотрелся на таких экзальтированных дам, к которым по вечерам прилетали инопланетяне на предмет любовной связи; хотя кто знает? Может быть, ей действительно повезло. Как мне.

Я отложил газету и подошел к окну. Внизу расстилались темно-зеленые волны парка; в шевелюре деревьев уже проглядывали желтые и рыжие мелированные пряди. Зонтики открытых кафе с нашего восьмого этажа напоминали крышки от пивных бутылок; скоро зарядят дожди, и зонтики закроются — до весны.

Весен нам обещано двадцать. А потом — здравствуй, Ничто.

Ветер вздыбил зеленое лиственное озеро. Я хотел было закурить и даже достал из кармана пачку сигарет — только сейчас обратил внимание на марку: простенькие «Союз-Аполлон Легкие», никогда таких не покупал — но потом вдруг передумал и убрал курево обратно. Чувство спокойствия и ясной умиротворенности не покидало меня, однако впервые со дня выписки я вдруг подумал, что изменился. Стал совсем другим, словно я-прежний испепелен был сиянием Божественного величия, истаял в сером тумане. Закрыв окно, я приблизился к шкафу, повернул ключ и взглянул в запыленное зеркало на внутренней стороне дверцы.

Конечно, я видел себя после выхода из тумана, да и сегодня поутру брился не на ощупь, а перед зеркалом, но сейчас вдруг посмотрел на отражение по-иному, более осознанно. Вроде бы ничего не изменилось, но я заметил несколько седых ниток на висках и еще — усталость во взгляде, такую, словно вкалывал сутки без сна и отдыха. Не прибавляют радости большие знания, несмотря на знакомую, привычную внешность, я — больше не я. Перемена неуловима, но она есть.

— Ну-ка, красавец, глянь на меня.

Я обернулся. В дверях стоял Серапион, за это время изрядно размордевший. Ему пора было заказывать новую форму: черная рубашка едва не трескалась на животе.

— Хорош, хорош, — кивнул он, оглядывая меня, — Все девки румяные твои будут. Как самочувствие?

— Прекрасно, — я закрыл шкаф и сел на стул. Дивное ощущение — сидеть в присутствии стоящего начальника. А что, теперь можно — я ведь псих, да и на всю голову. — Готов к труду и обороне.

— Узнаю Каширина, — обрадовался Серапион. — Вот тебе дельце для разгона: политех, факультет психологии, третий курс, группа «А». Поступил сигнал на студентку Кильдей Юлию Петровну. Предположительно ведьма. Угрожала соседке по общежитию, которая положила глаз на ее парня; соседка сейчас в больнице с острым аппендицитом.

— Неплохо учебный год начинается, — заметил я. — Но если есть подозрение на малефиций, то почему ей повестка не выслана?

— Специфика факультета, — с неудовольствием ответил Серапион. — Настоящий психолог в какой-то степени всегда паранорм. Другое дело, что мы обязаны пресекать вредоносные действия, и тут уже нет ни специфик, ни льгот. Основные разбивки тут, — он продемонстрировал тонкую светло-зеленую папку, — ознакомься и выезжай. На летучку можешь не ходить.

Отлично. Не люблю летучки и всяческие собрания — на них чересчур отчетливо понимаешь, что жизнь есть сон. А на факультете психологии у меня сохранились знакомые еще с журналистских времен.

Если у местного педа было четыре уютных, разбросанных по городу корпуса, то политех размещался в единственном циклопическом здании о восьми этажах, выпиравшем утюгоподобной мордой на Октябрьский проспект и нависавшем над ним подобно злому учителю над нерадивым учеником. Покрашено оно было в безрадостный серо-бурый цвет, и я от всей души посочувствовал студентам, коим приходится грызть гранит науки в столь угрюмой alma mater. В маршрутке я успел просмотреть документы по делу и теперь направлялся прямиком в западный сектор здания, где размещались гуманитарные факультеты; сперва собирался зайти в деканат, навести о Юлии справки, но потом передумал просить о помощи официальный лиц и пошел к расписанию. У застекленной доски толпились человек десять, списывали график занятий; я умудрился высмотреть, что у группы 3-А практикум по социальной психологии, а ведет его мой старый знакомец Егор Зимин. Над фамилией Зимина карандашом было подписано «библ. лект.»; я немного подумал и двинулся в библиотеку.

Библиотека политеха была большая, двухуровневая, как в столичных вузах. Я миновал секторы художественной литературы и краеведения, пересек читальный зал и вошел в лекторий до звонка. Третьекурсники уже занимали места, кто-то громко говорил по сотовому, постоянно вставляя матерные междометья, некрасивая высокая блондинка хохотала как лошадь (уточню: ржала) над чьей-то шуткой, и две близняшки перебрасывались самолетиком. Еще раз посмотрев на фотографию Юлии Кильдей, приложенную к делу, я устроился за стеллажом, аккупировав стул библиотекаря и стал наблюдать.

Зимин вбежал в лекторий со звонком. Он ничуть не изменился со дня нашей последней встречи и был по-прежнему шустрым, живым и импульсивным красавцем-мужчиной в расцвете, которого не портили ни морщинки вокруг глаз, ни импозантная седина. В свое время его хотели увольнять за некорректное обращение с молодыми студентками (комендант общежития застукала Зимина в компании двух первокурсниц, и они не в шахматы играли), однако он умудрился остаться на старом месте.

Лекция посвящена была психологии добра и зла, и большую ее часть я мирно продремал за стеллажом: Зимин сыпал абсолютно непонятными терминами, ссылаясь то на Фрейда, то на Юнга, словно желал доказать, что является профессионалом не только в амурных делах. Когда зашла речь о том, как отбиваться от маньяков, я оживился — Зимин вытащил из-за стола одну из студенток, в которой я опознал нужную мне Юлию, и предложил ей представить, что она — жертва, а он, Зимин, маньяк (я усмехнулся), от которого надо отбиваться.

Студенты стали усаживаться поудобнее, готовясь к захватывающему зрелищу, а Зимин с очень выразительной улыбкой и прочей мимикой, вознамерился ухватить Юлию за грудь. Собственно говоря, на этом лекция и закончилась: Юлия, не потерпев посягательств, так двинула «маньяку» по зубам, что тот свалился на пол в нокауте.

Девочки, занимайтесь спортом.

Староста, та самая смешливая блондинка, сбегала в деканат, вернулась с аптечкой и в сопровождении очень строгой дамы в темно-зеленом брючном костюме. Зимину оказали первую помощь, а вот на Юлию строгая дама наорала безо всяческих церемоний, чуть ли не матом. «Распускать руки, надо же, додумалась..!» Девушка, с лицом побледневшим и решительным, побросала тетрадки в сумку и покинула лекторий. Вслед за нею потихоньку вышел и я: делать тут больше было нечего.

Юлия завернула в туалет (наверняка, умыться: покрасневшие глаза девушку не украшают) на пару минут, а потом, шмыгая носом, села на широких подоконник в коридоре, достала из сумки яблоко и принялась бездумно его грызть. Некоторое время я рассматривал ее издалека — кудрявые каштановые волосы, высокие скулы, легкое, еще летнее платье — а затем приблизился и сказал:

— Добрый день.

Ее глаза оказались невероятного, изумрудно цвета.

— Добрый день, — кивнула она, провела по щеке тыльной стороной ладони. Я не придумал ничего лучше, кроме как представиться и показать документы. Юлия взглянула на «корочку» с чем-то похожим на брезгливость и проронила:

— Ну, еще и вы…

Голос звучал трагически-измученно, будто ударов судьбы девушка за небольшой срок перенесла немерено.

— Я совсем неофициально, — сказал я, присаживаясь рядом. — Ваша соседка обвиняет в своем аппендиците именно вас, нужно ведь разобраться.

— Разобраться…, - с горечью повторила Юлия. — Все со мной разобраться хотят. Эта сучка у меня парня отбила, так я же и виновата. А мы, между прочим, пожениться собирались, — она шмыгнула носом, засунула огрызок за батарею. — Тварь, совсем меня решила с дороги убрать.

Я помолчал, обдумывая слова Юлии и разглядывая ее профиль — прямой аккуратный нос, пухлые губы, круглый подбородок — а потом спросил:

— Зачем надо было Зимина со всей силы бить?

Она посмотрела на меня искоса, оценивающе. Помолчала, потом все же снизошла до ответа:

— Гад он редкий. Весь второй курс ко мне цеплялся, — Юлия скривилась. — Паскуда. Вы, гражданин Каширин, никогда экзаменов через койку не сдавали? Мне вот Зимин предлагал. Как я могла сегодняшний случай упустить?

Самая обычная, правда, до крайности озлобленная девчонка. Ведьма сработала бы аккуратно, не так явственно отправив соперницу в больницу, да и Зимин не получил бы по мордасам на глазах у всей группы, а напала бы на него, скажем, мужская немочь. Впрочем, как я успел узнать за время работы, у молоденьких истеричных паранормов иногда совершенно срывает крышу, и они начинают вытворять черт знает что.

— Действительно, — кивнул я, — случай подходящий. А вы не боитесь административного взыскания вплоть до исключения?

Юлия хмыкнула.

— У нас ректор женщина. Все расскажу про летнюю сессию. Еще вопрос, кого отсюда погонят.

На ее бледных щеках пурпурными цветами вспыхнул румянец. Я физически ощущал переполнявшие ее эмоции: гнев, обиду, готовность расплакаться, гадливость и горечь, а еще нервозность по поводу того, что рядом сидит этот… Епархиальный следователь, пес Господа, так его и перетак.

— Ну не виновата я, — устало проронила она. — Симке бы семечек поменьше жрать, обошлось бы. Теперь ведь чуть что, так ведьма. Блин, страна победившего пра… извините.

— Извиняю, — сказал я. — Но ведь всякое бывает, не правда ли?

Юлия нехотя качнула головой.

— Вот на прошлой неделе был случай, — продолжал я. — Молодая женщина рассердилась на мужа за его пьянки и посулила ему подавиться. Он пошел вечером с мужиками пиво пить, да и в самом деле подавился. Оказывается, супруга его научилась метать что-то вроде энергетических игл. Вот такущие, — я развел руками, показывая, — штуки. Ничего себе, правда?

Она недоверчиво посмотрела на меня.

— Быть такого не может. Не верю.

— Серьезно, — заверил я с непроницаемым лицом. — Так что сами понимаете, нужно разбираться. Вдруг вы тоже Симу чем-то подобным проткнули.

Юлия усмехнулась. Заправила за ухо кудрявую прядь.

— Что ж. Разбирайтесь, — и она развела руками, показывая: мол, вот она я, берите, ешьте. Тогда я с легкой улыбкой наклонился к ней и шепнул в розовое ухо с голубой капелькой сережки:

— Значит так, дорогая моя ведьма. Ты нанесла Симе сильнейший энергетический удар, и она до сих пор в критическом состоянии. Острый аппендицит — это диагноз прикрытия; у Симы спазм сосудов, на самом-то деле.

Юлия вздрогнула. Отстранилась от меня с живописнейшим выражением лица. Ярче всего на нем была выписана совершенно детская обида: меня так просто расшифровали…

— Я дам тебе полчаса, чтобы ты все поправила, — продолжал я. — Через полчаса Сима приходит в сознание, и я ставлю на твоем деле жирный крест за отсутствием состава преступления. Если нет — не обессудь. Вызову оперативную бригаду, они в твоей тумбочке много чего интересного найдут. Административным взысканием не отделаешься.

Некоторое время мы смотрели друг другу в глаза. Юлия попыталась было отвести взгляд, но я не позволил этого сделать.

— Вода, — прошептала наконец она. — Мне нужна вода и соль…

Я моргнул, «отпуская» ее.

— Чудесно. Тогда идем в буфет.

Центров питания в политехе было два: стандартная столовая средней степени паршивости и студенческое кафе довольно приличного вида. Я человек весьма брезгливый, что для журналиста, мягко говоря, неестественно, и потому направился прямиком в кафе. Юлия плелась рядом, словно на поводке, видимо, решив, что для нее все кончено.

Мы устроились за столиком в углу у окна. Я заказал бутылку минеральной воды без газа, кофе себе и мороженого для Юли. Специи же в аккуратных баночках стояли на каждом столе, и, слегка поморщившись, Юлия принялась за дело. Я пил кофе, нарочно не глядя в ее сторону.

— … под восточной стороной есть океан — море, на океане — море ходит щука-бела, зубы укладны, хвост булатный, поедает и пожирает у рабы Божией Серафимы уроки и прикосы, грыжи и нечисти…

Кто бы мог подумать, что в студенческой забегаловке подают такой вкусный кофе?

На исправление содеянного Юлия потратила десять минут. Волшба закончилась выливанием навороженной минералки в горшок с геранью на подоконнике. Поставив пустую бутылку на пол возле своего стула, Юлия сложила руки на столе перед собой и безучастно осведомилась:

— И что теперь?

— Теперь — ешьте мороженое, — улыбнулся я. — На здоровье.

Юлия придвинула к себе креманку с уже подтаявшей шоколадно-сливочной массой. Взяла ложку.

— А вы? — спросила она.

— А я пока позвоню начальнику.

Шмыгнув носом, Юлия принялась за мороженое. Набирая номер Серапиона, я чувствовал ее напряжение, а еще — усталость. Зверскую, до боли. Ритуал выпил силы девушки, превратив бедняжку в некое подобие стакана из-под кефира: если энергия — кефир и осталось, то только на стенках и в ничтожном количестве.

Серапион обещал перезвонить «как только, так сразу». Я убрал сотовый в карман и с сожалением посмотрел в чашку, где осталась только гуща.

— Теперь он на мне не женится, — выдавила Юлия. Зачерпнула мороженого, внимательно рассмотрела, положила ложку в креманку. — Теперь он точно на мне не женится. Еще скажет, что приворожила.

— Умеете?

— Что?

— Привораживать.

Юлия усмехнулась.

— Вам-то на что?

Я пожал плечами.

— Не забывайте, я инквизитор.

— Ах, да, — Юлия поджала губы и отодвинула креманку. — Умею. Присухи-отсухи, погадать, увязку сделать. Только все эти наши разговоры сейчас — так, ля-ля. Не по протоколу. Если что, в отказку уйду.

Похоже, силы к ней возвращались. Я подумал, что Юлия меня отчаянно боится. Боится и прячет страх под ребяческой агрессивностью и злобой.

— Не по протоколу, — кивнул я. Видимо, Юлия ожидала иной реакции, потому что на мгновение нахмурилась. Помолчав с минуту, она продолжала:

— Бабка у меня была сильная. Мать — ни то, ни сё… ну, знала, если я варенья без спросу съем или двойку схвачу. Так, фигня, мелочи жизни. А вот бабка — это да. Все умела. Могла, к примеру, просто на мужика посмотреть, готово дело: на всю жизнь присушен.

— Вы поэтому так на меня смотрите? — невозмутимо спросил я. Юлия покраснела, потупила глаза.

— Что вы за люди такие, попы. Ну смотрю, просто смотрю, — пробормотала она. — Мне теперь глаза выколоть? — ее голос истерически, слезливо зазвенел. — Зимин тоже решил, что я на него с интересом… с того и началось… А вы… я подумала, что вы приличный человек.

— Не будь я приличным, вы бы сейчас тут не сидели, — парировал я, — а уже катили в епархию на допрос. И там с вами говорили бы совсем иначе.

Юлия фыркнула и демонстративно стала смотреть в окно. Возникшую паузу очень удачно заполнили мой мобильник, порадовавший окружающих главной темой «Ночного дозора».

— Серафима Климович только что пришла в сознание, — порадовал меня Серапион. — Врач оптимистичен. Что там с Кильдей?

— Порядок, — ответил я, глядя на Юлию в упор. — Она не ведьма, дело можно закрывать.

— Молодец, — ухмыльнулся Серапион. — Мастерство не проболел.

Что верно, то верно.

Юлия сидела неподвижно и смотрела с таким изумлением, будто перед нею был пришелец.

— Вы все еще здесь? — поинтересовался я. — По идее, должны бы уже убегать.

Она нервно сглотнула.

— В чем подвох? Ваша бригада ждет меня у выхода?

Я покачал головой.

— Царское слово тверже гороха. Сима ожила — я вас отпускаю. Все по-честному.

— У попов бывает по-честному? — недоверчиво спросила Юлия.

— Я не поп. Обычный сыскарь без претензий.

Она промолчала. Шмыгнула носом — неприятное дело простуда — встала и пошла к выходу. Сумочка, которую Юлия волокла чуть ли не по полу за лямку, напоминала собачку на поводке или же собственную хозяйку, что полчаса назад шла за мной, обреченно опустив голову.

Иногда человеку свойственно совершать необъяснимые поступки.

Не помню, кто это сказал.

Я покинул политех перед самым началом большой перемены, когда кафе стало заполняться студентами. На улице было по-настоящему жарко; я снял пиджак и, закинув его за плечо, побрел вниз по проспекту этаким беспечным парнишей. Осень неслышно движется по траве… Подумалось, что хорошо было бы уехать куда-нибудь в непролазную глушь и жить там без телевизора и календаря, исключительно по временам года. Говорят, что так живут некоторые ведьмы — просто так, сами для себя.

Впереди мелькнуло желтое пятно чьего-то платья. Я присмотрелся: не Юлия ли это. Да, ей бы быть богом. Кровь за кровь, око за око; конец Света был бы проведен ею в лучших традициях христианства. А в роли Зверя выступил бы Зимин. Или кто там еще Юлию обижал…

И тут я вспомнил об Анне. Впервые со дня выхода из тумана.

Чернявая девчонка с отрастающими рыжими корнями волос в непритязательной футболке и джинсах возникла передо мной во всех деталях, как наяву. Тонкий шрамик на виске. Деревянные бусы на шее, браслеты на запястьях. Стоптанные кроссовки. И — глаза и улыбка. Грустные и все понимающие.

Я остановился. Вытащил сигареты, закурил — дым оказался на удивление безвкусным, словно его и вовсе не было. Призрак Анны перед внутренним взором не двигался, хотя я искренне надеялся, что он растает. Исчезнет, как дым от «Союз-Аполлон Легкие», уносимый ветром.

Анна моей памяти смотрела сочувствующе. Все понять, простить и принять, несмотря ни на что. Или я виноват и перед нею тоже?

— Прости, — тихо сказал я. — Не хочу тебя видеть. Никогда.

Анна взглянула вроде бы с укоризной и поблекла, отправляясь куда-то в глубины памяти.

— Прости, — повторил я, и призрак исчез окончательно.

Все хорошо, Шато Марго, все хорошо…

В буфете епархии, куда я завернул прилично пообедать, было людно. Я потоптался на пороге, оглядывая помещение и уже собираясь уходить, как вдруг из-за одного из боковых столиков выскочил щекастый шатен и натуральным образом сгреб меня в сильные, пахнущие дорогим одеколоном объятия.

— Кирюха! Здорово, Кирюха!

— Глебец! — выдохнул я. — Ну ты и ряху отожрал, не узнать.

Глеб расплылся в радостной сияющей улыбке. Судя по всему, зарплаты ему хватало не только на стол и квартиру, но и на костюм, парфюм и отбеливание зубов.

— А я еще с утра хотел к тебе зайти, — говорил Глеб, увлекая меня под руку за свой столик, — а Мила сказала, что ты на задание ушел. Ну, как сам, рассказывай.

Он был не один; очень милая девушка в изящном платье составляла компанию молодому аналитику. Все-таки наш город это действительно большая деревня: кто бы мог подумать, что Глеб будет обедать именно с Мариной? С той самой? Интересно, Серапион в курсе?

— Марин, это мой друг Кирилл Каширин. Самый матерый следователь нашей конторы. Кирилл, это Марина, моя подруга, — тут Глеб очаровательно смутился и добавил: — Самая лучшая девушка в городе.

Я пожал протянутую мне руку и сказал, что очень рад знакомству. Марина улыбнулась — наверно, той самой особенной улыбкой, которую до сих пор вспоминает Серапион спьяну — и промолвила:

— Мне Глеб о вас много рассказывал. Как себя чувствуете?

— Восхитительно, — сказал я, усаживаясь за стол. — Только что с задания.

По лицу Марины скользнуло легкое, почти неуловимое облачко неудовольствия. Однако голос прозвучал по-прежнему, бархатисто-дружелюбно:

— Вы не скучаете по прежней работе? Я газеты редко читаю, но ваши статьи помню.

Подошла официантка. Я заказал комплексный обед дня, а Глеб затребовал два фруктовых десерта. На Марину он смотрел так, что было ясно: парень влюблен не просто по уши, а по самую маковку. Чудесно: хоть у кого-то жизнь наладилась.

Я ощутил мимолетную неловкость. Ситуация третьего лишнего всегда неуютна; им бы сейчас говорить о своем или просто друг другом любоваться, а тут я, и поведение невольно становиться сдержаннее, официальнее. Уйти бы, но вот уже и официантка спешит с супом, а я все-таки голоден.

— А как ваши дела? — поинтересовался я, проглотив ложку бульона. — Вы уж извините, я в курсе. По долгу службы.

Марина улыбнулась уголком рта, а взгляд Глеба в ее сторону можно было истолковать, как «прости больного человека».

— Хорошо, — беззаботно ответила Марина. — Пишу выпускную работу, иду на красный диплом. Наш новый директор — человек очень широких взглядов.

Последние слова она произнесла, глядя мне за спину. Я обернулся — сзади стоял Серапион.

Глеб нервно икнул; Марина смотрела спокойно и прямо, с доброжелательным равнодушием. А Серапион разглядывал ее с такой болезненный тоской, с какой души взирают на покинутое ими тело. Мне показалось, что он не верит своим глазам — впервые за два с половиной года она была рядом, и можно протянуть руку и дотронуться до своего вернувшегося прошлого.

— У тебя все в порядке? — безучастно осведомился Серапион.

— У меня все в порядке, — откликнулась Марина. Только сейчас я заметил, что посетители столовой смотрят в нашу сторону, и разговоры и звон посуды стихли.

— Ты счастлива?

— Я счастлива, — ответила Марина после небольшой паузы. — А ты? Ты — счастлив?

Мне послышалось, что Серапион скрипнул зубами. А то, что его правая рука на мгновение сжалась в кулак, я разглядел совершенно отчетливо.

— Да, — сказал Серапион. — Да, — и уже ко мне: — Как поешь, иди к себе. Примешь молодого специалиста под свое крыло.

С этими словами он развернулся и пошагал к выходу, прямой и невозмутимый. Стоит ли говорить, что весь мой зверский аппетит улетучился сам собой в неизвестном направлении; я отодвинул едва початый суп и поднялся.

— Ладно, ребята, пойду. Рад был познакомиться, Марина.

Она кивнула. Глеб улыбнулся и пожал мне руку.

— Увидимся еще.

Конечно.

Молодой специалист оказался девушкой лет двадцати невысокого роста. Скуластое сероглазое личико, которое почти не портил нос с горбинкой, обрамляли пышные ореховые волосы, аккуратный светлый костюмчик делал свою хозяйку похожей на учительницу начальных классов или сестру милосердия. Девушка сидела на самом краешке стула возле моего кабинета, сложив руки на коленях, будто хотела сказать: я ничего не трогаю, я никому не мешаю. Меня скромный новичок опознала сразу же.

— Здравствуйте, Кирилл Александрович.

— Добрый день, — сказал я, отпирая дверь.

— Отец Серапион меня к вам приписал.

— Проходите, — пригласил я, пропуская девушку вперед. — Как, вы говорите, вас зовут?

— Милена, — ответила девушка, робко озираясь по сторонам. — Валекжанина Милена.

Случись такой молодой специалист на мою голову до тумана, я бы сходил к Серапиону и высказал все по этому поводу. Мол, ищите другого дурака, который будет таскать за ручку эту чумичку. Однако меня теперешнего загрузы со стороны начальства интересовали и тем более тревожили примерно как прошлогодний снег. Ну, есть на моей шее эта робкая Милена, и ладно. С нас не убудет.

— Копию учетной карточки принесли?

— Конечно.

Из ксерокса учетки я узнал, что Милена закончила факультет педагогики и психологии с отличием, четыре года назад крещена и воцерковлена, младший ребенок в многодетной семье.

— Что ж вы в учительницы не подались?

Милена пожала плечами.

— Там, — промолвила она, — не очень хорошо платят.

— Да уж, с этим не поспоришь. И вы собираетесь быть следователем?

Милена кивнула с немного виноватым выражением лица.

— У меня хорошо развито логическое мышление, — смущенно похвастала она. — Вот вы живете один. И домашних животных нету, — и девушка поспешила пояснить: — Обычно если в доме собака или кошка, то на одежде всегда остается шерсть.

— Обычно если делаешь далеко идущие выводы, то можно попасть впросак, — в тон Милене откликнулся я. — А информацию, которую имеешь, лучше не выкладывать без необходимости.

Милена покраснела. Хотела девочка показать, чего стоит, а ей устроили ассаже.

— Не обижайтесь, — продолжал я. — Кто чего стоит, как правило, видно по поступкам, а не по словам. Вот поработаете месячишко, оботретесь тут, — я поймал себя на мысли, что говорю то же самое, что мне выдавал Серапион, наставник и куратор молодого специалиста Каширина К.А. — Так вот. Обыватели говорят, что наш отдел — самая натуральная инквизиция и чуть ли не орган борьбы с инакомыслием и вероисповеданием, отличным от официального. Это неправда. Конституция провозглашает свободу совести и религии. Вы, кстати, как относитесь к иноверцам?

Милена пожала плечами.

— Я с ними не встречалась. Но вообще спокойно.

— Ну-ну, — кивнул я. — Верная позиция. Девочки, которые пересмотрели «Зачарованных» и возомнили о себе, тоже не наш контингент. Мы имеем дело с аферистами, выдающими себя за целителей и паранормами, совершающими воздействия, попадающие под статью о причинении вреда здоровью. Причем не всякий паранорм входит в сферу нашей деятельности. Если обладающий экстрасенсорными способностями гражданин не совершает вредоносных воздействий, то мы его не трогаем.

Милена механически ощупывала замок сумочки, словно собиралась выхватить блокнот и конспектировать речь.

… Зачем она здесь, эта милая девушка с тихим голосом, эта серенькая мышка, эта птица, которая никогда не отважится взлететь очень высоко? Зачем я здесь, детонатор обреченного мира, тень прежнего себя, пар на стекле, разбегающийся серыми каплями? Зачем все это…

— … Основная работа для вас на данный момент — архивация и обучение ведению документов. Оформление отчетов, прочая бумажная деятельность. Для начала возьмите у отца Серапиона допуск в архив, полистайте документы по сетам за прошлый год; ну и дело Рябого тоже весьма познавательно. Сюда приходите к десяти часам, кроме субботы-воскресенья, хотя, сами понимаете, случается всякое, бывает, что пашем без выходных и праздников.

Милена смотрела на меня, слегка приоткрыв рот, с совершенно детским восхищением.

— А, — протянула она и сделала короткий жест маленькой изящной ручкой, — я работать буду прямо здесь? — и Милена мило покраснела. Румянец ей очень шел.

— Ну да, — оглядевшись, я прикинул, где расчищу для нее уголок. — Если придете раньше меня, то ключи на вахте. А если…

В дверь постучали. Я подумал, что это Глеб пришел общаться, открыл и замер у порога.

Без каблуков она была неожиданно маленького роста. Хрупкая и худенькая, в подчеркнуто скромном платье, с огненно-рыжими волосами, которые ни к чему красить в черный цвет.

— Кирилл.

Меня качнуло. Первым, охватившем подобно нахлынувшей волне порывом было обнять ее. Потому что она была горячим летним солнцем в зените, радостью и радугой. Она была всем. Осью и основой миров и вариаций и, наверно единственным, что придает смысл их существования.

Она была богом. Моим богом.

Видимо, это меня и отрезвило, не позволив броситься на колени и лобызать Анне руки. А еще то, что именно из-за нее (да, не хотела, так получилось — но все же) наша реальность изменилась, и я утратил слишком многое. Вдох-выдох, все хорошо, Шато-Марго.

— Кирилл…

Некоторое время я видел только ее глаза. Ничего больше.

— Я… Ты как? — глаза Анны наполняли слезы. — Я была у тебя в больнице…, - она всхлипнула, поднесла руку к лицу. — Я думала, что… все.

Не понимаю, как я устоял. Ноги подкашивались. Где-то сзади — бесконечно далеко — тихонько ойкнула Милена.

— Уходи, — прошептал я.

— Кирилл…, - начала было Анна, но я перебил:

— Уходи. И не попадайся мне больше на глаза, никогда. Я не играю в ваши игры, Алина, ставки не по мне.

Не понимаю, откуда вырвалось это «Алина», только она дернулась, как от хорошей оплеухи, и побледнела. Посерела даже…

— Не хочу, не могу тебя больше видеть… — опустошенно промолвил я. — Уходи, Господи.

Теперь ее трясло. Самым натуральным образом. Анна схватила было меня за руку, но я шарахнулся в сторону, словно от призрака и захлопнул дверь.

Должно быть, я сильно переменился в лице, потому что Милена вскочила, как ужаленная и кинулась ко мне, словно вообразила, что теряет наставника.

— Вам плохо, Кирилл Александрович? Воды? Валидолу?

Я усмехнулся. Вспомнил, как началось знакомство с Анной, как раз с валидола.

— Ничего страшного, Милена. Бывает.

Она посмотрела на меня с выражением, не поддающимся описанию. Я нащупал в кармане пачку сигарет; подумал, что пора бросать курить.

— Вам помочь чем-нибудь, Кирилл Александрович?

— Я покачал головой.

— Не беспокойтесь. Лучше идти в архив, знакомьтесь с делопроизводством.

Милена согласно кивнула и уже в дверях обернулась.

— Может все-таки…

— Не стоит, спасибо.

И я остался один.

Мне надо было все обдумать.

* * *

Осень нахлынула как-то сразу: с утра еще по-летнему светило солнце, а к обеду небо заволокло тучами и зарядил дождь — до ноября, когда вместо капель посыпала ледяная крупка, а потом и пушистый снег.

Милена оказалась очень хорошим человеком. Добрая, девочка, которая всегда была на подхвате. За осень мы провели два крупных дела с сектами, так что молодой специалист Валекжанина слегка утратила свой идеализм, не потеряв, однако, доверчивости и юношеской восторженности по поводу своей работы.

Отношения Глеба и Марины как по накатанной двигались к свадьбе. Потом в отделе всем составом отмечали Новый год с огромным количеством спиртного, и мой друг застукал Марину в объятьях Серапиона, который хорошо принял на грудь и пустился, что называется, во все тяжкие. Третьего января Марина уехала из города навсегда — обнаружилось какое-то наследство в Волгограде, а Серапион с Глебом психовали до марта, то сцепляясь по пустякам чуть ли не до драки, то беседуя в обнимку за кружкой пива. В их разборки я не вникал; все это было словно за стеклом, на сцене или экране.

За зиму я разоблачил народную целительницу Наталью Селиванову, которая публиковала свою рекламу во всех газетах и брала по тысяче за консультацию, не брезгуя и вещами, когда у клиентов не оставалось денег. Со стороны закона к ней было не подкопаться, но и на старуху бывает проруха. В общем, этим случаем я могу гордиться.

Дело Трубникова так и не было раскрыто. Некоторое время оно еще всплывало в статьях криминальной хроники, а затем о Валентине забыли. Такова судьба общественного лица — не напоминая постоянно о себе, рискуешь вскоре быть неузнанным. Вдова журналиста очень быстро утешилась в объятьях молодого генерального директора крупной фирмы и в спешном порядке изменила фамилию Трубникова на Циммерман.

Анна ушла и больше не появлялась. Я не наводил о ней справок и вообще старался не думать про студентку филфака, ресторанную певицу, аватару Господа нашего. Мне практически удалось убедить себя в том, что все, случившееся летом, произошло не со мной. Так действительно было легче; я даже не впал в депрессию, которую с тревогой ожидал врач. Так действительно было.

Иногда я просыпался, садился в кровати и, глядя в окно на спящий зимний город, чувствовал, как исчезает, утекает из памяти, как прерванный сон нечто важное, единственное, что имеет для меня какой-то смысл. Кругом было темно и тихо, цокали в соседней комнате часы, и виделось, как тени от предметов густеют, наливаясь мраком, растекаются по полу, ночь скалится в стекло, а зима — не окончится.

На этот случай Дюбре выписал мне таблетки.

Весна случилась ранняя, ветреная и солнечная. Я взял в обычай ходить на работу и с работы пешком, наслаждаясь теплом и осознавая, что вырвался из зимы. Странное дело: я совсем забыл, какой бывает весенняя зелень: не те плотные лиственные волны, крепкие и основательные, по которым, кажется, можно ходить, а легчайшая дымка, нежное неуловимое облако…

Я совсем забыл Анну.

В ту страшную субботу мы с Миленой пошли в пиццерию. За почти год нашего общения я понял, что она прекрасная компания на выходной день, когда особо нечем заняться: славная улыбчивая девушка, скромная, понятливая и ненавязчивая. К тому же с очень красивыми ногами; я обнаружил, что проходящие мужики таращатся на Милену, словно кот на сметану.

А еще мы стали друзьями. Даже Миленина религиозность этому не мешала.

День выдался чудесный, и потому на открытый веранде пиццерии было не протолкнуться. По счастью, мы обнаружили за одним из столиков отца Серапиона, который с аппетитом уплетал мясной салат, одним глазом посматривая в «Епархиальный вестник», а другим в экран телевизора, где «Арсенал» пытался вырвать победу у «Нефтегорца». Рядом с Серапионом было как раз два свободных места.

— Привет, ребята, — сказал он, убирая газету в карман пиджака. — Вот гады, совсем играть не умеют. Одни нервы.

Мы сели. Милена потянулась к меню. Серапион подозвал официантку и затребовал три пива и три же пиццы.

— Ася, я не пью, — попробовал отказаться я. Действительно, пиво в этом заведении оставляло желать лучшего. — Мне врач запретил.

— Ладно тебе, — отмахнулся Серапион. — Когда ты под елкой валялся, как подарок, то про врача не думал.

Да уж, было дело. Не будем уточнять, что кто-то в тот момент валялся с чужой женщиной.

— Ну, если епархия платит…

Милена пила пиво осторожно, маленькими глоточками. Я вспомнил строчку какого-то поэта «… и сок цикуты ядовит» и подумал, что женщины — даже те, которые любят пиво — редко понимают всю прелесть этого напитка.

— Ты на праздниках в городе? — осведомился Серапион, сворачивая кусок пиццы рулетом. Его привычку есть пиццу руками я не одобрял, но что поделать, если ножи тупые?

— Куда ж я денусь…

— Милена, а ты?

Она кивнула.

— Поеду дедушку поздравлять. Он у меня всю войну прошел.

— Хорошее дело, — согласился Серапион. — Как там Старцев?

Никиту Старцева мы с Миленой разрабатывали уже две недели. Лекарь и выдающийся паранорм, он, если верить анонимной «наколке», продавал пациентам «травку», чем обеспечивал стабильность клиентуры.

— У него, по ходу дела, там не конопля, а крапива, — сказал я. — Или что-то заподозрил, маскируется. Пациенты, кстати, не жалуются; может, он чист. Хотя с чего бы им жаловаться?

— Ладно, — проронил Серапион. — Сделайте пока перерыв, пусть расслабиться. Возможно, допустит промашку.

— Но из виду его упускать нельзя, — подала голос Милена, — а то он вообще из города улизнет. А наркотики вещь серьезная.

Серапион посмотрел на нее с одобрением.

В это время «арсеналец» Козлов как раз вкатил красивый гол — жаль, что в собственные ворота; и мужская часть пиццерии разочарованно взревела. Я развернулся на стуле взглянуть на экран и заметил потрясающе красивую девушку за барной стойкой со стаканом сока в изящной руке. Она сидела на высоком стуле, ее скульптурно четкое лицо было напряженно-сосредоточенным, словно девушка умножала в угле многозначные числа. А еще мне показалось, что она словно бы не здесь, за явственно проступившей чертой между ней и прочими посетителями. Бармен что-то спросил у нее, она коротко ответила, обнажив в улыбке ровные белые зубы; ощущение ее отчужденности не уходило.

Почему-то мне стало холодно, хотя на веранде было по-летнему жарко.

— Милен, — позвал я, — ты не слишком обидишься, если мы уйдем?

Она взглянула на меня с искренним изумлением. В тот же миг я ощутил на виске взгляд прекрасной незнакомки и с трудом подавил желание схватить Милену за руку и уволочь ее отсюда. Потому что девушка в баре… если я скажу, что в ней было нечто от Варахиила, то не погрешу против истины.

— Нет, конечно, — ответила Милена со своеобычной доброжелательностью. — Может, по парку пройдемся?

— Чудесно, — произнес я, чувствуя подступающий озноб. — Пошли, отец Серапион, составишь нам компанию.

Серапион посмотрел очень выразительно, однако спорить не стал и быстро расплатился с официанткой. У меня горели щеки, я уводил друзей от странной незнакомки и своего дурного предчувствия… что если ничего страшного и в помине нет, а я буду выглядеть полным идиотом… Словно ледяная рука сжала сердце; быстрее, быстрее! Я выволок Милену в проход под локоть, будто тащил арестованную, Серапион топал за нами, проклиная, должно быть, тот миг, когда связался с сумасшедшим.

— Ой, сумочка….

— Черт с ней, — проронил я, выйдя на улицу и не выпуская Милениного локтя. — Я тебе новую ку…

Потом меня ударило в голову и спину гигантским горячим кулачищем. Улицу озарило оранжевым светом, и я ощутил, что взлетаю.

И все померкло.

Я пришел в себя от того, что кто-то тряс меня за грудки. Вместе с сознанием пришла и боль, такая, словно по мне проехался танк.

— Кирилл! — голос Серапиона доносился из неимоверного далека. — Кирилл!

По лицу текла теплая струйка. И я вдруг как-то сразу все понял.

— Где Милена..?

Серапион ответил, но я не разобрал его слов из-за шума, волнами плескавшегося в голове. Открыть глаза, к счастью, удалось с первой попытки, и я увидел, что лежу на газоне, а пиццерия горит, и из-за угла уже выворачивают пожарные и «скорая».

— Ты знал? — крикнул Серапион мне на ухо. На щеке у него красовалась свежая здоровенная ссадина; я понял, что и сам выгляжу немногим лучше. — Ты знал?

Красивое сосредоточенное лицо возникло перед глазами, лицо человека, который осознает, что делает, приводя в действие пояс с тротилом и рубленным гвоздями на талии. Светлый рай, прохладный рай, вечное блаженство… Меня замутило.

— Кирилл!

Милена была цела, жива и здорова. Правда, ее левая рука была окровавлена, и кровь пропитала блузку, но я отчего-то знал, что это мелочи. Она плакала, слезы струились по щекам, а губы дрожали. Тень распростертых крыльев ангела Смерти едва не коснулась ее; теперь Милена будет знать, что такое настоящий страх, липкий и вяжущий.

С превеликим трудом я поднялся на ноги. Дотронулся до лба, взглянул на кровь на пальцах; хорошо нас все-таки приложило. Шум в голове утихал — буду надеяться, что не контузило, а все-таки оглушило — и я услышал гул огня, крики, треск переговорный устройств. Вряд ли кто-то, кроме нас, остался в живых.

Меня все-таки вырвало. Затем я, похоже, снова отключился, потому что после мгновенного провала в памяти обнаружил, что сижу на каменной кромке фонтана, потный и трясущийся. Милена держала у меня на лбу мокрую тряпку — собственный оторванный рукав, а Серапион разговаривал с очень строгим человеком в штатском, с блокнотом в руке.

— … мы едва вышли и произошел взрыв.

— Отец Серапион, вы можете примерно сказать, сколько человек было в пиццерии?

Серапион нахмурился.

— Да все столики были заняты. Человек шестьдесят. Еще персонал.

Человек в штатском смотрел на нас, как на оживших мертвецов. Сбежали из-под удара, обвели судьбу вокруг пальца. Счастливчики.

— Вам очень повезло, — промолвил он. — Очень.

— Мы знаем, — сказал я.

Съемочная группа «Нового эфира» уже вела прямой репортаж с места событий, и почему-то, глядя на бойко щебечущую журналистку, оператора и толпившихся поодаль зевак, я вдруг захотел дать экс-собратьям по мордасам. Не знаю, почему. Спасатели работали на диво добро, а машин «скорой помощи» стояло не меньше дюжины; однако я отчего-то знал: спасти смогут всего четверых. Третьекласснику с ожогами второй степени, (… она мечтала поехать летом на море; ее мама и брат мертвы), молодую женщину, что сидела у выхода, официантку (выбегала покурить; сотрясение мозга) и студента пятого курса мехмата (пришел посмотреть футбол; стоял в дверях, и Серапион задел его, когда выходил).

В раю прохладно. Гурии поют.

К моему удивлению, сотовый в кармане был цел, и я дал его Милене — позвонить домой. Она послушная девочка, всегда говорит, куда и с кем идет, а ее родные никогда не упускают новости.

— Мама… мама, это я.

И она расплакалась снова.

— Да… там. Вышли за минуту до взрыва, я… забыла сумочку, но не стала возвращаться… Да…

Я зажмурился. Снова накатила тошнота, а утихшая было головная боль вернулась с утроенной силой. Похоже, сотрясение мозга — это ладно, еще легко отделался, а мог бы лежать в карете «скорой» с травмами, несовместимыми с жизнью.

Везунчик.

И тут я увидел его.

Джибрил все в том же светлом костюмчике сидел на кромке фонтана метрах в пяти от нас. Рассматривая то, что осталось от пиццерии, с дымящейся сигаретой в пальцах. Глядя на него, я испытал очень сложное и острое чувство: обреченную опустошенность от того, что все началось снова, и попытки забыть прошлое оказались напрасны, а еще — ярость.

Потому что Джибрил был доволен. Он, черт бы его побрал, улыбался. На наших глазах спасатели извлекли то, что, судя по размерам, час назад, полчаса назад еще было ребенком, и он улыбался.

Кажется, я сжал челюсти так, что зубы хрустнули. Гнев и боль переполняли меня, били в виски гулкими злыми молоточками; я совершенно не осознавал, что делаю и движим был только одной мыслью: убить гадину. Раздавить.

Кажется, Серапион что-то сказал, но я не услышал. А Джибрил точно не ожидал, что кто-то подойдет и схватит его за грудки, тем более, что это буду я. Искреннее изумление на его холеной морде мне понравилось, и еще больше захотелось разбить эту морду в кровь, размозжить о камень.

— Ну что, красавец… рад?

Кажется, в круглых светлых глазах мелькнул страх. Если, конечно, Джибрил на страх способен, в чем я лично сомневался.

— Кирилл, послушай…

Тогда я притянул его к себе и тихо спросил:

— Это ты сделал?

Джибрил кивнул. Усилившаяся боль едва не вбросила меня в беспамятство, но я удержался на ногах. Бог есть Любовь… Пастырь Добрый… конечно же.

— Почему? Объясни мне, пожалуйста, почему.

Мой голос звучал на удивление спокойно, и от этого спокойствия мне стало жутко, хотя казалось, что дальше бояться уже некуда.

— Я ангел, — совершенно без выражения ответил Джибрил. — Я превращаю землю в соль и делаю то, что мне приказано.

— Солдат Божий, — рявкнул я и как следует его тряхнул. — Служить и защищать. Маньяк ты и урод, вот что.

Только сейчас я понял выражение Джибрилова лица. Растерянность — вот что исказило гладкую физиономию; отсюда и страх.

— Кто тебе приказал, она? Говори давай!

Краем глаза я заметил, что на нас смотрят. Но это не имело значения.

— Да, — выдохнул Джибрил. — Но пойти, это ход вещей. У всех свой срок и время, каждый уходит, когда должен…

— Ход вещей? — заорал я, уже совсем себя не контролируя. — А когда дети в школу пошли, и их террористы захватили, это что, по-твоему? Тоже должны были уйти в свое время?

— Ты не понимаешь, это…, - начал было Джибрил, и я его ударил.

Собственно, то, что совершается ошибка, я понял только тогда, когда рука уже летела на сближение с челюстью. Вспомнилась попытка дать сдачи Вараниилу и то, как потом с трудом шевелились пальцы. Но на этот раз все произошло по-простому, и Джибрил взвыл от боли.

К нам бежал давешний строгий человек в штатском, и Серапион уже хватал меня за шкирку, но я продолжал наносить удар за ударом, и лицо Джибрила превращалось в кровавую маску, а сам он почему-то не отбивался, только всхлипывал, и это было страшно. По-настоящему страшно.

В итоге воротник, за который меня ухватил Серапион, с треском оторвался, и мы с Джибрилом рухнули в фонтан. Застоявшаяся вонючая вода доходила там примерно до пояса, и я понял, что этого достаточно, чтобы Джибрила утопить, как котенка.

— Не…т, — всхлипнул он, но я ударил его еще раз, а потом буквально вжал в дно. Джибрил как-то жалко взмахнул руками и тут…

На мгновение все заволокло тьмой. Я озирался по сторонам, несколько раз зажмуривался и снова открывал глаза, проверяя, не ослеп ли. Наконец во тьме стало проявляться нечто светлое, какие-то серые размытые фигуры, и я услышал их голоса.

«… да он, сука, едва меня не прикончил!»

Это явно про мою персону. Я стал слушать дальше.

«А я считаю, что это вполне естественно, после всего, что он увидел».

Голос был женский и очень приятный.

«Да, но лишать меня силы? — возмутился Джибрил. — Не ожидал от тебя, Лиза, такой подляны».

«Но вы бы его в порошок стерли, коллега, — степенно возразил еще один, теперь мужчина, — а это противоречит Закону Прях. Так что считайте, коллега Lissabeth сохранила равновесие сущего».

«Конечно, — буркнул Джибрил. — Ладно. Лиз, снимай свою сеточку, я уже дышать не могу».

«Разумеется, милый. Готовься, сейчас будет больно».

«Ну спасибо тебе…»

А-ап! И меня уже вытаскивали из фонтана Серапион и человек в штатском. Вода покраснела — все-таки нос Джибрилу я основательно попортил. Архангел сидел прямо на дне, смывал с лица кровь и дышал, словно загнанная лошадь. Выглядел он весьма и весьма неважно.

— Господин Каширин, — человек в штатском похлопал меня по щекам, окончательно приводя в чувство. — Что означают ваши слова про террористов? Этот, — он кивнул в сторону Джибрила, — имеет отношение к случившемуся?

Я не знал, что сказать. Граждане, этот тип с битым носом архангел, он привел сюда шахидку, потому что шестьдесят душ must die, и вообще скоро конец света, так как Бог по ходу дела спятил и все ему пополам. И на кого я в этом случае буду похож? Быстро ли вызовут шестнадцатую бригаду?

— Не обращайте внимания, — подал голос Джибрил. — Мы просто идеологические противники. Схлестнулись на почве божественного невмешательства.

Он пытался встать и не мог. Наверное, упомянутая Лиза еще не сняла «сеточку». Кто бы эта Лиза ни была, я обязан ей жизнью — никто не может безнаказанно набить физиономию архангелу.

— Нашли место, — укоризненно промолвил человек в штатском. — Как вам не стыдно, в такой момент и драку учинять.

— Не обращайте внимания, — гнусаво повторил Джибрил. — Не обращайте внимания, я, вы, он, никуда, нет прошлого, нас нет в вашем мире, далеко, давно, неправда…

— Что за галиматья… — удивился Серапион. Глаза же человека в штатском помутнели, он почему-то кивнул, задумчиво пожевал зубами и медленно отошел. По всей видимости, слова Джибрила вогнали его в транс.

— Помогите мне, пожалуйста, — устало позвал Джибрил из фонтана. — Я выбраться не могу.

В другое время подобное зрелище позабавило бы меня, но сейчас, как говорится, был не тот момент. Я сел в траву и обхватил голову руками. Больно было и тошно. Еще и ветер откуда-то налетел, и холодом прохватило до костей. Милена, добрая душа, выволокла-таки Джибрила из воды, и он, шмыгая носом, бормотал ей что-то благодарственное, а Серапион приблизился ко мне и щедро предложил собственный пиджак.

Конечно, зачем епархии простуженные сотрудники?

— Кто это? — тихо спросил Серапион. Я провел ладонью по лицу, мотнул головой.

— Архангел Гавриил, знаешь ли.

Серапионов взгляд был весьма красноречив. На кромке фонтана сидел, мягко говоря, шибздик, мокрый чумазый, с растрепанным патлами и разбитым лицом, которого, к тому же, знобило — да, более подходящую кандидатуру на роль Силы Божией подыскать было трудно.

Милена с ним участливо беседовала. Джибрил ей что-то очень жалобно объяснял.

— Похож, — без тени улыбки заметил Серапион. — Ну просто копия с «Троицы». Холст, масло, колбаса. У тебя как, голова не кружится? Не тошнит?

— Тошнит, — признался я.

Серапион помолчал. За его спиной спасатели доставали очередное тело.

— Ты же нас спас, — раздумчиво проговорил он. — Я только сейчас понимаю.

Да, он действительно понимает. И от ужаса. Серапиона пробивает противный холодный пот.

— Смотри внимательно, Ася, — устало сказал я, чувствуя, что выпотрошен, вывернут наизнанку, опустошен сегодняшним днем, который уже сползает в вечер с таким банальным красным закатом. — Смотри и запоминай все в деталях. Теперь мы трое будем делить жизнь на «до» и «после» этой пиццерии, а потом захотим все забыть — искренне захотим! но не сумеем, поскольку будет другая пиццерия, театр, самолет, школа, далеко и не с нами, но будет. А мы ушли. Успели выйти. Соскочили на ходу.

Кажется, я заплакал. В четвертый раз в жизни.

* * *

Когда работаешь журналистом, то связи с самыми разными людьми закладываются невольно. При желании можно затем получить все, что угодно: от вещей до информации.

С Николаем Потекаевым я познакомился, когда писал малозначительную статью в родную газету. Уже потом, перейдя работать в епархию, я узнал, что на самом деле из себя представляет скромный кандидат наук, преподаватель химии со зрением минус три на оба глаза, а узнав, искренне захотел, чтобы мне никогда не понадобились его услуги.

В итоге я убедился, что никогда и ни от чего нельзя зарекаться.

Потекаев ждал меня в типовом летнем кафе, коих с наступлением теплого времени года в городе расплодилось немерено. От пива он отказался, но попросил соку, я взял «наперсток» коньяку, подумав мельком, что сопьюсь раньше, чем дело будет сделано.

— Говорят, скоро похолодает, — заметил Потекаев, пригубив оранжевой жидкости из высокого бокала. Он не торопился, предпочитая сперва куртуазно поболтать ни о чем, сглаживая некое неудобство.

— Не хотелось бы. У меня отпуск намечается.

— Как ваши дела? — поинтересовался химик. — Оправились после взрыва?

Я кивнул. Посвящать его в детали не хотелось.

— Вам повезло.

— Знаю.

Некоторое время Потекаев молчал, глядя, как нарезают круги роллеры по бетонной площадке. Бледно-голубые глаза за стеклами очков приобрели странно-мечтательное выражение.

— Я принес то, что вы просили, — сказал он. — Не беспокойтесь, качество гарантировано. Безболезненная смерть через четыре часа после приема, препарат полностью распадается в организме и не может быть обнаружен при анализе. Диагноз — «остановка сердца».

Изящным неуловимым движением он выложил на стол ампулу с бесцветной жидкостью. Я убрал ее в карман и протянул Потекаеву конверт.

— Как договаривались.

Он важно качнул головой.

— Конфиденциальность гарантирована.

— Спасибо, — выдавил я.

Потекаев откинулся на стуле и окинул меня пристальным взглядом, словно пытался в чем-то удостовериться.

— Я храню ту статью о нашей лаборатории, — сообщил он. — Вы подошли к теме со знанием дела. Мне понравилось.

— У меня был хороший консультант, — попытался пошутить я. Потекаев взглянул без тени улыбки.

— Честно говоря, мне жаль, — произнес он. — Действительно, жаль что вы избрали именно этот выход. Да уж, не лучший вариант от черта к попу кидаться.

Я усмехнулся.

— Выхода не было вообще, Николай Анатольевич. А выбор сделан за меня.

Он не понял. Но уточнять не стола, и, пожав руки, мы расстались, с обоюдным, должно быть, желанием больше не встречаться. Я выпил свой коньяк, заказал еще, а когда Потекаев исчез из виду, вынул телефон и набрал номер.

— Пожалуйста, Алтуфьеву.

Официантка с невероятной глубины декольте поставила передо мной стаканчик. Я услышал, как далеко в трубке женский голос позвал: «А-ня! Это тебя! Какой-то мужчина… ну откуда я знаю, кто?».

— Да, слушаю.

В горле моментально пересохло.

— Здравствуй, Анна. Это Кирилл Каширин.

В трубке воцарилась космическая тишина. Я ждал коротких гудков, но Анна вздохнула и сказала:

— Привет.

Ее голос был настолько теплым и добрым, что я испытал боль почти физическую.

— Как ты?

Отчего-то мне почудилось, что Анна улыбнулась.

— Живу. Пою. Сессия опять, все дела. А ты?

Я пожал плечами. Что тут, в самом деле, можно было ответить?

— Потихоньку.

В трубке снова послышался вздох.

— Я видела тебя по телевизору, когда был взрыв. Ты как?

Как? Просто шикарно. Выложил пять минут назад свою полугодовую зарплату за очень верное средство. Вот и спросите у меня, как там я.

— Отхожу потихоньку, — ответил я как можно спокойней.

— Вот и славно, — сказала Анна. Я загривком чувствовал разделяющий нас провал, видел его как туго натянутый грязно-белый шнур. — А я о тебе думала… видишь ли, в чем дело, мне надо объяснить…

— Анна, — перебил я. — Анна, послушай. Прости меня.

Показалось ли мне, или же Анна действительно охнула?

— Кирилл, ты… Конечно!

Я закрыл глаза. Мимоходом подумал о балансе своего счета.

— Я псих, Анна. Воспринимай меня как психа, а на дураков не обижаются. Тогда у меня не было права так себя вести. Ты же не виновата в том, что произошло. Прости.

Горячее ласковое солнце. Радость. Радуга.

Ампула в кармане.

— Кирилл… Мы снова друзья?

Висок опять начало колоть. Придется доставать аккуратную упаковку таблеток, глотать капсулу и капсулу и стараться не думать о том, что…

— Конечно. Как насчет кофе?

Два часа до нашей встречи я провел на прудах в парке. Крошил уткам белую булку, щурился на солнце, размышлял о том, что прогуливаю работу, и Милена сейчас в одиночку корпит над сводками аналитиков, когда ей лучше бы съездить на Адриатическое море, поправить здоровье. А потом мысли как-то сами по себе перескочили на Ирину; я вспомнил, как мы ездили в Спасское-Лутовиново по весне, как на следующий день подтвердился диагноз врачей, в который я не хотел верить, а Ирэн знала точно, даже без бумажек.

Она сгорела за двадцать семь дней. Из красивой молодой девушки превратилась в обтянутый серой кожей скелет. Химиотерапии лишили ее волос, и Ирина, обвязывая голову алой косынкой, шутила, называя себя пиратом.

Я чувствовал ее боль как свою. Двадцать семь дней огонь, испепелявший Ирину, жег и меня тоже; если ад существует, то вряд ли там смогут выдумать большую муку. А обреченности, какую я видел в глазах остальных обитателей хосписа, соседей по палате, у нее почему-то не было. Спокойствие и смирение; держа Ирэн за тонкую, почти нематериальную руку, я с суеверным страхом ощущал, что моя девушка, моя женщина уже не здесь, что каждую минуту я теряю ее навсегда и никогда не смогу догнать. А она ждала неминуемого без паники и истерик, полная странного умиротворения и внутреннего достоинства.

Если вдруг допустить, что Джибрил прав, и у каждого свой срок, то, прижав подушку к лицу Ирины, я стал орудием судьбы.

Ты все сделал правильно, сказал мир голосом Ирэн. Спасибо, и не вини себя.

— Ты всегда была ко мне снисходительна, — произнес я вслух. — Каково это: умирать?

Мне не ответили. По верхушками деревьев босыми ногами пробежал ветер. Утки перебирались на другой берег.

— Был ли я прав? — спросил я напоследок и задумчиво побрел к выходу из парка.

«Яrus» был одним из моих любимых заведений. На это уютное кафе, где собиралась в основном интеллигенция, я наткнулся совершенно случайно, когда однажды бесцельно шатался по городу, а в итоге очень полюбил за ненавязчивый сервис, лучшее в городе кофе и приятную обстановку, узнав впоследствии, что именно тут Аскольд Каменюк, тогда еще не отец Серапион, познакомился с Мариной. А самым большим плюсом было то, что здесь не подавали спиртное, и, посещая «Яrus», я не опасался запить по новой.

Анна опаздывала.

Я выбрал самый дальний столик, сел лицом к двери и заказал две чашки кофе. Ожидая официантку, вертел в пальцах ампулу, понимая, что скоро все закончится, и от этого понимания было вовсе не больно, а светло и грустно. Вот она, положительная сторона логически приятно решения: говоришь себя, что так надо и не мечешься. Просто сидишь на удобном деревянном стуле, разглядываешь фрески на потолке — рыцари, мерлины, кентавры, феи — и знаешь: через часа с небольшим по экрану побегут титры.

— Что-нибудь еще?

— Спасибо, нет, — кивнул я, отсылая официантку (очень милая девушка, наверняка студентка, подрабатывает на каникулах), и, помедлив несколько секунд, отломил ампуле верхушку. На мгновение испугался, что расплескаю, но — обошлось, и я вылил содержимое в чашку до капли. Еще и помешал для верности.

Безболезненная смерть через четыре часа после приема.

Остатки ампулы я бережно убрал в карман. Потом где-нибудь выброшу потихоньку.

Гарантированное качество. Потекаев профессионал.

В окно я увидел, как Анна выходит из маршрутки. За ушедший год она повзрослела, стала чуть выше и слегка поправилась, не потеряв при том памятного мне изящества и хрупкости. Густые кудрявые волосы стекали по ее плечам огненной волной, и, судя по всему, Анна забыла о футболках с жуткими рожами и потертых портках; легкое летнее платье с яркими цветами очень ей шло.

Преображение свершилось. Год назад это была пацанка и соплячка. Сейчас же в кафе входила девушка. Красивая девушка.

А вот улыбка ее совсем не изменилась. Та же искренность и радость, то же сияющее солнышко… Мне хотелось запомнить Анну именно такой: молодой, яркой, летящий. Мне хотелось запомнить…

— Привет.

— Привет, — я встал, усадил Анну за столик. Ее волосы пахли степью, терпким вином кочевников, солнцем; мне хотелось запомнить.

— Как дела?

— Идут, — ответил я. — Давим ересь.

Анна понимающе улыбнулась.

— Ко мне позавчера пристали двое свидетелей Иеговы. Ты делаешь нужное дело.

Да, подошли ребята поболтать с Богом о Боге… Интересно, если Анна способна видеть суть вещей, помешает ли она мне или нет?

— Стараюсь. Как твоя учеба?

Анна неопределенно пожала плечами.

— Сегодня с утра сдала историю религий. В пятницу русская литература, и каникулы.

— Как на новом месте живется?

Анна улыбнулась снова.

— Классно. Мы с Марусей месяц назад переехали, до института пять минут пешком. И очень уютно.

Я взял чашку. Сделал глоток.

— А музыка?

— Чудесно! — просияла Анна. — Я диск записываю, возможно, поеду в Питер на фестиваль классической музыки. Слушай, ну что я все о себе, — ее глаза блеснули. — А ты?

Кофе горчил. Мне казалось, что все идет не так, неправильно, но ошибки я не видел.

В глазах Анны светилась надежда, которую я не мог оправдать.

— Да потихоньку. Скоро отпуск, возможно, соберусь в Питер. Я ведь там жил раньше.

— Послушай, — сказала Анна. — Я действительно не хотела, чтобы это произошло с тобой. Потому что ты не просто песчинка из миллиардов песчинок, что бы по этому поводу ни говорилось. Потому что ты мне и в самом деле дорог. И не думай, я тебя очень прошу: не думай, что Вселенной правят кровожадные идиоты. Мир не такой, каким ты его видишь и те такой, каким вижу его я.

— Анна… — начал было я.

— Подожди. И если я делаю свой выбор, то это не значит, что за него будут отвечать другие. Никто, кроме нас, не несет ответственности за то, что с нами происходит. И не верь Джибрилy, конца света не будет. Никогда. Это метафора… ах!

Задетая ее рукой чашка кофе сорвалась со стала и отправилась в свободный полет. И словно при замедленной съемке я увидел, как взрывается от удара о пол фарфор, взлетает волной коричневая жидкость и падает на мраморные плиты.

Моя полугодовая зарплата выброшена в мусорное ведро. Почему-то я подумал об этом с облегчением. Анна смотрела на меня с совершенно детской растерянностью.

— Я такая неловкая, жуть, — печально промолвила она. А меня вдруг забил внутренний озноб, и кровь бросилась к щекам.

— Да не обращай внимая, — попытался я ее успокоить: Анна и вправду казалась расстроенной. — Я тебе другую чашку закажу.

— Дело не в этом, — вздохнула Анна, глядя, как официантка убирает осколки и вытирает отравленную лужицу. — Ужасно трудно объяснять словами то, что ясно мне самой сути, без всяких слов, да еще и так, чтобы ты понял. Я сумбурно говорю?

— Да, — кивнул я, отчего-то ощущая странное чувство, которое плясало внутри и стучало в виски.

Пару минут мы молчали. Я смотрел в окно на то, как льготники штурмуют социальный автобус, Анна размешивала сахар в новой чашке. Почувствовала ли она яд или разбитая посуда просто случайность?

— Миссия будет? — спросил я. Анна сделала аккуратный глоток, осторожно промокнула губы салфеткой.

— Нет. Я сделала выбор и не думай, пожалуйста, что это было легко. Но отвечать за него перед Управителем придется только мне. Ты ведь говорил с Джибрилом?

Я кивнул.

— Говорил. Еще и бил.

— Зря, — сказала Анна. — Лизе пришлось пойти на крайние меры, а Джибрил закатил скандал. Архангелу прибегать к магии слова не по рангу. Ты знаешь, я только недавно поняла, что он из себя представляет. Древнейший дух, повелитель темной бездны вод, по сути нелогичная, абсолютно иррациональная сила. Не верь ни одному его слову, он всегда играет по собственным правилам и раздавит тебя походя, не задумываясь.

Мне искренне хотелось ей поверить. Но я не мог.

— Значит, конец света не для нас? — уточнил я. Анна кивнула.

— Конца света и быть не может. Это все выдумки.

Где-то на самом краю сознания шевельнулся клочок серого тумана. Я вспомнил, как на моих глазах рушились земля и небо, и мне стало совершенно ясно: я втянут в игру великих сил, не понимаю ее правил и могу, в общем-то, только одно: постараться уцелеть самому — во всех смыслах. Или даже это уже не в моих силах?

— Ты меня успокоила, — произнес я.

— Нам следовало поговорить раньше, — промолвила Анна. — Тебе было бы гораздо легче.

Возможно. Только будет ли это иметь значение, когда через девятнадцать лет небо свернется в свиток и мертвые восстанут из гробов? Что будет иметь значение тогда?

А с другой стороны, почему я должен верить Джибрилу? Или все они друг друга стоят?

— Спасибо, — сказал я. — Прости, что наорал на тебя тогда.

— Это было год назад, — отмахнулась Анна. — Не стоит и вспоминать.

Меня не обыграли, думал я. Просто так не сдамся.

Охота на бога объявлена.

— Спасибо, — повторил я. Анна улыбнулась, взяла меня за руку, прикосновение обернулось легким разрядом электричества.

— Не волнуйся, — сказала она. — Все будет в порядке.

Мне искренне хотелось ей поверить. Но я не мог.

Минут через десять мы вышли на улицу, и там мое противно-неустойчивое настроение испортилось окончательно. Почти у дверей кафе я увидел смуглого оборванного ребенка, который сидел в пыли перед плошкой для милостыни и орал во всю глотку, требовательно и настырно. Меня перекосило от гадливости, словно это было не дитя человеческое, а отвратительное насекомое. Виноват ли в том был его визгливый крик, не знаю, но мне было противно до тошноты, а еще хуже от стыда за свое омерзение.

Анна сжала мой локоть, и мне стало немного легче. Мы пошли вниз по улице; голос ребенка оседал за спиной, таял, таял… Пальцы Анны были неожиданно сильными; казалось она способна сломать мою руку, как спичку.

— Кто такая Лиза, — спросил я. Анна вскинула голову.

— Интересно? Член Совета, патронирует равновесие вселенной и по совместительству любимая женщина Джибрила. Была, кстати, смертной.

— Я должен поблагодарить ее.

Анна кивнула и совершенно серьезно ответила:

— Думаю, она знает о твоей благодарности.

На душе было гадко. Будто бы яд для Анны стал моим. Давило ощущение неизбежности, неотвратимости финала, кружилась голова, и как никогда хотелось напиться.

Был ли я прав тогда, Ирэн? Прав ли сейчас?

Ирэн не могла ответить; Ирэн давно стала землей и травой, истаяла в сером тумане. Даже ее фотографий у меня не осталось, и я не уверен, точно ли помню ее лицо. И почему, зачем она вдруг вспомнилась сегодня?

Когда за край апрельских туч

Уходит мартовская кома

И запыленный воздух дома

Пронзает одинокий луч,

Когда теряют зеркала

Мое лицо на острых гранях,

Когда любовь почти не ранит

И вдаль направлена стрела,

Когда сонеты в облаках

Рисует ангельская стая

И, получив билет до рая,

Над городом ликует птах,

Тогда я верю: в небесах

Нас ждут. Нас помнят. Нас узнают.

Я не сразу понял, что это стихи и их прочитала Анна — казалось, они выбились ледяным ключом из меня самого, хотя стихов я не писал, десять лет не писал. Пришлось закрыть глаза, чтобы Анна не разглядела их выражения. Пришлось делать каменное лицо, чтобы скрыть все, что сейчас прорывалось наружу.

— Катя Семенова, — сказал Анна. — Та девочка, которая покончила с собой после визита к гадалке. Это ее последнее стихотворение. Верь мне, Кирилл, просто верь: это на самом деле важно.

Сильные пальцы разжались. Я открыл глаза: мы стояли на углу улицы Пирогова, возле аккуратного дома сталинских еще времен.

— Я здесь живу, — продолжала Анна. — Вон там, на третьем этаже, это Марусина кошка в окне. Зайдешь?

— Нет, — наваждение уходило, оставляя меня усталым, измученным, но — прежним, все с тем же планом и решительностью его выполнить. — Спасибо. Пойду работать.

— Привет отцу Серапиону, — улыбнулась Анна и снова коснулась моей руки. — Верь мне, пожалуйста. Ладно?

— Ладно, — улыбнулся я в ответ. — Удачи на экзамене.

— А, ерунда, — махнула рукой Анна. — Гоголь-моголь; все уже прочитано. Ну, пока?

— Пока.

И она скрылась в подъезде. Щелкнул кодовый замок.

Я с силой сжал переносицу, помотал головой и пошел на автобусную остановку. Непременно зайти на этой неделе к врачу; эх, Андрюшка, нам ли жить в печали…

— Ой, да ладно тебе, работает он, посмотрите на него! — заголосил мой телефон фразочкой Масяни (для звонка Серапиона установлено было знаменитое «Директор? Иди ты в ж*пу, директор!»). Определитель номера указал: «Милена».

— Привет.

— Привет. Серапион рвет и мечет. Тут опять сектанты.

Я промычал что-то невнятное, но выразительное.

— Я сказала, что тебе стало плохо, и ты ушел к врачу. Обещал вернуться после двух.

— После двух — растяжимое понятие, — сказал я, забираясь в «газельку» маршрутного такси. — А ты просто золото. С меня шоколадка.

— Ой, — промолвила Милена. — Я краснею. Так тебя ждать?

— Минут через десять, — ответил я. — Have a kiss, my precious.

— Gollm-gollm, — рассмеялась она, и я явственно увидел перед внутренним взглядом картину Милениной свадьбы. Она была в сногсшибательном платье, с изящным букетом в руке. Рядом стоял я.

Над городом собирался дождь.

* * *

Квартира была убрана. Еще недавно на окнах болтался восхитительно серый тюль, мебель покрывал слой пыли, на котором беспечный палец начертал номер телефона ЖЭКа, на спинках стульев и кресел висело самого неприглядного вида шмотье, а по углам громоздились стопки книг и газет. Раковина на кухне хвасталась горой посуды, а в пепельнице на столе гордо вздымалась куча окурков. Разорванный пакет из-под кофейных зерен валялся в углу, а турка успела позабыть о том, что такое водные процедуры. Затоптанная ковровая дорожка, напоминавшая дохлое складчатое насекомое, явно собиралась уронить того, кто отважится по ней пройти. Я довольно огляделся. На уборку ушли сутки, и теперь чистые окна украшали изящные занавески, пыли, окурков и мусора в помине не было, вымытая посуда красовалась на полке, а дорожка, выстиранная и проглаженная, так и излучала радость и уют. На кухне пахло свежим кофе, а из плиты тянулся умопомрачительный аромат пирога.

Дверь в спальню была благоразумно закрыта. Там по-прежнему царил кавардак, а в центре комнаты стояла огромная спортивная сумка с барахлом. Я собирал только самое необходимое, никаких излишеств и безделушек, однако вещей набралось уйма. В одном из карманов лежал билет на поезд и паспорт без обложки на имя Воронцова Андрея Павловича.

Я ждал гостей. Вернее, гостью. Протирал чашки и тарелки, раскладывал салфетки, смотрел, как лучится солнышко на столовых приборах. Думал о том, что все надо закончить до двенадцати, потому что поезд отходит в час тридцать. Еще вызывать такси…

Часы пробили шесть. Я послушно вытащил из упаковки таблетку, запил водой прямо из бутылки. Таблетка прошла неровно; я чертыхнулся. Осталось полчаса.

Однажды мне пришлось исчезнуть без объяснения причин. Работа в институте, тепленькое местечко в аспирантуре — все пошло прахом; я оставил прошлое за спиной и не желал оборачиваться. О прежнем Кирилле Каширине напоминала лишь физиономия в зеркале. Даже студенческие фотки я не взял: слишком часто на них была Ирэн — веселая, здоровая, счастливая. Живая.

Сегодня ночью жизнь опять начнется с нуля. У Андрея Воронцова не останется воспоминаний об этом провинциальном городишке, людях, его населяющих, квартире неподалеку от центра. Будет ли больно? Вряд ли. Будет ли горько, пусто? наверно. А по большому счету — неважно. Кстати, собирая вещи, я нашел фотографию Ирины. Официальная три на четыре, для студенческого билета. В темноволосой скуластой девушке с миндалевидными светлыми глазами не было ничего от Ирэн моей памяти, хотя я знал, что это она. Незнакомка смотрела на меня строго и торжественно; студенческий билет не располагает к улыбкам. Подумав, я пошел в зал и прикрепил снимок на Стену Славы. Вероятно, он вместе с прочими фотографиями будет выброшен новыми хозяевами квартиры.

Уезжать. Ничего не брать с собою.

К половине седьмого, когда в дверь позвонили, пирог был уже испечен и красовался на столе, коже разлит по чашкам, а турка вымыта. В руках у вошедшей Анны обнаружилась бутылка молдавской «Изабеллы» — самое то для приятной беседы. Я принял вино и сказал:

— У тебя хороший вкус.

— Бог с тобой, — отмахнулась Анна. — Я в этом ничегошеньки не смыслю. А чем так вкусно пахнет?

— Пирог «Сердечное согласие», — ответил я, подумав мельком, что Бог действительно со мной. Анна взглянула с искренним изумлением.

— Честно, не ожидала, что ты кулинар.

Пирог действительно удался, хотя я только делал вид, что ем: кусок в горло не лез. Анна же, напротив, уплетала с восхитительным аппетитом; наверно, в детском саду ее ставили в пример детям, которые плохо кушают.

— Как экзамен?

— «Отл.», — сказала Анна. — То есть обманула товарища лектора и все списала.

— Тебе приходится списывать? — удивился я. Анна вопросительно вскинула бровь, взяла на вилку очередной кусок.

— Да, а что такое? Я ведь не всеведуща.

Я пожал плечами.

— Так, просто спросил, не подумав. Ну что, каникулы?

— Каникулы. Маруся уже уехала.

Я рассматривал серьги с этническим орнаментом, болтавшиеся в мочках ее ушей. Лишние дырки в них давно заросли; Анна остепенилась.

Ну и что?

Мысли прыгали, метались, и я понимал только две вещи: что ужасно устал и что все надо закончить поскорее. Видимо, Анна уловила нечто в моем лице, но истолковала по-своему, потому что отложила вилку и сказала:

— Тебе мешает только твоя порядочность?

Я едва пирогом не подавился.

— В смысле?

Анна усмехнулась.

— Я же понимаю, зачем приглашают девушек по вечерам неженатые молодые люди.

Я поперхнулся вторично. О подобном повороте мне почему-то не подумалось, хотя конечно же он бросился в глаза, и неудивительно, что Анна обратила на него внимание.

— Но вот так напрямую сказать о том, чего ты хочешь, тебе не позволяет порядочность, — повторила она. — А ведь ты очень порядочный человек при всем этом внешнем гусарстве.

Она умолкла, демонстративно разглядывая календарь на стене, весь исчерканный моими пометками: «К Андрею», «Потекаев», «позвонить в пенсионный фонд», «Гута-банк, обед с 13 до 14». Я молчал, не зная, собственно, что сказать в этой ситуации, и прошло четыре минуты, прежде чем я сумел выдавить:

— Тогда прости. Был неправ.

Анна улыбнулась. Дружески похлопала меня по руке.

— Мелочи жизни. Я ведь тоже не к каждому на чай пойду.

Ну конечно. К чему кривляться, когда она ко мне ночью после убийства прибегала. Мысли путались; я морщился, понимая, что все идет не так, неправильно, совершенно по ложному руслу. К тому же сердце вдруг забилось так, словно решило проломить грудную клетку и убежать по своим делам.

— Ты слишком хорошо обо мне думаешь, — вымолвил я, и это была чистая правда.

… оставь все как есть, потому что конец света по сути своей не имеет смысла, а раз так, то его не будет. Оставь ее — дай ей уйти, либо живи с ней до последнего дня, честно, спокойно и достойно, и это будет хорошая жизнь, на которую вы оба получили право…

Анна улыбнулась.

— Все будет хорошо, правда?

Я кивнул.

— Конечно. Иначе быть не может.

Только сейчас я понял, что грядущего поворота событий она не ожидает. Действительно не ожидает.

Я полагал, что это понимание повергнет меня в шок, в ужас — ничего подобного не случилось. Просто стало ясно, что нужно сделать еще одну вещь.

— Ее звали Ирина, — начал я. — Ирина Архангельская. В нашу группу она пришла на третий курс после колледжа. Ты сама понимаешь, филфак — просто цветник в плане девушек, а я на потоке единственным парнем. И никто не понял, что я нашел в Ирэн. Конечно, она была милая, симпатичная, но на общий взгляд из толпы не выделялась. Ничем.

Наверно, это была любовь. Как НЛО: все о нем говорят, но мало кто видел. Настоящая, взаимная. Навсегда. Наверно, это было для нас слишком много. Зависть богов, видишь ли.

В горле запершило. Я отхлебнул кофе и не почувствовал вкуса. Анна смотрела прямо на меня, и в ее взгляде не было дешевой надуманной, слезливой жалости. Только… я не понял, что это было.

— Потом у нее обнаружили рак. Конечно, пытались что-то делать, были химиотерапии… но мне казалось, врачам по большому счету она безразлична. Теперь я, конечно, понимаю, что был неправ, но тогда… Видишь ли умирать больно. Гадко и некрасиво. А боль Иры тогда была и моей болью, и, сделав тот шаг, я сделал его и для себя тоже.

Анна слушала, не перебивая. Я понимал, что говорю не то и не так, и осознание собственной беспомощности приводило меня в бессильную ярость.

— Я убил ее, Анна. Приложил к лицу подушку и держал, пока она не перестала дышать.

Анна коротко ахнула.

… Когда тебе все еще больно, ты не сумеешь рассказать об этом. Не сможешь подобрать правильных и простых слов. Не выразишь до конца того, что гложет и мучит — да и будет ли смысл в этом выражении, когда рана еще свежа, и нет больше в мире никого, кроме тебя и твоего бессильного страдания, невозможности все изменить и даже рассказать об этом.

— Потом я уехал. Просто взял билет на ближайший поезд и оказался здесь. Стал работать в школе, затем решил найти что-нибудь похуже — сам себя наказывал. Потом радио, газета, чтоб ее черти взяли. И под конец епархиальный следственный отдел, самое дно. Джибрил, кстати, назвал такую жизнь самоубийством в рассрочку; я с ним вполне согласен.

Анна молчала. Мелькнула мысль о том, каким она видит меня сейчас, и погасла. Это неважно. Совсем неважно.

Часы показывали половину восьмого. Солнце неумолимо сползало в закат, вечерний город — белый, розовый, золотой — плыл за окном, и я вдруг почувствовал, что горе мое уходит, утекает, словно вода из сложенных ладоней — навсегда, невозвратимо, и боль, перетянувшая горло, становится памятью. Действительно светлой памятью о бесконечно любимом и потерянном человеке.

— Господи, — только и смог прошептать я, ощущая, что воистину рождаюсь заново. И только теперь я понял, что анна говорит, расслышал ее слова:

— Его звали Дэн. Единственный и уникальный в своем роде, нефалим, получеловек-полудух. Когда Джибрил проводил собственную игру, я выжила только благодаря Дэну. И мне понадобилось потерять его навсегда, чтобы понять: я люблю. Исцелитель полагает, что с Дэном все в порядке, но я точно знаю, что он давно умер. В коридоре долго не живут, а самостоятельно из них выходить Дэн не умеет, — мне показалось, что Анна не рассказывает мне, а говорит сама с собой. — Мы потеряли их навсегда, Кирилл. Нам ничего не остается, как смириться. Потому что никто не знает, как еще быть.

— Тогда я верю: в небесах

Нас ждут. Нас помнят. Нас узнают, — произнес я, слегка удивившись тому, что запомнил последние строки сонета, и взял Анну за руку, сжал тонкие холодные пальцы. — Все будет хорошо, не так ли?

Анна кивнула. Шмыгнула носом. А часы отзвенели восемь, и я подумал, что надо бы поторопиться. И еще — что я не смогу сделать то, что собираюсь.

Мысль пришлось отогнать.

Анна встала. Холодные пальцы выскользнули из моей ладони.

— Пойдем? — промолвила она. Я нервно сглотнул и тоже поднялся.

Все? Все… Кто-то незримый шепнул на ухо: пора.

— Пойдем.

Мне не хотелось причинять ей боль. Не разбей она тогда ту проклятую чашку, все давным-давно закончилось бы, и меня бы теперь не донимал этот гадкий холод в животе и омерзительный вкус меди во рту.

Пора-пора-пора…

Я приблизился к Анне вплотную. Теперь до меня доносился запах ее духов, легкий, цветочный, едва уловимый и очень дорогой. Минимум косметики. Ухоженные волосы.

Ты о чем думаешь, черт бы тебя побрал?!

Ни о чем. Просто хочу ее запомнить.

Нож в специальном чехле был закреплен у меня на ремне за спиной. Очень хороший нож, хоть и самоделка, еще с детдомовских времен — тонкое лезвие, костяная наборная рукоять, которая так удобно ложится в ладонь. Уникальная вещь.

Пора же! Пора!

— Прости, — произнес я, заводя руку за спину. — Прости.

И тогда она поняла.

В ее широко распахнутых потемневших глазах я увидел собственное отражение: за что? Почему именно ты? А рукоятка ножа уже скользнула в мою руку, и я осознал, что уже не могу остановиться: мной движет чужая, властная воля.

— Прости, — повторил я, а потом увидел происходящее словно бы со стороны: удар; нож входит в тело, будто в арбуз — сперва с трудом, потом легче, как в мякоть; Анна содрогается и оседает на пол; на воздушном летнем платье растекается безобразное кровавое пятно.

Все? Все.

Не помню, сколько я просидел на полу рядом с остывающим телом. Ощущение было таким, словно кто-то грубо и неумело вырезал мне душу, а после, не найдя в ней ничего интересного, запихал обратно. По всей видимости, это сделал я сам. Старым ножом, который сработал для меня старший, бывалый товарищ по детскому дому. Мертвая Анна лежала рядом, и теперь я окончательно понял, насколько мерзкой и грязной может быть человеческая смерть. Никому не нужное тело, кусок мяса — полно, да Анна ли это? Анна Алтуфьева, студентка филфака, прекрасная певица, добрый, хороший человек — какое отношение она имеет к этой сломанной кукле на полу? И где теперь Анна? была ли она вообще? Что от нее осталось — неужели только это, неуклюже распластавшийся по линолеуму рыжеволосый манекен?

Меня мутило. Кухня качалась в невидимых волнах, вверх — вниз, вверх — вниз. Откуда-то доносился звон часов, уже десять.

Я провел ладонями по лицу. Надо было взять себя в руки и поживее. Надо было встать, подойти к зеркалу и позвать. Надо было…

Первая попытка подъема мне не удалась, и я снова привалился к стене, выравнивая дыхание. Как он там говорил? — достаточно будет и просто полированного стола? Но до стола еще нужно добраться.

А вон та вещичка, пожалуй, подойдет. Я протянул руку и негнущимися пальцами подтянул к себе за ремешок сумочку Анны, которая невесть как очутилась на полу. Открыл ее: внутри обнаружился дешевый блокнотик в паре с дешевой же ручкой, выключенный сотовый в пластиковом чехле, носовой платок, связка ключей и косметичка, из которой я выудил простенькое прямоугольное зеркальце, из тех, какими пользовались модницы еще при Советской власти. Отражение мне не понравилось, и, отведя взгляд, я произнес:

— Korat, numa i tu.

То, что заклинание таки вспомнилось и выговорилось, показалось мне чудом. Тотчас же чья-то рука ухватила меня за шкирку, подняла и усадила на табурет. Я увидел молодого человека в круглых черных очках, который склонился над мертвецом, дотронулся до шеи и кивнул.

— Ну вот и все, — сказал он. — Спасибо вам.

— Она мертва? — прохрипел я. Слепой повернул голову в мою сторону и ответил:

— Абсолютно. Совсем не мучилась, если вас это интересует.

Я закрыл глаза.

— И что теперь?

Корат вздохнул. Обошел стол, сел на стул у окна; я услышал, как звякнула чашка с давно остывшим кофе.

— Примерно через сутки дух покинет тело, — сказал Корат. — Могу предположить, что тогда в Совете произойдут значительные перестановки. Провозвестнику припомнят покушение на Совершенного, думаю, что Стратег потеряет свое место Главы Совета, слишком много было проколов. А Пряхи — ну Совершенный совладает и с ними.

Для этого мне понадобилось убить человека.

— Конец света не для нас, — проронил я. — Мы не увидим его.

Лицо Кората было непроницаемо дружелюбным и внимательным.

— Благодаря вам, — он растянул губы в улыбке. — И не считайте себя киллером, друг мой, на самом деле вы — Спаситель.

Именно так, с большой буквы.

— И Миссия состоится?

— Разумеется! — теперь улыбка слепого ангела была искренней. — Дальше все пойдет по плану, не извольте беспокоиться.

Я зажмурился, потряс головой. Рассыпанные волосы Анны в закатных лучах отливали золотом.

Все еще будет, Анна. Все еще будет, жизнь ведь всегда продолжается, не так ли?

Корат отставил в сторону пустую чашку и хотел было что-то сказать, но тут воздух в дверном проеме сгустился, обретая плотность и объем, а затем послышался легкий треск, пахнуло озоном и из распахнувшегося отверстия выступил Джибрил с улыбкой именинника на поцарапанной физиономии.

— Ну, брат…, - вымолвил он. — Ну, удружил…

И архангел, которого я топил в вонючем фонтане, заключил меня в объятия. Его одежда источала аромат мяты, я снова закрыл глаза.

— Ах, молодец! Всех выручил! Ты ж моя умница, не подвел.

— Ты погоди радоваться, — подал голос Корат. — Лучше вазелин готовь, вам еще завтра клизму поставят. Скипидарную. Ведер по триста каждому.

Джибрил презрительно хмыкнул.

— Совершенный нам спасибо скажет. Стратег уже дырки под ордена крутит, прости за выражение.

Корат усмехнулся.

— Если он отделается отставкой без мундира, то ему повезет. Пряхи распустились, прости за каламбур; пять вариаций за два года; про историю с Совершенным я вообще молчу. Еще и Светоносный в Совете пристроился. Восхитительно.

— Отмажемся, не впервой, — сказал Джибрил с интонациями отца Серапиона, наконец-то выпустил меня из объятий и нагнулся к телу. На Анну он смотрел, как охотник на редкую, интересную добычу, которая множество раз уходила от него, но, в конце концов, попалась в западню. Носком ботинка Джибрил поддел ее под скулу, голова перекатилась вправо, и я увидел, что глаза Анны открыты.

Что в них отражается? Неужели мое лицо, лицо убийцы?

— Мы убиваем тех, кого любим, — откликнулся Джибрил. — Как там у Уайлда, Корат? «Любимых убивают все», не так ли? «Добрейший в руку нож берет, чтоб смерть пришла быстрей».

От его цинизма мне стало дурно.

— Сволочь, — всхлипнул я. — Сволочь проклятая.

Джибрил приблизился ко мне. Запах мяты стал сильнее.

— Корат, — задумчиво позвал архангел, — а он совсем плох. Кирилл, эй, — твердая ледяная рука шлепнула меня по щеке, потом еще и еще. — Держись, друг, держись. Ты нам нужен, слышишь? Ты ей нужен.

— Ненави… — прошептал я и сполз в темноту.

Память возвращалась урывками. Сперва я услышал голоса, но слов не разобрал: говорили явно не по-русски. Затем мелькнул свет, я увидел свою сумку на полу, брошенную на нее газету. Снова тьма и голоса, непонятная речь. Свет; клевок шприца в руку; тьма. Наконец я пришел в себя, сразу вспомнил о том, что Анна мертва, а меня ждет билет на поезд и следовало бы поторопиться.

— Кажется, он вернулся.

Женский голос, низкий и приятный, казался знакомым. Я попробовал открыть глаза и взглянуть на его обладательницу, но веки словно налилась железом.

— Исцелитель, — позвала женщина, — нужна ваша помощь.

В лицо подули, и я услышал щелчок пальцами. Крибле — крабле — с корабля — бли, поднимите мне веки, не вижу.

Обнаружилось, что лежу я в собственной спальне, в которую набилась уйма народу. Джибрил, Корат, Варахиил, белобрысый улыбчивый паренек рядом со мной, красавица-блондинка, два сверхблагородных туза с осанкой больших начальников, еще шестеро пижонов пониже рангом и…

Анна.

Она сидела на стуле, закинув ногу за ногу и с сигаретой в руках. Красивая и живая. Каждая черточка ее облика рождала ощущение невиданной доселе, невероятной мощи; казалось, в ней волнами ходит электричество. Неизвестно, почему, но мне вдруг захотелось отодвинуться подальше; жаль, что тело не послушалось.

— Господа, — промолвила она, — позвольте представить: Кирилл Александрович Каширин. Мой личный друг. Человек, обеспечивший выполнение Миссии.

Гости обернулись от нее ко мне и почтительно согнулись в поклоне. Видно было, что Корат прав: свои скипидарные клизмы небесные чинуши таки получили — выглядят пришибленно и долго еще не задумывают затевать собственные игры за спиной начальства.

— Привет, — выдавил я. — Надеюсь, ты меня простишь?

Анна усмехнулась, и я похолодел.

— Простить? За что? — она затянулась, выпустила струйку дыма в потолок. — Ты должен был сделать это раньше, только и всего.

И тогда я понял со всей возможной безысходностью: Анны, которую я знал, больше нет. В таком знакомом теле теперь не та, которую можно любить, не хрупкая, нежная и ранимая девушка, а божество, мудрое, страшное в своей мудрости, суровое и наказующее.

И мне стало жутко. По-настоящему.

Эпилог

Миссию продолжает клон. Можно не сомневаться, что она будет выполнена.

Я уверяю себя, что сейчас по Земле ходит прежняя Анна. Поверить не получается. Видимо, слишком многое ушло в никуда вместе с бракованным телом, а Совершенный Дух, очищенный от примесей, утратил человеческую составляющую и не скоро ее обретет. Ведь память о событиях и переживаниях все-таки меньше, чем события и переживания, не правда ли?

Поэтому я стараюсь встречаться с новой Анной реже. Ее постоянные спутники, Узиль и Дэн, этому только рады. Кстати, покинув тело, Совершенный первым делом кинулся искать своего нефалима. Нашел. Теперь у них все отлично.

Стратег, изрядно «помятый» Анной (ему припомнили все до единого просчеты по всем мирам, очень пригодился архив Кората), по-прежнему возглавляет Совет, который предпочитает сидеть, как мышь под веником и особо не выступать, тем более, что при новой Анне вся их власть — чистой воды декорация. Светоносный, к примеру, попробовал покачать какие-то права и мигом отправился в родное пекло, к вящей радости Стратега. Варахиил, ожидавший повышения по службе, наоборот, был послан в Голландию, курировать разведение тюльпанов. Джибрил был прав, говоря ему, что Анна не дура и не любит продвижений за свой счет.

Ну да что я все о небесах да о небесах.

Отец Серапион переведен в Ярославль, где возглавил такой же следственный отдел. Теперь моим шефом является отец Макарий, его заслуженно зовут Снулым Карпом, а все проблемы с ним решаются с помощью ста грамм. Работается отделу хорошо.

Милена вышла замуж. Тьфу-тьфу-тьфу, не за меня, зачем ей такие хлопоты? Глеб, счастливый муж, надеется к зиме стать не менее счастливым отцом и уже зовет меня в крестные. Я за них рад. Ребята достойны добра, и они его получили.

Я по-прежнему сыскарь без претензий. Не перерабатываю: отец Макарий отдел особо не загружает. Недавно удалось на три дня вырваться в Питер, побродить по знакомым улицам, вспоминая… На могиле Ирэн очень хороший памятник, с которого смотрит красивая, но чужая девушка; мать Ирины, встреченная случайно, меня не узнала. Сидя в поезде и глядя в окно, я думал, что возвращаюсь домой.

Добрый доктор Андрей «Воробей» Дюбре выписывает мне другие таблетки и в меньшей дозировке. Недавно он женился и настоятельно рекомендует мне сделать сходный шаг, разумеется, в терапевтических целях. Я, как правило, улыбаюсь и говорю, что подумаю. Ох уж эти женатики, так и норовят переманить нас, холостяков, в свой мир.

По вечерам, после ужина, я выхожу во двор с газетой, усаживаюсь на скамеечку, но никогда не читаю. Просто смотрю по сторонам, слушаю шум машин с улицы и голоса играющих детей, куртуазно здороваясь со старушечьим патрулем. Соседки считают меня безобидным сумасшедшим — ой, бабы, легко ли на такой-то работе; соседи или степенно возражают — «дуры вы, бабы, как есть дуры»; я просто молчу и размышляю.

Все, что случилось и случится с нами — что это? Невозможный выигрыш в игре непостижимых сил, сорванный джек-пот? Это закатное солнце, стрижи и дети, запах цветущей маслины — что это, неужели чудо? бывают ли чудеса? бывают ли для нас? какую цену я заплатил за то, чтобы взглянуть на это чудо? Мала она или велика?

Кто знает?

Небеса молчат. Да я и не жду ответа.

Content

Лариса Петровичева
Следы на воде

Часть первая. Алина

Часть вторая. Кирилл

Эпилог