Лариса Петровичева

Единственно верный

Глава 1. Враг государства

Все произошло очень быстро. Андрей даже и предположить не мог, что его дальнейшая судьба будет решена настолько стремительно и настолько цинично.

Судебных заседаний в отдельных залах не проводили уже лет четыреста — как раз с момента наступления Эры Гармонии, когда преступность исчезла по определению: так, редкие эпизоды, неизбежные даже в наше просвещенное время. Отдельная комнатка в местном отделении жандармерии и минимум присутствующих — судья, адвокат и прокурор, подсудимого в магнитных наручниках и меха-секретаря в расчет можно было уже не брать.

Собственно, вариантов развития событий было всего два — исправительные работы в колониях или Туннель. Колония на Зейдне считалась очень мягким приговором, несмотря на то, что смертность среди выкупавших жизнь трудом во имя Гармонии составляла ни много ни мало семьдесят пять процентов, так что в принципе можно было и уцелеть. А вот если Высокий суд впаяет вам больше пяти лет общего режима, то на чудо возвращения домой можете даже не рассчитывать, потому что не было случая, чтобы работа в шахтах по добыче иридия-182 хоть кому-нибудь прибавила здоровья, особенно после того, как финн Август Топпинен в 2293 году предложил обработку иридия прямо при добыче катализатором собственного изобретения, что повышало его полезные свойства, как топлива, в тысячи раз, но и усиливало его излучение в той же пропорции. Люди гибли от лучевой болезни через месяц максимум, и это еще при том, что они постоянно менялись и работали в костюмах четвертого класса защиты, который выдавали только планетарным разведчикам, под подпись и то ненадолго. Про вариант с Туннелем Андрей старался не думать. Просто отодвигал нежелательные мысли на задворки памяти, пытаясь вспоминать о том, как встретил Ингу в медицинском колледже. Тогда у нее были потрясающие глаза цвета бутылочного стекла — Андрей видел старинные пивные бутылки в музее и имел представление об их цвете — и эти потрясающие глаза вместе с кудрявой гривой пышных волос цвета спелой пшеницы моментально сводили с ума любого мужчину, который находился рядом…

Дальше вспоминать не хотелось. Инга и сыновья подписали отказ от него — сразу же после того, как жандармы надели на Андрея наручники. Удивительные темно-зеленые глаза смотрели устало и с печальным раздражением, словно никогда не принадлежали его любимой жене: в них будто бы погас дающий жизнь и тепло огонь… Неужели это было только вчера..?

— Андрей Петрович Кольцов?

Господи, подумал Андрей, до чего же противный голос… И ведь будут сейчас ломать комедию, словно действительно верят во все, что говорят, а не живут на камеру Ока Гармонии, что сейчас мигает под потолком. Хотя может быть, они и правда верят — и это страшнее всего, по большому счету.

— Да, господин судья, я вас слышу.

Судья усмехнулся.

— А мне показалось, что у вас снова этот припадок… — он опустил взгляд к планшету, уточняя термин, и проговорил с полувопросительной интонацией: — Ломка?…

— Подсудимому уже сделали временную блокаду, ломка снята, — чуть ли не зевая, произнес адвокат. Был он толст и лыс, ему было жарко, и наверняка хотелось ледяного пива в запотевшем стакане: прикосновение — и по стеклу побегут капли; Андрей почему-то подумал, что люди такого типа очень любят пиво. Конечно, оно было вне закона, за это можно было заплатить и штраф, и отмотать срок, но для истинных Слуг Гармонии всегда делались небольшие поблажки.

— Понятно, — кивнул судья. — Занесите информацию в протокол… Евгений Олегович, прошу вас.

Прокурор, нервный, худощавый и стремительный, словно хищная рыбина, поднялся с места и вышел к столу судьи. Было видно, что этому слуге Гармонии сейчас хочется одного: служить. Он как раз из тех, кто верит, что живет и действует не напрасно — что ж, таким везет: не нужно ни о чем думать, понимать, анализировать — просто верь, и все будет хорошо, а мир, в который ты так пылко веришь, непременно позаботится о тебе.

— Андрей Петрович, еще несколько вопросов, — начал прокурор. — Вы получили высшее медицинское образование в Бостоне, Североамериканская федеральная земля?

— Абсолютно верно.

— То есть, вы как профессиональный медик осведомлены о вреде, который наркотики наносят человеческому организму?

— Да.

— И вы так же знаете, что они находятся вне закона, не так ли?

— Вы у нас знаток законов, но, судя по тому, что я здесь, это так, — Андрей вяло усмехнулся.

— Где вы достали этот, как его…, - Прокурор потыкал пальцами в планшетку. — А, точно! MDA! Наши эксперты никогда не слышали о таком.

Да неудивительно, подумал про себя Андрей, наркотики уже как минимум два века не существуют, после появления нейроблокады в 2247, как раз после изобретения Туннелей. Или Туннели были потом? Да черт его знает… Теперь это неважно. Совершенно неважно.

— Вы ни за что не поверите, господин прокурор, — спохватился Андрей. По бледным губам прокурора скользнула тень улыбки.

— Попробуйте изложить, — предложил он. — Возможно, собравшиеся здесь не так глупы, как Вам кажется… попробуем понять.

— Я прочитал в детской энциклопедии младшего сына про великого ученого древности — Менделеева, который создал таблицу элементов, увидев ее во сне. И, когда я лег спать, мне приснилась формула, я попробовал синтезировать это вещество — вот и получилось!

Андрей ожидал, что прокурор потеряет терпение, однако этого не произошло.

— Хорошо, пусть так. И что же вы сделали потом?

Андрей дернул плечом.

— Врачи испокон веков все лекарства проверяли на себе. Это что-то вроде нашего кодекса чести, если вы, конечно, понимаете, о чем я.

Прокурор почесал кончик носа.

— Значит, лекарство, — раздумчиво повторил он, решив, видимо, не цепляться к словам. — Допустим. Андрей Петрович, потрудитесь объяснить, от какого именно заболевания должно помогать ваше лекарство. Насколько я понимаю медицину, лекарства не существуют просто так, сами по себе?

Андрей вздохнул. Помолчал, раздумывая, стоит ли усугублять свое и без того незавидное положение.

— Это лекарство от Гармонии, уважаемый господин прокурор.

Прокурор вскинул брови, адвокат хмыкнул. Судья покачал головой, словно хотел сказать: эк, угораздило человека…

— Я, к сожалению, не знаток современных заболеваний, — сказал прокурор: Андрей взглянул ему в лицо — издевается? нет, абсолютно серьезен. — Что же это за недуг?

Андрей едва не рассмеялся в голос. Нервное, это уже нервное, надо взять себя в руки…

— А стоило бы знать, этому недугу уже четыреста лет, — с максимальным спокойствием ответил он. — И мы все в нем живем…

Зрачок камеры под потолком встрепенулся, наводя прицел на подсудимого. Прокурор, которого наверняка захватило крупным планом, приосанился.

— Андрей Петрович, решается ваша судьба, — почти ласково посоветовал он. — Я прошу вас, будьте благоразумны.

— Я уже устал быть благоразумным, — пробормотал Андрей, угрюмо глядя в пол. — Я был благоразумным всю жизнь, а потом понял, что не желаю быть еще одной консервной банкой в вашем дивном новом мире, который не желает развиваться и прикрывает свою первобытную подлость разглагольствованиями о современной красоте и силе духа, полностью реализованных Президентом.

Его слушали. Его слушали очень внимательно. Зрачок камеры периодически смаргивал и вновь впивался электронным взглядом в человека, сидящего на скамье подсудимых.

— Вы насыпали полные кормушки. Вы создали прекрасные стойла. Вы выгуливаете нас на самых лучших лужайках, — он знал, что его не перебьют, и это была единственная возможность сказать все. Сейчас. — Но если кто-то из нас собирается поднять голову к небу, то вы отправляете его в Туннель, потому что небо нам положено видеть только в лужах.

Голос предательски дрогнул: Андрей понял, что говорит не то и не так, что мечет бисер перед свиньями, но остановиться уже не мог.

— Дело в том, что кормушки — это еще не все. Конечно, большинству их вполне хватает, но я не хочу так. Мне нужно развитие, пусть и в негативную сторону… хотя кто решил, что эта сторона неправильная? Те, кто крутит по Сети ролики о том, насколько прекрасна Гармония — вот они уверены, что знают что-то за меня. А я не хочу, чтобы за меня решали, черт возьми, какое пиво пить, что читать и какую женщину в какой позиции любить. Я волен сам распоряжаться собой и своей жизнью, а не класть ее на алтарь Президента и его светлых идей по поводу. Распоряжаться своей жизнью! — воскликнул он. — Неотъемлемое право! Но вы и его отняли… Умудрились…

— Господа, да он сумасшедший! — возгласил адвокат. — Только умалишенный способен говорить подобные речи, это же типичный бред состояния. С вашего позволения, коллеги, я в свое время видел одного такого беднягу… Это действительно безумие, я ручаюсь.

— Я здоров, — хмуро сказал Андрей. Внезапный порыв вдохновения схлынул с него: он ощутил только глухую усталость, ничего больше, потому что все действительно было напрасно. — Говорю как врач: я абсолютно здоров.

— Отлично, — кивнул прокурор. — Тогда, я полагаю, ничто не мешает огласить приговор?

— Пожалуй, — судье уже порядком надоело это нелепое заседание: это было девятое слушание за сегодня, он устал и больше всего хотел сейчас отправиться домой.

— Итак, в соответствии с законом Объединенных Федеральных Земель, за синтезирование, хранение и употребление наркотических веществ, мешающих индивиду полностью отдать себя и свою жизнь Гармонии, главный врач Московского Военного Окружного Госпиталя Кольцов Андрей Петрович приговаривается к транспортировке через Туннель на планету, выбранную методом случайного извлечения из Астронавигационного Реестра. Без права выбора планеты. Без права обжалования. Без права Церемонии прощания. Без права передачи своего имущества кому-либо. Приговор будет приведен в исполнение в течение 12 часов.

— Подтверждаю — судья сегодня был краток, как на похоронах; впрочем, это и были похороны: на Землю еще никто не возвращался. — Подсудимый, приговор вам понятен?

— Более чем, — кивнул Андрей. — Более чем…

— Занесите в протокол, — продолжал прокурор. — Подсудимый в последнем слове осознал свою вину перед Гармонией и смиренно благодарил общество за то, что оно было к нему столь гуманно, запретив смертную казнь. Письмо к Президенту от вашего имени уже отправлено.

На мгновение у Андрея перехватило дыхание. Вроде бы не бывает так, чтобы все было напрасно, а вот поди ж ты…

Удар старинного молоточка по столу. Занавес. Жаль только некому оценить всю торжественность момента.

Хорошо, что хотя бы оставили право на Пакет Милосердия (аптечка, недельный запас еды, вибронож, фильтр для воды), мрачно думал Андрей по пути в предварительную камеру. Хотя, если планета окажется непригодной для жизни, это ему мало поможет. И даже на самой распрекрасной планете Туннель может вывалить тебя в центр океана или на полярную шапку, или в жерло вулкана, а еще есть болота и необитаемые острова размером с кукиш. Гуманисты чертовы, простая смертная казнь им не по сердцу…

Двери камеры мягко захлопнулись за его спиной, и Андрей наконец-то остался один. С того момента, как его привезли сюда, рядом с ним постоянно кто-то суетился: сперва следователь, потом второй, потом инспектор и специалисты из прокуратуры, затем у него началась ломка, и прибежали врачи с блокираторами — нельзя, чтобы заключенный отдал Богу душу сам по себе, это непременно должно сделать государство, которое одно вольно карать и миловать… И вот теперь он наконец-то один. Пять часов на сон, пять на считывание ДНК для транспортировки через Туннель и два на форс-мажор…

— Добрый день, Андрей Петрович, — услышал он мягкий участливый голос.

— Черт побери, — усмехнулся Андрей. — Вот только-только я решил вздремнуть…

Высокий светловолосый человек в аккуратном пиджаке со значком Особого отдела на лацкане, казалось, неслышно выступил из стены или соткался из сухого кондиционированного воздуха. Внешность у него была под стать профессии: блеклая и не запоминающаяся: Андрей не любил такие лица.

— Я не отниму у вас много времени, уважаемый доктор, — сказал он, усаживаясь на затянутую серым пластиком койку. — Кстати, присаживайтесь, в ногах правды нет.

Андрей послушно опустился на табурет. Значит, еще и особисты по его грешную душу, а он еще крепко сомневался в том, что они вообще бывают, считая термин «незримые руки Гармонии» поэтической метафорой, не больше. Что ж, напоследок можно и убедиться в том, что метафоры могут материализовываться.

— У меня есть для вас информация, Андрей Петрович, — произнес особист. — Для начала: вы попадете на гуманоидную планету с индексом комфортности выше 85. Практически Земля, разумеется, не нынешнего уровня развития.

Андрей вопросительно вскинул бровь.

— С чего это вдруг такая щедрость? — спросил он, потому что действительно удивился.

— Считайте это подарком, — тонко улыбнулся особист, — от нашей службы. Ваш MDA для нас просто находка. Скажите, вы синтезировали его случайно, или это была целенаправленная работа?

— Посмотрите протокол суда, — довольно резко посоветовал Андрей. — Там все написано.

Особист кивнул.

— Обязательно. Признаюсь честно: наша служба сделала все возможное и невозможное для того, чтобы скорректировать приговор. Прокурор настаивал на Саахе — жара да пустыни, возможность выжить минимальна. А Дея неплохая планета, будем надеяться, что вы устроитесь там хорошо…

— Зачем вам MDA? — перебил его излияния Андрей. Особист усмехнулся.

— Крохотная деталь, Андрей Петрович. Один из элементов MDA расширяет сознание и действует как сыворотка правды. После нашей подопытный, к сожалению, превращается в идиота… А ваша работает на удивление тонко. Ювелирно. И, что самое замечательное, остается еще место для полета фантазии наших химиков.

Андрей закусил губу, чтобы не закричать. Искусство владения лицом никогда не входило в число его достоинств, особенно при сильных потрясениях. Особист довольно улыбнулся.

— Вот видите, насколько интересно все получается, Андрей Петрович. Вы — бунтарь. Враг государства. Но ситуация складывается так, что бомбу вы подложили не под Гармонию, нет, — он встал и, приблизившись к Андрею, нагнулся и прошептал. — Под тех, кто когда-нибудь еще решит поднять голову и увидеть небо не в луже. Гармония умеет использовать себе во благо даже своих недругов. Даже таких жалких, как вы.

Пустота, что охватила Андрея, была настолько глухой и тяжелой, что он подумал, что не сможет ее выдержать — что сердце просто остановится, и этот бездарный фарс наконец прекратится. Однако этого не случилось — ничего не случилось: пустота не исчезла, а сердце принялось стучать дальше — Андрей, усталый и раздавленный, поднял голову и взглянул особисту в глаза.

— И все-таки… — произнес он. — С чего такая щедрость?

Губы особиста дрогнули в улыбке. Неуловимо легким жестом он вытянул из кармана пиджака тонкую пластину и положил ее Андрею на колени.

— Ретранслятор, — сказал Андрей. — Последняя модель, работает даже при абсолютном нуле. Зачем?

Особист вздохнул.

— Когда вы попадете на Дею, — начал он, — то можете встретить одного человека… Я не даю вам какого-то особенного задания, Андрей Петрович, однако… когда вы его встретите, то дайте мне об этом знать.

Андрей ухмыльнулся, попытавшись вложить в ухмылку весь ему доступный цинизм.

— Неужели вы надеетесь, что я…, - начал было он, однако особист его перебил:

— Разумеется, нет, Андрей Петрович. Для начала попробуйте хотя бы выжить.

На этом их встреча закончилась: особист коротко кивнул на прощание и вышел, оставив Андрея наедине с собой в маленькой камере, где была только койка, затянутая в пластик зеленого цвета (чтобы успокаивать нервы, автоматически отметил он), стол, табурет и оценивающий взгляд камеры Ока Гармонии. Окна не было, но небольшой участок стены был сделан зеркальным — чтобы обитатель камеры мог посмотреть на себя со стороны, оценить сполна, во что вляпался и сделать соответствующие выводы о том, где его развитие пошло не так.

Спать почему-то не хотелось, хотя Андрей понимал, что это его последние часы на Земле в целом и в относительном комфорте в частности. Он подошел к зеркалу — вопреки его ожиданиям, на него смотрел не матерый уголовник с тяжелым взглядом и мощной нижней челюстью, а высокий худой мужчина очень интеллигентного вида, крепкий, не начавший седеть, но осунувшийся и довольно замученный. Серые глаза безучастно смотрели из зеркала, как будто не желая признавать свою связь с этим человеком, государственным преступником и наркоманом.

Зрелище это не радовало, и Андрей все-таки лег на койку, закрыл глаза. Блокада по-прежнему действовала, и ломки не чувствовалось. А ведь и правда, чуть лениво подумал он, как я, врач, образованный человек, полноценный член общества, превратился в наркомана, преступника, — с точки зрения Гармонии, практически законченного негодяя? Он задумался. Чуть слышно шумела вентиляция в коридоре, и иногда нежно попискивал механизм фокусировки камеры, как бы напоминая, что за ним внимательно смотрят. Что ж, по счастью мысли в совершенном обществе читать еще не научились, можно и поразмышлять спокойно, не опасаясь, что все пойдет в запись.

Обычно в таких тяжелых случаях говорят, что корни проблемы лежат в детстве. Но не в случае Андрея, даже далеко нет. Он рос как раз в той семье, которую в пропагандистских блоках восторженно именовали «идеальной ячейкой общества». Мать была театральным режиссером, хорошим режиссером… Говорят, сам Президент ходил на ее спектакли. Его, конечно, никто не видел в зрительном зале, но он нередко появлялся на публике инкогнито. Но матери прощали все — вольнодумство из уст актеров, неоднозначные постановки: значит, она нравилась, значит, имела высоких покровителей, допускавших ее работу как пряную интересную игру с обществом и собой. А потом, когда Андрей поступил в Бостонский Университет, один из лучших во всей Гармонии (ну разве что в Китайско-Манчьжурской федеральной земле было что-то сравнимое) она ушла в монастырь, никого не предупредив и ни с кем не попрощавшись. Он с отцом пытался увидеть ее, поговорить, пробовала даже Инга, но все бесполезно. Интересно, она еще жива? Наверняка, хотя условия жизни в монастырях ничем не отличаются от тех, что были в каком-нибудь дремучем двадцатом веке. Что ж, если Бог есть, то он действительно с ней….

Отец носил чин Капитана Экспедиционного Корпуса Гармонии. Звучит гордо, много шума, пафоса и ярлычков на белой парадной форме, что надевается только в День восстановления Гармонии и Дату рождения Президента, много, а по сути — просто чистильщики… Отец аннигилировал инопланетную нечисть перед высадкой колонистов, чтобы сделать их пребывание максимально приближенным к условиям родного мира. Как правило, планету обрабатывали из космоса резонаторами, настроенными на живую материю, потом высаживались и смотрели на дело рук своих, дочищая неизбежный мусор. Но после одного из рейсов отца списали. Он очень сильно изменился, приобретя вид человека, который что-то усиленно обдумывает, отвечает на вопросы невпопад и в основном все время молчит. Андрею потом рассказал его бывший одноклассник, который работал в Штабе Экспедиционного Корпуса, что, когда корабль Петра Кольцова совершил посадку на обработанной планете, первое, на что отец Андрея наступил, сойдя с трапа, была рука, подозрительно похожая на человеческую. Когда оторопевшие от шока военные присмотрелись, они увидели повсюду куски тел… А когда через полчаса закончилась пыльная буря, они увидели город. Чужой, с низкими зданиями без окон, но все-таки это был именно город. Потрясенные люди пошли по вымершим улицам — и в домах нашли еще останки жителей, бытовую технику, что-то вроде книг, еду… Как выяснилось потом, когда началось следствие, эта планета была населена гуманоидами, очень похожими на людей, но холоднокровными, потому что постоянные песчаные бури, несущие радиоактивный песок, заслоняли солнце и не позволяли радарам что-либо разглядеть. Потому они и записали планету в условно обитаемые Ошиблись немного, с кем не бывает, вот только слишком серьезной оказалась ошибка… В итоге, разведчиков отправили в Туннель, всех, кроме их капитана — он был честный малый, и застрелился сразу после того, как узнал, что произошло. А Петр Кольцов… Что ж, он был отправлен в отставку досрочно, но с выплатой полного пенсиона и всеми почестями. Однако он так никогда и не оправился от осознания того, что своими руками уничтожил цивилизацию, и до самой смерти не расставался с металлической пластинкой на цепочке, которую машинально подобрал на выходе из корабля возле той конечности, очень похожую на человеческую…

Да уж, думал Андрей, врагу не пожелаешь… А ведь он всегда хотел быть похожим на отца — ходил в кружок Юных Пилотов, читал литературу, сутками не вылезая из Сети, мастерил линкоры из пластиковых упаковок. На восемнадцать лет мама подарила ему самый лучший подарок, который он мог пожелать — бумажную (!) энциклопедию об освоении космоса, раритет, одно из последних бумажных изданий Земли. Там он в первый раз прочитал про наркотики. В разделе о подготовке космонавтов Андрей увидел статью о растительных стимуляторах обмена веществ, один из них носил странное название…Как его там…Да, точно, кока! Писали, что он тонизирует нервную систему, но в больших количествах может стать наркотиком. Увидев незнакомое слово, Андрей сразу уточнил его в справочной, и был изрядно удивлен, когда узнал, что люди прибегали к таким сильным веществам, не получая от них никакой пользы, кроме видений и удовольствия. Наверное, я чего-то не понимаю, — подумал он тогда, и отправился на следующий день в информаторий архивного фонда. Его поиски были долгими, информации мало, наркотиков не существовало уже очень давно, и у него ушло почти пятнадцать лет, чтобы собрать более-менее полную картину. Он узнал, что наркотические растения вымерли давным-давно, а рецепт синтетических наркотиков был забыт после того, как благодетели человечества подарили ему нейроблокаду.

Андреем овладел азарт ученого, — тот самый сладкий трепет, который бросает охваченных им на поиски неведомой еще истины — и он принялся искать вещества, основываясь на их эффекте и компьютерном моделировании. Через месяц результаты программы стали укладываться в допустимую погрешность, и Андрей рискнул — эффект превзошел все ожидания. Это было намного лучше, чем он предполагал, а о зависимости молодой энергичный врач тогда не думал — мало ли чего там напишут древние люди в глупых бумажках. Тем более что MDA давал ощущение свободы — не Гармонии, нет, а именно свободы, которая намного больше, чем все Гармонии, вместе взятые. Очень скоро он понял, что у него зависимость — и ему это понравилось еще больше. Это делало Андрея не таким, как все, не таким…стерильным, что ли… Так прошло три года, отчасти зависимость снимала нейроблокада, кроме того, он был достаточно хитер, чтобы не попасться камере Ока Гармонии. Но настал день, когда Андрей забыл об осторожности, за что и поплатился, очень быстро…

Теперь его ждал Туннель. Андрей не хотел о нем думать, тем более, что до отправки было еще девять часов плюс-минус два, но мысли упорно возвращались к этому удивительному природному феномену, ставшему самым страшным карательным орудием Гармонии. Туннели обнаружили, как это часто и случается, совершенно случайно, в процессе изучения механизмов распада инопланетных минералов. Один из них, карий с далекой-далекой планеты, не имевшей пока даже земного имени, в процессе распада выдавал мощные всплески энергии неизвестного происхождения, которая позволяла переправлять любые объекты на любые расстояния. Первые опыты были неутешительными и немало ученых были отправлены неизвестно куда, однако, по мере совершенствования техники, люди научились подчинять себе этот загадочный минерал. Позднее была создана первая сеть телепортов, которая уничтожила расстояния между колонизированными планетами и объединила обитаемый космос. Для людей телепорт проводился исключительно в защитных костюмах (техника безопасности) — а осужденным их никто и не собирался выдавать, но даже если выбрасываемым из мира на задворки Вселенной везло, и они не умирали во время процедуры — чего, впрочем, никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть — то вернуться домой они не могли: ни одна из планет, определенных под выброс, не имела возвратных пунктов. Вот и все.

Проще было бы убить, думал Андрей, заложив руки за голову и глядя в потолок. Как в старые времена: вывести во двор, поставить перед непременно выщербленной кирпичной стеной и дать одновременный залп из всех возможных орудий. Было бы намного проще — но он же все-таки принадлежал к Гармонии, был ее гражданином, пусть даже и негодяем, а это значило, что государство ни в коем случае не прольет его крови, ибо всегда пропагандировало гуманизм и терпимость. Так что шанс спастись, избежать гибели у Андрея все-таки был — но в процентах вычислять возможность выжить не хотелось, слишком уж были малы эти проценты…

Свет, источаемый стенами, слегка померк — это значило, что наступает ночь… Андрей закрыл глаза, но сон по-прежнему не шел; тогда он махнул рукой на попытки заснуть — все равно оставалось от силы три часа.

Свет вспыхнул настолько ярко, что Андрей зажмурился. Началось…

Створки дверей разошлись в разные стороны, и Андрей увидел прокурора и двух охранников. Смотрели они на него устало и без любопытства: все-таки это было уже девятое дело за сегодняшний день.

— Осужденный Кольцов, на выход.

Андрей послушно поднялся с койки и вышел в коридор.

Глава 2. Казнь

Дождь лил уже пятый день подряд и казался бесконечным. Невесомые капли падали беспорядочно, порывами, чему немало способствовал ветер. Облака прижимались к земле так низко, что, казалось, влажная пелена неба вот-вот сольется с туманом. Местное Солнце отчаянно пыталось пробиться через эту глухую завесу, но тщетно. Шагая по раскисшей разбитой дороге в неудобных, на одну колодку скроенных сапогах и поминутно поскальзываясь на комьях глины, Андрей думал о том, что живет здесь вот уже десять лет, но никак не может привыкнуть ни к постоянным дождям, ни ко всем прочим не слишком приятным деталям своего после-Туннельного бытия. Толстые высокие деревья с шишковатыми наростами на стволах, росшие вдоль дороги, роняли в лужи узкие темно-красные листья — по Аальхарну шагала бесконечная осень, пока еще многоцветно броская и яркая. Разглядывая дальнюю громаду леса на горизонте, пылающую всеми оттенками алого и оранжевого, Андрей размышлял о том, что почти забыл, какой бывает земная осень, и, вопреки ожиданиям, ему от этого совсем не было грустно.

Позади послышалось шлепанье по грязи, скрип колес, и повеяло крепким табачным духом и лошадиным потом; Андрей обернулся и увидел, что по дороге едет крытая повозка Проша. Сам Прош, в неизменной меховой безрукавке и дырявой шляпе, со столь же неизменным скверным настроением материл свою одноухую колченогую лошадку на чем свет стоит, поминая громы, молнии, сломанное весло и Королеву псов, покровительницу охотников, во всех возможных комбинациях. Однако, узнав Андрея, ругаться он прекратил и даже изобразил на заросшем клочковатой бородой лице то, что, должно быть, считал доброй дружеской улыбкой.

— Здравствуй, Прош, — сказал Андрей и, по здешнему обычаю, скинул с головы капюшон куртки.

— Здорово, коль не шутишь, — ответил Прош, приподняв шляпу. — В деревню, что ль, топаешь?

Вопрос можно было счесть риторическим, поскольку топать Андрею все равно было больше некуда.

— В деревню, — согласился Андрей, и Прош похлопал тяжелой заскорузлой ладонью по облучку рядом с собой:

— Залезай, подвезу.

Андрея не надо было просить дважды. Он уселся на облучке, и лошадка зашагала дальше.

— Как живешь-то? — спросил Прош, по новой раскуривая свою погасшую трубку. — Дом-то цел еще?

— Да крыша пока не каплет, — ответил Андрей. Дождь припустил еще сильнее, и он порадовался, что так удачно встретился с повозкой Проша.

— Это хорошо, что не каплет, — отвечал Прош. — А дров нарубить, как, не забываешь?

— Конечно, — улыбнулся Андрей. — Ты же мне тогда подсказал, как и где рубить, так я и запомнил.

Прош улыбнулся во весь рот и одобрительно похлопал Андрея по спине, едва не вышибив дух могучей рукой.

— А то как же тебе было не показать! — заявил он. — Это сейчас ты молодец, а раньше-то совсем же был дурачок, не знал, с какой стороны за топор взяться.

— Так ты меня и научил, — скромно ответил Андрей.

Местные действительно считали его безобидным дурачком, и то, что здешняя церковь почитала скорбных разумом особо угодными Небесному Заступнику, очень Андрею помогло: им не заинтересовалась ни полиция, ни, что еще серьезнее, инквизиция; владетельный сеньор деревни, куда пришел Андрей, принял его ласково и даже указал на полуразвалившуюся хижину в лесу, где раньше вроде бы обитал один из многочисленных отшельников, и где можно было поселиться. А обитатели деревни Кучки, жалея убогого, который даже не знал, как растопить печку (да и что такое печка вообще), помогали ему и незатейливой едой, и, что гораздо важнее, практическими советами.

Повозка неспешно катилась, скрипя и постанывая, как будто готовилась развалиться с минуты на минуту. Чавканье грязи под колесами навеяло Андрею мысли о куске сыра, который он оставил в доме, на случай, если в деревне не удастся разжиться съестным, и в животе у него заурчало. Лес нехотя уходил от дороги, обиженно отмежевываясь полосой невысокой травы, блестящей от дождя. Деревня уже показала свои первые дома: маленькие, низкие, они жались друг к другу, как будто вместе им было легче противостоять жестокой жизни. Впрочем, на самой окраине жили те, кто победнее — у деревенских старейшин и крестьян позажиточнее и жилье было соответственно получше (причем, как правило, намного). Над деревней вразнобой курились дымки печей, многим было холодно, и те, у кого были лишние дрова, пускали их в ход.

Повозка так же мерно прочавкала по грязи через деревню весь оставшийся путь до центральной площади, и остановилась. Андрей спрыгнул на землю, ловко увернулся от грязного лошадиного хвоста.

— Спасибо, Прош! Заступник да защитит тебя! — помазал он рукой своему водителю.

— Ступай, Андрей, пустяшное дело, — отмахнулся здоровяк от него, но по улыбке, едва заметной в диких дебрях бороды Андрей понял, что древняя земная поговорка про добрые слова, которые приятны не только разумным существам, но и низшим представителям семейства кошачьих, имеет под собой реальные основания.

Андрей поправил капюшон и пошел к местной церкви, маленькой и небогатой. Служба там закончилась около часу назад, а это значит, что священник, отец Грыв, сейчас занят переписыванием очередной книги, которая изветшала настолько, что читать ее уже нельзя. Бумажные книги вызывали у Андрея трепет, близкий к священному — когда он впервые увидел послание Заступника в толстом томе, переплетенном дорогой кожей, с металлическими уголками, то его словно пронзило ощущением воплощенного чуда — не обещанного, а сбывшегося. И вот сейчас он войдет в церковь, обведет лоб Кругом Заступника возле алтаря, а потом пройдет в низкую дверку и окажется в комнате отца Грыва, где увидит книгу и даже прочитает что-нибудь, осторожно водя тонкой деревянной палочкой по строкам, написанным выцветшими красными чернилами… А потом отец Грыв даст ему нехитрой снеди, что принесли для него жители деревни, и Андрей пойдет на улицу — там его обступят местные ребятишки, которые начнут рассказывать о своих немудреных делах, а их матери, лузгая зерна поднебесника, будут улыбаться — а как же, общение с блаженным осеняет непорочные души благодатью — и интересоваться, не нужно ли чего Андрею к зиме из теплых вещей. Когда Туннель выплюнул Андрея на окраине леса, то была поздняя осень, морозило и сыпало снежной крупкой, а стебли растений, когда Андрей наступал на них, крошились и звенели, словно стеклянные, и он думал, что при такой погоде в легкой тюремной робе выдержит не больше недели — а потом нашлась дорога и привела его к людям.

Блестяще образованный, талантливый, глубоко интеллигентный человек, теперь он жил пятью чувствами и тремя вожделениями, превратившись в приземленнейшего практика: то, что впрямую не касалось его занятий — хлопот по дому, обустройства огородика на поляне, чтения с отцом Грывом — не казалось теперь важным. Душа Андрея будто бы уснула на время, затворившись в неведомой глубине, и лишь иногда что-то из старого, ушедшего времени и бытия, поднимало голову и с каким-то спокойным удивлением замечало: да, братец, ну ты и опустился. Десять лет назад, проводя тончайшие операции, читая старинные философские трактаты, беседуя о театральных премьерах, мог ли он помыслить, что однажды ему это будет совершенно безразлично..?

Из внезапных размышлений его вдруг вырвало понимание того, что в деревне что-то неладно. Поселяне толпились возле церкви кучками по трое-четверо, звучали преувеличенно бодрые голоса, некоторых даже пошатывало. Андрей встрепенулся — картина очень походила на наркотическое опьянение. Но не могли же они тут наесться пьяных грибов все разом? Вот Туур, его жена Вика — обнялись и хохочут, будто случилось что-то невероятно смешное. Вот Альба с дочерьми — все четверо о чем-то болтают и жестикулируют. Вот Мрег что-то втолковывает соседу, обняв того за плечо; сосед улыбается, обнажая крепкие желтые зубы…

Андрею отчего-то стало страшно. Он будто бы встрепенулся, стряхнув умственное оцепенение, и понял, что сейчас возле церкви случится что-то глубоко скверное, что-то настолько отвратительное, что его начало мутить. Нет, он прекрасно понимал, что Аальхарн не картинка из книги сказок, которую давным-давно читала ему мать — за десять лет он успел повидать довольно много. Однажды на его глазах владетельный сеньор развлекался стрельбой из арбалета по крестьянам: он вообще имел привычку считать крепостных чем-то вроде скота и во время охоты частенько давил их своим здоровенным черным конем. Три года назад одного из селян зарезали, когда он возвращался из города — зарезали из-за новых сапог и какой-то денежной мелочи. Он видел, как изгоняли из деревни девушку, потерявшую честь до замужества — посадили на цепь возле церкви, и всякий проходящий обязан был пнуть ее ногой и плюнуть: и пинали, и плевали, даже и с удовольствием, некоторые проходили по нескольку раз. Он многое повидал, но сейчас ему действительно стало страшно.

Зачем им этот столб напротив церкви, подумал Андрей, становясь поодаль и глядя, как крепкие близнецы Крат и Флор с шутками и прибаутками устанавливают огромное неструганое бревно, а народ поощряет их бодрыми выкриками и советами. Зачем? Не могли же они все, дружно, всей деревней наесться пьяных грибов, с какой-то обреченностью думал Андрей, ну не могли… А потом он перестал размышлять, потому что из церкви выволокли на веревке Ирну.

Андрей даже ахнул от изумления, потому что вот так, на привязи, с ударами и плевками могли тащить кого угодно, только не ее. Вдова солдата, замкнутая и набожная, Ирна мало общалась с соседями, проводя время в заботах по хозяйству, воспитании единственной дочери Нессы и молитвах: Андрей впервые встретил ее именно в храме, где она стояла на коленях перед иконой и клала размеренные поклоны, обводя лицо кругом Заступника и шепча молитвы. За десять лет она вряд ли сказала ему больше десяти слов, зато всегда приносила в храм еду и какие-то вещи для него — вот и эта жилетка, собственно, сшита ею… Андрей рванулся было вперед, к женщине, но тут из дверей храма вышел отец Грыв, и Андрей замер, взглянув ему в лицо.

Священник был в торжественном красном облачении и с жезлом, который выносился из храма только в особенных случаях, вроде дня Воскресения Заступника. Селяне приветствовали его громкими радостными воплями, и отец Грыв воздел жезл к низкому серому небу, а затем наотмашь ударил Ирну по лицу, вызвав новый взрыв народного восторга, почти ликования. Женщина вскрикнула, и Андрей увидел кровь на ее лице, автоматически отметив, что это перелом носа.

Но Ирна? Почему?

— А, ты тоже тут? — Андрея сгребли в сильные, пахнущие табаком и хлебом объятия: хлебник Влас, который прибежал из своей пекарни, даже не сняв фартука, был на седьмом небе от счастья. — Ну все, поймали паскуду! Хвала Заступнику!

— Влас, что происходит? — каким-то краем сознания Андрей заметил, что его голос слегка дрожит от страха. Ирну тем временем уже привязывали к столбу, и на ее окровавленном лице был только ужас — такой, что хотелось убежать как можно дальше.

— Да говорю же тебе, поймали эту мразь! — воскликнул Влас. — Нашли мы ведьму, наконец-то. Я уж думал, так и уйдет, гадина.

— Ведьму? — переспросил Андрей. Он действительно ничего не понимал. Как Ирна, которая, даже страдая зимой от тяжелейшего бронхита, не пропускала службы в храме, хотя по телесной немощи отец Грыв делал ей послабления, могла быть ведьмой? — Ирна ведьма?

— Я не сразу поверил, — промолвил Влас и обвел лицо кругом Заступника. — Но потом сам увидел, как отец Грыв из ее дома овечьи сердца выносил. Вот этими вот глазами увидел.

— Ну и что? — спросил Андрей.

На площадь, грохоча по камням, въехала повозка, и Андрей с внезапным отстраненным спокойствием понял, что сейчас произойдет: повозкой правил Прош, и она была нагружена камнями. Прошу кричали что-то радостное, махали руками; Андрей смотрел только на Ирну и видел, что эта привязанная к столбу женщина не имеет никакого отношения к той Ирне, которую он знал — она была словно раненое умирающее животное, которому больше нет ни до чего дела, кроме себя и своей смерти.

— Зачем женщине овечьи сердца? — вопросом на вопрос ответил Влас, снова широко осеняя себя кругом и сплевывая на сторону, чтобы отогнать нечистого. — Порчу наводить, понятно же! Вот возьмет она такое сердце и скажет: пусть у Андрея… ну или у пекаря — случится прикос! Проткнет иголкой, прикос и случится. Ты думаешь, отчего Олешко утром в кузне как всегда работал, а вечером его уже в трумну клали?

По поводу смерти кузнеца у Андрея было подозрение, никак не связанное с ведьмовством и именовавшееся инфарктом миокарда. Но кого тут в подобном убедишь? Андрей обреченно подумал, что сейчас женщину привяжут как раз к этому столбу, а потом добрые жители Кучек будут брать камни — как раз вон те, мокрые серые глыбы — и примутся кидать в свою соседку, у которой брали взаймы муки, как Таша, или ходили вместе стирать белье на пруд, как Лиша и Саня, или просто лузгали зерна поднебесника, рассуждая о погоде, скотине и пьянстве деревенских мужиков.

— Люди, вы что? — воскликнул Андрей. — Вы что творите, люди?! Какая она ведьма?

Его возглас потонул в радостных воплях — отец Грыв степенно подошел к повозке и взял первый камень. Ирна содрогнулась всем телом и опустила голову. Андрей зажмурился, не желая смотреть, словно камень должны были швырнуть в него. Ему хотелось ослепнуть, оглохнуть, исчезнуть, ему хотелось оказаться за много километров отсюда и вообще никогда не знать, что подобное возможно.

— Ничего, Андрей, это ничего, — Влас по отечески обнял его за плечи. — Блаженная ты душа, тебя от нее, погани, разумеется, воротит. И не смотри, и не надо тебе на это смотреть, — тут он гаркнул на всю площадь: — Точно ведьма! Колдовка тварская! Даже блаженный видеть тебя не может!

Смотри, звонко произнес голос в его голове. Смотри и не смей отворачиваться. Теперь это твой мир, это — твоя родина, и ты не имеешь права думать, что тебя это не касается. Смотри!

И Андрей увидел, как взлетел первый камень.

…Дождь усиливался. Деревня потонула в серой влажной пелене, растворилась, растаяла в наступающем вечере. Изредка только пьяный ветер доносил со стороны Кучек обрывки песен — народ собрался в трактире за широкими деревянными столами, пил за избавление от ведьмы, возносил искренние и горячие молитвы Заступнику… Потом все закончится пьяной дракой, жены разнесут бессознательных супругов по домам, хмельно матеря их, погоду и бабью долю, а дождь тем временем смоет с площади перед храмом кровь Ирны. За пару дней животные расправятся с ее останками, брошенными в овраг, и все будет кончено.

Андрей сидел на крыльце своей избушки и прислушивался к мешанине мыслей в голове. Его сознание словно бы раздвоилось: одна часть захлебывалась от омерзительного отвращения к людям — рабам суеверий, собственной глупости и иррационального страха перед необъяснимым, которые готовы пойти на убийство, подлость, ненависть — все ради того, чтобы их хомячий спокойный мирок остался непоколебимым и не рухнул перед наступлением тьмы. Им хорошо возиться в собственном дерьме, им тепло и уютно в грязных крошечных домиках собственных душ, и они всегда готовы обвинить в бедах кого угодно, но только не себя. Они безгрешны. Им проще забить камнями соседку, которая наслала порчу на воду, чем перестать гадить в озеро. Им намного легче разбить лоб в мольбах Заступнику, чем взять дело в свои руки и что-то реально изменить. Они так же, как и их свиньи, предпочитают видеть небо в луже.

Вторая часть была намного спокойнее и практичнее. Ты все равно никуда отсюда не денешься. С этими людьми тебя связывает десять лет жизни бок о бок, и, какими бы они не были, тебе с ними намного проще, чем без них. Да, пусть они не совершенны, пусть они гадки и сейчас омерзительны до судорог — ты зависишь от них, потому что, по большому счету, беспомощен в этом мире. Тебе не приходилось раньше пахать землю, печь хлеб, охотиться, строить дома, шить одежду, твое прекрасное далеко даже и не предполагало необходимости в подобных навыках, так что если бы не эти отвратительные люди, то ты бы попросту замерз в лесах. Поэтому успокойся и постарайся забыть. В конце концов, разве ты что-то можешь изменить? Вернуть Ирну, убедить людей, что ведьм не бывает, что перед едой нужно мыть руки — увы и ах, это все не в твоих силах. Поэтому пусть думают, что ты блаженный дурачок и потихоньку молишься за них перед Заступником.

— Я ненавижу себя, — произнес Андрей по-русски. — Ненавижу.

Он опустил голову на руки и закрыл глаза, желая раствориться во внутренней и внешней тьме. Дождь стучал по крыше, печально и сиротливо шелестели листья, срываясь с веток и падая на раскисшую землю. Андрею хотелось снега, который хоть не на много, но прикрыл бы всю эту грязь, не позволил бы ей растечься еще больше и дальше, хотя в итоге и сам бы стал ею. Но до первых белых мух было еще далеко, дождь все шел и шел, и никто не слышал ни молитв, ни проклятий.

А потом Андрея вдруг что-то будто бы толкнуло под ребро. Он поднял голову и увидел, что из-за кустов на него смотрит Несса.

Глава 3. Шани

Утро шеф-инквизитора всеаальхарнского Шани Торна или Александра Максимовича Торнвальда началось совершенно обыкновенно: за окном с невероятным грохотом и треском что-то разбилось и голос привратника зычно рявкнул: «Ночь еще, скотина косорылая! Его бдительность отдыхает!»

Шани зевнул, выбрался из-под тонкого одеяла и подошел к окну. Так точно: на улице перевернулась телега горшечника и весь его товар теперь красовался на мостовой. Дождь в свете фонарей казался жидким золотом; красуясь и отплясывая на рыжих черепках, он сулил незадачливому горшечнику иллюзорное богатство. Унылая тощая лошадка смотрела на хозяина, словно извинялась и не понимала, как это ее так угораздило, ну буквально же на ровном месте изничтожить все плоды его труда, а привратник, рассудительно и хрипло после выпитого для сугреву, поучал горшечника, что «вот, его бдительность день и ночь молится за нас, грешных, ересь искореняет огнем, мечом и словом, дураков в академиуме обучает, и всего-то пара часов у него во все сутки покоя, и тут ты, свинорылый, грохочешь, не нашел другого места, чтобы барахло свое колотить, вот отъехал бы хоть с два дома и шумел, сколько влезет» — не делая, впрочем, никаких попыток помочь. Шани усмехнулся, отступил в комнату и взял со стола мягкий кожаный кошель.

Новенькая оконная рама даже не скрипнула, и горшечник с привратником, одинаково вздрогнули от неожиданности, когда Шани спросил:

— Откуда приехал, горшечник?

Привратник испуганно захлопал глазами, предчувствуя, видимо, что будет крепко наказан за то, что не смог обеспечить покой столь высокой особы, а на горшечника вообще было жалко смотреть — видно, он решил, что его сейчас же поволокут в исправительный дом и подвесят на дыбе.

— Деревня Кучки, ваша милость, — пролепетал он. — Лошаденка вот дурная, да телега моя старая… я уж и так, и так… а она… вот…

— Держи, — и Шани кинул вниз кошелек. — За побитый товар. А ты, Марушка, даже и не думай, чтобы что-то оттуда взять.

Привратник покраснел и насупился — ясно было, что, увидев летящий вниз кошелек, он уже успел размечтаться о том, как отберет у глупой деревенщины определенную долю — да что там долю, все отберет. Горшечник же готов был пуститься от радости в пляс.

— Ах, ваша милость… Спасибо вам… Уж буду Заступника молить за вас и детям своим закажу…

— Вот и ладно, езжай с моим благословением. Марушка! Иди к будочнику, пусть улицу расчистит. Мне с утра ехать к государю.

Марушка вздохнул. Он уже устал стоять под дождем, а разбирать вместе с наверняка пьяным в дымину будочником черепки ему не хотелось. И селюк этот тупой… чего б ему стоило возле тещиного дома перевернуться? Там государевы люди дежурят, вот им бы и убирать всю эту дрянь, все равно ничем не занимаются и рожи наели шире некуда. А еще бы лучше он с моста перевернулся и поплыл бы по речке Шашунке неведомо куда. За этими размышлениями привратник и не заметил, как запустил руку в уже развязанный горшечником кошель и принялся изымать серебро в свою пользу.

— Марушка, я тебе что сказал? — сурово раздалось из окна. — А ну давай к будочнику.

Привратник вздохнул и поплелся к будке, умудрившись-таки присвоить монету. Шани закрыл окно и снова лег в кровать. До рассвета было еще далеко, и ему хотелось надеяться, что никто больше под окнами не перевернется.

Уснуть, впрочем, не удалось. Шани некоторое время ворочался под одеялом, пытаясь согреться и занять позу поудобнее, и сам не заметил, как мысли унесли его в далекое прошлое.

Саша Торнвальд был первым несовершеннолетним, приговоренным к Туннелю. Его дело слушали на закрытом заседании и разобрались во всем за пять минут. Десятилетний Саша зарубил топором свою мачеху. Эта молодая и очаровательная женщина, писавшая стихи о Гармонии для всех газет, активно участвовавшая во множестве правительственных организаций и варившая знаменитому Максиму Торнвальду изумительный сырный суп без использования кухонных роботов, находила время еще и на то, чтобы накинуть Саше на шею петлю и поставить на табурет так, что он едва мог касаться деревянной поверхности. Саша плакал, чувствуя, как немеют пальцы и сам не знал, как ему удавалось не свалиться вниз — наверное, он очень хотел жить и прекрасно понимал, что его отец, блестящий историк и доктор наук, ни за что не поверит в то, что в смерти сына виновата его супруга, которая на людях относилась к Саше как идеальная и заботливая мать.

Однажды он не устоял и свалился с табуретки. Веревка сдавила его шею, Саша захрипел и потерял сознание. Его спасли две вещи: мачеха не знала, как затянуть петлю так, чтобы сразу сломать пасынку шею, а еще то, что веревка к тому времени много-много лет пролежала в кладовой и успела подгнить. Когда мачеха вбежала в комнату и увидела, что Саша, кашляя и жадно глотая воздух, копошится на ковре полураздавленным червем, она не смогла сдержать своего разочарования и отходила пасынка одной из своих сияющих сковородок так, что тот снова упал в обморок и пришел в себя уже в чулане.

Мачеха не знала, что там хранится старинный топор, которым рубил дрова еще прапрадед Саши. А мальчик об этом знал.

Приехавшая полиция первым делом сняла с него побои. Судья даже внимательно выслушал его историю, но Сашу подвело то, что в момент смерти мачеха была беременна двойней. А еще — то, что ко всем своим прочим достоинствам она успела побывать в любовницах у Генерального прокурора, который теперь смотрел на измученного замордованного подростка абсолютно без жалости — примерно так же, как смотрел отец, подписывая отказ от сына. «Доведение до тяжкого преступления», по которому Саше грозила психиатрическая клиника или подростковая колония, быстро превратилось в «Тройное убийство с отягчающими обстоятельствами», и Сашу без промедления отправили в Туннель.

Ему невероятно повезло. Туннель вывалил его во двор лесного монастыря Шаавхази, перепугав братию удивительным блеском и навеяв мысли о странных делах и знамениях. Собственно, монастырь и определил дальнейшую судьбу Саши — оправившись от домашних побоев и последствий путешествия через Туннель, он остался в гостеприимных деревянных стенах, быстро обучился местному языку и через полгода, прочитав все монастырские книги, стал послушником с правом жизни в миру. Это давало ему все привилегии людей духовного звания и возможность строить светскую карьеру.

«Ты удивительный человек, Шани, — частенько говаривал настоятель. — Небесный Заступник отметил тебя».

«Почему это не может быть Змеедушец?» — спрашивал Шани. Настоятель ласково усмехался, прощая послушнику неверие.

«Змеедушец ничего и никогда не сможет послать с неба. А ты пришел к нам именно оттуда. Знаешь, иногда я даже думаю, что ты — ангел. Посмотри на свои глаза, мой мальчик, они нечеловеческого цвета, словно камни в перстнях епископов».

Действительно, путешествие через Туннель повлияло на пигмент в глазах Шани так, что они стали фиолетовыми, будто аметисты — еще одно подтверждение чуда для желающих верить в чудеса.

Годы в монастыре Шани всегда вспоминал с неизбежным теплом. Мальчик из идеального мира, он мечтал о Приключении — путешествовать, открывать новые миры в космосе, находить удивительных животных и совершать подвиги — вот что всегда казалось ему главным и знаковым. Что ж, в итоге он получил то, о чем размышлял в своей спальне, в мягком свете старинной, еще электрической лампы — забавный артефакт, привезенный отцом из научной поездки. Постепенно он стал забывать Землю, город Ленинград, в котором родился и жил, свой дом — иногда Шани даже казалось, что он родился на Дее и Земля ему просто приснилась. Единственное, чего он не мог забыть и простить, было отречение Максима Торнвальда; впрочем, со временем Шани перестал терзать себя тем, чего не мог исправить.

…Потом Шани все-таки заснул, потому что волна размышлений и воспоминаний вынесла его в пыточный зал инквизиции. Шани стоял возле дыбы и рассматривал свою мачеху — теперь она уже не была ни молодой, ни красивой: испуганное изможденное существо с пустыми глазами смотрело на шеф-инквизитора и не видело его.

— Я хочу, чтоб ты меня узнала, — сказал Шани. Мачеха не отвечала, и он продолжал, спокойно и почти ласково: — Это же я, Саша Торнвальд. Твой пасынок. Помнишь?

— Позвольте мне, ваша бдительность, — прогудел из-за плеча Коваш, заплечных дел мастер, огромный, уродливый: ведьмы трепетали от одного его вида. — У меня и не такие вспоминали и узнавали. Ишь, ведьма..!

Шани приблизился к мачехе вплотную и прошептал:

— Мне уже не страшно, дорогая. Я нашел свое дело.

И отошел, уступая место Ковашу.

По большому счету, Шани был нормальным и адекватным человеком. Его небольшой душевный вывих — лютая ненависть к рыжеволосым женщинам — пошел даже на пользу в карьере, сделав Шани самым молодым шеф-инквизитором за всю историю. Если говорить до конца откровенно, то ему не нравилось пытать ведьм, и он не любил их муки — Шани просто хотел, чтобы колдуньи получали по заслугам, хотел честно и искренне. Никто же не виноват в том, что рыжие продают душу дьяволу и тем более никто не виноват в том, что мачеха была рыжей, но ведьма должна ответить за свои преступления… Был даже случай, когда Шани отпустил одну из них, не найдя в ее действиях — якобы наведение порчи на соседа — состава преступления: как бы он ни относился к женщинам этого типа, но невинные страдать не должны — Шани слишком хорошо помнил веревку на шее и ускользающий из-под ног табурет. Тогда помилованная ведьма, худенькая девушка с кудрявым пламенем на голове, от избытка чувств кинулась ему на шею прямо в зале суда, захлебываясь слезами благодарности; Шани тоже обнял ее и сказал на ухо, тихо-тихо, чтоб не услышали умиляющиеся чудесной сцене зрители:

— Уезжай. Сейчас же. Как можно дальше. Я не смогу помиловать тебя дважды.

Ведьма оказалась понятливой, и они больше не встречались. В дальнейшем подобных случаев в практике Шани не попадалось. Ведьмы, которых он отправлял на костер, действительно оказывались виновны в колдовстве.

Разумеется, в чародейство он не верил ни на йоту: его знаний по химии, биологии и медицине, полученных в начальных классах земной школы, хватало, чтобы быть на несколько порядков выше аальхарнских ученых и очень прилично разбираться в тех зельях, которые варили ведьмы. И если в качестве основного средства для порчевого зелья использовался фумт, который на Земле отнесли бы к пасленовым, безусловно не приносящий организму пользы, то магия тут была не при чем, а вот предумышленное убийство — очень даже. Пять лет назад, к примеру, он расследовал дело о наведении порчи на государя Миклуша, белье которого, как оказалось, было пропитано именно бесцветным и безвкусным соком фумта. Шани хватило одного взгляда на покрытое язвами тело Миклуша и второго — на наследного принца, чтобы сделать правильные выводы. Придворный медик был арестован и, едва только посмотрев на Коваша, небрежно перебиравшего в своем лотке пыточный инструментарий, дал признательные показания относительно продажи души темным силам и всех тех черных дел, которые сотворил, в том числе и наведении порчи на владыку. Затем Шани приказал всем покинуть пыточный зал и, когда помещение опустело, а последний служка закрыл за собой двери, подошел к медику и спросил:

— Доктор Машу, это ведь принц попросил вас о яде?

Машу вздохнул и жалко улыбнулся:

— Конечно, ваша бдительность. Разве я бы мог ему отказать… Такая персона… Что я вообще мог поделать…

— Доложить мне, — ответил Шани. — Принца поймали бы с поличным и отправили на костер. А теперь туда пойдете вы.

Все кончилось так, как и должно было. Государь Миклуш обрел последний покой в усыпальнице аальхарнских владык, Машу был казнен на площади при большом стечении народа (а не давай отравы кому ни попадя), а принц через неделю, по завершении траура, короновался и принял на себя столь желанное бремя власти. А Шани за столь быстрое расследование получил в подарок от казны как раз тот особняк на площади Звезд, перед которым незадачливый горшечник из деревни Кучки расколотил свой товар. Передавая шеф-инквизитору ключи, новый владыка посмотрел на него со значением, но Шани сделал вид, что ничего не понял.

— Ваша бдительность… Ваша бдительность… Утро уже…

Шани открыл глаза. И правда ведь, не заметил, как заснул, а за окном уже светает, с улицы доносится привычный утренний шум — голоса разносчиков, грохот экипажей по мостовой, стук дождя в оконное стекло. И вот в такую отвратительную погоду ему надо идти на Государственный совет, затем на лекцию в коллегиуме, и, может быть, его присутствие потребуется и в одном из пыточных залов инквизиции. Что ж, завтра — день воскресения Заступника, может быть, и получится отдохнуть, съездить в загородный дом, развести огонь в камине и провести день за чтением.

— Как изволили почивать, ваша бдительность? — служка положил на кровать свежее белье и принялся раздвигать тяжелые бархатные шторы на окнах. Скользнув в комнату, серый утренний свет озарил дорогую мебель редкого красного дерева, стол, заваленный книгами и листками бумаги, редкие иконы на стенах. Шани сел в кровати, почесал бровь, располовиненную давним шрамом.

— Да что-то ведьмы всю ночь снились, — задумчиво сказал он. Служка деловито расправил шторы и с уверенностью заявил:

— Это к дождю, ваша бдительность. Как есть к дождю.

Дворец государя Луша, огромный и помпезно вычурный, навевал на Шани уныние тем, что не ремонтировался уже много лет. С лиц небесных духов возле парадного входа давным-давно слезла позолота, оставив их темно-зелеными: теперь они наводили на мысли не о посланниках Заступника, а об алкоголиках в крайней степени белой горячки. По выщербленным ступеням бежали ручьи, а одно из окон вместо не так давно изобретенного стекла затягивал бычий пузырь, словно в каком-нибудь жалком деревенском домишке. Бережливость считалась в Аальхарне одним из основных достоинств, но в этом благом деле Луш переплюнул всех, считая, что незачем особенно заботиться о грешном теле, когда есть душа, требующая постоянного труда, и гораздо лучше почитать Послание Заступника или отправиться в храм на всенощную молитву, чем лишний раз сходить в баню. Кое-кто из министров не обинуясь заявлял, что владыка сидит на беломраморном троне голым седалищем; совершенно точно при этом было известно, что серебряные пуговицы со старого камзола он собственноручно перешивает на новый — чтоб подлецы портные не украли и не переплавили, утаив дорогой металл. Однако, несмотря на всю свою набожность, государь не чурался ни женского пола, ни довольно крепких спиртных напитков; впрочем, наливки он гнал сам, а фавориткам не делал никаких подарков — и это вполне соответствовало его доктрине бережливости.

«Если сам дурак, то и все люди у него дураки», — хмуро подумал Шани, следуя по длинной беломраморной лестнице за караулом в зал заседания Государственного совета. Несмотря на довольно раннее время, дворец уже жил своей обычной, весьма насыщенной жизнью. Прислуга наводила глянец на мебель, старательно натирала воском паркет на полу, караульные в алых парадных камзолах стояли у дверей и пучили глаза на проходящих, и откуда-то издалека, с дворцовой кухни, доносился крепкий запах бобовой похлебки: государь соблюдал пост.

Несмотря на довольно прохладное утро, зал заседания даже не удосужились натопить. В нем было знобко и сыро; Шани сел на свое обычное место, поплотнее завернувшись в плащ на меху и подумал, что бережливость, конечно, добродетель, но всему же есть предел! Не зашвырнуть в камин пару-тройку поленьев…. Нет, зимой его сюда не заманят: Шани отлично знал, как в Аальхарне лечат воспаление легких — с помощью горячего отвара жгучего чепельника, который через тонкую трубочку заливался в глубины носа — и меньше всего желал подвергаться подобному лечению. Из коридора раздался хриплый кашель и старческое бормотание — это шел, едва шаркая ногами, прославленный аальхарнский генерал Буда, министр обороны, который если и ходил в бой, то только на учениях: войны в Аальхарне не было уже сто пятьдесят лет. Хотя на пару с соседним Амье великие державы любили показушно побряцать орудием на маневрах, демонстрируя невиданную мощь и столь же невероятное количество золотых финтифлюшек на оружии и мундирах офицеров, все прекрасно понимали, что худой мир лучше доброй ссоры, и дальше учений дело никогда не заходило. Сейчас рассядется и начнет рассказывать о том, как лет двадцать назад у него воскрес умерший денщик, едва только почуяв запах знаменитой муцуйской наливки.

— …и вот так я в очередной раз прошел через Байкинский перевал босиком, — толковал кому-то генерал. Наверняка министру финансов Бойше, который, должно быть, единственный радуется тому, что государь экономен, а казна не пуста. Что ж, хоть шеф-инквизитору и положено по чину быть добрым со всеми, выражая доброту Небесного Заступника на земле грешной, но терпеть двух этих старых маразматиков — право, не в его силах, тем более, сегодня.

— Не подходите ко мне, — предупредил Шани Буду и Бойше, едва они только возникли на пороге и вознамерились получить его благословение. — Я болен, вам лучше поостеречься.

— Ох, Заступник, — покачал головой министр финансов. — Что с вами?

— Простудился, — коротко ответил Шани и сунул нос в воротник плаща, став похожим на темную нахохлившуюся птицу. Генерал принялся рассказывать о том, как еще в молодости он сразу вылечил застарелый бронхит и воспаление простаты тем, что выпил залпом ведро горячей воды. «Тогда тебе, наверно, мозги и смыло» — с какой-то язвительной брезгливостью подумал Шани и не стал слушать дальше.

Государь пришел в сопровождении незнакомки в темно-синем плотном платье. Шани скользнул по ней взглядом — не рыжая, ну и хорошо. Каштановые волосы подняты в сложную высокую прическу, острый взгляд серо-зеленых глаз, легкая улыбка на пухлых губах — наверняка, очередная фаворитка; впрочем, раньше государь не имел привычки вынимать баб из постели и тащить их на официальные собрания. А ведь где-то он ее уже встречал, он определенно уже видел это лицо… Незнакомка одарила всех присутствующих легкой вежливой улыбкой и села на стул, любезно подставленный государем. Вдвоем они составляли довольно комичную пару: изящная девушка, казалось, воплощала в себе всю прелестную свежесть юности, а государь, хоть и не глубокий старик, но рядом с ней выглядел кривоногим похотливым сатиром из земных мифов.

— Господа, рад приветствовать вас на заседании совета, — судя по сиплому голосу и мешкам под глазами, Луш провел ночь отнюдь не в молитвах, а, по меньшей мере, с кувшином собственноручно изготовленной наливки. — Я не задержу вас надолго, вопрос, который рассмотрим сегодня, имеет отношение к духовной жизни государства.

Маразматики важно закряхтели. Бойше нахмурился, прекрасно понимая, что духовная жизнь государства потребует колоссальных затрат. Шани сел поудобнее и приготовился слушать: вопросы культуры в Аальхарне напрямую касались его ведомства. Культура всегда соседствует с вольнодумством и ересями — так заявил еще покойный государь, расширяя полномочия инквизиции еще и до гражданской цензуры.

— Всем вам прекрасно известно, господа, что истинная вера требует воодушевления, полной отдачи и… кхм… так сказать, места приложения.

Собравшиеся согласно покивали. Да, требует и именно этого. Буда, которому до культуры было ровно столько же дела, сколько полярным белым медоедам до знойных южных пустынь, только глазами хлопал, не понимая, зачем его-то сюда вызвали.

— Посему, господа, я, своей высшей волей и властью помазанника Небесного на земле, принял решение о строительстве собора во имя Превеличайшего Владыки всех земель и тверди, нашего Небесного Заступника.

Воцарилась небольшая пауза — заседающие переваривали полученную информацию. Наверняка думали о том, что проныра и хитрец Торн сумел обработать государя и выбить деньги для своего ведомства, которые всенепременно разворует при строительстве. Генерал, например, так и делал. Получив однажды из казны средства для нового корпуса военной академии, он, не мудрствуя лукаво, пустил их на постройку собственного особняка, а когда Луш осведомился о том, где же, собственно, корпус и почему молодые академиты вместо занятий таскаются по улицам, побираясь Заступника ради и жалуясь на холод и голод, то Буда вытянулся во фрунт, вытаращил глаза и рявкнул: «Сир, она сгорела! Три дня до сдачи — сгорела!»

Заступник дал, Заступник и взял, как говорится. Все вернулось на круги своя, Буда въехал в новый роскошный дом, а голодающие академиты так и продолжали побираться. В конце концов, Шани не вытерпел и по собственному почину велел им питаться в столовой инквизиции — ему просто стало жаль этих отощавших и оборванных ребят, смотревших на него глазами мучеников с икон.

— Казна пуста, сир, — голосом театрального трагика в кульминации драмы произнес Бойше.

— Что значит «пуста»?! — взвился Луш. — Немедля объяснитесь!

Некоторое время он бушевал и метал громы и молнии, рассказывая о государственной и личной бережливости, о том, что это первое масштабное строительство за многие годы и, в конце концов, он не приказывал что-то доставать из казны и лично перепроверит все финансовые документы. Бойше внимал ему с видом непонятой добродетели и, когда Луш сделал паузу, чтобы прочистить горло, промолвил:

— Это очень дорогой проект, сир. Вполне вероятно, что сразу выделить необходимую сумму не получится. Я как финансист полагаю, что сперва надо бы выбрать место для строительства, собрать рабочую силу, в конце концов, создать чертежи будущего здания…

Хитрый же ты лис, думал Шани, глядя на министра финансов. Сейчас затянешь дело до зимы, так, что не успеют даже котлован вырыть, а весной никто об этом и не вспомнит, зато нет сомнений в том, что немалые денежные ручейки под шумок утекут тебе в карман. А строительство храма это хорошо, очень даже хорошо…. Одна очистка столицы от бродяг, которых погонят на стройку, чего стоит.

— Что касается чертежей, то тут все в порядке, — и Луш сделал широкий жест в сторону своей очаровательной соседки, которая до этого момента старательно перебирала бусинки на своих многочисленных браслетах. — Вот, прошу. Ученица самого Верокья, очень одаренная девушка Дигна Сур. И чертежи готовы, и расчеты.

Интересно, если следующей фаворитке захочется достать с неба одну из лун, то, что же нам тогда, строить космический корабль, усмехнулся Шани. Нет, он определенно где-то ее встречал, но где? Когда? Какое знакомое лицо…

— Пообщайтесь с ней, ваша бдительность, строительство храма пойдет полностью по вашему ведомству, — продолжал Луш; Шани согласно качнул головой. — Хорошо бы вам прямо сегодня отправится выбирать место для строительства.

— У меня лекция в коллегиуме и собрание в инквизиции, сегодня не успеем, — ответил Шани. Луш недовольно сморщился.

— А вы успейте. Отмените там что-то, перенесите… В конце концов, мы не каждый день храмы строим.

Шани послушно кивнул: спорить с Лушем, если он что-то вбивал себе в голову, было абсолютно бесполезным занятием. Архитекторша рассматривала его с нескрываемым интересом, и по ее лицу словно проплывали тени раздумий.

— Я сделаю все, что от меня зависит, сир, — произнес Шани.

— Вот и хорошо. Вы, Буда, начинайте сбор народа на строительство, думаю, через неделю все надо начинать — до зимы уже нужно запустить работы. А вы, Бойше, сейчас пойдете со мной. Расчеты у меня есть, вот и проверим, насколько пуста казна. А пока, господа, наша встреча закончена. Благодарю за понимание и внимание.

Министр финансов встал и поклонился, словно принимал неизбежную судьбу. Буда, что-то бормоча о том, как он ради государя все соберет и отправит куда надо в кратчайшие сроки, выбрался из кресла и покостылял к двери. Шани сидел неподвижно, думая о том, что теперь надо отправлять гонца в коллегиум — извещать об отмене лекций; а ведь он с большим удовольствием почитал бы сегодня со своими студентами из нового набора богословский труд святого острослова Дени-ки, чем тащился бы с государевой фавориткой неведомо куда в такую отвратительную погоду… Хитра девочка, ничего не скажешь. Так-то прозябала бы где-нибудь на холодном чердаке, ваяя кривые скульптурки для парков или надгробия, а то пожалуйста — милуется с государем и обретет славу лучшего в стране архитектора. Да и что это вообще такое — женщина-архитектор? Это в Гармонии смотрелось бы нормально и прилично, а в Аальхарне выглядит не самой удачной причудой того, кому от природы чудить не положено. Так что девочка молодец. Хорошо устроилась, ничего не скажешь. Луш что-то шепнул на ухо Дигне и вместе с Бойше покинул зал.

Девушка встала, приблизилась к Шани и поклонилась. Тот обвел ее голову кругом Заступника и сказал:

— Благослови тебя Небо и осени своей милостью, — Дигна улыбнулась, и он продолжал: — Не будем тратить время, несите чертежи.

Как бы то ни было, но Дигна создала действительно стоящий проект. Шани не очень любил и знал архитектуру, но даже его знаний по вопросу хватало, чтобы оценить всю колоссальность существующего пока на чертежах собора. Был он массивным, подавляющим своей величиной и мощью и в то же время каким-то легким, воздушным, стремящимся в небо, к Заступнику. Шани перелистывал чертежи и чувствовал, что это его действительно захватывает, и, пожалуй, Дигна права — ради создания такого собора стоит залезть в постель к Лушу…

— Знаете, мне нравится, — сказал Шани. Девушка просияла, и он продолжал: — На мой взгляд, его нужно строить где-нибудь на Затолийских холмах, там очень красиво, есть сеть дорог, так что проблем с подвозом не будет. Если вы готовы, то через четверть часа сможем выезжать.

Дигна кивнула.

— Разумеется, ваша бдительность. И…, - она сделала паузу, замявшись. — Спасибо вам.

Шани вопросительно поднял бровь.

— За что же?

Дигна изогнула губы в невероятно соблазнительной улыбке.

— За то, что моя работа вам понравилась.

Шани глубоко вздохнул и пошел к выходу. Шурша платьем, Дина подалась за ним.

Глава 4. Подземный город

Хозяин небольшой таверны на Пичуевом тракте уже собирался запирать ворота и двери: дождь, сырость, изрядно похолодало — кто потащится сюда в такую непогоду? Все проезжающие наверняка уже нашли себе теплый приют, да и вообще, осенью в Аальхарне гораздо лучше оставаться дома, а не бродить по дорогам в поисках приключений, когда ледяной дождь и ветер так и норовят забраться под одежду, из лесов выходят на добычу дикие звери, а ведьмы кружатся в танце и знай себе ищут душу на погубление.

— Гаси огни, — приказал он жене, стоявшей за стойкой и натиравшей посуду. Та послушно потянулась к ближайшему светильнику, как вдруг дверь отворилась, впустив струйки ночного ветра и запах опавших листьев, и в таверну вошли двое. Мужчина инквизиторского звания и в высоком чине сурово смерил взглядом странных сиреневых глаз хозяина таверны, но когда заговорил, то речь его звучала спокойно и ласково:

— Можно ли просить вас о приюте?

Его молоденькая и миловидная спутница, одетая совершенно не по погоде в легкий и тонкий плащ, шмыгнула носом и звонко чихнула.

— О, разумеется, — минутное оцепенение спало, и хозяин рассыпался в привычных суетливых любезностях. — Все, что угодно вашей милости, специально оставил незанятой хорошую комнату, как знал, как знал, что будут такие важные, такие хорошие гости, и ужин еще горячий, проходите со мною… А ваша поклажа?

— Мы налегке, — сказал гость, встряхнув легкой дорожной сумкой. Девушка снова чихнула; хозяин подумал, что она наверняка простудилась и надо бы набрать горячую ванну.

— Прошу за мною, — промолвил он, делая приглашающий жест в сторону лестницы, ведущей к комнатам. — Позвольте, к случаю, осведомиться об имени?

— Шани Торн, шеф-инквизитор всеаальхарнский, — представился гость, кивнул в сторону своей спутницы. — Дигна Сур, особа, приближенная ко двору.

Хозяин всплеснул руками и кинулся к высокому гостю под благословение.

Комнату им выдали одну, бедную, но очень чистую. Дигна туда даже не зашла: сразу же отправилась с хозяйкой в банную залу. Заперев дверь, Шани снял промокший дорожный плащ, разулся и устало лег на затянутую шерстяным одеялом койку. А ведь сейчас он мог бы совершенно спокойно сидеть в тепле своего дома возле камина, но вот ведь, пришлось целый день мокнуть под дождем на Заступник весть каком расстоянии от столицы, выбирая место для строительства храма, и в итоге, когда начало темнеть, они заблудились — сейчас он вообще не имеет представления о том, на каком участке Пичуева тракта находится их столь гостеприимный приют. Хорошо хоть они сумели выбраться к тракту — дорог и дорожек здесь видимо-невидимо, и блуждать по ним во мраке — весьма сомнительное удовольствие. Дигна, следует отдать ей должное, не ныла и не жаловалась, хотя Шани и ожидал, что она начнет ныть. Девушка следовала за ним, едва держась в седле от усталости и, по всей видимости, тоже проклинала тот миг, когда отправилась в путешествие.

В дверь очень деликатно постучали.

— Ваша милость, ужин готов, — сказал хозяин. — Принести сюда или желаете спуститься в зал к камину?

Изрядно продрогшего Шани не надо было спрашивать дважды.

Старое кресло, обтянутое потрескавшейся кожей, оказалось теплым и уютным, мясное рагу с овощами удивительно вкусным, а вино — вполне сносным, хоть и слегка кисловатым. Дигна уже уплетала кашу за обе щеки, запивая ее лекарственным травяным отваром, и выглядела веселой и довольной, словно не тряслась в седле целый день и не промокла до нитки. На голову она намотала огромное полотенце, чтобы высушить волосы.

— Не везет нам с погодой, — сказал Шани. — Завтра с утра вернемся в столицу.

— А как же место для постройки храма? — Дигна выглядела так, словно собиралась искать нужную точку, невзирая на все дожди в мире. Вот он, фанатизм творческого человека, подумал Шани и сказал:

— Я несколько раз был в Эвглеже, лучше всего строить там. Мраморные карьеры под боком, хорошая дорога. И до столицы расстояние как раз такое, чтобы дорога не пугала паломников.

Дигна криво улыбнулась одной стороной рта. Видно было, что Эвглеж — лесистое хвойное всхолмье — ей не по душе, но она не хочет спорить: либо устала, либо понимает бессмысленность пререканий.

— Мы с вами где-то встречались, — полувопросительно произнес Шани. Дигна улыбнулась, поправила полотенечную башню на голове.

— Я бы вас не забыла, — с легкой ноткой кокетства промолвила она. — У вас очень необычные глаза, ваша бдительность.

— Мне знакомо ваше лицо, — сказал Шани. — Я где-то встречал вас раньше, но не могу вспомнить… А скажите лучше, чем вам не нравится Эвглеж?

Дигна пожала плечами.

— Не знаю. Я не вижу там именно этого храма. В Эвглеже много деревьев, там лучше будет смотреться не камень, а деревянный терем…. Хотя вам, наверно, это не интересно.

— Отчего же, очень интересно, — задумчиво сказал Шани, любуясь всплесками алого в своем бокале. — Еще мне интересно, куда именно вы хотите меня направить и почему все время поправляете это полотенце. Не пора ли его вообще снять? Так ваши волосы быстрее высохнут.

Дигна опустила глаза и замолчала. В наступившей тишине было слышно, как стучит по ставням и крыше дождь, и где-то на кухне хозяин тихонько переговаривается с женой. Шани ждал, не сводя глаз с девушки. Он заметил, что Дигна побледнела; наконец, она подняла руку к голове и стянула полотенце. По плечам рассыпались кудрявые рыжие локоны; Шани усмехнулся.

— Парик, — сказал он. — Я так и думал. И зовут тебя на самом деле Дина Картуш. Обвинение в наведении порчи. Я же говорил, что не смогу отпустить тебя дважды. А теперь ты подобралась к государю, и один Заступник знает, что за сети ты плетешь и кого хочешь поймать, — он сделал тяжелую, угрожающую паузу; губы Дины дрожали. Казалось, вот-вот и она разрыдается. — Я мог бы сейчас накалить кочергу и почертить ею тебе по ребрам, но думаю, ты все же благоразумна и расскажешь мне, что задумала на самом деле.

Дина молчала. Отблески пламени в камине делали ее лицо несчастным и зловещим, словно напоминали об обычной судьбе аальхарнских ведьм — костер и только костер. Молчал и Шани. Наконец Дина вздохнула и горько сказала:

— Что ж, если носить парик — преступление, то можете меня сжечь. Или забить кочергой, как хотели. Эти добрые поселяне, что так гостеприимно нас встретили, вам в этом благом деле с радостью помогут.

Судя по всему, ей было нечего терять — настолько пустым и обреченным прозвучал ее голос, словно она уже увидела уготованное будущее и со всем смирилась.

— Поверь, это не доставит мне удовольствия, — произнес Шани. — Носить парик не преступление и быть рыжей — не преступление тоже. Но ты уже была под обвинением инквизиции. Пусть дело закончилось в твою пользу, но сам факт играет против тебя. А теперь ты изменила внешность, насколько смогла, и подобралась к особе государя, явно не с бескорыстными целями. И как еще я должен на это реагировать?

По щекам Дины побежали слезы. Она плакала без рыданий и всхлипов, и почему-то это делало ее прекрасной. Шани вспомнил, как несколько лет назад она также плакала в пыточной, глядя на Коваша — тогда все закончилось очень быстро, стоило заплечных дел мастеру слегка сжать ее плечо клещами. Интересно, остался ли на плече след и заметил ли его государь?

— Все правильно, — прошептала Дина. — Все верно. Ты должен меня убить.

— Я не убиваю невиновных, — твердо сказал Шани. — И если ты заметила, то ни в чем тебя не обвиняю. Но согласись, что вся эта ситуация выглядит не очень красиво, — Дина едва заметно кивнула, и он продолжал: — Поэтому рассказывай. С самого начала.

Как говорится, черная полоса началась со дня рождения. Дина родилась в хорошей и неплохо обеспеченной семье, но рыжий цвет волос всегда приносил ей неприятности. Девочку не принимали в компании других детей, соседи явно и за глаза нелестно высказывались по поводу малолетней ведьмы, а мать переживала, что Дину никто не возьмет замуж. Дело осложнялось еще и тем, что Дина полюбила рисование и книжные науки, что, конечно, женщинам не запрещалось, но смотрелось неким забавным курьезом. Впрочем, отец, насмотревшись на попытки дочери строить замки из песка и прочих подручных материалов, решил отдать ее в мастерскую Верокья: обычные женские заботы не вызывали у Дины никакого интереса, так хоть там будет при деле, а может и за подмастерье выйдет замуж — и то хлеб.

Однако сразу попасть в обучение к великому архитектору, о чем Дина грезила с ранней юности, было не суждено. Старуха соседка, обозвавшая девушку рыжей тварью на глазах у людей, через день отдала Заступнику душу, и ее родственники едва не устроили над Диной самосуд.

Шани вспомнил тот день — тогда была ранняя календарная весна, еще снежило, и он, помнится, удивился тому, что ведьму приволокли в одной разорванной и окровавленной нижней рубашке. Без сознания, с разбитым носом, она валялась на полу кучей изуродованной плоти; Шани присел на корточки рядом, внимательно посмотрел ей в лицо и приказал немедленно звать врача — без медицинской помощи до допроса она точно бы не дотянула.

Тогда все складывалось против нее. Все без исключения соседи и родственники свидетельствовали о том, что Дина — злостная ведьма, и ей только до поры до времени удавалось скрывать свои пакостные дела от земного и небесного правосудия. Особенно старались те двое парней, которые рассчитывали, что рыжая девчонка, которой все сторонятся, предоставит им беспрепятственный и неограниченный «доступ к телу», и получили гневный отказ вкупе с ведром помоев на голову — уж они-то порассказали о ведьме такого, после чего ее должны были бы сжечь, повесить и снова сжечь. Каково же было всеобщее удивление, когда шеф-инквизитор Торн предъявил итоговое заключение расследования: смерть почтенной Мани объясняется естественными причинами и изношенностью сердечного клапана, что показало освидетельствование покойной тремя государственными медиками и шеф-инквизитором лично, в результате тщательнейшего обыска в доме подсудимой не найдено предметов, которые могут быть отнесены к зловредным, девица Дина Сур сим объявляется невиновной по всем статьям. Тогда-то от избытка чувств Дина и бросилась на шею своему спасителю, а народ, который за минуту до оглашения приговора пылко желал ей смерти, теперь едва слюни не пускал от умиления. Оправданная добродетель и честный судия — что может быть лучше…

Тогдашнее пожелание шеф-инквизитора — исчезнуть и не показываться — Дина прекрасно поняла, но принять и выполнить не смогла. В столице была вся ее жизнь, и прошлая, и будущая, а отправляться в странствия вместо того, чтобы отправиться учиться, она не могла себе позволить. Выйдя из здания суда, она первым делом подалась в Зеленый проулок, где издавна размещался городской театр, и выпросила у тамошнего костюмера парик, а потом уже отправилась в мастерскую Верокья: как была, без монетки денег и в драном затрапезном платье.

Ей очень нравилось учиться. Наконец-то Дина оказалась в собственной среде, где ее понимали и принимали, пусть с доброй усмешкой — все же не женское дело идти в науки и искусства, женщинам положено хранить домашний очаг, воспитывать детей и ублажать супруга — но принимали, и Верокьо ее отличал, частенько ставя в пример прочим своим ученикам. Собор, представленный государю, был дипломным проектом Дины — продуманным, выпестованным, ее плотью и кровью. Разумеется, она бы никогда не смогла его воплотить в жизнь, и он так бы и остался никому не нужным кабинетным замыслом…

— Давай пока отложим лирику, — предложил Шани, который за время пылкого монолога, прерываемого то слезами, то томными улыбками, успел выпить три бокала подогретого вина со специями. — Кто привел тебя во дворец?

Тут Дина покраснела, словно ей стало невероятно стыдно и противно.

— Витор? — спросил Шани. Дина шмыгнула носом, и шеф-инквизитор продолжал: — Хотя нет… он заведует шлюхами подешевле и попроще.

— Не смейте так говорить, — всхлипнула Дина. — Не смейте…

Надо же, оскорбленная невинность, подумал Шани.

— Я не шлюха. И не фаворитка государя. И не смейте меня унижать, я ни в чем не виновата.

Казалось, вот-вот и она закатит ему пощечину — уж больно разгневанной и обиженной выглядела, как неистовая дева Оранда на полотне великого Гути, которая зарубила мечом троих языческих князей, желавших отнять ее невинность. Шани улыбнулся Дине открыто и очень цинично, словно показывал, что не верит ни единому ее слову — такая улыбка могла и святого вывести из себя.

— Или Яравна? В свое время она такую девицу откопала министру финансов, что все слюной изошли.

Дина опустила голову и не произнесла ни слова. Значит, Яравна. Невероятная дрянь и стерва, фрейлина вдовствующей государыни и основной поставщик косметики, легких наркотиков и тел для двора — не тех отбросов, которые вечерами собираются на улице Бакалейщиков, а вполне достойных девушек из небогатых, но приличных семей. Одна из немногочисленных подруг самого Шани была найдена как раз Яравной.

— Она моя троюродная тетка, — промолвила Дина. — Да, она помогла мне попасть во дворец, но я не шлюха и не фаворитка государя. Яравна просто организовала нашу встречу в Белой гостиной, я рассказала ему о соборе и смогла убедить в том, что…

— Прекрасно, — прервал ее Шани. — Дальнейшие детали убеждения опустим. Но пока я так и не услышал ответа на вопрос о том, куда ты хочешь меня вывести.

Девушка глубоко вздохнула, отерла слезы.

— Вы снова заподозрите меня в злом умысле.

— Не знаю, — пожал плечами Шани, крутя опустевший бокал за ножку. — Все может быть, но пока твоя искренность мне нравится. Так куда мы едем?

— Я хочу построить храм на Сирых равнинах, — сказала Дина. — Вы слышали легенду о подземном городе в тех местах?

— Да, что-то такое читал у Тамеда в «Исходе», — кивнул Шани. — Но почему именно там?

— Говорят, что когда-то в этих местах жил могучий народ, и это были сильные и славные люди, — нараспев, словно читая или рассказывая сказку, произнесла Дина. — Они построили огромный город, башни которого доставали почти до неба, украшали свои дома изумительными картинами и писали мудрые книги. Но потом они возгордились тем, что открыли тайны земли и неба и сказали, что Небесный Заступник им больше не нужен — они будут сами по себе, без него. Им хватит собственного добра и собственной милости. Заступник сначала пожалел их, потому что в своем неведении они были, словно дети, но потом разгневался, видя, что они сбрасывают его каменные Круги и разрушают алтари. И тогда Он наслал на город чуму и мор, и люди умерли в ужасных мучениях. Но, даже умирая, они не раскаялись и не попросили у Заступника прощения за гордыню и самонадеянность. Поэтому Он растворил землю и город опустился вниз, чтобы никто и никогда не увидел, что здесь жили люди, которые погубили сами себя.

— Ты очень интересно рассказываешь, — заметил Шани, когда девушка умолкла. Дождь застучал еще сильнее, ветер словно бросал его полными пригоршнями. Наверняка дорога завтра раскиснет и исчезнет окончательно, и до столицы они доберутся Заступник весть когда. Шани стало грустно. Хозяин таверны высунулся с кухни, вопросительно посмотрев в сторону гостей, но Шани отрицательно покачал головой, и тот исчез — наверняка отправился спать.

— Понимаете…, - сказала Дина, — я хочу, чтобы Заступник все-таки победил. Поэтому храм и должен стоять именно там. Они пошли против Него и поплатились, а если бы остались с Ним, то наверняка бы достигли новых высот. И город стоял бы на прежнем месте, и становился бы только краше.

— Прекрасные речи, — похвалил Шани. — Так в чем же я должен увидеть злой умысел? Ты рассуждаешь здраво, как и положено истинной дочери Заступника.

— Дело в том, — промолвила Дина едва слышно, — что если там действительно была чума, то она может начаться снова. А я стану самой страшной ведьмой за всю историю Аальхарна, которая не просто навела порчу на соседа, а выпустила из-под земли смерть на весь народ.

На улице громыхнул такой раскат грома, что Шани вздрогнул. Давно в Аальхарне не было такой осени, да и лето в этом году выдалось не самым приятным — дожди, прохлада, солнце едва выглядывало из-за серого облачного полога… И ему так и не удалось выбраться к морю, как давно хотелось — работа, работа, работа.

Теперь вот еще и храм на месте могильника. Какие-то древние города, охранительные легенды… На этом месте люди спокойно живут лет пятьсот точно — историю Аальхарна Шани знал весьма неплохо — но даже если вирус и остался где-то в глубине, то за прошедшие годы наверняка утратил смертоносную силу. А свое мнение по поводу Дина обосновала очень неплохо, пожалуй, в таком виде его можно представить и Лушу. Шани прикинул, как бы туда еще вставить добродетель бережливости, столь любимую государем, но с ходу ничего не придумал и решил отложить это дело до письменного отчета.

— Веруешь ли ты в Небесного Заступника, единого и неделимого Владыку небес и тверди, гневного, но всемилостивого, мстящего, но отпускающего грехи? — неторопливо произнес Шани формулу Установления истинной веры. Девушка посмотрела на него с надеждой и кивнула.

— Истинно верую, — ответила она, и по ее щеке снова пробежала слезинка. «Я заставляю женщин плакать, — подумал Шани. — Такова моя работа».

— Считаешь ли ты себя верной дщерью Его, хранящей и чтущей Заветы, данные им, живущей праведно и готовой честно и несокрытно предстать перед Его грозным и милостивым судом?

— Считаю себя таковой, — уверенно сказала Дина. Шани протянул к ней руку и обвел ее кругом Заступника. Это не Гармония Земли, где давным-давно к богу относятся скептически, это Аальхарн, где существование Небес и Пекла никто не подвергает сомнению и не допускает даже мысли в возможности сомнения, поэтому Дина сейчас честна. В такие моменты врать и не краснеть у местных жителей вряд ли получится, тем более — шеф-инквизитору, который по милости Заступника читает души как раскрытые книги.

— Тогда ступай и не греши, — промолвил Шани. — Будь тем, кем хотела бы предстать пред Ним в нужный час. А сейчас я отпускаю тебе грехи, сделанные и задуманные, и верю, что ты искренна передо мной и Заступником.

— Я искренна, — прошептала Дина и опустила голову в поклоне. Шани откинулся в кресле и вытянул ноги к камину. Жаль, что он не попросил еще вина… Дина молчала. Кудрявые пряди, рассыпавшиеся в беспорядке по ее плечам, отливали сияющей медью. А у мачехи волосы были ровные и всегда собранные аккуратными волнами вокруг головы; дедов топор, старый, но по-прежнему чистый и острый, тогда вонзился в самую середину ее идеальной прически.

Шани передернуло. Какая-то дрянь, которую он знал всего несколько месяцев, вывернула всю его жизнь наизнанку, навсегда. Если задуматься, то именно благодаря ей он сейчас и сидит в полумраке этого небольшого зала, рядом с этой рыжей девушкой, которая не сделала ничего плохого, и, тем не менее, ему едва удается сдерживать раздражение. Рыжая, рыжая. В этом все дело. А ведь им предстоит провести немало времени вместе, возможно, даже несколько лет, пока собор не будет построен.

— Вы устали? — подала голос Дина. Шани угрюмо покосился в ее сторону. Рыжая. Это очень неприятное чувство — словно кто-то скребет ледяным когтем по позвоночнику. Конечно, она не виновата в его внутренних проблемах. В шестом классе обучают персональному психоанализу и коррекции — Шани смог бы сейчас со всем справиться, если бы доучился до шестого класса. Но, когда он был в пятом, Максим Торнвальд женился на рыжей шлюхе…

— Бывало и хуже, — сказал Шани, стараясь, чтобы голос звучал максимально естественно. — Ступай, тебе тоже надо отдохнуть.

Дина понимающе улыбнулась.

— Доброй ночи, ваша бдительность.

Она поднялась и пошла к лестнице. Шани слушал шуршание ее платья: дальше, дальше, почти покинула зал. Возле лестницы Дина остановилась и обернулась в сторону Шани.

— Спасибо вам, — сказала девушка. — Я ценю то, что вы мне верите.

Шани усмехнулся.

— Моя вера зависит только от тебя.

Дина, видимо, хотела добавить еще что-то, но промолчала и ушла. Вскоре Шани услышал, как хлопнула дверь в их комнате.

На кресле осталось забытое девушкой полотенце. К светлой грубой ткани прилип тонкий рыжий волос, завившийся медной пружинкой. Будто напоминание. Шани долго смотрел в огонь камина, крутя в руке бокал и думая так себе, ни о чем, а потом поленья прогорели, и он решил, что пора, наверно, отправляться спать. Завтра будет новый день — это невольно вселяет надежду на лучшее.

Дина спала. Стараясь не шуметь и не цепляться впотьмах да после выпитого за мебель, Шани прошел к своей кровати, быстро разделся и нырнул под пуховое одеяло. Уже погружаясь в сон, он услышал тихое:

— Спокойной ночи, ваша бдительность…

Шани открыл глаза. Дина лежала в постели, приподнявшись на локте, и смотрела в его сторону.

— Спокойной ночи, Дина, — сказал Шани и отвернулся к стене.

Несмотря на выматывающий день и выпитое вино, спалось ему на удивление хорошо, а к утру дождь перестал, и в крохотную прореху в тучевом взлохмаченном одеяле даже выглянуло солнце. Чувствуя себя свежим и вполне довольным, Шани спустился к завтраку и обнаружил, что Дина уже сидит за столом и ковыряется в яичнице с мясом. Рыжие волосы были скрыты под париком; Шани ощутил невольное облегчение. Знать, но не видеть — это все-таки проще.

— Доброе утро, девица Сур, — сказал он, усаживаясь рядом. Жена хозяина таверны поставила перед ним глубокую миску с рагу и высокую кружку с отваром тайхора. Хорошо бы выпить обычного черного чаю, подумал Шани, но до чая много-много световых лет. — Как изволили отдохнуть?

— Благодарю, ваша бдительность, прекрасно, — ответила Дина. — Вы всегда столь официальны?

Шани удивленно посмотрел на нее. Нет, все-таки нормальной родни у Яравны быть не может.

— А вы ожидали чего-то другого? — невозмутимо осведомился он. Дина опустила голову к остывающему завтраку.

— Нет, ваша бдительность. Ничего.

— Приятного аппетита, — сказал Шани и принялся за рагу. Странная все-таки у него спутница. В деревнях ведьм сжигают на Чистых кострах только за то, что они косо посмотрят на кого-нибудь из состоятельных соседей, а тут бывшая подсудимая пролезла в фаворитки государя и собирается строить храм на возможном могильнике — он отпустил ей грехи, и все что-то не ладно.

Все дело в том, что она рыжая. С рыжими всегда через пень колода.

— Эта таверна находится как раз неподалеку от развилки тракта к Сирым равнинам, — сказала Дина. — Я узнала у трактирщика. Если выехать сразу после завтрака, то к вечеру мы уже сможем вернуться в столицу…

— Прекрасно, — кивнул Шани. — Чем скорее, тем лучше.

Девушка умолкла и до выхода из таверны не проронила ни слова. Так даже лучше, думал Шани, расплачиваясь с гостеприимным хозяином, не перестававшим кланяться, и направляясь к лошадям. Пусть помалкивает. И не снимает парика, а то у него появляется соблазн столкнуть ее куда-нибудь в канаву.

Сирые равнины назывались так не из-за какого-то своего сиротства и убожества — наоборот, небольшие поселки, разбросанные то там, то сям, выглядели вполне пристойно — а благодаря растению сир, ароматной травке с терпким запахом, традиционно использовавшейся в Аальхарне для лечения женских болезней. Лошади ее очень любили и не упускали возможности ущипнуть душистый лепесток. Шани смотрел по сторонам: равнина с окантовкой лесистых красно-оранжевых холмов по бокам тянулась далеко и вольно, насколько хватало глаз, алая листва деревьев вспыхивала и горела над зеленью сира, что еще не начинала увядать, и было в этом что-то необычное, но невероятно притягательное. Шани отметил, что ему тут даже как-то легче дышится — видимо, запах лекарственной травы благотворно влиял на легкие.

Он спешился и огляделся. Дина все-таки была права: неплохое место. Люди здесь живут: едва ли не со всех сторон курятся струйки дыма из печных труб хуторов и поселочков — значит, если легендарный вирус существует, то его давно бы обнаружили. А храмов мало: всего один тонкий круг Заступника на шпиле возвышался над округой — наверняка в здешней церкви всего и трудятся, что какой-нибудь бедный и старый священник да служка, которые готовятся отдать Небу души со дня на день. Что ж, строительство большого собора будет этому месту только на пользу, и уже завтра можно отправлять вербовщиков и первые строительные команды из столицы.

Рыжая архитекторша, скорее всего, поселится неподалеку, в доме состоятельного селюка, который сочтет за честь приютить столичную штучку и очень прилично поправит материальное положение за счет казны… Интересно, сколько будет строиться собор? Год, два, пять?

— Не больше пяти, — промолвила Дина. Видимо, Шани так задумался, что задал вопрос вслух. — Пять лет это самый край. Но я рассчитываю на три с половиной года, это средний срок.

— Прекрасно, — кивнул Шани. — Похоже, весь Аальхарн будет работать на это собор, а Бойше лопнет от натуги, пытаясь найти средства.

Дина улыбнулась и тоже спрыгнула с лошадки, которая с невероятно довольным видом немедля принялась пощипывать сир.

— Вы его не любите, — сказала она. Шани пожал плечами.

— Небесный Заступник любит всех, девица Сур. А я только Его слабый слуга, — он сделал паузу и спросил: — Рассчитываете жить здесь или приезжать из столицы?

— Посмотрим, — сказала Дина. Шани заметил, что ее парик чуть-чуть съехал набок, приоткрыв рыжие корни волос на виске; девушка проследила за его взглядом и поправила парик. — Может быть, устроюсь в одном из поселков. Сможете приезжать ко мне в гости, когда потребуется ваша инспекция.

— Обязательно, — прищурился Шани. — Благодарю за столь лестное предложение. Что ж, был тут ваш подземный город или не был, но место я одобряю. Наверно вам уже следует паковать вещи и устраивать переезд.

Дина взглянула на него так, будто хотела о чем-то сказать и едва сдерживала рвущиеся слова. Шани ободряюще ей улыбнулся: мол, давай, выкладывай. А я решу, что с тобой делать после сказанного — отвести в пыточные залы или разобраться лично прямо здесь. Видимо, Дина поняла, что ничего хорошего ее не ждет, и решила припрятать строптивый нрав подальше.

— Я буду молить Заступника, чтобы все получилось, — серьезно промолвила она и направилась к своей лошади.

Глава 5. Вербовщики

Вербовщики появились в Кучках рано утром, едва только небо на восходе печально засерело, словно солнце размышляло, вставать ему или нет. На околице было взбрехнули собаки, но быстро смекнули, что лучше не связываться с этими мордастыми высоченными парнями в официальной форме инквизиции и армии, что ехали верхами и в темных повозках, покуривая трубки и перебрасываясь сальностями по поводу доступных нравов пейзанок, и умолкли, будто подавились собственным лаем.

На площади вербовщики разделились, и одна группа последовала к храму, где отец Грыв уже читал утреннюю молитву к Заступнику, а вторая направилась будить сеньора — того самого, который имел обыкновение травить крестьян своими породистыми охотничьими псами. Впрочем, смелым и бравым владетельный Боох был только перед теми, кто не мог дать ему отпор, и потому, когда на пороге его спальни появилось двое инквизиторов, не на шутку перепугался и едва не принялся икать. Он было решил, что его обвинили в колдовстве и сейчас потащат в пыточный зал, где он подпишет в первую очередь отказ от имущества, а во вторую — признание во всех возможных ересях. Однако братья инквизиторы поступили иначе. Один, тощий, скуластый и чернявый, явно из южан, вольготно расселся в любимом Бооховом кресле, блаженно вытянув длинные ноги в грязных сапогах, а второй, белесый и сухощаво-стремительный, словно хищник, сунул Бооху под нос лист дорогой бумаги с массой печатей и подписей и сказал:

— Доброго утра, сударь. Указ государя.

И плюхнулся на банкетку рядом с товарищем. Боох испуганно читал написанное торжественным полуунциалом: Мы, князь всеаальхарнский, загорский и зареченский, владыка… именем и властью Заступника…. храм… Инквизиторы смотрели на сеньора так, как энтомолог рассматривает попавшую ему в сачок бабочку и раздумывает, что с ней сделать: насадить на иглу или отпустить на волю.

— У нас будут строить новый храм? — спросил Боох. Инквизиторы переглянулись.

— Нет, ну вроде бы грамотный человек, дворянин, — сказал чернявый своему товарищу и посмотрел на Бооха наглыми темными глазами: — Сударь! Нам бы поесть с дороги хотелось бы. А то всю ночь трясешься в седле, как проклятый по этим вашим Пучкам.

— Кучкам, — поправил его второй и воззрился на сеньора не менее развязно. — Покушать бы. А потом почитаем все вместе. И вас научим, раз уж не довелось раньше научиться…

Первый ковырнул в носу и важно заявил:

— У нас и не такие читать учились. На всех языках сразу.

От вина, равно как и от знаменитой кучкинской настойки инквизиторы отказались, а вот жареное мясо с овощами и запеченная рыба их весьма порадовали, и после сытного завтрака они сменили гнев на милость. Устроившись в библиотеке, важные гости принялись разбираться в давних списках переписи населения и отбирать тех, кого необходимо было забрать на строительство нового храма.

— Собор будет такой, какого вы и не видывали, и во сне не встречали, и предположить не могли, что такое возможно, — говорил чернявый. — Видел я краем глаза проект у шеф-инквизитора, так вот это что-то невообразимое. Как раз истинное дело во славу Заступника, не то что тот сарай, который у вас тут на площади торчит.

Боох трепетал. Он был крепким, высоким мужчиной и при желании смог бы отделать этих нахальных сопляков, не отрываясь от кружки пенного, но их одежда и осанка внушали ему подлинный страх. Они были силой, с которой следовало считаться и ни в коем случае не вступать в противостояние.

— Да они наверно и ведьм не сжигают, — предположил белесый, и видно было, что уж он-то, несмотря на молодые лета, уже успел узнать толк в деле очистки земли от ведьмовства и ереси.

— Конечно, сжигаем! — возмутился Боох. — Вон, третьего дня одну забили камнями, а труп сожгли.

Инквизиторы переглянулись.

— А не колдуй, зараза, — сказал чернявый. — Живи по заповедям, почитай законы и служи Заступнику со всей искренностью и пылом. И пребудет с тобой Его милость и благословение. В общем, посмотрел я ваши списки, все какие-то немощные, косые да кривые. Но с десяток отобрал. Сейчас еще у церкви посмотрим, может, и побольше заберем.

— Десяток! — воскликнул Боох. Чернявый вопросительно вскинул брови — владетельный сеньор его явно удивил. — Это много, господа. Это очень много. Вы же их не на день и не на месяц забираете. А работать кто будет?

Чернявый вздохнул. Аккуратно, одним пальцем закрыл книгу со списками переписи.

— Не для себя забираем, многоуважаемый Боох, — веско промолвил он, — а для Заступника. Во Имя Его и Славу. В конце концов, если вы беспокоитесь о том, что меньше рабочих рук будут трудиться на ваших полях и доход понизится, то побеспокойтесь лучше о душе, которую так легко уронить в пропасть ереси, — чернявый подошел к Бооху вплотную, покачался с пятки на носок, оценил, что ростом как раз сеньору до плеча и раза в три тоньше. — Вы ведь не еретик, сударь?

Белесый ухмыльнулся. В цепком взгляде инквизитора Боох вдруг прочел свою будущую судьбу, и она не была слишком длинной. Обвинение в ереси, пытки и в итоге костер, а в его прекрасном доме поселится какой-нибудь особо отличившийся охотник на ведьм. Хотя бы этот хлыщеватый южанин. Или его молчаливый товарищ.

— Что вы, ни в коем случае, — ответил Боох. — Я верный сын Небесного Заступника.

— Ну и прекрасно, — подал голос белесый. — Ваши Кучки, сударь, в превосходном состоянии. Прекрасный пример для прочих владетельных сеньоров Аальхарна. По-моему, не меньше трехсот золотых в год?

Если южанин был истинно верующим, то белесый оказался простым приземленным практиком. Боох вздохнул: слава Заступнику, похоже, дело принялось выезжать в практическую плоскость.

А тем временем на площади уже собирались кучкинцы. По раннему времени народ был хмур и полуодет, мужчины сворачивали самокрутки, а бабы заранее и на всякий случай стали подвывать, словно чувствовали, что ничего хорошего от облеченных властью гостей ждать не приходится. Инквизиторы переговаривались между собой, прикидывая, не забрать ли народу побольше, отец Грыв то выходил из храма на площадь, ласково глядя на поселян, то возвращался назад. Новость о строительстве храма его порадовала.

Вскоре на площади начали кружиться сплетни и домыслы. Уж не война ли? От соседского Амье всего можно ожидать, раз тамошний князь привечает колдунов и расплодил песьеглавцев, которых берет на армейскую службу. Особенно отстаивал тему песьеглавцев Прош, который этим утром набил в трубку особенно забористого табаку с примесью сушеного навоза для крепости.

— Да откуда взяться-то песьеглавцам! — возмутился под конец мельник. Утро было прохладным, и торчать столбом на площади неведомо почему мельнику не нравилось. — Сам ты их видел, что ли?

— Не видел, — хмуро бросил Прош. — А вот мой кум из Малых Матяшек видел. И очень уж они свирепые, эти песьеглавцы! Так глазами и зыркают, а зубы у них — цапнут, добавки не захочется.

Приключившиеся рядом бабы хором ахнули.

— Что же, дядьку Прош, народ собирают с этими страхолюдами воевать? — спросила одна из них, растрепанная и постоянно беременная Тада, которая испугалась потерять мужа Кику, взбалмошного болтуна и отъявленного пьяницу.

— Это евойный кум видел больше, чем показывали, — мельник сплюнул и отошел, не желая слушать бредни, тем более, что Прош надымил своим куревом так, что дышать было совершенно невозможно. Соседи обсуждали еще одну версию: против ведьм собирается новый Круговой Поход, всем дадут освященный меч и копье, чтобы протыкать их нечестивые сердца и срубать головы. Этот вариант нравился народу намного больше, чем война с песьеглавцами. Местный грамотей Тихий Даня, который славен был по всей округе тем, что изобрел самогонный аппарат нового типа, предположил, что ищут беглого колдуна Апатеку. Колдун этот, дескать, был очень зловредным, жил в столице, где едва не извел — страшно сказать! — самого государя, а потом, когда инквизиция стала наступать ему на пятки, дал деру.

— А ты-то откуда знаешь про колдуна? — резонно спросил Прош. Выяснилось, что вчера Даня испытывал свою самогонную машину, отчего у него приключились разнообразные видения.

— Видно, и песьеглавцы из той же машины прибежали, — буркнул мельник, а несколько селюков подошли к Дане спросить, нельзя ли поучаствовать с ним вместе в испытаниях чудесного аппарата.

Больше никаких версий возникнуть не успело, потому что на ступени храма поднялся чернявый инквизитор, не так давно наводивший панику на Бооха, и резко вскинул руку.

— Тихо, люди!

Селюки мигом умолкли, даже бабы перестали болтать и ныть. Чернявый сделал глубокую паузу и опустил руку.

— Я брант-инквизитор Грег, — сказал он. — Государь издал новый указ. Слушайте внимательно, понимайте правильно и запоминайте надолго.

Один из его спутников протянул Грегу указ, тот встряхнул лист и принялся за чтение.

На площади стояла такая тишина, что не слышно было даже людского дыхания. Когда же Грег дочитал до пункта «мобилизовать все силы и завербовать на строительство наибольшее число народа, желающего делом доказать свою верность Заступнику», то в толпе кто-то всхлипнул и людей словно прорвало: бабы завыли, заголосили, повисли на шеях у мужей, не желая становиться соломенными вдовами и терять кормильцев. Грег молчал — было видно, что к подобным сценам он уже успел привыкнуть. Затем он снова заговорил, и площадь умолкла.

— Из Кучек мы отобрали десять человек. Сейчас я назову их, и пусть они выйдут сюда.

Он принялся выкликать имена, и суровые мужики — кто спокойно, кто отрывая от себя рыдающих жен, кто хмуро — поднялись на ступени храма. Инквизиторам следовало отдать должное: семейных было только двое, остальные — бобыли или вдовцы. Боох, стоявший чуть поодаль, сокрушался, не желая скрывать своей печали: на строительство забирали трех лучших работников Кучек. Грег быстро сосчитал вышедших: их было только девять. Он быстро сверился со своим списком, опросил собранную девятку на предмет имен и крикнул:

— Кто из вас Андрей? Иди сюда!

По толпе прокатилась волна ропота. Дело действительно было неслыханным — забирать на строительство скорбного разумом человека всей деревне показалось кощунством.

— Да он же дурачок! — воскликнул мельник. — Юродивый!

— Побирается Заступника ради!

— Глупенький!

— До чего дошли — Заступникова человека обижать!

Грег молчал, прекрасно понимая, что тут ничего не поделаешь. К строящемуся храму и так начнут стекаться убогие и юродивые со всего Аальхарна: кто-то кормиться за счет паломников, кто-то пророчествовать и грозить: наверно, и местный дурачок окажется там же. А работать его все равно не заставишь, поэтому Заступник с ним, пусть и дальше сидит в Кучках на кучке. Инквизитор поманил владетельного сеньора и поинтересовался:

— Что же ты, вредитель, убогого как нормального записал?

Боох пожал плечами и кивнул в сторону белесого инквизитора, карманы которого приятно позвякивали золотом. Белесый подморгнул Грегу, и тот вздохнул:

— Эх, зараза… В другое время бы я тебя…

Бооху подумалось, что в другое время и в другом месте он так бы прихлопнул чернявого, что и мокрого места бы не осталось, но вслух, владетельный князь, разумеется, ничего не сказал и только смиренно опустил голову. Грег спрятал указ и списки в карман плаща и крикнул:

— На сборы час!

Толпа заколыхалась, распадаясь на отдельные группы. Кто-то пошел собирать в долгий путь друзей и соседей (теплая одежда в преддверии будущей зимы, небольшой запас еды на самое первое время, мешочки с лекарственными травами и порошками, кое-какие инструменты), кто-то остался, чтобы посмотреть, как будущие строители собора будут садиться в повозки и отправляться на Сирые равнины, чтобы трудиться днем и ночью и в закономерном итоге очень быстро умереть. Вполне довольный Грег подошел к Бооху и посоветовал:

— Убогого запиши как пол-человека. Весной к вам еще заедем.

И инквизиторы подались в храм — наступало время утренней молитвы.

Будущих строителей храма провожали со слезами и воем. Ясно было, что этих людей все видят в последний раз. С двумя семейными отправлялись жены и дети: Грег подумал и решил, что так будет даже лучше: баб всегда можно пристроить как поварих или лекарок, а что строителям надо будет есть и лечиться — в том сомнений не было. Наиболее практичные селюки уже прикидывали, что к весне можно будет наложить лапу на оставленные дома и имущество: все равно никто из уходящих с инквизиторами и армейцами сюда не вернется — замерзнет зимой, отравится дурной пищей, надорвется от непосильного труда — да мало ли какая смерть может настигнуть человека вдали от дома, а вот добру пропадать не надо. Уходящие это прекрасно понимали и, усаживаясь в инквизиторские повозки, давали остающимся последние указания:

— За домом последи, а печка дымит…

— Свиньюшку-то корми, не забывай…

— Курочек можешь себе взять, а лошадку не тронь…

— Смотри, я вернусь! Если что пропадет, пеняй на себя!

На площадь вышел отец Грыв с крохотным ларцом, в котором хранилась реликвия — мощи святого Анта Странника. Он поднял ларец над головой и нараспев произнес:

— Сохрани вас Заступник, и дай вам силы, и осени своей милостью, чтоб вы начали, продлили и завершили дело во Славу Его.

При этих словах по толпе снова прокатились всхлипывания. Грег, которому за сегодня уже до смерти опротивели пафосные сцены, лихо вскочил на свою лошадку и махнул рукой возничим:

— Поехали!

Протяжно заскрипели колеса, и повозки покатили с площади.

Андрей встретил их по пути с рыбной ловли. В небольшом темном озерце неподалеку от деревни, водились крупные сонные куши — покрытые тяжелой, черно-золотистой чешуей, они казались выкованными из старой бронзы и были удивительно вкусными, если изжарить их на масле. Масла у Андрея, разумеется, не было, однако похлебать горячей наваристой ухи он всегда был не прочь и частенько ходил к озеру — там у него было запримечено местечко, где куши клевали особенно хорошо и жадно. Вот и сегодня он проснулся еще до рассвета и отправился на рыбалку. Теперь у него была Несса, и заботиться приходилось и о ней тоже.

Иногда Андрей вспоминал сыновей и Ингу, задаваясь вопросом, думают ли они о нем. Отречение было обязательной и формальной процедурой, но невозможно ведь вычеркнуть человека из жизни и памяти, тем более любимого и любящего человека. Каково им там живется, в идеальной стерильности Гармонии? Кем стали сыновья? Старший, Мишка, помнится, хотел податься в художники, занимал призовые места на молодежных конкурсах, а стена в его комнате была увешана грамотами и медалями… А младшему Диме хотелось пойти по стопам деда: мальчишка играл в космические корабли и представлял себя отважным капитаном… Ведь прошло уже десять лет, думал Андрей с какой-то внутренней пустотой. Где они? Кем стали? — и мучительно добавлял: — Помнят ли меня, или отречение было для них вовсе не пустым звуком…

Нессе было тринадцать. Через год ее бы выдали замуж за какого-нибудь вполне достойного человека, но у вдовы нашли овечьи сердца. Когда прежде такие хорошие и добрые соседи поволокли мать к отцу Грыву, Несса сделала правильные выводы и бросилась бежать — ничего хорошего от мужиков с вилами и факелами ей ждать не приходилось. В лесу она умудрилась заблудиться, свалилась в какой-то овраг и разодрала ногу, так что, когда Андрей увидел ее возле своей избушки, она едва не падала от страха и потери крови.

Что-что, а зашивать раны бывший главный врач Московского Военного гарнизона умел в любых условиях и едва ли не голыми руками. Мастерство не пропьешь, думал он с гордостью, пальцы помнят все… От страха и удивления Несса даже утратила дар речи, хотя потом ее словно прорвало, и она засыпала Андрея вопросами, главными из которых были «Кто ты такой? Колдун? Лекарник?» Разумеется, Андрей снова прикинулся тем дурачком, которым его знала вся деревня, и Несса мигом создала собственную версию. Выходило, что Андрей был великий лекарник Бората, который в свое время служил самому государю и мог вылечить все болезни на свете. Борату все любили и уважали, но случилось так, что один из колдунов позавидовал его доброте и таланту врачевания и оклеветал доброго лекарника перед государем и инквизицией. Борату схватили и привезли в тюрьму, но он стал горячо молиться Заступнику, и тогда кандалы его упали, а сам Борату перенесся на много-много лиг от темницы. Только случилась беда: он забыл все, что знал до этого, и перестал быть лекарником.

— Поэтому ты и живешь дурачком, — закончила Несса свой рассказ. — Ну хоть живешь, и то хорошо.

На следующий день ее шок прошел, Несса окончательно поняла, что потеряла мать и стала изгнанницей и погрузилась в тяжелое молчание, проронив за весь день едва ли несколько слов. Тихая и сосредоточенная, она сидела возле крохотного оконца и смотрела в пустоту; изредка по ее щеке прокатывалась слезинка, Несса стирала ее ладонью и безвольно роняла руку на колени. Андрей искренне ей соболезновал, но с разговорами не лез и только под вечер, когда до него как-то вдруг дошло, что Несса за целый день не спросила о еде, предложил ей ломоть хлеба и пару отварных клубней земляшки.

Утром Андрей пошел рыбачить. Закутавшись в плащ и сидя на самодельных мостках, он смотрел на ровную темно-зеленую гладь озера, похожую на старое зеркало, и вспоминал, как ездил с Антоном на Камчатку ловить в резервации кистеперых рыб. Осенний день тогда был чистым и прозрачным, как стеклышко, а огромные рыбы захватывали наживку и прыгали на дне лодки, изгибаясь и стуча хвостами… Впрочем, и здесь клевало неплохо; насаживая на кукан очередную рыбину, Андрей думал, что со дня на день надо будет отправиться в леса — поискать лекарственных растений. В местной флоре он так и не разобрался до конца, хотя и знал, что кора баульника очень хороша при бронхите, а листками чамы следует лечить больные почки. Конечно, местные с радостью снабдили бы его мешочком трав, вот только после казни вдовы Андрей совершенно не желал отправляться в деревню. Видеть никого не хотелось.

Но по пути домой с уловом он все-таки столкнулся с деревенскими. Селюков везли с хмурыми армейцами и инквизицией; лохматый Марысь высунулся из фургона и помахал Андрею:

— Едем храм строить! Молись за нас!

Один из инквизиторов скользнул взглядом по Андрею, словно прикидывал, не закинуть ли его в повозку, но останавливаться не стал. Андрей помахал селюкам и, пока они не скрылись за поворотом, стоял и смотрел им вслед.

— В Кучках была инквизиция, — сообщил он Нессе, вернувшись домой. Девочка, сидевшая у окна, подняла голову и посмотрела на Андрея, словно не понимала, кто он и о чем толкует. Андрей сгрузил снасти в угол и кинул улов на лавку. — Начали строить храм, забрали нескольких из деревни.

Несса кивнула. Андрею было ее безумно, невероятно жаль, но он решил не предаваться сантиментам.

— Рыбу почисть, — приказал он. — Горшки на печке, за водой — к ручью. Я бы еще ушицы на обед похлебал.

Несса не шевельнулась. На ее лице красовалось истинное недоумение, допустимое разве что у дочки богача, которую какой-нибудь немытый крестьянин принуждал бы к стряпне и уборке.

— Ну-ка быстро, — велел Андрей. — Не сиди. Я еду принес, а как ее приготовить — уже дело женское. Хочешь тут оставаться — придется вносить свою долю.

Тут Несса встрепенулась и схватилась за рыбу.

— И правда, что это я…

Через несколько минут она уже гремела горшками.

…Когда очередной ком грязи налипал к сапогам, Андрей выругивался старым добрым русским матом, но делать было нечего — корни летавицы собирают в начале осени, после первых двух недель дождя, а отвар из них — лучшее средство от воспаления легких. Давным-давно профессор Мееркян уверял, что эту неприятность легко можно победить с помощью старого коньяка, и одного взгляда на него было достаточно, чтобы убедиться в том, что ученый муж использует помянутое лекарство от всех болезней…

Сделав еще шаг, Андей увяз по щиколотку. Впереди начинались Ржавые болота — скучная рыжая поверхность с редкими скрюченными березками и блестящими озерками темной ледяной воды над топью, тянущейся на много лиг вперед. Кое-где виднелись кровавые брызги и разводы — это созрела красная кашка, изумительно вкусная и полезная ягода, вот только собирать ее было трудно, и не одна ягодная промыслица сгинула в этих местах, так и не донеся корзины с добычей до дома.

— Где бы взять коньяк? — задумчиво спросил Андрей сидевшую на ближайшей ветке взъерошенную птицу, осторожно высвободил ногу из жижи и медленно пошел по едва заметной звериной тропе в обход болот. Птица грустно посмотрела ему вслед, словно задумалась: чего ради тут шатается этот двуногий?

Длинные толстые стебли летавицы поднимались из грязи, как маяки, на их верхушках покачивались седые пушистые метелки, словно кого-то манили. Осторожно вытягивая корни, Андрей размышлял над старой легендой, прочитанной в одной из книг отца Грыва: летавица растет над беззаконными могилами, там, где погребены воры, самоубийцы и воины. Она пьет силу мертвых и потому вырастает выше всех лесных трав.

Вскоре заплечный мешок Андрея приятно оттягивала очень даже приличная пригоршня узловатых чистых корней. Подумав, что летавицы для первого раза достаточно, Андрей подхватил удачно приключившуюся рядом ягодку красной кашки и неторопливо побрел по тропе дальше. Примерно в получасе пути он, по старой памяти, ожидал обнаружить более-менее сухое место с зарослями круники. До чего же она ему нравилась! Ее листочки можно было заваривать вместо чая — получался прекрасный ароматный напиток, чуть терпкий, но совсем не горький. Сушеные мелкие ягоды шли в состав желудочного сбора, а летучий эфирный запах корешков совершенно не улавливался человеческим носом, зато насекомые, которых в Кучках водилось в избытке, просто не переносили его и уходили надолго.

Однако до примеченной круники Андрею дойти не удалось. То ли коварная тропка завела его неведомо куда, то ли он сам за размышлениями свернул не в ту сторону, но вскоре стало ясно, что он попал в места довольно глухие и совершенно незнакомые. Андрей остановился, поправил сидор и огляделся: ни следа его личных примет, никаких опознавательных знаков. Совершенно точно, он ни разу в этом месте не бывал, да и звериная тропка совершенно растворялась чуть поодаль. Кругом было болото — сонное, вольготно раскинувшееся болото, на котором, помимо безобидных птиц и прыгунков, изумительно похожих на земных зайцев, водились еще и громадные рогачи, и мохнатые здоровяки-медоеды. Конечно, сейчас они на людей не нападают, потому что сыты, но кому охота искушать судьбу?

Андрей как следует выматерился еще раз и, развернувшись, медленно побрел назад по собственным следам, которые еще не пропали на влажной траве. Хорошо, что до заката еще довольно долго, размышлял он, ходить в ночи по болоту — удовольствие ниже среднего. Справа возник еще один стебель летавицы; Андрей механически его вытянул, обрезал корень. Сапоги, которые ему подарили несколько лет назад в деревне для рыбалки и хождений по болоту, потихоньку начинали промокать… Да уж, ничего хорошего, наверно, летавицу придется заварить прямо сегодня.

Слева мелькнула тень — Андрей обернулся и увидел в десятке метров молодого красавца-рогача. Осторожно переставляя тонкие рыжие ноги, он шел по болоту, тихо всхрапывая и периодически наклоняясь к кочкам, чтобы подобрать особенно аппетитный листок или ягоду. Рогач был гладкий, упитанный — видно, летом не голодал. Андрей стоял и смотрел, не шевелясь и не издавая звуков: рогач шел своей дорогой, не оглядываясь на человека; увенчанная огромными ветвистыми рогами голова животного размеренно покачивалась на ходу.

А затем Андрей увидел танк.

Самый настоящий танк ТМ-2024, один из тех, которые во множестве производили на оружейных заводах Тулы для потенциальных войн на гуманоидных планетах. После того, как земляне потерпели сокрушительное поражение на крохотной планетке двойной системы Саак-са, эти танки, по одному из пунктов мирного договора, были уничтожены. В плавильные печи они, разумеется, не пошли: несусветный вой подняли экологи Гармонии, и потому старый хлам решено было захоронить на тех территориях, чьи владельцы не предъявят претензий по поводу — эта схема успешно использовалась еще с двадцатого века при захоронении ядерных отходов. Ядерные и химические отходы, кстати, тоже в массовом порядке повезли на планеты, которые не собирались заселять выходцами из метрополии, а что местные перемрут, так и бог с ними. На Земле еще со времен колоний как-то не было принято жалеть колонизируемых, а перевозка отходов стоила намного дешевле, чем их земная утилизация. Это потом, когда установилась Гармония, разумную жизнь возвели в величайшую ценность, захоронения прекратили, а перед жителями понесших ущерб планет, извинились — разумеется, не лично, тем более никто из них не узнал, что с некоторых пор живет на могильнике.

Рогач подошел к танку и почесался о броню, оставляя на ней клочки рыжеватой шерсти. Танк грозно вздымал в небо ствол, в котором уже успели свить гнездо птицы.

Значит, могильник, подумал Андрей. Наверняка на Дее где-нибудь закопан ма-аленький такой цилиндрик из темно-серой стали. Просто крошечный цилиндрик, если разбить который, то на волю вырвется, к примеру, чумная палочка. Или холерный вибрион. Или что-нибудь похлеще — то, о чем забыли на Земле уже много поколений назад и что внезапно может стать реальностью здесь. Селюк будет копать огород и сам не заметит, как разобьет лопатой капсулу. Надписи «Осторожно! Не вскрывать! Крайняя мера опасности!» он не прочтет, потому что по-русски читать не умеет — да и вообще не умеет. А медицина тут очень интересная и состоит, в основном, из лекарственных трав, молитв и порошков, какие я, к примеру, ни за что бы не стал принимать. Забор ими красить хорошо, чистить заржавевшие инструменты, но только не принимать внутрь…

Ему стало грустно, и возможно впервые за десять лет Андрей почувствовал себя по-настоящему одиноким: его родина внезапно возникла рядом с ним, но оказалась отвратительной и уродливой — лучше бы ее и не было, такой родины…

Постепенно он вышел к знакомым местам, увидел, где раздваивалась обманувшая его тропинка, но отправляться на поиски круники Андрею уже не хотелось — на душе было противно, а в сапогах хлюпало. Автоматически подобрав еще несколько ягод каши, он побрел домой.

Уха у Нессы вышла превосходная: жирная, сытная, наваристая. Наевшись, Андрей удобно устроился на лавке и принялся чистить добытые коренья. Танк и рогач стояли у него перед глазами, и думать не хотелось ни о чем.

— У тебя хорошо получается, — похвалила его Несса, которая уже успела вымыть посуду и теперь старательно штопала свой порванный жилет. За время отсутствия Андрея она основательно взялась за обустройство дома и успела сделать уборку — глядя на чисто вымытый пол, Андрей подумал, что теперь на его можно, как в турецкой поговорке, выливать мед и кушать. — Стараюсь, — проронил Андрей. — Как нога?

Несса потерла повязку.

— Болит немного…

— Скоро буду швы снимать, — сказал Андрей. — Вытащу нитку, и будешь ты, как новая.

Несса поежилась, видимо, в красках представив себе процесс вытаскивания нити.

— А ты вроде бы в другом платье была? — предположил Андрей, пристально рассматривая Нессу. — Точно в другом.

Та кивнула, опустив голову и скомкав в кулачке край передника, расшитого пышными красными цветами. Ее ответ поразил Андрея до глубины души:

— Я домой прокралась. Взяла кое-чего… зима ведь впереди. Да там и так все разворуют… А нам пригодится.

Андрей только головой покачал. Шустрая девица! Средь бела дня пошла садами и огородами в деревню, где совсем недавно казнили ее мать, и нет сомнений в том, что и к ней теперь не пытают теплых чувств, да еще и добра принесла немало.

— Ну ты и ловкая, ничего не скажешь. Страшно было?

Несса опустила голову.

— Страшно… — едва слышно ответила она. — Особенно когда назад шла. С грузом ведь… А там могли и собак спустить. Но повезло.

Она протянула руку, и Андрей увидел на ее ладони крохотную куколку-оберег: такие в Кучках скручивали из разноцветной ткани и ниток. Пестрая, лупоглазо-пуговичная, эта кукла должна была приносить удачу владелице. Андрей присмотрелся: а ведь потертая уже, видавшая многие виды. Наверно, вдова Ирна в свое время скрутила ее для дочери — чтобы Несса не знала невзгод и печалей.

Пока амулет не особенно хорошо проявил себя.

— Хорошо, что я ее нашла, — промолвила Несса. — Очень хорошо. Она нам поможет.

Она сжала кулак и зарыдала. Впервые с момента смерти матери. Взахлеб.

Глава 6. Охота объявлена

Шани не встречал Дину два месяца. Она уехала курировать строительство, еженедельно присылала отчеты государю, а Бойше, вооружась дряхлыми костяными счетами, вычислял расходы и хватался за голову. Завербованные по всему Аальхарну рабочие рыли котлован, в каменоломнях рубили розовый мрамор, и лучшие скульпторы и художники страны уже начинали создавать статуи и иконы для украшения храма. Шани же о храме почти не думал: осенью ему хватало рабочих забот. Созрели белые ягоды макуши, которые традиционно использовались для составления приворотных зелий. Принцип их действия был в чем-то схож с земной марихуаной: в измененном состоянии сознания привороженный радостно пускал слюни и невероятно жаждал еды и плотских утех. Весь нюанс был в том, что макушь в больших количествах очень быстро разрушала печень, и вчерашний пылкий любовник сегодня корчился в муках и отправлялся к Заступнику. Ведьм десятками свозили в инквизицию из округов; Шани прекрасно знал, что никаким ведьмовством тут и не пахнет, и перед ним просто деревенские дуры, которым приспичило к Новогодию выйти замуж, но пострадавшие от приворотных зелий открыто говорили об их вине. Заплечных дел мастер даже начал жаловаться: очень уж много ведьм, тяжело работать. Впрочем, так он жаловался каждую осень — скорее уже для вида, чем по причине реальных невзгод.

Измученных в пыточных ведьм провозили по городу в назидание прочим любителям травить ближнего своего. Под вопли горожан на площади шеф-инквизитор подробно разъяснял вину каждой; затем ведьм секли кнутом и отправляли в тюрьму на несколько лет. Раньше за привороты либо сжигали, либо побивали камнями, но Шани оказался человеком прогрессивных взглядов и, проанализировав статистику, заявил, что при столь массовом использовании макуши в низшей любовной магии Аальхарн через десять лет может остаться вообще без женщин. Наверно это был первый случай в истории страны, когда за колдовство были даны определенные послабления…

Итак, дел у шеф-инквизитора всеаальхарнского было немало, о храме он почти не думал, и очень удивился, когда на приеме в честь именин государя увидел архитекторшу — разнаряженную в пух и прах, с увитой жемчугами прической и сияющими бриллиантами на шее. Девушка выглядела невероятно довольной жизнью: видимо, уже начала отделять от строительства долю малую в свой карман. Ничего другого Шани и не ожидал — на хлебном месте все кормятся — и занялся философским диспутом со своим соседом по небогато накрытому столу — придворным лекарником Олеком, который прекрасно помнил о судьбе своего предшественника и держался довольно натянуто. Впрочем, вино перевело беседу в более неформальную плоскость, и Олек осмелился поинтересоваться:

— Что же, святая инквизиция может… — он хихикнул: — найти подход к любому?

— Абсолютно, — серьезно ответил Шани. — Впрочем, истинным сынам Заступника волноваться не о чем. Мы не имеем привычки терзать невинных.

Олек улыбнулся, жалко и криво. Со всех сторон государю закричали многая лета; Шани тоже поднял свой бокал. Вино было, разумеется, не из государевых кладовых, а подаренное горожанами купеческого происхождения, и потому очень хорошее.

— Что же, — продолжал Олек, когда здравицы стихли, — вы можете потащить человека в ваши пыточные за самые простые слова? Например, «я верую в Заступника»?

Шани печально усмехнулся, разглядывая розовые блестки в глубине своего бокала. Видимо со стороны он действительно выглядит чудовищем, этаким повелителем боли и мучений. Особенно грустно то, что таким его считают самые, по большому счету, образованные люди Аальхарна.

— И прямо сейчас я поведу вас в инквизицию как еретика, который не верует в Силы Небесные, — строго сказал Шани. Олек не то, что побледнел — посерел, словно жизнь покинула его. Казалось, он вот-вот упадет в обморок. «Я действительно монстр», — подумал Шани и произнес:

— Ну разумеется, нет. Олек, вы же взрослый человек, должны понимать…

Олек подобострастно усмехнулся, но дрожать не перестал.

— Не шутите так больше, ваша бдительность, — попросил он. — У меня больное сердце, могу и не оправиться.

— Простите меня, — искренне сказал Шани. — Действительно некрасиво получилось.

Олек кивнул. Он прекрасно помнил, как прежний шеф-инквизитор Тафф, недавно, кстати, причисленный к лику святых и при жизни печально известный явными садистскими наклонностями, за такие разговоры легким движением руки отправлял на дыбу, и решил сменить тему.

— У вас интересный выговор, ваша бдительность. Родились на севере?

Саша Торнвальд родился в Испанской федеральной земле, когда его родители занимались изучением и реставрацией великолепного Sagrada Familia, и, после русского, испанский стал его вторым родным языком. С тех пор прошло немало лет, но Шани до сих пор смягчал «л» в конце слова по старой привычке.

— Воспитывался в монастыре Шаавхази, — улыбнулся Шани. В тех краях в самом деле был похожий на испанский по фонетике диалект. — Дальний Север, деревянное зодчество и кружевные наличники даже на окнах бедняков. Когда приехал в столицу, то даже занимался с речевиком — говор был просто ужасный…

— А сейчас все просто прекрасно, — сказали сзади. Шани обернулся и увидел Дину, которая небрежно обмахивалась дорогим веером из белоснежных пышных перьев. Да, подумал он, если раньше это была тихая скромница, то теперь — придворная дама. К тому же очень дорогая. Не каждому по карману.

— Девица Сур, — Шани слегка наклонил голову в приветствии и обвел архитекторшу кругом Заступника, — добрый вечер.

Олек деликатно поклонился даме и удалился в сторону кравчих, разливавших наливки. Дина очаровательно улыбнулась и присела рядом с Шани; тонкий запах ее дорогих духов стал уловимым только теперь.

— Как поживаете, ваша бдительность? — поинтересовалась она. Шани заметил, как государь скользнул взглядом по залу в поисках девушки и, увидев ее рядом с шеф-инквизитором, чему-то довольно кивнул.

— Прекрасно, девица Сур, — ответил он. — Кстати, памятуя о добродетели скромности, столь почитаемой государем нашим Лушем, я бы не рекомендовал вам так наглядно демонстрировать ваше благосостояние.

Дина опустила глаза. На ее набеленных по моде щеках проступил очаровательный румянец. Шани вдруг пришло в голову, что не будь она рыжей, то он бы непременно в нее влюбился. И увел бы у самого государя… История бы вышла достойной авантюрного романа, которые в Аальхарне любят все слои общества от мала до велика.

Однако, девушка была рыжей. И это все меняло.

— Разумеется, ваша бдительность. Однако мои украшения — это подарки государя, и было бы просто невежливо их не надеть.

— А, ну раз так, — промолвил Шани, — тогда вы поступаете очень благоразумно.

— Спасибо, — улыбнулась Дина и протянула ему невесть откуда взявшийся бокал шипучего южноудельского вина. — Выпьете со мной?

Шани принял бокал и скептически посмотрел на девушку.

— Ваш покровитель не будет против?

Дина нахмурилась.

— Я не фаворитка государя, если вы об этом, — Шани криво усмехнулся, и она добавила: — И не шлюха.

— Вы очень часто это повторяете, — заметил Шани. — Будем здоровы.

И они осушили свои бокалы. Видимо, поторопившись, Дина поперхнулась и закашлялась, да так, что из глаз брызнули слезы. Шани участливо коснулся ее руки, подумав, не задать ли ей хорошего леща между лопаток, по старой земной традиции.

— Вам плохо? — спросил он.

— Ничего страшного, простудилась на строительстве, — сказала Дина, стирая слезинку. — Там очень холодно…

— Попросите у государя меховой плащ, — посоветовал Шани. — Думаю, он пойдет вам навстречу.

Дина хотела было ответить, но только кивнула и отошла в сторону. Служки завершили перемену блюд — по причине поста еда предлагалась очень маленькими порциями и весьма заурядная; впрочем Луш не стал бы раскошеливаться и в мясоед: тем паче, что гости пришли поздравлять государя с праздником, а не набивать брюхо за счет казны. Шани протянул руку к бокалу, в котором кравчие уже обновили вино, успел удивиться, почему так дрожат пальцы, а потом стало темно и холодно.

Он пришел в себя довольно скоро и снова удивился холоду и темноте. Пронизывающая до костей стужа, впрочем, объяснялась довольно легко: не все помещения дворца отапливались, а шеф-инквизитора наверняка сочли перепившим дармового вина и перенесли в нетопленые покои, чтобы протрезвел. С темнотой тоже все было понятно: экстракт фумта вызывает временную потерю зрения; если же его было много — то паралич и последующую остановку сердца. Шани попробовал пошевелить рукой, и это удалось — он нащупал жесткое одеяло с торчащими толстыми нитями. Значит, либо ему повезло, и дозировка фумта была маленькой, либо сработало стабильно принимаемое им противоядие (он никогда не испытывал иллюзий по поводу того, на какой должности находится, с кем вынужден работать и что за люди его окружают), либо…

— Не шевелитесь, — донесся из темноты голос Дины. — Вы очень слабы, ваша бдительность.

— Сучка, — прошептал Шани. Губы и язык едва слушались. — Тварь… Ты меня отравила.

Теперь ему были понятны все эти переглядки рыжей дряни с Лушем, вот только где и в чем он умудрился перейти государю дорогу? Или дело не в нем лично, а в той выгоде, которую Луш получит из трагической смерти молодого шеф-инквизитора прогрессивных взглядов?

— Не разговаривайте, ваша бдительность, — посоветовала Дина и ее тонкая прохладная ладонь легла на лоб Шани. — Берегите силы. Не разговаривайте.

Разговаривать он пока и не собирался.

Когда-то давным-давно на Земле Саша Торнвальд занимался боевыми искусствами нового поколения, все действия которых вбивались буквально на подкорку и не требовали особенных силовых затрат. Делай раз, делай два, делай три — и вот уже Дина скулит от боли, будучи заброшенной на кровать и вжатой лицом в покрывало, искренне не понимая, как это находящийся при смерти человек умудрился ее скрутить, словно игрушку. Скорее всего, после таких акробатических экзерсисов у нее перелом запястья и вывих плеча. Неприятно, но что поделать…

— Вы думаете, я не бью женщин? — сказал Шани по-русски. — Очень даже бью.

Он пошарил перед собой: все правильно, архитекторша лежит лицом вниз, и его пальцы путаются в дорогом парике. Шани сдернул парик и швырнул в сторону; Дина мычала от боли. Поудобнее устроившись среди растрепанных покрывал и простыней, Шани перевернул девушку и тотчас же зажал ей рот ладонью, пока ее крики не привлекли сюда всю охрану дворца. На него снова накатила волна слабости; Шани закусил губу, чтобы не потерять сознание. Проклятый фумт, истребить бы его пестицидами, как сделали на Земле с марихуаной…

Дина плакала.

— Не нужно этого, девочка, — ласково посоветовал Шани. — Береги силы. И отвечай максимально честно, это в твоих интересах. Это Луш поручил тебе меня отравить?

Он убрал ладонь, и Дина зашлась в рыданиях. Шани похлопал по ее плечу, сжал запястье — нет, обошлось без переломов. Везучая. Обычно бывает намного хуже.

— Я повторяю вопрос, — промолвил он, надавливая на болевую точку над ключицей: — Это Луш поручил тебе меня отравить?

— Я не травила вас, — прошептала девушка, всхлипывая. — Государь просто поручил мне выпить с вами вина, которое подаст пятый кравчий…

На всякий случай Шани надавил болевую точку посильнее. Девушка взвизгнула.

— Я не знала, что там яд! Клянусь вам…

Зрение по-прежнему не возвращалось, да вдобавок Шани еще и начало тошнить. Похоже, архитекторша говорит искренне; в любом случае, у него пока слишком мало информации о случившемся. Он соскользнул с кровати и выпрямился; пол закачался под ногами, но Шани сумел устоять.

— Вставай, — приказал он. — Вставай и помоги мне.

Девушка завозилась, пытясь подняться. Шани слушал шорох ткани, шелест надеваемого парика; сердце бухало в груди так, словно пыталось вырваться на волю и сбежать. Грустно будет, если я сейчас умру, подумал Шани, очень грустно… Главное, непонятно, почему, и какую выгоду получат от моей безвременной кончины. Дина взяла его за руку. Пожалуй, она действительно не врет…

— Больно? — спросил Шани. Девушка всхлипнула.

— Больно… — едва слышно ответила она. Шани ухмыльнулся.

— Мне тоже. Если буду падать — а я буду — не пытайся меня подхватить. Не удержишь. Что это за комната?

— Красная спальня, — сказала Дина. Точно, подумал Шани, мог бы и сам догадаться. Недалеко от пиршественного зала и холодно, словно в морозильнике.

— Сейчас мы медленно выходим отсюда. Если получится, то спускаемся по лестнице, ты грузишь меня в карету, и я очень быстро отправляюсь домой, — во рту словно еж ощетинился тысячей ледяных игл; Шани болезненно сглотнул и продолжал: — Может получиться так, что на лестнице охрана откроет по нам огонь на поражение…

Дина охнула. Шани очень основательно качнуло. Не терять сознание, говорил он себе, ни в коем случае не терять сознание. Тьма перед ним становилась еще гуще, еще непроницаемей, щетинилась стволами аальхарнских пистолей и обещала очень крупные неприятности. Шани почувствовал, что его трясет.

— Так вот… если это случится, то падай и закрывай голову руками. И не думай обо мне.

Я упаду рядом, изрешеченный пулями по приказу государя, подумал Шани, но вслух не сказал. Дина сжала его руку.

— Я поняла, — сказала она, и Шани вдруг почувствовал, что она плачет, но уже не от боли.

Несколько шагов до двери дались ему с трудом, дальше стало легче. В коридоре было тихо и пусто, но впереди слышались голоса. Шани прислушался, но ничего не смог разобрать.

— Рука болит? — спросил он. Дина шмыгнула носом. Впереди послышались шаги — к ним шла группа людей, явно хорошо вооруженных и готовых нашпиговать свинцом всех, кто встретится им на пути. Все равно я не смогу их увидеть, подумал Шани, а жаль… И вообще умирать жаль…

А затем голос государя воскликнул:

— Заступник милосердный! Ваша бдительность…

И Шани свалился на паркет, потеряв сознание.

Когда он пришел в себя, то с нескрываемой радостью обнаружил, что зрение к нему вернулось. Шани лежал на знакомой кровати в Красной спальне, только сейчас в камин удосужились положить поленья, и в помещении было тепло. Олек хлопотал возле стола, вынимая из своей сумки всяческие травы и порошки и смешивая их в каменной чашке (Шани искренне надеялся, что в снадобье не пойдут ни толченый рог единорога, ни растертая в порошок кожа жабсов с Гнилых болот, ни прочие приятные снадобья), а в кресле в углу сидел государь лично. В неярком свете тонких свечей его лицо выглядело неприятно-зловещим. На банкетке возле кровати обнаружилась Дина, с болезненной гримасой потиравшая плечо, а возле дверей топтался главный караульничий дворца Шух, пузатый коротконогий крепыш, которому кто-то успел засветить фонарь под правым глазом.

— Олек, я не буду пить эту гадость, — сморщившись, произнес Шани и сел в кровати. Услышав его голос, Олек встрепенулся и едва не рассыпал все свои смеси, а Шани добавил: — Мне бы воды лучше.

Олек тотчас же бросился к нему с чашкой. Шани стал пить, слушая, как стучат зубы о глиняный край.

— Как вы себя чувствуете, ваша бдительность? — спросил Луш. Шани покосился в его сторону и решил прикинуться дурачком и посмотреть на развитие событий: этот способ никогда его не подводил.

— Вроде бы жив, — осторожно ответил он, отдавая лекарнику чашку. Сразу же стало мутить, но при отравлении фумтом всегда так. — Помню, Олек, мы с вами разговаривали про мой северный акцент, и все… Темнота.

Олек побледнел и отступил в сторону, прекрасно понимая, что именно ему, как человеку имеющему доступ к лекарствам и ядам, сейчас и припишут отравление шеф-инквизитора.

— Хвала Заступнику, вы живы, — проворчал Луш. — А я говорил вам, что ваши прогрессивные взгляды не доведут до добра, — сварливо продолжал он. — Кругом колдуны! Еретики! И эта мерзость пробралась прямо во дворец! — государь бросил гневный взгляд в сторону Шуха. — А вы куда смотрели, Шух?

Тот сделал каменно-непроницаемое лицо и вытянулся во фрунт. Шани подумал, что теперь его можно хоть на ломти нарезать: ни слова не скажет, кроме: виноват, сир! Искуплю, сир!

— Сегодня попытались отравить самого шеф-инквизитора, — продолжал Луш, — причем на государевом балу. Двойная дерзость! Удар и по моей персоне тоже.

Дина бросила на Шани такой взгляд, который можно было толковать одним лишь образом: не выдавайте! Если бы выяснилось, что последний бокал Шани выпил в ее компании, то государеву фаворитку с темным прошлым ждал бы костер и только костер, а до этого — пытки. Шани едва заметно качнул головой. Осталось выяснить, к чему клонит Луш.

— Сир, — сказал Шани, — я полагаю, что в этой сложной ситуации, — еще один спазм тошноты скрутил желудок; пришлось сделать паузу, — вы примете наиболее верное решение.

Он не сразу понял, что Дина стиснула его пальцы и дрожит в ужасе. Если Лушу сейчас захочется избавиться от нее, то чего же проще? Скажет, что видел фаворитку, передающей бокал шеф-инквизитору, а в бокале как раз и был яд. Все. Игра закончена. И, скорее всего, Шани придется допрашивать ее лично…

Что ж, девочка должна была понимать, на что идет. В конце концов, когда-то он ее предупредил.

— Разумеется, у меня есть решение, — произнес Луш. — Для начала найти ту тварь, что пыталась вас убить, Шух этим уже занимается. А еще я собираюсь ужесточить закон о ереси, колдовской и прочей. Вы превосходный специалист, ваша бдительность, вам я полностью доверяю, но вы сами видите, до чего доводят послабления в этом вопросе. Ни-ка-кой, — произнес он вразбивку, — никакой милости к еретикам и ведьмам! Костер и конфискация имущества в казну, невзирая на чины и лица!

Шани едва не расхохотался. Гениально! Государь нашел действительно прекрасный способ залезть в чужие карманы, а владельцы этих карманов протестовать не смогут по причине собственного пребывания в состоянии пепла.

Умница государь. Просто умница. Глубокий эконом.

— Вы приняли прекрасное решение, государь, — произнес Шани, прикидывая, какой знатный вельможа первым будет обвинен в ереси. Скорее всего, какой-нибудь Гиршем — знатных кровей и по богатству соперничавший с государевой фамилией. Вряд ли Луш станет мелочиться и волочить в подвалы инквизиции купцов да мещан, с которых взять можно разве что мешок муки. — Как только я поправлюсь, то сразу же приступлю к исполнению служебных обязанностей. Скорее всего, прямо завтра.

— Похвальное рвение, но не стоит торопиться, стране вы нужны здоровым, — кивнул Луш и повернулся в сторону Шуха. — Вам я предписываю немедленно заняться расследованием. Отыщите того, кто подавал шеф-инквизитору напитки и еду, а уж признание и сообщников из него вытрясут.

Шух вытянулся еще сильнее и выкатил грудь. Смотри, друг, не лопни, подумал Шани. Конечно, пятого кравчего поволокут в допросную, а там он заговорит. Там все говорят, даже глухие, немые и полные идиоты. Если в деле обнаружится ересь — а она обнаружится, ради этого все и затевалось — то беднягу переведут в инквизицию, и там он заговорит еще быстрее и подробнее. И финал его будет, как говорили давным-давно на Земле, немного предсказуем.

Просто еще одна пешка, снятая с доски, подумал Шани. Покосился на Дину — та все еще держала его за руку.

— Вам, Олек, я поручаю в самые краткие сроки поставить шеф-инквизитора на ноги, — продолжал раздавать приказы Луш. — В данной ситуации его работа будет просто неоценима для государства. Ну а вы, девица Сур… — государь посмотрел на Дину, прямо сказать, не слишком добрым взглядом, — пожалуй, оставайтесь сегодня здесь. У вас прекрасно получается быть сестрой милосердия.

Оделив всех наставлениями, государь вышел. Шух пробормотал что-то похожее на пожелания скорейшего выздоровления и едва ли не бегом последовал за владыкой, демонстрируя лихость и скорость выполнения полученных предписаний.

— Олек, на вашем месте я бы уехал, — посоветовал Шани. — Завтра вечером.

— Зачем такая спешка, ваша бдительность? — лекарник аккуратно убрал свои травы и порошки в сумку и передал Дине чашу с питьем. — Давайте шеф-инквизитору этот отвар каждые два часа, по глотку. Хватит как раз до рассвета…, - он снял свои круглые маленькие очки и потер переносицу, сразу став забавным и жалким. — К тому же вы говорили, что не имеете привычки терзать невинных.

— Не имею, — кивнул Шани, — но государь не отличается широтой моих взглядов. Завтра свидетели укажут на вас как на моего непосредственного соседа за столом, а настойка фумта из вашей сумки, которую вы используете для лечения артрита, сослужит вам дурную службу.

Олек криво усмехнулся и развел руками.

— Но вы же знаете, что это не так. В конце концов, я врач… мое дело лечить людей, а не убивать.

Конечно, знаю, святой ты человек, подумал Шани, только теперь в это мало кто поверит.

— Гремучая Бездна, Олек, — произнес он, — почему вы не даете мне спасти вас?

Олек опустил глаза.

— Потому что я верю в то, что невинный не может быть осужден, — спокойно ответил он. — Но если ваша бдительность так настаивает, то я уеду на Запад к сестре. Поселок Сопрушки.

Шани кивнул. Судя по названию, там ни полицией, ни инквизицией даже не пахнет, а при случаях колдовства крестьяне берут дело в свои руки. Что ж, от той каши, что государь начал заваривать в столице, лучше держаться подальше.

— Сопрушки, вот и прекрасно, — сказал Шани. — Думаю, сестра будет рада вас видеть.

На том и распрощались. Когда за Олеком закрылась дверь, Шани обернулся и пристально посмотрел на Дину. Та смущенно опустила глаза. Шани покосился на ее запястье: нет, в самом деле обошлось без перелома.

— Государю ты пока нужна, — сказал он, — иначе сейчас висела бы на двойном колесе книзу головой и давала признательные показания о том, как в преступном сговоре травила шеф-инквизитора и продавала душу силам Зла, — длинная фраза далась с трудом, в горле мигом вздыбился всеми иголками знакомый еж. Дина быстро подала Шани чашу, и он отпил положенный глоток. Вопреки его опасениям, сушеные жабсы не входили в состав напитка — обычные травы, причем очень хорошая смесь. — С самого утра отправляйся на строительство храма и сиди там безвылазно.

— Я так и так собиралась уезжать, — сказала Дина. — Дождусь вашего выздоровления и отправлюсь на строительство, — она посмотрела в сторону и поежилась. — Как же там все-таки холодно…

— Возьми у Олека настойку от бронхита, — посоветовал Шани, — и одевайся теплее. На Сирых равнинах неженкам не место.

— Да, там ветра… — вздохнула Дина и завозилась, усаживаясь поудобнее. — Вы отдыхайте, вам надо поправляться.

— Что ж, лекарников надо слушаться, — усмехнулся Шани, откидываясь на подушки. С улицы донесся переливчатый звон главных часов столицы: наступила полночь. Горожане завершали вечернюю молитву постного дня и ложились спать. Интересно, какое время суток сейчас на Земле? Может быть, утро, и граждане Гармонии идут на работу во славу идеального общества и Президента, а может быть, поздний вечер, и земляне, в точности так же, как и жители Аальхарна, ложатся в кровати, любят друг друга, читают книги на сон грядущий. На сон грядущий…

Шани снилось, что он едет на костлявой лошади по заснеженному полю. Торчащие из-под снега стебли засохших растений тоскливо поскрипывали, ветер волок по насту белую крошку, и небо висело так низко, словно собиралось царапнуть Шани по макушке разлохмаченными темными тучами. Было очень холодно; Шани осмотрел себя и обнаружил, что почему-то одет в темно-зеленый камзол старшего офицера внутренних войск. На боку красовалась дыра, и камзол там был черным от крови. Но сам он не был ранен и не знал, с кого и почему снял эту одежду.

Ему было страшно, как никогда в жизни. Даже тогда, когда за ним захлопнулись двери камеры, ведущей в Туннель, он так не боялся. Теперь же это был действительно смертный ужас, от которого переставало биться сердце.

В конце поля Шани ждали, но вот кто это был, шеф-инквизитору разглядеть не удалось — на глаза наползла багрово-черная пелена.

— Jo no qiero morir, — прошептал он по-испански и погрузился во тьму.

Шани проснулся от собственного крика и сел в кровати. Он не сразу понял, что Дина рядом и обнимает его за плечи — реальность казалась ненастоящей, неправильной, какой-то двумерной, словно он все еще был в своем сне, на тощей лошади посреди белого поля, и в самом конце, возле серой кромки леса, кто-то стоял и смотрел на него…. Потом к Шани пришло осознание того, что он сидит, уткнувшись лицом в плечо Дины, в рассыпавшиеся рыжие волосы — Шани поежился и отстранился.

Глаза девушки влажно блестели в темноте. Ночь все скрыла, и Дина больше не была рыжей. Шани вдруг явственно ощутил укол в виске — как будто его легко и быстро ткнули тонкой, но очень острой иглой.

— Ты так закричал, — прошептала Дина. — Я подумала, что ты умираешь…. И ты говорил на незнакомом языке…

— Неважно, — сказал Шани. — Все это не важно…

И, протянув руку, он коснулся ее волос.

…- Отвернись, пожалуйста, — очень серьезно попросила Дина и выскользнула из-под одеяла.

За окном начало сереть дождливое осеннее утро. Где-то далеко, в Мельничной слободе будочники били по своим чугунным доскам, будя благочестивых хлебников. Во дворце просыпались первые слуги, а ночная охрана принималась собирать в мешочки игральные кости, готовясь сдавать очередную смену.

— Отчего же мне не посмотреть на мою даму? — поинтересовался Шани. После вчерашнего коктейля из вина и фумта он все еще чувствовал слабость, но не собирался оставаться в положении лежачего больного и планировал прямо с утра отправляться в инквизицию — следовало быть в гуще событий, на собственном примере показывая преданность монарху и верность делу Заступника.

— Не надо, — сказала Дина, собирая волосы в прическу. По контрасту с огненными прядями, лежащими на плечах, ее кожа казалась молочно-белой. Скоро дневной свет окончательно вернет ее волосам рыжий цвет, и Шани снова почувствует знакомое отвращение — в этот раз, наверно, к себе в первую очередь. Конечно, отвращение будет напрасным, ведь сделанного не воротишь, но тем не менее.

— Думаю, я должен извиниться, — сказал Шани. — Ты не шлюха.

Дина обернулась и пристально посмотрела на него.

— Конечно, нет, — устало ответила она. — Надеюсь, ты в этом убедился, — натянув платье, вчерашнее бальное, но уже помятое и совершенно не торжественное, Дина продолжала: — И я не травила тебя. И я не знала, что там яд. И вообще мне сейчас противно…

Казалось, она вот-вот расплачется. Парик скрыл заколотые рыжие волосы, и Шани вздохнул с облегчением.

— Не надо так открыто мной брезговать, — посоветовал Шани. — Я тебе еще пригожусь.

Дина одарила его еще одним выразительным взглядом, но промолчала.

— И не строй из себя оскорбленную добродетель, не к лицу тебе это.

По поводу этой реплики Дина тоже предпочла не высказываться. Завязав все шнурки на платье, она заняла кресло, в котором вчера сидел государь и погрузилась в молчание. Шани подумал, допил оставленный Олеком напиток и решил, что пора и ему поблагодарить дворец за стол и квартиру и отправляться по своим делам.

Он едва успел надеть рубашку, как дверь распахнулась, явно от хорошего пинка, и в Красную спальню ввалился лично Шух с небольшим охранным отрядом в десять человек. Дворцовые охранцы, все как один, были вооружены и явно готовились применить оружие по назначению, грозно тыча им в воздух. Эх, вы, горе-вояки, усмехнулся Шани, вас самих охранять надо.

— Что случилось, господа? — холодно осведомился он, застегивая пуговицы, хотя ему и так все было понятно: государеву фаворитку пришли арестовывать за попытку отравления шеф-инквизитора.

Шух важно выпятил грудь.

— Ваша бдительность, доброе утро! Я и подчиненные мне люди пришли арестовать девицу Дигну Сур по подозрению в государственной измене и покушении на убийство.

Дина даже не вскрикнула, просто сползла с кресла и прижалась к стене. Шани покосился в ее сторону: широко распахнутые глазищи на пол-лица, дрожащие губы — ей бы действительно на картину. Он подхватил с полу штаны и сказал:

— Шух, выведите ваших людей. И позвольте мне для начала портки надеть. А там поговорим.

Шух махнул рукой, и охранцы вывалились в коридор и даже закрыли за собой дверь. На Дину Шани старался не смотреть, а ее натурально трясло от ужаса. Видимо, она уже успела представить в красках то, что с ней сделают в пыточных. Шух важно поглядел по сторонам и осторожно присел на табурет.

— Какие у вас доказательства виновности девицы Сур? — хмуро спросил Шани, натягивая черную инквизиторскую шутру — одеяние, чем-то напоминавшее свободный широкий свитер. Кольцо на палец, серебряный Круг Заступника на цепи — на шею: все, экипировка закончена, неприятный тип в наличии.

— Пятый кравчий, подавший вам отравленное вино, после допроса с пристрастием дал признательные показания, — сказал Шух. — По его словам, девица Сур встречалась с ним вчера ночью и передала ему яд для вашего отравления. Попутно он произнес множество еретических речей и хулу на государя, так что я принял решение переправить подлеца в ваше ведомство.

— Это правильно, — одобрил Шани, — но участие девицы Сур в заговоре, многоуважаемый Шух, это клевета.

Дина встрепенулась, а Шух непонимающе забормотал:

— То есть как же это клевета, отчего же клевета?

— Безусловно, признание — царица доказательств, — сказал Шани, — однако девица Сур никак не могла встретиться с подсудимым и передать ему яд, поскольку провела со мной как предыдущую, так и нынешнюю ночи.

Шух поразился настолько, что даже встал с табурета. Подобного поворота событий он совершенно не ожидал да и вообще представить себе не мог, что такое возможно. Дина же совершенно окаменела и не издавала ни звука.

— И прошлую, и нынешнюю ночи? — только и сумел переспросить Шух.

— Совершенно верно, — кивнул Шани. — Я полагаю, что вы пощадите честь дамы, и мне не придется вам рассказывать о том, чем мы занимались.

Надо сказать, что само понятие Прекрасной Дамы в Аальхарне возводилось в культ. Особенно недоступных и идеальных женщин чтили армейцы и вояки, которые преизрядно отличались на поприще дуэлей и серенад под окнами. При этом собственных прекрасных дам они, не обинуясь, частенько гоняли почем зря и чем придется, и не одна офицерская супруга красовалась, бывало, с синяком на лице, что давало возможность пылким поклонникам вопить: «Я убью этого солдафона! Я растопчу его!» Поэтому Шух важно надулся и выпятил грудь, словно ему вручили золотой орден.

— Разумеется, ваша бдительность, честь дамы — превыше всего. Однако как же быть с показаниями кравчего?

Шани безразлично пожал плечами. Жаль парня, конечно, но он должен был понимать, что никто за него в подобной ситуации заступаться не станет. Тем более, тот, кто дал ему бокал с отравленным напитком.

— Ну вы же сами сказали о его еретических высказываниях и хуле на особу государя. Пожалуй, я лично его послушаю. Там и узнаем, с кем он успел поделиться своими высказываниями по этому поводу и насколько глубоко поражен ересью. Полагаю, и девицу Сур он оклеветал потому, что она, как истинная и верная аальхарнка, не стала слушать его бред.

Истинная и верная аальхарнка тем временем едва не падала от пережитых эмоций. К тому же, ее снова начал терзать кашель, и, пытаясь удержать его, девушка покраснела и едва не плакала. Шани это заметил и решил, что Шуху пора и честь знать.

— Вы уже отправили еретика в инквизицию? — спросил он.

— Хотел отвезти лично, — отвечал Шух, — вместе с девицей Сур, но у нее алиби.

— Вот именно, — произнес Шани. — Тогда, если вы не против, я составлю вам компанию. Подождите меня внизу и отправимся вместе.

Шух несколько смутился.

— Дело в том, ваша бдительность, что я намеревался еще завернуть в трактир Шатора, — смущенно признался он. — За всю ночь крошки хлеба во рту не было.

— Прекрасно, позавтракаем вместе, — сказал Шани, ненавязчиво, но твердо выставляя Шуха за дверь. — Так что подождите меня, я скоро буду.

Он закрыл дверь и обернулся к Дине. Та, будто став бесплотным призраком соскользнула по стене, и упала перед Шани на колени.

Шани твердо взял ее за подбородок и сказал:

— Я ошибся. Государю ты не нужна. Поэтому уезжай прямо сейчас на строительство и сиди там тише воды ниже травы. Когда за тобой придут, — Дина вздрогнула, и по ее щеке пробежала слезинка, — то кричи, что есть информация, которую ты скажешь только мне. Возможно, тебя все-таки доставят в столицу… Если нет… что ж, такое то же случается.

Вторая слезинка. Третья. Шани осторожно взял девушку под мышки и поднял с пола. Дина шмыгнула носом, провела по лицу ладонью и хмуро спросила:

— Почему..?

— Наверно, я просто неравнодушен к женщинам, с которыми сплю, — ответил Шани и подтолкнул ее в сторону двери.

Глава 7. Дина

— Сиди там и не высовывайся. В столицу — только официальные документы о строительстве, лично государю, с копией в инквизицию. Никаких вольностей, ничего частного. Письма придут с обычной почтой и пройдут перлюстрацию, так что не стоит тебе искать новые приключения.

— Хорошо, — кивнула Дина. — Хорошо, я все поняла.

Глаза шеф-инквизитора очень неприятно сощурились, сверкнув сиреневым. Дина подумала, что человек, сидящий на соседней лавке в ее дорожной карете, не имеет ничего общего с тем мужчиной, который провел с ней эту ночь. Ужасный тип, отвратительный тип, насквозь промороженный государственным цинизмом чиновник… Карету тряхнуло на одной из колдобин — они приближались к заставе на выезде из столицы. Шани протянул руку и постучал в стенку: кучер послушно остановился.

— Сейчас в столице будет жарко, — задумчиво произнес Шани, будто говорил не с Диной, а сам с собой. — Государь наш умница, сообразил, как залезть в карман к народу во славу истинной веры… Каждый второй окажется еретиком или ведьмой, — он сделал паузу, словно увидел, что не один. — Поэтому не попадайся. И молись, чтоб Луш о тебе не вспомнил.

Дина качнула головой, и Шани взялся за ручку и открыл дверцу кареты. Когда он уже выскочил на улицу, Дина высунулась за ним и тихо спросила:

— Послушай… все, что случилось… оно для тебя важно?

Шани пожал плечами, поправил отороченный серебристым мехом капюшон.

— Не знаю, — ответил он. — Но если б нет, то ты бы сейчас общалась с мастером Ковашем, а не со мной.

Дина вздрогнула, а Шани захлопнул дверцу и махнул кучеру рукой: дескать, не стой, поехали. Карета тронулась: Дине предстоял унылый путь под холодным осенним дождем среди опустевших лугов и хмурых лесов, что похожи на зверей с облезающей рыжей шкурой. Она поудобнее устроилась на жесткой лавке и едва не расплакалась.

Дороги Аальхарна славились своими кочками да колдобинами, и карета прыгала по ним так, словно ей постоянно давали хорошего пинка. За окном тянулись бесконечные растрепанные леса; Дина вспоминала, как совсем недавно они с Шани ездили выбирать место для строительства — два мрачных дождливых дня теперь казались самыми светлыми в ее нынешней жизни…

Влюбилась она, что ли? Или испытывает простую благодарность?

На память Дине пришло вчерашнее утро. Едва она появилась в приготовленном к празднику дворце, как государь назначил ей приватную встречу в Белой гостиной, но обошелся без любезностей и сразу же перешел к делу.

— Пятый кравчий принесет к вам вино, — сказал государь. — У тебя будет свой бокал, и для себя с подноса ничего не бери. А Торну передашь крайний правый бокал. Выпейте за мое здоровье.

— Повинуюсь, сир, — ответила Дина и склонилась в почтительном реверансе. — Позвольте узнать, что же в бокале его бдительности?

Луш посмотрел на нее очень неприветливо, но все же снизошел до ответа.

— Несколько капель фумта, — Дина ахнула, и он продолжал: — Ничего, не помрет. Завтра уже будет здоров.

— Ваше величество…, - выдохнула ошеломленная Дина. — Ваше величество, но если он все-таки умрет..?

Она хотела добавить «…то что тогда будет со мной?», но промолчала. Государь брезгливо поморщился.

— Ну и умрет, — скривившись, ответил он, — Все в руках Заступника.

Дождь усилился; несмотря на тряску, Дина стала дремать под успокаивающий стук капель на крыше. Встретятся ли они снова? Каким тогда будет этот сиреневый взгляд: добрым и радостным или равнодушным, будто подернутым инеем… Впрочем, она и не видела его добрым. Ни разу. Растерянным, гневным, скептическим, равнодушным — да, но не добрым.

И, тем не менее, он дал ей возможность уйти снова.

Сквозь невидимые щели в стенках в карету проникали тонкие струйки холодного воздуха. Поежившись, Дина плотнее укуталась в плащ; хорошо, что через час они остановятся на почтовой станции Лопушек — дать отдых лошадям и подкрепиться. Остается надеяться, что она к тому времени не превратится в ледышку.

В родительском доме всегда было тепло. Быстрые мысли Дины не мешкая перенесли ее из трясущейся кареты к украшенной изразцами печке, в которой с веселым треском горели ароматные смолистые дрова — мать не жалела поленьев, чтобы как следует натопить комнаты. Бывало, Дина устраивалась на лежанке и, охваченная живым теплом, читала отцовские книги или рисовала что-нибудь углем на куске бумаги. В одной из тех старых книг, кстати, она и прочла историю о проклятом городе, спрятанном под Сирыми равнинами…

А потом в жизнь Дины вошел холод инквизиционной допросной, где ее одним махом выдернули из порванного соседями платья и подняли на дыбу. Тогда-то она и увидела Шани впервые, и поначалу заметила только глаза: сиреневые, цепкие, они рассматривали ее с какой-то заинтересованной брезгливостью: так смотрят на насекомое, не виданное раньше, но вызывающее отвращение.

— Ты меня слышишь? — спросил Шани. По бледному горбоносому лицу инквизитора скользили отблески света от настенных ламп, делая его облик расплывчатым и каким-то нездешним. — Эй, рыжая!

Он несколько раз хлестнул ее по щекам, окончательно приводя в чувство, и вот тут Дине вдруг стало по-настоящему жарко…

— Госпожа Сур!

Дина встрепенулась. Надо же, умудрилась заснуть; а руки и нос совсем заледенели. За спиной кучера виднелся знакомый домик почтовой станции Лопушек.

— Лопушки уже, — сказал кучер, сжимая в руках шапку. Судя по всему, Дины он очень боялся. — Не желаете ли пообедать на станции?

— Спасибо, Ким, — ласково улыбнулась Дина. — Еда сейчас совсем не повредит.

И, накинув капюшон плаща на голову, она выскользнула из кареты.

На почте ее знали, и почтарь, он же по совместительству кабатчик, уважительно кивнул Дине и принялся доставать из шкафчика закуски. Дина села поближе к жарко натопленному камину и протянула к огню озябшие руки. Невольно пришла мысль о том, что если бы не Шани, то она давным-давно бы сгорела в таком же огне, а пепел ее разметали бы на все четыре стороны, дабы ведьмовская ересь исчезла безвозвратно. А он тогда поверил ее прерывистым рыданиям и спас от огненной ласки…

Дина поежилась. В теплой комнате ее неожиданно пробрало зимним холодом.

— Вина, госпожа? — поинтересовался почтарь, ставя перед ней блюдо с дымящейся ароматным паром рыбой в овощах. Дина подумала и кивнула. Почему бы нет? Дорога длинная…

— А кто там так шумит? — спросила Дина, когда почтарь принес бутылку вина — кстати, очень неплохого — и бокал. С улицы и впрямь доносился шум и говор людской толпы. Почтарь ухмыльнулся, и во рту его вспыхнул стальной искрой вставной зуб.

— У нас ведьму поймали, госпожа. Через час будут казнить, вот и народишко уже собирается. Изволите посмотреть?

Дина вздрогнула. Поймали ведьму… Наверняка такую же, как и она сама: молодую, рыжую, глупую, только на ее пути не встретился умный и хладнокровный инквизитор, который невесть отчего решил оставить жизнь обвиняемой. Вряд ли в Лопушках есть дыба, но народ наверняка изобретателен и додумался, как выбить из ведьмы признательные показания, например, вставив ей в рот воронку и заливая воду — Дина слышала, что так делают по отдаленным деревням.

— Нет, — ответила Дина, стараясь не показывать волнения. — Мне скоро в путь, дорога длинная.

Почтарь кивнул и отправился за свою стойку, где уселся на высокий стул и уставился в окно. Ему очень хотелось пойти посмотреть на казнь, однако он не имел права оставлять почту — в любой момент могла прийти государственная депеша, и передать ее далее требовалось незамедлительно.

Шум с улицы усиливался. Посмотреть на казнь собирались все Лопушки. Удивительное, захватывающее зрелище! «Чего им еще желать? — думала Дина, глядя на огонь, лизавший поленья. — Зачатые во хмелю и живущие в собственной блевотине, они ненавидят тех, кто осмеливается подняться выше их привычного затхлого болотца. А потом их ненависть выплескивается, и очередная несчастная, что осмелилась стать не такой, как все, отправится на костер, чтобы пьяные от счастья соседи снова почувствовали себя легко и спокойно».

Она не заметила, как руки сжались в кулаки. Судьба безвестной ведьмы тронула ее сильнее, чем полагала Дина. Сейчас они были сестрами по общей беде, только вот Дине повезло, а ведьме — не очень. И ведь сколько их было, таких ведьм… Процессы инквизиции в столице были постоянными и открытыми; каждый желающий мог увидеть поучительное зрелище наказания преступниц. Перепуганных деревенских дурочек секли семихвостыми плетками до полусмерти, а потом отправляли в тюрьмы — судьба была к ним благосклонна, и приговор оказывался не слишком строг, хотя вряд ли из тюрем инквизиции кто-то возвращался. Были и такие, которым удача не улыбнулась — тех привязывали к столбу и разжигали костер. И их было немало, и, Заступник великий и всемогущий, как же они кричали в пламени… А шеф-инквизитор стоял рядом с местом казни и с благочестивой физиономией творил молитву о заблудших дщерях Заступниковых, потому что лучше погубить грешное тело, чем ввергнуть душу в пучину отчаяния.

Доброта… Какой, интересно, доброты она захотела от изувера и убийцы на государевой службе? Дурочка… Таких, как Дина, шеф-инквизитор Торн ненавидит люто и бесконечно. Она прекрасно помнила, как он смотрел на нее тем поздним вечером в безымянной гостинице — холодно и яростно. Будь у него топор — разрубил бы ей голову, не задумываясь… Незачем обольщаться, незачем. Сегодня он укладывает ее в постель и предоставляет отличное алиби, а завтра обведет кругом Заступника и отправит на костер во имя спасения души от ереси ведьмовства. Просто потому, что ему так захочется.

Ей захотелось вымыться. Стереть жесткой мочалкой с кожи его отпечатки пальцев.

«Вообще-то он спас тебе жизнь, и не один раз, — внутренний голос вмешался в ее неистово бурлящий поток мыслей. Дина почувствовала, как у нее горят щеки. — Если бы не он, то ты бы сейчас была на дыбе в допросной — государь не будет хранить куклу, что покорно сыграла свою роль. Будь благодарна».

Дина отодвинула тарелку с нетронутой едой и встала.

— Упакуйте мой обед, — холодно приказала она почтарю. — Я отправляюсь немедленно.

Однако ей не удалось миновать места казни.

Дорога, по которой двинулась карета Дины, проходила мимо маленькой площади Лопушек, на которой в обычное время проходили народные гуляния и объявлялись указы государя и распоряжения владетельных сеньоров, а сейчас стоял позорный столб с вязанками хвороста у основания. Народу было много, и почти все хмельные; люди пели и кричали, предвкушая казнь. Среди радостной толпы Дина заметила немолодого инквизитора в старом тонком плаще, который держал в руках послание Заступника. Его присутствие было необычным: как правило, у инквизиции хватало забот помимо поездок в захолустье, и добрые поселяне при случаях колдовства либо брали дело в свои руки, возглавляемые местным священником, либо связывали ведьму и отправляли ее в столицу.

А затем из крохотной церквушки вытолкали ведьму, и Дина ахнула: та была практически точной копией ее самой. Такие же рыжие кудри, хрупкая фигурка, бледная кожа, а главное — огромные глаза, распахнутые от ужаса. Кто-то толкнул ее в спину, и она свалилась в грязь; Дина зажмурилась и опустила голову, не желая смотреть на собственную смерть.

— Заступник милосердный и всепрощающий, — зашептала она, — помоги…

Ей хотелось, чтобы карета как можно скорее миновала площадь, однако кучер не разделял этого желания, и лошади едва шли, а в конце концов вообще встали. Дина стукнула в стенку, призывая кучера ехать дальше, но он сделал вид, что не расслышал — очень уж шумела толпа.

После пыток и побоев ведьма едва могла передвигаться и то и дело падала на землю, но кто-нибудь из добрых соседей обязательно ставил ее на ноги и придавал пинками нужное направление. В конце концов инквизитор выступил вперед, крепко взял девушку за предплечье и повел к столбу, что-то приговаривая — его слова не были различимы среди людского говора, но ведьма слушала его и шевелила губами, произнося ответ. Наверняка уговаривал отречься от сил зла и со спокойствием принять огненное очищение, чтобы невинной предстать перед судом Заступника.

«Я не могу этого видеть, — думала Дина, забившись в угол. — Не могу…»

Однако картина происходящего всплывала перед ее взглядом с безжалостной четкостью. И к костру волоком вели уже не жалкую деревенскую девчонку, а ее саму, да и костер ожидал Дину не в крохотных Лопушках, а на столичной площади. А вместо седого инквизитора за руку Дину держал Шани. Он был на несколько лет моложе, и в его взгляде Дина прочла сочувствие и жалость — то, чего там не могло быть ни при каких обстоятельствах.

Ее охватил ужас. Дину окружали людские вопли, и она не могла понять, звучат ли они в ее не в меру пылком воображении, или доносятся с улицы: жители Лопушек искренне радовались поимке и казни мерзкой колдуньи.

— Желаешь ли ты умереть дочерью Заступника, пусть и заблудшей, или же останешься отступницей? — спросил Шани. Дина кивнула и заплакала. Шани обвел ее кругом Заступника и глухо начал читать молитву.

В конце концов, кучеру вспомнилось, что к вечеру он должен быть на Сирых равнинах, и за опоздание хозяин с него семь шкур спустит. С нескрываемым сожалением он хлестнул лошадок, и карета двинулась в путь. Когда Дина окончательно выплакалась и, всхлипывая, вынула из дорожного сундучка зеркальце, чтобы привести себя в порядок, они уже выехали на безлюдный тракт — теперь до поселка возле котлована не планировалось никаких остановок, и столб с сожженной ведьмой остался далеко позади. Ей хотелось думать, что его не было вовсе.

«Вот в Подгузках был намедни случай. Провожал парнишка свою дивчину с вечорки — глядь! Что такое? Бегает вокруг них здоровенная бурая свинья. Парень подумал: надо же, у кого-то хрюшка в сарае подрыла землю да и сбежала, а потом смотрит: не простая это хрюшка! Глаза у нее злым красным огнем так и пылают, а изо рта клыки торчат такие, что не свинье-лупоглазке, а старому медоеду впору».

Соседки Дины по родительскому дому, лохматые белобрысые близняшки Альвы, обожали травить байки про злые дела ведьм и колдунов. Надо сказать, это у них прекрасно получалось. Альва-младшая всегда умудрялась корчить настолько жуткие рожи и так протягивала к слушателям руки со скрюченными пальцами, что чудилось, будто ведьма или неупокоенный мертвец вот-вот выпрыгнут из темного угла.

«А парнишка не будь дурак, ухватил свою палку поудобнее и так свинью огрел, что она взвыла от боли человеческим голосом и бросилась бежать. Парнишка дивчину проводил до дому да и спать пошел. А наутро прибегает мать от соседки и рассказывает, что бабка той дивчины слегла в постель да хворает: дескать, шла она вечером домой от товарки, так напал на нее кто-то, да всю дубиной исколотил. Так и узнал парнишка наш, что это была никакая не свинья, а ведьма окаянная».

Слушатели дрожали, и было им жутко и весело.

«Это что, — говорила Альва-старшая совершенно серьезным взрослым голосом, поправляя пухлыми пальчиками расшитый передник. — Слыхали вы, что случилось на соседней улице перед прошлым Заступниковым Рождением? Всем известно, что это за время. Накануне святого праздника верные слуги Змеедушца ходят по земле да сторожат, как бы кого натолкнуть на грех. Вот и приключилось так, что решила белошвейка Заза принарядиться для такого важного дня. Посчитала она собранные монетки и поняла, что никак не купить ей хороших нарядов. А в ту пору как раз умерла жена богатого законоведа и лежала в гробу, в церкви святого Игнатия. Вот и подумала белошвейка Заза: „Возьму-ка я с мертвой платье, расшитое каменьями да кружевами. Ей все равно без надобности, а я на празднике покрасуюсь да парням в красивом виде и покажусь“. Дурное дело не ленивое, побежала белошвейка в церковь, а того не знала, что покойница была заклятая колдунья».

Дина и сама не знала, с чего вдруг пришли ей в голову эти старые истории. Она выглянула в окошко: кругом тянулись унылые опустевшие поля, обрамленные у горизонта кромкой леса. Казалось, что им скучно и одиноко; Дина подумала о том, что скорее бы выпал снег и спрятал эту неприглядную серую пустоту. Что еще делать в пути, кроме как предаваться воспоминаниям детства — мысленно переживать моменты своей нынешней жизни Дине не очень-то хотелось.

«И вот, как только пробили часы полночь, в доме погасли все огни, и ледяной ветер прокатился по комнатам, словно чье-то дыхание. Тотчас же раздался стук в дверь, и голос жены законоведа произнес: „Отдавай мое платье, белошвейка!“. Сняла белошвейка Заза платье и выкинула его в окошко, но не прошло и мига, как колдовской наряд снова оказался на ней. „Не принимаю! — вскричала ведьма. — Ты брала его в церкви, так поди же туда и верни!“. Стала она ходить вокруг дома и стучать в стены, задрожали все камни, посыпалась на пол посуда, все столпились, читая молитвы Заступнику, а бедная белошвейка сидела не жива, не мертва. Ведьма сунулась было в окошко, да к счастью косяки были натерты святой солью, так ее нечестивые лапы пламенем обожгло. Тогда призвала ведьма Змеедушца, своего покровителя, и ударила в дверь. Разлетелись железные запоры, и мертвец вошел в дом…»

Смеркалось. Дина зажгла лампу и вынула из сундучка авантюрный роман о приключениях отважного рыцаря Дитриса, но не прочла дальше первых строк. Мысли ее убегали то в далекое прошлое, то возвращались к делам нынешних дней. В конце концов, Дина убрала книгу обратно и посмотрела в окно. За ним уже успел сгуститься мрак — ночь была темная и дождливая. Совсем как та, которая привела ее и шеф-инквизитора Торна в безвестный трактир.

Шани… Интересно, думает ли он о ней. Дина потерла виски и решила больше не вспоминать ни о столице, ни о шеф-инквизиторе Торне — по крайней мере, пока не доберется до дома. Дорога сама по себе навевает меланхолию, незачем еще и добавлять.

На околице поселка Дину встретил прораб Кась. Второй прораб и невероятный болтун, он, по всей видимости, положил на Дину глаз, потому что немедля сообщил о том, что для госпожи архитектора уже готов прекрасный ужин с вином в его доме. Дина покачала головой и ответила:

— Я предпочитаю ванну с дороги и сон, — и уточнила: — В своей постели.

А потом, подремав в ванной и поужинав, она села в кресло в своей комнате и вдруг подумала, что терять ей нечего и прятаться не от кого. Некоторое время Дина наслаждалась нахлынувшим на нее облегчением, а затем придвинула к себе письменный прибор, обмакнула свежеочиненное перо в чернила и написала на листе бумаги:

«Его бдительности, шеф-инквизитору всеаальхарнскому…»

Глава 8. Котлован

Игнашка Рудый был убогим.

Возможно, это случилось потому, что и мамка, и батька его, и все прочие родственники во много-много поколений в глубины истории посвящали свое время в основном борьбе с зеленым змием при постоянной и окончательной победе последнего. А может быть, виной всему было то, что в раннем детстве Игнашка вывалился из окна их покосившегося домика-трехстенка и ударился как раз головой. Вполне вероятно и сочетание обоих аспектов; Игнашка не был клиническим идиотом, который пускает слюни и к тридцати годам знает меньше тридцати слов, но с умом у него было совсем скудно. Однако при немощи умственной он был славно развит телесно, изрядно вымахал ростом и очень любил копать. Поэтому братья инквизиторы и завербовали его на строительство храма на Сирых равнинах.

Помимо работы лопатой, Игнашка еще очень любил деньги. Металлические кругляшки приводили его в совершеннейший восторг. Мало того, что аальхарнские деньги были красивы сами по себе: на медных был отчеканен всадник на коне, а на серебряной монете, которую Игнашка видел один-единственный раз в жизни, красовалась большая лупоглазая сова — так на них можно было купить разных вкусностей, сладкого густого вина или блестящих узорных пуговиц с круглыми ушками. Вербовщики пообещали, что на строительстве он заработает деньги, а если станет хорошо махать лопатой, то получит очень, очень много денег — хватит пировать в таверне Каши Паца целых два дня.

Воодушевленный таким обещанием, Игнашка махал лопатой так, будто был не живым человеком, из плоти и крови, а хитроумным механизмом, созданным колдуном. Говаривали, что великий аальхарнский кудесник Апотека в свое время создал как раз такое существо: огромное, уродливое, из глины и железа, которое не нуждалось ни в еде, ни в питье, но при том могло работать за десятерых. Так ли оно было на самом деле, никто не знал, однако несколько крестьян, завербованных из Кокушек, самой что ни на есть аальхарнской глухомани, несколько раз подходили к Игнашке и опасливо трогали его за руку, чтобы удостовериться в том, что здоровенный парень с чуть опухшим лицом потомственного пьяницы — живое существо, а не порождение колдовского хитроумия.

Разумеется, никто никаких денег ему не дал и давать не собирался. Строители жили в жалких, сделанных на скорую руку бараках, в которых отовсюду с потолка сочилась дождевая вода, а солома спальных мест промокала и гнила. Вербованных кормили такой отвратительной кашей, что ее брезговали есть даже прибившиеся к стройке собаки, а работать приходилось столько, что под вечер, вернувшись в бараки, строители падали и засыпали мертвым сном.

По большому счету, до них никому не было дела. Котлован надо было вырыть до наступления зимы и провести все работы по его укреплению — вот это было действительно важным, а жизнь забитых полуграмотных крестьян не интересовала ни инквизиторов, ни наемных прорабов: сдохнут в грязевой жиже одни — завтра же на их место пригонят других, а бабы нарожают еще. Каким-то темным звериным чутьем Игнашка это понял, но не знал, что ему делать с этим пониманием. И потому он продолжал с прежним полусумасшедшим исступлением работать лопатой, довольствуясь тем, что уж эту радость у него никто не отберет.

Все изменилось в один прекрасный день, когда дождь перестал, из-за облаков выглянуло солнце, и лужи стали стремительно подсыхать, а настроение завербованных — улучшаться. Тогда к котловану в сопровождении двух прорабов пришла архитекторша, молодая девушка, которая была настолько хороша собой, что Игнашка мог бы описать ее только невероятным по забористости матом. Архитекторша остановилась как раз там, где Игнашка орудовал любимой лопатой, и спросила у одного из прорабов, Митека:

— А было ли что-то найдено в котловане?

Митек, та еще хитрая толстая рожа (из западенских, там все хитрые и себе на уме), поскреб макушку и сказал:

— Да что тут найдешь, ваша милость, кроме г*вна окаменелого, — тут он вспомнил, что вообще-то разговаривает с барышней из самой столицы, высокого полета птицей, а не забитыми селюками и мигом поправился: — Не г*вна, дерьма. Вот его тут навалом.

Девушка поежилась, плотнее кутаясь в легкий щегольский плащ.

— А я слышала, что на этом месте раньше был город…

— Врут, ваша милость, как есть врут, и языки без костей у того, кто это говорит, не извольте верить, — встрял второй прораб Кась — вот у него-то язык уж точно был без костей. — Никогда на этом месте не было никакого города, вот и в «Хрониках» утверждается, что…

И, продолжая болтать и увиваться, он повлек архитекторшу прочь от котлована. Тоша, завербованный с югов, чернявый и шустрый, копавший лишь немного медленней, чем Игнашка, посмотрел честной компании вслед и присвистнул:

— Эх, дурак! Не тебе она чета! — сказал Тоша и смачно сплюнул через щель между передними зубами. — Это княгиня, ее сам государь отличает! Не тебе, обрезанному, туда соваться!

— Обрезанному? — переспросил Игнашка. — Это как?

— Селюк, а не знает, — встрял дядька Бегдашич, самый старый и самый заросший мужик на стройке: по количеству дикого волоса издали его можно было принять за медоеда. — Как боров! Чтоб спокойнее был! Раз — и обрезали под корень, чего не надо.

По котловану пронесся смех.

— Дурак ты, Бегдашич, — сказал Тоша, — и шутки у тебя такие же. А у Кася такая вера. Он ведь из загорян, а им Заступник закон вполовину дал, обрезал. Глупые потому что. Весь не поймут. Потому и называются загоряне обрезанными.

Бегдашич очень обиделся на называние дураком и хотел было пустить в ход кулак да лопату, но Тоша вдруг тихим и мечтательным голосом промолвил:

— Говорят знающие люди, что в таких местах клады есть…

После такой новости Игнашка и Бегдашич побросали лопаты и сели рядом с Тошей. Игнашка прекрасно знал, что такое клады. Неподалеку от его родной деревни пахарь однажды выворотил плугом из земли тяжелый черный сундучок, полный красивых разноцветных каменьев и монет. Конечно, клад у него отобрали — из самой столицы приезжали государевы посланники, но пахарь в обиде не остался: его наградили новой лошадью и тремя мешками отборного зерна. И то правильно: на что селюку злато да каменья, а лошадь с зерном — дело нужное.

— Какие клады, Тоша? — спросил Бегдашич, озираясь и прикидывая, где бы тут мог быть спрятан клад и как его поскорее выкопать и удариться в бега. — Ты по сторонам посмотри, парень, тут кругом деревни да народ. Кто будет клад прятать в таком месте?

Тоша посмотрел на него как на скорбного разумом.

— Ты слышал, что та бумбарка сказала? — бумбарками на юге называли всех женщин приличного происхождения. — Тут был город. Кася ты не слушай. Он из обрезанных, да и сам дурак, каких поискать, только и умеет, что языком молоть. А бумбарка из самой столицы приехала, и сразу видно, что книг прочитала не одну, не другую, и всех и каждого тут по уму обгонит.

— Бабам ума не положено, — сказал Бегдашич. Он считал женщин чем-то вроде разновидности домашнего скота и искренне удивлялся тому, что они вообще умеют говорить.

— Положено или нет — это Заступнику решать, а не мне и не тебе тем более, — резонно возразил Тоша. — А я так думаю себе, что недаром бумбарка про находки спрашивала. Ей-то все про это место известно. Говорю вам точно, браты, был тут город. И кладов наверно — немерено.

Тоша бы еще долго рассуждал про клады, но тут появился хитромордый Митек, щедро раздал всем, сволочь такая, удары кнутом и велел возобновлять работу. Да и солнышко снова спряталось за облака, стало скучно и уныло. Однако Игнашка взялся за обычный труд с усиленной энергией. В том, что где-то тут, совсем рядом, зарыт клад, он не сомневался ни минуты. А когда он его выкопает — Игнашка так и представлял маленький такой сундучок из потемневшего от времени дуба — то к нему тоже приедут люди из столицы и наградят сладкими пряниками и горстью серебряных монет.

Игнашка действительно нашел клад, но совсем не такой, какой искал. Его лопата выковырнула из земли небольшую прозрачную ампулу из темно-зеленого пластика. Надписи на ампуле честно предупреждали: «Осторожно! Не вскрывать! Бактериологическая угроза!» — но Игнашка читать не умел, тем более на языках других планет. Он не заметил ампулы, а второй удар его лопаты вообще расколол тонкий пластик.

Под вечер Игнашке вполне предсказуемо стало нехорошо. Он валялся на гнилой соломе своего спального места, смотрел на Бегдашича, который сидел перед свечкой, пытаясь кое-как залатать прореху в рубахе, и чувствовал, что его бросает то в жар, то в холод. Вдобавок, начали слезиться глаза; Игнашка протирал их кулаком, но это плохо помогало.

— Э, парень, что-то тебе не ладно, — подтвердил очевидное Тоша и благоразумно убрался спать в другой конец барака. Бегдашич посмотрел на хворого соседа и высказал предположение, что Игнашка подхватил легочный жабс: болезнь очень неприятную, но довольно быстро излечимую в хороших условиях. Разумеется, ни лекарств, ни нормальной еды никто бы Игнашке не дал, поэтому он положился на волю Заступника и постарался заснуть.

Утром его глаза слезились еще сильнее, и ко всему прочему добавился еще и кашель. Игнашка как мог оделся потеплее и вместе с верной лопатой отправился к котловану. Легочный жабс никому и никогда не давал отсрочки от работы, тем более тем, кто трудится на государевой стройке. Несмотря на отвратительное самочувствие, Игнашка работал лопатой по-прежнему быстро и ловко, и в земле ему мерещились золотые и серебряные кружочки монет.

Вечером Игнашка уже привычно потер глаза и увидел на пальцах кровь. Бегдашич закряхтел и ушел в дальний угол: так Игнашка остался без соседей и теперь словно лежал на особой, ничейной территории. Кашель усиливался, воздух с трудом проходил в горло, и кровавые слезы застилали мир темной пеленой.

Любому земному врачу хватило бы одного взгляда на Игнашку, чтобы поставить диагноз: болезнь Траубера, начальная стадия. Вызывающий ее синтетический вирус был специально создан для зачистки обитаемых планет под колонизацию, но так и не был использован: Иоахим Траубер синтезировал его в своей лаборатории буквально за год до полного установления Гармонии, а она потом заклеймила ученого как врага разума, совести и человеческого рода. Траубер был приговорен к Туннелю, а пробные капсулы, уже заброшенные на ряд планет, никто находить и изымать не стал, и болезнь Траубера — с описаниями симптомов и способов лечения — осталась только в учебниках для медицинских вузов.

Лекарник соизволил прийти наутро, издали посмотрел на Игнашку, который — всем было ясно — готовился отдать душу на суд Заступника и выбежал из барака, закрывая нос и рот рукавом. Через четверть часа прорабы, мастера и архитекторша узнали, что в лагере вербованных появилась непонятная зараза.

Это было очень неприятно, однако не смертельно. Болезни появлялись в Аальхарне каждую осень, то легкие, то тяжелые, и большой проблемы в новом заболевании никто поначалу не увидел. Строительство силами инквизиторов и армейцев оцепили по периметру так, чтобы ни одна крыса не выскочила, руководство надело тканевые маски, закутав рты и носы, в столицу отправился гонец с отчетами по работе за неделю и информацией о болезни, а завербованных, в том числе и из зараженного барака, погнали пинками и плетьми на работу. Все, в том числе и сами рабочие, были в курсе того, что жизнь их никому тут не нужна — сдохнут эти, так пригонят новых — а вот строительство нужно продолжать любой ценой.

Игнашка умер после обеда. Возможно, он кричал от боли; пришедшие в барак рабочие увидели его труп и испуганно принялись обводить лица кругами Заступника. Все прекрасно понимали, что просто так начальство маски не наденет, но чтоб дело дошло до мертвеца с кровавыми потеками слез на щеках — нет, это было слишком жутко. Пока работники негромко переговаривались по поводу смерти Игнашки и страшной заразы, свалившейся на строительство, пока находили чистые тряпки, чтобы замотать лица, пока похоронная команда выносила из барака страшный труп, уже начавший раздуваться и распространять жуткий смрад, один из вербованных, Алька, которого отправка на строительство спасла от петли за разбойные дела, решил попробовать прорваться через оцепление, пользуясь тем, что инквизиторам и армейцам как раз подвезли обед, и они больше были заняты своими металлическими мисками, а не наблюдением за лагерем.

Впрочем, профессиональные военные и братья инквизиторы, умевшие владеть оружием не хуже армейцев, были вовсе не то же самое, что дряхлые охранцы в родной деревне Альки, способные палить только солью по мальчишкам, наведывавшимся в чужие сады за добычей. Один из инквизиторов, заметив крадущегося рабочего, метнул в него нож, которым только что кромсал неподатливый кусок солонины, и попал в горло. Хрипя и захлебываясь кровью, Алька свалился в мокрую траву. Стоявшие в оцеплении посмотрели на него с равнодушием обывателя, взиравшего на привычную вещь, что каждый день торчит перед глазами. Попыток побега они ждали с той минуты, когда услышали о трупе.

Швырнувший нож инквизитор отложил свою солонину, натянул спущенную перед едой маску и подошел к умирающему Альке.

— Какой хитрый, — промолвил инквизитор, а затем выдернул нож и полоснул еще раз — чтобы уже наверняка.

На следующее утро хлынул такой ливень, что продолжать работы никак не представлялось возможным.

А в бараках обнаружилось уже семеро заболевших.

«…едва не начался бунт: завербованные хотели покинуть лагерь и разойтись по домам. Если бы не один из инквизиторов, Мюнц, который обратился к ним с искренней и проникновенной речью и убедил остаться здесь, принимать лекарства, которые составили лекарники и не нести заразу своим же родным и близким, то все могло бы закончиться большой кровью. Местные жители не знают о болезни: оцепление мы объяснили возможностью побегов».

Дина отложила перо и посмотрела в окно. Она квартировала в доме местного купца, который пустил столичную гостью на постой не за плату, а за честь принимать столь важную особу. Сейчас купец был в отъезде по делам трех своих лавок, немногочисленные слуги Дине не докучали, на строительство она пока не ходила и проводила время, составляя отчеты о событиях в лагере для государя — официально, и для шеф-инквизитора — более приватно.

«Возможно, ваша бдительность помнит наш давний разговор в придорожном трактире, когда я рассказала легенду о подземном городе. Мои опасения сбылись. И пускай сам город не найден, но чума, насланная Заступником, вырвалась на свободу и теперь пожирает тех несчастных, что попались ей на пути. Люди держатся относительно спокойно, ведь разные болезни в Аальхарне не редкость, однако я понимаю, что это не какая-нибудь безвредная хворь, которую наш добрый Олек исцелил бы простейшим лекарством из своей сумки. И мне по-настоящему страшно. Наверное, впервые в жизни. Конечно, ваши пыточные — тоже не подарок, но там я хотя бы знала, что невиновна в смерти старой Мани. А теперь у меня подобной уверенности нет…»

С кончика пера едва не сорвалась клякса; Дина опустила перо в чернильницу и подумала, вслушиваясь в мерный стук дождевых капель по карнизу, стоит ли написать о том, что все это время не давало ей покоя. Затем она медленно вынула перо и вывела аккуратным почерком с легким наклоном влево:

«Я не имею права задаваться вопросом о том, значу ли для вас хоть сколько-нибудь. Впрочем, если ваша бдительность сочтет важным все то, что случилось с нами обоими после покушения, то я осмелилась бы попросить вас лишь об одном».

Через неделю на стройке умерло двадцать пять человек. Повозки с новыми завербованными подходили регулярно, новички получали тканевые маски и строгий наказ не высовываться за оцепление. Кто-то попробовал возмутиться: мол, не должны вольные пахари из Забдыщ дохнуть тут аки смрадные мухи, однако помянутый Диной в письме инквизитор Мюнц вынул пистоль и приставил ее ко лбу говорливого забдыщеца. Тот очень быстро все понял и пошел с остальными обустраиваться в бараке.

«Сначала начинается сильный жар и слезятся глаза, — писала Дина. — Затем терзает кашель. Трудно дышать, а из глаз льются кровавые слезы. Заступник ослепляет грешников…»

Несмотря ни на что, строительство продолжалось.

..Государь не был рассержен, скорее недоумевал. Шани сидел в личном Лушевом кабинете и размышлял о том, почему бабы в общей массе такие дуры. Прямо скверный анекдот вышел: архитекторша перепутала конверты, и отчет для государя отправился к шеф-инквизитору, а весьма приватное письмо с описанием реального положения дел на строительстве — к Лушу.

За спиной что-то скрипнуло. Шани подумал, что с таким неприятным звуком натягивается струна арбалета; его тело потом выбросят в канал, а новым шеф-инквизитором наверняка станет Вальчик, который очень любит пытать ведьм, любит просто до дрожи. Заплечных дел мастера при нем отдыхают: всю работу он делает сам с превеликим удовольствием.

— Значит, ты с ней… — начал было Луш, но не закончил фразы, будто ему было противно говорить. Шани безразлично пожал плечами.

— Я с ней не сделал ничего такого, что может оскорбить земное и небесное правосудие, — ответил он. Тут Луш взорвался — ударил по столу перед Шани кулаком так, что все бумаги и безделушки дружно подскочили и рассыпались, и заорал:

— Ублюдок! Проклятый еретик! Ты, опора государства и Заступника, ты спутался с ведьмой! На костер обоих! Ты читал вот это? — государь помахал перед носом Шани листками, исписанными красивым девичьим почерком. — Это хуже Аланзонской чумы!

В свое время Аланзонская чума прокатилась по всему материку и выкосила несметное количество народа. Шани даже удивился тому, что государь в гневе сумел сравнить симптомы и сделать выводы.

— Сир, послушайте, — начал было он, но Луш продолжал бушевать, исходя такой нецензурщиной, что самый бывалый пиратский боцман, услышав ее, покраснел бы, как невинная девушка. Некоторое время Шани слушал призывы спустить с него кожу, посадить на бочку со взрыв-травой и растянуть на колесе вместе с архитекторшей, но такое развлечение ему довольно быстро надоело, и он сказал:

— Ну будет, будет. Не кричи.

Луш замер с открытым ртом, прервав на половине замысловатое проклятие. Некоторое время он хмуро стоял, сунув руки в карманы, и смотрел в сторону огромного гобелена с изображением охоты на диких зверей на Юге (за гобеленом, видимо, и скрывался в потайной нише арбалетчик, ожидая тайного знака, чтобы всадить болт в затылок шеф-инквизитору), а потом угрюмо сел в кресло и произнес:

— А как мне прикажешь не кричать? Ты предал меня. Знал ведь, что там зараза…

— А ты меня отравил, — мрачно парировал Шани. — Я мог бы и не оправиться.

— На все воля Заступника, — развел руками Луш. Шани криво усмехнулся, и пару минут они сидели молча. Шеф-инквизитор прекрасно знал характер государя: в сложных случаях он обыкновенно буйствовал, махал руками и топал ногами, матерно ругаясь при этом, но затем, когда бешенство проходило, он успокаивался и начинал говорить уже спокойно и разумно — особенно с нужными людьми. Я до сих пор жив, подумал Шани, значит, нужен. Тем более, вряд ли Шух не дал ему подробнейший отчет о несостоявшемся аресте.

— Ты хоть понимаешь, что это мор? — устало сказал Луш. В ящичке стола у него всегда хранилась собственноручно изготовленная наливка, вот и сейчас государь вынул темно-зеленую бутыль, стакан и вопросительно посмотрел на Шани. Тот отрицательно качнул головой, и государь с удовольствием осушил два стакана подряд в одиночку. — Строительство оцеплено, и это хорошо, дай Заступник, там все повымрут, и всё сойдет на нет, ну а ежели заразу по стране разнесут?

— Сир, в прошлом году на севере свирепствовал легочный жабс, — напомнил Шани. — Умерло около трех тысяч человек. Но, помнится, вы что-то не поднимали такую панику.

— Вы, ваша бдительность, видимо впадаете в ересь, — ехидно предположил государь. — Тогда храм во имя Заступника не строился. И ведьмы рядом не отирались и тем более не валялись по кроватям чиновников вашего уровня. Ну посмотрите, она же вам прямо во всем сознается! Или мне вас надо вашей работе учить? На костер ее — и никаких кровавых слез.

Он плеснул наливки в стакан и убрал бутыль.

— Сир, если вы так считаете, то мне остается только подчиниться, — спокойно произнес Шани. — Я сегодня же пошлю отряд на Сирые равнины, чтобы девицу Сур доставили сюда. А далее все по инквизиционному протоколу действий.

Это означало, что Дину подвергнут увещевательному допросу — для начала просто растянут на дыбе и станут зажимать суставы раскаленными клещами. Если она будет упорствовать и утверждать свою невиновность, то вывернутые суставы вправят, и начнется вторая степень: лишение сна и пытка водой и огнем. Отрицать свою вину Дина не станет, но насылание мора — слишком серьезное обвинение, чтобы обойтись без пыток, поэтому через вторую степень ей все-таки придется пройти. Весьма вероятно, что она не выживет, но в инквизиции работают лучшие врачи, так что до костра Дина все-таки дотянет.

— С ума последнего, что ли, спятил? — поинтересовался Луш. — В столицу ее тащить, а что если она заразу сюда принесет? Что делать станем, ваша бдительность?

— Тогда я готов выслушать ваши предложения, сир, — произнес Шани и добавил после паузы: — И выполнить их.

Луш с пару минут посидел молча, а потом произнес:

— Ну сам-то ты, конечно, туда не поедешь, — Шани утвердительно кивнул, и Луш продолжал: — А казнить ее на месте, как мне кажется, не совсем толково. Все-таки не на пол-монетки дело: пусть бы все увидели, чем грозит колдовство. Чтоб неповадно было.

— Тогда посадить ее в тюрьму на карантин, — предложил Шани, внимательно изучая переливы сиреневого в камне своего перстня. — Болезнь развивается быстро, мы сразу поймем, здорова ли девица Сур. Ну а если умрет, то на все, как вы сказали, воля Заступника.

Луш помолчал, задумчиво пощипывая бородавку на щеке. В его взгляде появилось что-то новое: он будто смотрел на Шани и удивлялся.

— Вот ведь ты хитрый жук, — уважительно произнес государь. — Неужели не жаль?

Шани вскинул голову и посмотрел на него с максимально невинным видом.

— А вам? — спросил он. Луш ухмыльнулся.

— Ну вот я и говорю: жук, — ответил он. — Ладно, готовь бумаги для ареста и отправляй туда группу захвата. А строительство будем продолжать, я сам подберу архитектора.

Шорох за портьерой дал понять, что арбалетчик опустил оружие. Шани кивнул и встал с кресла, намереваясь покинуть кабинет, но Луш окликнул его:

— Письмишко-то захвати.

Шани подчинился.

Потом, стоя на ступенях дворца в ожидании, когда подадут карету, он размышлял о симптомах заболевания. На уроках медицины в третьем классе им рассказывали о синтетических вирусах, и по описанию новая зараза очень была похожа на болезнь Штаубера, кажется — Шани помнил, что имя было немецким, но не был уверен в правильности написания, — но откуда бы ей тут взяться? Шани не боялся заболеть — в детстве все граждане Гармонии проходили вакцинацию, и блок прививок наверняка еще действовал, но что будет со всеми остальными, если вирус вырвется за санитарный кордон и пойдет гулять по Аальхарну? Подъехала карета; лохматый конопатый парнишка-загорянин, недавно назначенный ассистент в чине младшего инквизитора, соскочил с козел и послушно открыл перед шефом дверь. Шани устроился внутри и поманил ассистента.

— От моего имени срочно отправьте на Сирые равнины две дюжины человек на защиту строительства. Работа в оцеплении с возможностью применять оружие. Строго секретно. Государственная тайна. И через три часа соберите у нас членов Лекарского совета. Также строго секретно.

— Понял, ваша бдительность, — качнул головой ассистент. — Разрешите выполнять?

— Выполняйте.

Ассистент снова кивнул и растворился в дождевой завесе. Где-то вдалеке прогрохотал гром.

Можно было бы синтезировать биоблокаду, думал Шани, вслушиваясь в мерный перестук дождевых капель по крыше кареты и шум города за занавешенным оконцем, а потом сделать заразившимся прививки, и через день они бы окончательно поправились. В принципе, ее можно было бы создать и из тех элементов, что доступны на данном этапе развития медицины; к тому же пакет первой помощи, заботливо выданный маленькому Саше Торнвальду перед транспортировкой через Туннель, до сих пор бережно хранится у него в сейфе. Вот только он, к сожалению, не химик и не врач, а те химики и врачи, что могли бы им помочь, сейчас находятся на много световых лет от Аальхарна и знать не знают об этом месте.

«Пожалуйста, молитесь обо мне. Наверно, вы — единственный человек во всем Аальхарне, к которому я могу обратиться с такой просьбой. И мне очень хочется верить в то, что все, случившееся с нами — не случайно и не напрасно».

Лучшие столичные лекарники не заставили себя долго ждать и собрались в зале специальных заседаний за полчаса до назначенного срока. Шани окинул их быстрым, но пристальным взглядом: все выглядят спокойными и собранными, но в глубине души напуганы. В прежние времена такие вот собрания обычно заканчивались в пыточных и обвинениями в колдовстве и ересях, так что Шани готов был поклясться, что эти люди — одни из немногих в Аальхарне, способных думать, рассуждать и делать выводы — наверняка уже попрощались с родными и близкими.

— Я собрал вас, господа, с тем, чтобы донести до вашего сведения строго секретную информацию и попросить вашей помощи в важнейшем вопросе для государства, — начал Шани. — Не хочу говорить громких слов, но возможно вы станете спасителями Отечества…

Он говорил десять минут. Лекарники слушали его, затаив дыхание; Шани говорил о новом заболевании, цитировал полученные отчеты и описывал симптомы. Под конец лекарники помрачнели — перспективы открывались в самом деле страшные.

— Если вирус продолжит свое распространение, то по моим сугубо предварительным подсчетам население Аальхарна полностью вымрет за три месяца, — закончил Шани. Это перед Лушем он мог совершенно спокойно говорить, что ничего страшного не происходит и все в порядке да кормить сказками о ереси и колдунах, с этими же людьми необходимо было быть полностью искренним. — Сегодня я разговаривал с государем. Принято решение засекретить информацию обо всем, что происходит на строительстве храма, но при этом принять все возможные меры для того, чтобы остановить заболевание. Господа, родина нуждается в вашей помощи.

Воцарилось молчание. Лекарники обдумывали сказанное, и Шани отчего-то обреченно чувствовал, что никто из них не откликнется на его отчаянный призыв и не возьмется за составление вакцины.

— Судя по всему, ваша бдительность, это новое заболевание, неизвестное науке, — заговорил ректор лекарского академиума Прохор, дряхлый старик, повидавший Аланзонскую чуму и умудрившийся, несмотря на глубокие годы, сохранить ясность ума. — Я практиковал по всему Аальхарну, но ни разу не сталкивался с подобными симптомами. Говорите, все началось при рытье котлована?

— Да, — обреченно кивнул Шани.

— Возможно, на том месте когда-то был могильник, — сказал Прохор. — Чумные животные или братская могила.

— Невозможно, уважаемый Прохор, — произнес Влад, невероятно хитрый взяточник и пройдоха, едва не пробившийся во дворец и обожавший деньги, но при этом бывший потрясающим диагностом и знатоком всех аальхарнских болезней. — Сирые равнины — густонаселенный район, никто в здравом уме не стал бы устраивать там могильник. Вероятно, это действительно новое заболевание, ваша бдительность.

— Понимаю, — кивнул Шани. Чувство обреченности накатывало на него с неотвратимостью огромной морской волны, чтобы смять и выкинуть прочь. — Господа, кто из вас готов отправиться на строительство и создать вакцину? Инквизиция в моем лице полностью обеспечит вас финансово и предоставит всю нашу материальную базу для исследований.

Молодой лекарник Тикун, который недавно блестяще закончил академиум и уже подвизался при дворе, едва ли не облизнулся в открытую. Это только со стороны выглядело так, будто в инквизиции есть только клещи да дрова для костров: в действительности ведомство Шани издавна привлекало к сотрудничеству хороших врачей и даже алхимиков. Вот только никто из собравшихся не собирался воспользоваться этим предложением.

— Я слишком стар, ваша бдительность, — прервал молчание Прохор, — и уже давно не выезжаю дальше Западных ворот. Но мои знания к вашим услугам, и, если возможно будет доставить ряд образцов в академиум, то тогда я сделаю все, что смогу.

Шани устало качнул головой. Никуда ты не выезжаешь, старый черт — ну конечно, никуда, кроме своей роскошной резиденции на юге. Пять дней пути. Никуда, Гремучая Бездна тебя побери.

— Благодарю вас, уважаемый Прохор. Господин Влад, господин Тикун, я хотел бы услышать ваш ответ.

— Ваша бдительность, вы можете полностью на меня рассчитывать, — серьезно сказал Влад и добавил: — Но не в этом вопросе. У меня запланировано десять операций на две седмицы, боюсь, что когда я освобожусь, то может быть уже поздно.

— Понятно, — кивнул Шани. — Благодарю за искренность. Господин Тикун?

Тикун опустил глаза и пробормотал что-то о том, что его жена собирается рожать, и он не может ее покинуть в такой момент. Шани кивнул снова: по большому счету он не испытывал никаких иллюзий по поводу лекарников, но сейчас ощущение было таким, словно его ударили по голове. Врачи. Спасители жизней человеческих…

— Благодарю за понимание, господа, — произнес он и удивился, насколько мертво прозвучал его голос. — Не смею более отрывать вас от дел.

Лекарники очень тихо и быстро покинули зал заседаний. Шани немного посидел в одиночестве, чувствуя, как сильно окаменел лицом. Ну почему он всегда, во всем и со всеми должен быть сволочью, почему люди начинают шевелиться только под угрозой костра и плахи… Виски стиснул болезненный спазм; Шани и припомнить не мог, когда в последний раз был настолько разъярен и раздосадован. В кабинет заглянул ассистент; Шани махнул ему рукой — заходи, мол.

— Пишите, — ассистент раскрыл папку, проворно выхватил лист бумаги с гербом инквизиции — шипастой розой, оплетенной черной лентой — и приготовился записывать. Все-таки если ты не сволочь, то на тебя просто не реагируют, как должно, подумал Шани и принялся диктовать.

«Строго секретно. Государственная важность.

В связи с критической ситуацией на Сирых равнинах приказываю мобилизовать все силы и средства на борьбу с эпидемией. Для изучения заболевания и составления лекарства именем государя и Заступника повелеваю отправить на строительство оперативную лекарскую группу в составе Прохора Бау, Тикуна Статника и Влада Шу. Предписывается оказывать лекарской группе всяческое содействие, в том числе и материальное. В обязанности лекарников входит скорейшее составление вакцины и исцеление пострадавшего населения. Отчеты надлежит отправлять шеф-инквизитору лично, ежедневно, секретно».

— Готово, — ассистент щедро посыпал лист песком, подождал, пока чернила высохнут, и протянул на подпись. Вот вам дальняя дорога, вот вам операции и вот вам роды жены, злорадно подумал Шани, выводя свое имя под указом. Раз нельзя по-человечески, то будет так, как привыкли, так, как срабатывает. Попросил, называется, по-хорошему… а надо было, как в старые времена: треснуть кулаком по столу, обвинить в ереси и предложить выбор: либо ехать на равнины, либо на костер. И пинка еще добавить для пущей скорости, чтоб быстрей бежалось в нужном направлении.

Впервые за долгое-долгое время Шани захотелось напиться в умат. Так, чтобы валяться где-нибудь и ничего не помнить, напиться до кровавой рвоты и галлюцинаций…

В коридоре на него буквально налетела худенькая девчушка в небогатом платье и с мешочком в руках. Все в ней дышало решимостью — и тоненькие русые косички, завязанные алыми лентами, и рыжие конопушки, и нос пуговкой, и широко распахнутые голубые глаза.

— Ваша бдительность, — промолвила она, — позвольте поговорить с вами…

Шани остановился и устало посмотрел на нее.

— Слушаю тебя, дитя.

Дитя потерло щеку, на которой красовалось чернильное пятно, и затараторило:

— Простите меня, ваша бдительность, но я слышала, что говорили лекарники, когда выходили, они не хотят ехать на равнины, позвольте мне туда отправиться!

От неожиданности Шани даже кашлянул. Девчушка смотрела на него и ожидала решения.

— Дитя, — устало промолвил Шани и обвел ее кругом Заступника, — тебе сколько лет?

Девчушка энергично шмыгнула носом.

— Пятнадцать, — ответила она. — Меня Нита Блам зовут. Я на лекаринку училась. Они там умирают, да? А я бы могла им помогать… Пожалуйста, ваша бдительность! — она протянула руку и дотронулась было до запястья Шани, но тотчас же отдернула пальцы, словно испугавшись, что этот жест не понравится ее могущественному собеседнику.

— Там не место детям, Нита, — устало произнес Шани. — Я благодарен тебе за рвение, но не имею права тебя отпускать туда. Там слишком опасно.

Нита опустила голову и всхлипнула.

— Пожалуйста, — промолвила она едва слышно. — Они же там умирают. И им совсем-совсем никто не поможет…

Она действительно едва удерживала слезы. Шани закусил губу, чтобы не выматериться: ну что за гадость, что за отвратительный мир, в котором умные сильные люди трясутся от страха за свои шкуры, а дети кидаются на амбразуру, искренне веря, что смогут этим кого-то спасти. Образованные, ученые, мудрые, имеющие огромный опыт предпочитают спрятаться и не пачкать холеных рук, а ребенок рвется поить водой умирающих, таскать трупы и смешивать лекарства, которые заведомо никому не помогут — чтобы потом умирать на гнилой соломе…

Ему стало мерзко и больно. Бесконечно мерзко и бесконечно больно.

— Нита, ты никуда не поедешь, — сказал Шани. Губы девчушки предательски задрожали, и Шани продолжал: — Я понимаю, что ты хочешь помочь, но не могу тебе позволить идти на верную гибель, понимаешь? Но если ты действительно хочешь быть полезной, то поговори с моим ассистентом: он подберет тебе работу в алхимической лаборатории, — Нита шмыгнула носом, и Шани закончил: — Так ты сможешь спасти гораздо больше жизней.

Нита шмыгнула носом и кивнула. На Шани она не смотрела — не хотела, видно, показывать набежавшие слезы. Неслышно приблизился ассистент и взял Ниту за руку. Только тогда она взглянула на Шани и тихо улыбнулась.

— Спасибо, ваша бдительность. Я буду стараться.

— Благослови тебя Заступник, — произнес Шани и пошел к выходу.

Возле парадного входа разыгралась истинная драма: Владу зачитывали приказ шеф-инквизитора, и лекарник упрямился, упирался и совершенно не желал отправляться прямо сейчас неведомо куда и на верную смерть. Однако двое молодых инквизиторов уже брали его под белы рученьки и популярно объясняли, как именно заканчивается неподчинение таким приказам.

На костер Владу не хотелось совершенно. Шани ухмыльнулся и покачал головой. Чем хуже, тем лучше — ну что ж, наверно придется работать именно по такому правилу.

«Пожалуйста, молитесь обо мне…».

Наверно, только это ему и осталось.

Глава 9. Братья

Наступившая ночь была на удивление тихой и спокойной. Дождь кончился, на небо дружно высыпали крупные игольчатые звезды, и где-то вдалеке радостно заголосил маленький, но громкоголосый ночневик, словно лето вдруг решило вернуться и дать людям еще немного тепла и покоя перед неминуемой осенью, ветрами и снегом. Инквизитор Брик, сидевший у костра в оцеплении, довольно вытянул ноги в уже успевших отсыреть сапогах к огню и принялся было набивать трубочку купленным по случаю дорогим иностранным табаком, но потом передумал: в воздухе витал просто головокружительный аромат сира, опадающих осенних листьев и поздних цветов — хотелось дышать только им.

На оцепленном строительстве все уже заснули. Из бараков не доносилось ни звука, рабочие — и здоровые, и умирающие — погрузились в тяжелый душный сон. Охранная цепь охватывала строительство золотой нитью с нанизанными на нее бусинами костров: никто не мог покинуть зараженную территорию и разнести болезнь по стране. Брик не хотел думать, что будет с теми, кто сейчас стоит в кольце охраны — вполне вероятно, что потом, когда на строительстве все вымрут — ничего другого инквизитор и не ожидал — их посадят в тюрьму на карантин. А может быть, столичные умники, которых вчера сюда привезли с большой охраной и с такими же большими матюгами (один из них, настолько дряхлый, словно видел пришествие Заступника, мировое потопление и помрачение света небесного, едва ворочал языком, жалуясь на дорогу да погоду, но вдруг припустил от оцепления к своей карете так, что все прямо диву дались; понятное дело — умирать никто не хочет), придумают лекарство и поставят всех на ноги — но в этом Брик не был уверен. Лекарники отправились в бараки только тогда, когда брант-инквизитор Грег, лихой и бывалый, бывший бандит, которому пришло в голову раскаяться и посвятить себя служению Заступнику, вынул пистоль и сказал прямо, что чины чинами, но неповиновение приказам будет караться сразу, на месте и окончательно. После такого столичные чинуши надели маски и подались по баракам. Теперь, наверно, сидят и исследуют то, что наковыряли из больных, хотя — Брик присмотрелся к крохотному сборному домику, в котором поселили лекарников — наверняка дрыхнут без задних ног: вон, свет-то погашен.

По траве тихо-тихо прокрался ветерок, коснулся Брика и отпрянул. Инквизитор сел поудобнее и все-таки решил вынуть трубочку: ароматы ночи, конечно, прелестны, однако хороший табак взбодрит его и не даст уснуть. В траве зашуршало снова: ан нет, это не ветер — это кто-то тихо-тихо крадется сюда. Если бы Брик не был сыном ловчего и с самого детства не ходил с отцом и братом на охоту, то он бы и внимания не обратил на этот почти не слышный шорох. Инквизитор осторожно вытащил пистоль и прянул в сторону от костра. Напрасно он все-таки сидел так близко к огню: теперь перед глазами из-за контраста яркого света и темно-синей осенней ночи плавали яркие круги. Брик проморгался и почти стек вниз по холму, где — да, так он и знал — заметил рабочего, что медленно и осторожно двигался вверх, в точку тьмы, что скопилась между кострами оцепления.

Ему вполне бы удалось уйти, вот только инквизитор Брик был ловчим и сыном ловчего…

Рабочий и сам не понял, почему внезапно оказался вжатым в землю и откуда взялся пистоль, который приставили к его голове.

— Не дергайся, — тихо приказал Брик. — Куда путь держишь, уважаемый?

Формально беглец был еще внутри оцепленной территории, поэтому инквизитор не мог застрелить его просто так — побега как такового еще не произошло, а за пальбу по рабочим на государевом заказе Брик мог получить строгое наказание.

— Никуда, свят Заступник, никуда, — сдавленно пробормотал беглец. Брик встряхнул его за воротник.

— А что не спишь тогда?

— Да вот… больно уж ночка хороша, ваша милость… подышать вышел… Ай, квитне право, не трясите меня так!

От удивления Брик даже рот открыл. Словосочетание «квитне право» — «бога ради» — было в ходу в его родном поселке Торжики, на самой границе с Черногорьем, и инквизитор не слышал таких слов уже много лет: поселок давным-давно обезлюдел и исчез с карты. Брик крепко ухватил рабочего за шиворот и вытянул наверх, к костру. Привлеченный шумом сосед по оцеплению подал голос:

— Брик, что там у тебя?

Брик взглянул в лицо неудавшемуся беглецу и громко ответил:

— Ничего, Матяша. Сука щенная побиралась.

Потому что перед ним корчился Лежич, его родной брат.

Инквизитор оттолкнул Лежича так, что он упал в траву вне светового пятна, но в пределах видимости. Братья на виделись семь лет — с того черного дня, как на охоте отца задрал медоед — сороковой смертоносный после тридцати девяти добытых. Лежич тогда подался в бега, и до Брика доходили темные неясные слухи, что брат обретается на юге, где занят разбойным промыслом и ходит под виселицей, числясь в розыскных списках восьми округов. И вот теперь он валялся в траве, и чувства, нахлынувшие на Брика, были просто неописуемыми.

— А ты ли не тот Брик, который из Торжиков? — спросил Лежич, пытаясь разглядеть лицо за защитной маской. Брик помолчал и ответил:

— Тот самый. Здравствуй, брат.

Некоторое время они молчали. Брик сел на свое прежнее место у костра и снова вынул трубку. Лежич повозился, устраиваясь поудобнее, так, чтобы его не заметили прочие стоящие в оцеплении.

— Вот ведь довелось свидеться, — наконец, сказал он. — Я так и подумал сразу, что это ты. Таким манером только в Торжиках нападали по-охотному, а от Торжика мы с тобой вдвоем и остались.

Его речь звучала взвешенно и спокойно, с определенным достоинством, от напуганной и жалкой болтовни строителя, попавшегося представителю власти, не осталось и следа.

— Довелось, — кивнул Брик, выпуская в звездное небо серые кольца душистого дыма. — Я слышал, ты по югам работал?

Лежич ухмыльнулся.

— Ну что ж, можно и так сказать. В основном, теплые районы. Я как тогда зимой под лед провалился, так уж очень холод не люблю.

Брик помнил этот случай. Они с братом тогда впервые отправились в лес без отца — тот из-за расстройства по какому-то забытому теперь поводу впал в крепкий запой. Ружей, конечно, им никто не дал — детям предписывалось набрать шишек с орехами зимника и проверить, крепко ли лег на маленькое, но глубокое озерцо лед и можно ли уже долбить проруби и без опасений ловить рыбу. Шишками ребята наполнили два припасенных мешка, а потом пошли на озеро, и Лежич, не послушавшись старшего брата, побежал по тонкому льду и провалился. Брик помнил, как, бросив мешки, потеряв шапку, он бежал в поселок, неся брата на руках, плакал и молился: лишь бы успеть, только бы успеть… А потом Лежич, которого отпоили огненным отваром лекарственных трав и растерли жиром рогача, улыбнулся и сказал: «А завтра мы опять туда пойдем. Орехи же надо забрать».

Да, когда-то давно все так и было. И старший брат всегда находился рядом с младшим, чтобы помочь, заступиться, закрыть… Брик задумчиво почесал макушку.

— Как сюда-то попал?

Лежич коротко хохотнул.

— Да как… Если бы не попал, так повис бы. Уж больно хорошо я по югам погулял… Разве только что вашему ведомству глаза не намозолил, — он сделал паузу и как-то очень спокойно добавил: — А теперь вот не знаю, что лучше.

— Погоди переживать-то, — сказал Брик. — Сейчас столичные лекари составят средство, все в порядке будет.

— Ты сам-то в это веришь? — спросил Лежич.

Ночь стояла тихая-тихая. Звезды неслышно проплывали по темному бархату неба и порой то одна из них, то другая прочерчивала мрак яркой полосой и гасла. Где-то в поселке взбрехнула было спросонья собака и умолкла.

— Как там, на юге? — спросил Брик. Лежич мечтательно улыбнулся.

— Хорошо там… Море теплое… Горы до неба. Бывало, утром проснешься — и на пляж, а там тихо-тихо, и солнце встает. А вечером смотришь на море и видишь, как оно с небом сливается, далеко-далеко… Знаешь, там про море примерно так говорят, — и он произнес нараспев: — У всего есть начало, конец дан всему. Утром солнце встает, но уходит во тьму. Только море шумит и волнуется вечно, и Заступник не выдал границы ему…

Если бы Лежич не ударился в разбойный промысел и изучил бы грамоту, то из него получился бы неплохой поэт. А так он сочинял вирши в южном духе, но не записывал их, храня в памяти и частенько забывая напрочь.

— А помнишь, как мы ходили в ночное лошадей пасти? — проговорил Брик. — Сидели у костра, истории всякие рассказывали… Про домовых, про неупокоенные клады…

— А то как же, — улыбнулся Лежич. — Помнишь, ты тогда рассказал про разбойников, которые делили краденое на кладбище? Я два дня спать не мог, боялся, что мертвяк прямо в нашей хате из погреба выскочит. И тебя будил, чтоб вместе до ветру пойти.

Братья тихо засмеялись. Как-то вдруг вспомнилось очень светлое, далекое — то, что не имело никакого отношения к «здесь и сейчас» — к оцепленному зараженному клоку земли, страху, умирающим в муках людям. То ли неожиданно добрая теплая ночь наворожила, то ли и впрямь вернулось давно улетевшее лето и обняло добрыми сильными руками, золотая свежая осень швырнула пригоршню узорчатой листы, и зима взметнула снеговую пушистую шаль…

— А ты бы отпустил меня, брат, — предложил Лежич. — Уж больно тут помирать неохота. Ты не подумай чего, я чистый, заразу не понесу, — он сделал паузу и продолжал: — Я, между прочим, у мощей святого Симеона Лекарника обретался, с тех пор ни яды не берут, ни прочая пакость.

— Чего ж тогда убежать хочешь? — поинтересовался Брик. Лежич вздохнул, пошевелился.

— Тягостно мне и тошно тут. За весь свой промысел столько смертей не видел, как здесь за неделю, — он снова вздохнул. — Да и пожить еще хочется по-человечески, а не под палкой ходя. Тяжело это…

Звезды перемигивались, их яркое льдистое крошево начинало будто бы таять. Наступала самая темная и сонная часть осенней ночи. Брик присмотрелся: впереди один из костров оцепления горел не так ярко, как прочие — видимо, часового сморило, и он не подбросил дрова вовремя. Лежич терпеливо ждал, когда брат примет решение.

— Видишь, там костер почти погас? — Лежич кивнул, и Брик продолжал: — Иди туда. Караульный там наверняка заснул… И в поселки пока не суйся, поплутай. На всякий случай…

Брик не мог сказать точно, но, похоже, Лежич задорно ему подмигнул.

— Спасибо тебе, брат. Даст Заступник, свидимся еще.

И он растворился в ночи. А Брик сидел, глядя туда, куда отправился младший, и вслушиваясь в тишину, которую не нарушал ни единый звук. Уж не привиделся ли ему давно пропавший младший брат, не сон ли это был, тихий и грустный, который настолько близок сердцу, что кажется явью…

Так Брик и сидел у своего костра до самого утра, периодически подкладывая топливо и размышляя о том, что если твой младший брат упал в прорубь, то у тебя есть два пути: либо вытащить его, либо дать утонуть. Потом пришел сменщик и заступил на караул, а Брик отправился спать.

А Лежич шел себе налегке, насвистывая старинную моряцкую песенку и довольно озираясь по сторонам. Полное отсутствие денег и вещей видавшего всякие виды разбойника не печалило, а припрятанный в поясе южный метательный нож и вовсе вселял уверенность в том, что жизнь налаживается. Если бы Брик не отпустил брата по-хорошему, то этот нож, брошенный опытной рукой, пробил бы ему горло. Но все обошлось: старший всегда был немного романтичным и очень много — размазней. И, разумеется, Лежич не собирался прислушиваться к его совету и отсиживаться по кустам: поклонение мощам давало Лежичу надежду на то, что зараза его не коснулась.

Тут надобно заметить, что мощи святого Симеона Лекарника имели по всей Дее славу чудотворных, исцеляющих от болезней и препятствующих в первую очередь отравлениям и ядам. Дело было в том, что храм Симеона Лекарника стоял возле источника минеральной воды (якобы Симеон встретил Змеедушца и с горячей молитвой Заступнику ударил его своей тростью; Змеедушец вполне предсказуемо провалился в Гремучую Бездну, а на месте битвы забил вдруг источник), и ее целительные свойства, — а также традиционно употребляемый в храме во время причастий отвар сапаши, — были таковы, что повышали иммунитет и благотворно действовали на легкие и печень. Лежич обретался при храме три седмицы и выпил там едва ли не большую бочку целебной воды, так что никаких опасений за здоровье у него не было.

В столицу он, конечно, соваться бы не стал: вряд ли разбойник горит желанием раскланиваться с полицией и инквизицией на каждом углу, да и маловероятно, что и стражи порядка хотят его видеть. А вот какая-нибудь глухомань с мальвами по палисадникам и свиньей в луже на главной площади сейчас пришлась бы очень кстати: в таких тихих уголках обязательно обнаруживаются вдовушки, охочие до мужской ласки и крепкой руки в хозяйстве — можно было бы перезимовать, не думая о том, где доставать еду и крышу над головой, а по весне, когда сойдет снег и просохнут дороги, не худо будет и на юг отправиться, напомнить о себе зажравшимся купцам, которые отчего-то думают, что их товар да доход обладают какой-то неприкосновенностью.

Как же Лежич любил юг! Стройные высокие деревья, достающие верхушками крон едва ли не до самого неба, соленый морской воздух, что дарит легким изысканные ласки своим прикосновением, горячее солнце, прекрасное вино — не то кислое пойло, которое пьют по всему остальному Аальхарну — и, разумеется, женщины… Как бы хотелось ему сейчас не шагать по еще не просохшей после дождей дороге, а лежать где-нибудь на каменистом пляже Антолии в обнимку с пышногрудой и очень легко доступной смуглокожей красоткой, и, помимо всего прочего, читать ей стихи… Лежич так размечтался, что едва не попал под повозку, и из приятных раздумий его вывел окрик:

— Куда прешь, перо тебе в печинку!

Лежич отскочил на обочину и обернулся. На дороге обнаружилась крытая повозка с косматым кучером, который угрюмо смотрел на Лежича из-под кустистых бровей и сжимал в желтых, но крепких зубах трубку с неимоверно вонючим табаком. Разбойник всмотрелся: возничий одет был тепло, но очень бедно, с такого и взять нечего.

— Я бы вот поинтересовался, — сказал возничий, — отчего это ты тащишься да по сторонам не смотришь? Жить, что ли, не хочется? Так иди вон на стройку храма, там и пользу принесешь, и помрешь.

Лежич хотел было сказать, что он только что оттуда, но предпочел по этому поводу промолчать и спросил:

— А я бы вот поинтересовался, с чего это ты такой умный взялся? Небось, грамотный?

— Нет, — совершенно серьезно ответил возничий. — Это потому, что я ем орехи. Кто орехи ест, тот будет очень умный, так и в Писании сказано. Вон, — он мотнул головой в сторону, — десять мешков везу в столицу.

— В столицу мне ни к чему, — сказал Лежич. — А какая тут ближайшая деревня? А то я не местный.

— Что не местный, вижу, — заявил возничий, — больно рожа у тебя черная. Ну а ближайшая тут — Кучки, родная моя деревня. Если хочешь, то подвезу.

Упрашивать Лежича было ни к чему, а замечание по поводу южной смуглости, совершенно неуместной среди тутошних блондинов нордической наружности он и совсем пропустил мимо ушей. Он удобно устроился рядом с возницей, и повозка тронулась. Потянулись по сторонам дороги поля да перелески, воздух был чист и прозрачен, как бывает только осенью, а яркие краски облетающих лесов казались влажно расплывчатыми. Красивое место, конечно, только куда ему до юга… Там сейчас еще очень тепло, и на маленьких, прилепленных к склонам гор виноградниках собирают золотистые, кокетливо припудренные горьковатой пылью кисти, чтобы потом сложить их в темные бочки, и невинные — да, именно невинные, и это очень важно! — девушки станут танцевать на ягодах, выжимая из них сок: умопомрачительный, терпкий, оставляющий на языке не вкус, но словно бы сам замысел вкуса…

— О чем призадумался? — окликнул его возница. Лежич встрепенулся, и пропали девушки, юг и бочки, а вместо дивного аромата молодого вина в ноздри набилась табачная вонь.

— Да так, о разном, — уклончиво ответил Лежич. — Табачок у тебя больно крепок.

— Что есть, то есть, — гордо ответил возница. — Я в него еще трав подмешиваю и навозу.

Лежича аж передернуло. Интересные люди в Кучках живут. Впрочем, живут, какие есть, лишь бы в кашу чего ненужного не подмешивали, а так Лежич со всяким общий язык найдет.

— Меня, к слову, Лежичем звать, — сказал он. Возница внимательно посмотрел на него и тоже назвался:

— А я Прош. Ты в Кучки к кому-то или так, поозоровать?

Лежич пожал плечами.

— Человек я не озорной, а очень даже основательный. Если у вас там хорошо, то и останусь. Годы уже подходящие, надо и семью заводить.

Прош спрятал трубку в карман и одобрительно покачал головой.

— Семью — это хорошо, это правильно. Вон у нас Мартынка второй год вдовая, а баба очень хорошая, трудолюбивая. И домишко весьма даже неплохой. Подправить там только кое-чего, ну да то не трудно, если руки из нужного места растут.

На руки Лежич никогда не жаловался. Жизнь охотника, странника, бродяги и бандита привела к тому, что он умел делать все: и бить крохотных пуховок в глаз, не портя шкуру, и класть кирпичи и даже варить очень неплохую кашу с мясом. Вдалеке показались первые домишки — наверно, те самые Кучки. И правда: толпятся рядом друг с другом так, будто им холодно, и они изо всех сил пытаются согреться. Хотя деревенька неплохая: в основной массе дома ухоженные, каменные и крытые черепицей, а не охапками сена, которое так и норовит разворошить ветер. Пожалуй, зимовать тут будет очень даже не плохо.

На площади возле храма Прош остановил свою повозку, и Лежич выпрыгнул на мостовую.

— Ну что ж, бывай, дядьку, — сказал он, прикоснувшись пальцами к шапке: южный жест премногого уважения. — Даст Заступник, скоро встретимся.

— Это обязательно и непременно, — сказал Прош важно и хлестнул лошадку: — Н-но, пошла, кривоногая, пошла!

Но встретиться им было уже не суждено. Если иммунная система Лежича все еще боролась с вирусом, то Прош не ездил к мощам святого Симеона Лекарника и никакой защиты от болезни, пусть даже самой слабой, не получил. Свои орехи он очень выгодно и быстро продал столичному купцу и отправился на постоялый двор, чтобы утром выдвинуться в Кучки, однако среди ночи ему стало плохо, и до утра он уже не дожил. А его соседи, увидевшие кровавые слезы и разбежавшиеся в страхе, понесли вирус дальше по столице. Такие дела.

…и надо было идти дальше.

Несса стояла у околицы и смотрела на ближайшие домишки Кучек. Она никогда и ни за что сюда бы не сунулась больше — бывшие односельчане по старой памяти наверняка спустили бы на нее собак, а собаки в Кучках были особо злющие и команду «Хвать!» выполняли с невероятным рвением. Ей вполне хватило того раза, когда она пробралась в родной дом, чтобы забрать кое-какие вещи в свое новое обиталище, а главное — вытащить из тайничка в полу маленький схрон с куколкой-амулетом и десятком серебряных монет. Мать откладывала эти деньги Нессе на приданое, и та никогда бы не позволила им попасть в чужие руки… Да, она ни за что не пошла бы в деревню, но по осени у старой бабушки Агарьи всегда обострялся бронхит, а та жила в крохотной избушке на отшибе, и никому, по большому счету, не было до нее дела, кроме Нессы, которую старая Агарья нянчила, обучала грамоте, играла в немудреные игры. Вот потому Несса и стояла вечером у околицы, держа в руках мешок, набитый лекарственными травами для Агарьи — не раз и не два зимой ей нужно заваривать травяной чай и пить, пытаясь унять тяжелый лающий кашель.

У Агарьи никого не было, кроме Нессы. Девушка не могла ее оставить. Конечно, Агарья, зная о смерти и ведьмовстве матери Нессы, могла бы и прогнать свою воспитанницу да кликнуть соседских собак, но Нессу это не останавливало. В конце концов, как говорил Андрей, иногда именно глупости, идущие в разрез с инстинктом самосохранения, как раз и делают нас людьми. Несса не знала, что такое инстинкт самосохранения, и тогда Андрей объяснил: это когда ты хочешь выжить в любой ситуации, и в первую очередь думаешь о том, чтобы выжить самому. Этот инстинкт — один из самых главных, но иногда через него переступаешь, потому что кроме инстинктов у людей есть ум и совесть.

Андрей не верил, что ее мать была ведьмой. Несса знала, что в тот день он кричал и пробовал остановить односельчан и прекратить расправу. Конечно, никто его не слушал, и все случилось так, как случилось, но для Нессы было важным хотя бы то, что хоть кто-то верил ей и ее матери.

Издали донесся крик — самый настоящий вой, чуть ли не звериный. Он расколол тишину, с Нессы спало оцепенение, и она сделала шаг вперед. А действительно, отчего же настолько тихо в деревне? Не такой уж поздний вечер, и жители Кучек сейчас как раз собирались усаживаться за ужин, ранний и потому очень легкий, оставляющий место для ужина большого, когда можно наесться до отвала. Странности прибавляло еще и то, что вечер был тихим и теплым, дождь перестал, и земля подсыхала, но на улочках не было никого, словно Кучки вымерли.

Крик повторился. Стараясь держаться ближе к заборам и низким кустам, Несса двинулась вперед. В некоторых окнах горел свет, но в большинстве своем дома стояли темные и глухие, словно хозяева их покинули и затаились. Вот и избушка Агарьи, такая же тихая, как и все остальные дома на улице.

Отчего-то Нессе стало страшно. Очень страшно.

Она подошла к двери и тихонько постучала, словно боялась нарушить затопившую Кучки неживую тишь. Некоторое время никто не отвечал, но потом в доме послышались осторожные шаги, и голос Агарьи настороженно спросил:

— Кто там?

— Бабушка, это я, Несса, — промолвила девушка. — Я тебе трав лечебных принесла.

До Нессы донесся звук отодвигаемого засова, и дверь отворилась.

— Заходи скорее, не мешкай.

Несса проскользнула в дом, и Агарья закрыла дверь и снова задвинула засов. Это было вообще невероятно: лихих людей здесь давно не водилось, кучкинцы жили благополучно и не имели привычки запирать свои дома. Что же такое произошло, что они сидят, затаившись и без света?

— Проходи, — сказала Агарья, и Несса едва ли не ощупью двинулась за ней в горницу. На улице — уже ближе — снова закричали, а потом с надрывом и слезно запричитали:

— На кого ж ты меня оставил, ненаглядный? Иль я тебя не любила, иль чем прогневала? Открой глазоньки, любезный мой, заговори, скажи хоть словечушко!

Девушка узнала голос: кричала Авгия, жена хлебника. Значит, Влас умер, но отчего же? Казалось, такого сильного человека ни одна хворь не свалит с ног… Агарья крепко схватила Нессу за руку и прошептала:

— Тихо, девонька. Не приведи Заступник, узнают, что ты здесь. Садись сюда, тут лавка.

Несса послушно опустилась там, где было сказано. Глаза постепенно привыкли к полумраку, и Несса разглядела, что старушка шарит в печке, вынимая что-то съестное. Как же Несса соскучилась по хлебу!

— На, покушай, — и старушка протянула ей теплый котелок, от которого ощутимо тянуло сытным запахом мясной каши, и деревянную ложку. — Небось, на болотах-то не особенно жируешь, правда? — Несса удивленно посмотрела на нее: насколько она могла видеть, старушка улыбалась ей устало, но ласково. — Знаю, знаю, девонька, где ты обретаешься и с кем. Это сейчас для тебя лучше всего, с диким лекарником рядом быть.

— Бабушка, а что случилось? — спросила Несса, уплетая кашу за обе щеки. Агарья села на лавку и тяжело вздохнула. Ей было нелегко: горестно поникли плечи, все тело будто бы беззащитно обмякло перед наступающей неотвратимой бедой.

— Горе у нас, девонька. Большое горе. Мор в деревне.

Несса чуть было не подавилась кашей. Таких новостей она не ожидала. Теперь все становилось на свои места: потому-то кучкинцы и сидели по домам, не высовывая носа на улицу — боялись подхватить заразу. А Влас, выходит, заболел и умер…

Кусок не лез в горло. Несса опустила ложку в котелок и поставила его на лавку.

— Откуда же мор, бабушка? — спросила она. — Отчего мор?

Агарья вздохнула, и Несса вдруг поняла, что старушка плачет.

— Известно, откуда, девонька. Ты его и наслала. За мать мстишь. Вот и вымирает народишко, который ее камнями закидал. Отец Грыв, вон, первым Заступнику душу отдал…, - она помолчала и продолжала: — Страшно, милая, ох как страшно…. Кашляют да слезами кровавыми умываются, а как умрут, так часу не пройдет, а тело уж раздуется, и смрад от него превеликий стоит…

Несса поежилась. Она слышала от матери, что когда-то давно по стране прошел страшный мор, выкосивший едва ли не всех аальхарнцев, да и сама сталкивалась с достаточно тяжелыми болезнями: прошлой зимой страдала от легочного жабса и выздоровела только чудом. Но происходящее сейчас казалось ей каким-то ненастоящим, неестественным — будто не могло быть в природе такой болезни.

— Ничего я не насылала, — прошептала Несса. Старушка кивнула и ласково взяла ее за руку.

— Конечно, нет, девонька, — произнесла она. — И мать твоя была хорошая, добрая женщина, а не колдовка. Но все говорят, что ты, ведьмино семя, ему виной, и отведи Заступник, узнают, что я тебя сейчас привечаю. Ты дождись, когда совсем стемнеет и иди обратно к Андрею. Он блаженный человек да к тому ж и лекарник, он тебя не оставит.

— Он мне рану на ноге зашил… — прошептала Несса. Навалилась вдруг невероятная усталость и обреченность, невозможность сопротивляться наступающей беде. Агарья понимающе кивнула.

— Это он может. Я как увидела его, так поняла: ох непрост человек! И дурачком только прикидывается, на самом деле все ему в подметки не годятся. Травки собирает разные, жабсом не болел — а вся деревня болела тогда, и животные, опять же, его любят…

В дверь стукнули так, что, казалось, содрогнулась вся избушка.

— Отчиняй! — крикнул с улицы грубый мужской голос. — Отчиняй немедля!

— На печку, быстро, — прошептала Агарья и поплелась к двери, шаркая ногами и бормоча: — Иду, сердешные, иду…

Забравшись на печку, Несса спряталась под какое-то тряпье и замерла, не выдавая себя ни звуком, ни движением. Агарья тем временем отодвинула засов и открыла дверь.

— Платко! — воскликнула женщина. — Ты чего буянишь?

Платко Гашич был байстрюком владетельного сеньора Бооха, и хотя такое происхождение не давало здоровенному парню с заносчивым и несколько туповатым лицом никаких дополнительных прав, он все равно держался нагло и вызывающе. «Что вы мне, селюки? — спрашивал он. — Я князь, и вы для меня — прах под ногами». За такие речи «князь» частенько бывал бит деревенскими, но это не научило его уму-разуму.

— Где эта стервь колдовская? — осведомился Платко. — Я видел, она в этот проулок свернула!

Несса закусила губу. Вроде осторожно шла, старалась на глаза не попадаться, и вот на тебе… Нашелся востроглазый.

— Да кто? — спросила Агарья. — Ты, поди, глаза залил как следует? Иди домой, не разноси заразу.

— Я? Заразу? — возмутился Платко. — Да я княжеской крови, меня никакая зараза не возьмет! Отвечай, где ведьмина девка? Я ее видел, тут она шла.

— Вот оглашенный! — возмутилась Агарья. Несса сидела ни жива ни мертва. Что если Платко пойдет шарить в избушке или приведет своих приятелей? — Нет здесь никого, одна я. Ходит, шумит…. Постыдился бы! Вон, Влас душу Заступнику отдал, а ты безобразничаешь.

— Смотри, старая, — пригрозил Платко. — Если узнаю, что ты ведьмину кровь приветила, как есть сожгу твою развалюху. И тебе не поздоровится, поняла?

— Давай-давай, иди себе, — сказала Агарья. Несса услышала, как захлопнулась дверь, и задвинулся засов, а потом — тихие всхлипывания: старушка плакала. Несса осторожно спустилась с печки и тихонько подошла к Агарье. Та ласково погладила девушку по голове и промолвила:

— Уходи, девонька. Платко этого дела просто так не оставит, сейчас-то за приятелями своими подался. Поймают тебя, так обе пропадем.

— Не поймают, — уверенно промолвила Несса. — Я сейчас бегом да огородами, не догонят. Спасибо тебе, бабушка.

— Храни тебя Заступник, девонька, — и Агарья обвела Нессу кругом; сухонькая старческая кисть дрожала. — На все Его святая воля…

На дворе почти стемнело, и кое-где в домах все-таки засветились огоньки. Кучки уже не были такими тихими, как показалось Нессе вначале: издалека доносились гневные голоса, и брехали собаки — Платко явно собирал народ на поимку ведьмы. Несса поежилась и побежала прочь по петляющей тропинке, которая выводила сперва на уже опустевшие огороды, а там — в поля и к лесу. Осенний ветер, поначалу тихий и ласковый, теперь завывал в ушах и царапал щеки, а под ноги все время норовила попасть какая-нибудь яма, однако Несса бежала, не сбавляя хода, и вскоре Кучки остались позади.

Когда деревня окончательно пропала из виду, Несса побежала медленнее, а затем окончательно перешла на быстрый шаг. Теперь уже было совсем темно, и в просветах облаков тревожно мерцали звезды. На дальнем закате дрожали всполохи далекой грозы, и во влажном воздухе отчетливо пахло травой и землей. В сдавленном шелесте высоких стеблей осорки чувствовалась смутная угроза и страх, будто кто-то шел рядом, не выпуская Нессу из вида. Должно быть, лешак, думала Несса, ежась и тревожно вглядываясь в перемаргивание звезд. Запетлять тропинку и заманить прохожего в такие дебри, куда и Заступник не заглядывает — это они любят…. На всякий случай, Несса поплевала через плечо, лешаку в глаза, и трижды покрутилась на левой пятке. Должно помочь. Поодаль кто-то гнусно загоготал и захлопал крыльями: Несса прекрасно понимала, что это какая-нибудь птица, однако прибавила шагу. Кто-то маленький и юркий, похожий на растрепанный клубок, перебежал тропу прямо перед ней и скрылся в траве.

— Мамочка…, - прошептала Несса. Только бы не оборачиваться, только бы не оборачиваться… вот и опушка леса, а там тропинка нырнет за деревья, и уже будет виден свет в хижине Андрея. Андрей… надо было все-таки предупредить его о том, что она уйдет, наверняка он беспокоится. А ведь он заботится о ней, и бабушка Агарья была права: не такой уж и простой этот человек, хотя и выглядит совершенным дурачком.

А сзади кто-то шел. Несса отчетливо слышала тяжелые шаги — и это явно был лешак, больше некому. Сейчас запрыгнет на плечи и будет всю ночь скакать по лесным тропкам, пока к рассвету не загоняет насмерть. В Кучках пару лет назад был такой случай: сынишка пастуха попался лешаку и пришел домой на рассвете весь избитый — с тех пор говорить перестал и только мычит что-то невразумительное.

— Заступник добрый, всемогущий и вселюбящий, — зашептала Несса, продолжая идти, — защити меня от всякого зла и дурной напасти. Пройду, не убоясь, долиной тьмы, ибо Ты со мной…

— Несса, это я, Андрей, — раздалось сзади.

Конечно, это был Андрей — в привычной толстой куртке, высоких сапогах и шапке. Он опирался на палку, с которой обыкновенно ходил по лесу, и лешак — а в том, что лешак тут был, Несса даже не сомневалась, — испугался именно ее: кому охота получить дубьем по хребтине? А за Андреем не заржавеет: он так лешака бы отходил, что тот и думать забыл бы о катаниях у прохожих на загривках.

— Дай, думаю, встречу, — сказал Андрей. — А то мало ли что…

Несса взяла его за руку, и они вошли в лес. Когда впереди мелькнуло золотистое пятно света в оконце, Несса вдруг остановилась и упавшим голосом произнесла:

— Андрей, ты знаешь… в Кучках мор.

Андрей остановился тоже и как-то беспомощно провел по лицу ладонью, сразу став растерянным и очень несчастным.

— Змеедушец разбери, — ошеломленно проговорил он. — Этого я и боялся…

Глава 10. Эпидемия

Шани не спал уже третьи сутки, но какая-то непонятная и властная сила по-прежнему держала его на ногах и оставляла относительно бодрым — наверно для того, чтобы он сумел увидеть эпидемию, развернувшуюся в столице во всей красе. Ему не было страшно: все чувства в нем словно застыли, чтобы позволить шеф-инквизитору увидеть и запомнить все происходящее.

Сначала была растерянность и недоумение: люди всегда сперва отказываются понимать, как это вдруг с ними может случиться что-то дурное. Потом появилась слабая надежда на то, что все будет в порядке, и лекарники быстро изобретут снадобье, которое поставит всех на ноги. Но когда люди стали падать и умирать на улицах, когда воздух пропитался отвратительным запахом мертвой гниющей плоти — тогда в город вошел ужас. Кто-то запирался в домах, выжидая, когда пройдет мор и можно будет выбраться, кто-то, желая, видимо, скрасить последние часы, устраивал пиры и оргии прямо на улице, кто-то собирался в храмах, в отчаянных молитвах пытаясь упросить Заступника о пощаде. Кое-где слышны были выстрелы — это оставшиеся в живых отгоняли мародеров, которые никак не могли понять, что их мародерство бессмысленно. По приказу государя, который, к чести своей, очень быстро сориентировался в ситуации, столицу оцепили силами армейцев, охранцев и инквизиции, и пальба на окраинах стала тогда обычным делом: приказано было не щадить ни женщин, ни детей, ни стариков — никого.

Главный собор во имя Заступника был переполнен народом, но перед шеф-инквизитором, который пришел сюда даже без охраны, с одним только ассистентом (парень пока не заразился, здорово трусил, но держал себя в руках), все беспрекословно расступились. Взойдя на амвон, Шани осмотрелся: тут были самые разные люди, всех сословий. Богатые купцы и уличные девки, мещане и женщины благородных кровей, грязные нищие старики и дети из богатых семей — все стояли рядом, у всех были закрыты лица, и во всех глазах Шани видел надежду вперемешку со страшным, невыносимым для человека отчаянием. Подумав, он медленно стянул с лица собственную повязку (земные вакцины пока действовали, а там видно будет) и вскинул руку, призывая всех к тишине.

Все разговоры моментально прекратились. Возникла звонкая безнадежная тишь. Люди смотрели на него, как на сумасшедшего или святого.

— Братья и сестры, — сказал Шани. — Я шеф-инквизитор Торн, и я пришел говорить с вами.

Он говорил долго. Успокаивал, увещевал, убеждал, что скоро все кончится, и Заступник помилует неразумных детей своих, и упрашивал едва ли не на коленях разойтись по домам и массово не собираться, чтобы болезнь не распространялась. В конце речи, когда в глазах собравшихся заблистали слезы умиления и искренней веры в его слова, он прочитал со всеми Наисладчайший канон к Заступнику и почувствовал себя совершенно опустошенным, словно все его силы исчерпались до самого донышка. Хорошо, что ассистент поддержал, подхватив под руку возле ступеней амвона; Шани благодарно кивнул ему и вместе с прихожанами вышел на улицу.

Дождь, сделавший небольшую паузу седмицу назад, теперь шел с утроенной силой, будто желал наверстать упущенное. Паства расходилась по домам, выполняя наказ шеф-инквизитора; кто-то из женщин благодарно сжал руку Шани. Что ж, пожалуй, это его выступление пошло на пользу: чем больше народу сидит и не высовывает носа на улицу, тем меньше станет участвовать в беспорядках, мародерствовать и разносить заразу.

Потом Шани ударили прикладом охранцевой пистоли в голову, и он упал на мостовую, даже не успев понять, что произошло. Прихожане, которые еще не успели разойтись по домам, с удивлением увидели личных государевых охранцев, один из которых и отправил шеф-инквизитора в нокаут, а другой ловко принялся стягивать руки веревкой за спиной.

Разумеется, поднялся скандал: все-таки к подобному обращению со слугами Заступника в Аальхарне как-то не привыкли, и на помощь ассистенту, который в одиночку готовился защищать патрона, имея в наличии всего лишь карманную инквизиторскую пистоль, сразу же пришли несколько мужиков с невесть откуда выдранными кольями и бабы, что незамедлительно подняли несусветный вой.

— Сдурел, что ли? Это же шеф-инквизитор!

— Молитвенник наш!

— Заступа!

— Ты на кого покусился, сучий глаз? Ты кого по голове ударил?

— Совсем ума лишились!

— На помощь, люди! Торна убивают! Еретики вылезли!

Казалось, вот-вот, и вспыхнет драка, но один из охранцев вынул из-за пазухи лист дорогой бумаги и вскинул над собравшимися. Те всмотрелись и затихли: красные чернила и большие круглые печати давали понять, что указ был государев и при том особой важности.

— Слушайте, люди, это указ государя нашего Луша! — воскликнул охранец. — Сим указывается незамедлительно арестовать шеф-инквизитора всеаальхарнского Шани Торна и доставить его в допросные залы инквизиции по обвинению в колдовстве, чаровании, пособничестве еретикам и напущении мора на государство.

Собравшиеся хором ахнули. Такого поворота событий никто не ожидал. Тем временем, охранец окончательно связал руки Шани и вкатил ему довольно ощутимого пинка. Кто-то из женщин всхлипнул, а к пинавшему шеф-инквизитора охранцу присоединились его товарищи и некоторое время с видимым удовольствием мутузили колдуна, чаровника и пособника еретиков. От такого зрелища бабы заголосили еще громче, а к собору стал подтягиваться народ, и отчетливо зазвучали слова, что пока ничего не доказано, а святого человека всякие сволочи всегда рады оклеветать. Охранцы быстро сделали из этого правильные выводы и, подхватив Шани под мышки, поволокли его к арестантскому фургону.

Шани пришел в себя от боли в вывернутых суставах. Некоторое время он не открывал глаз, прислушиваясь к себе и окружающему миру. В голове шумело, затылок гудел и раскалывался, и тошнило так, словно он плыл по штормовому морю. Море волнуется раз… Море волнуется два… Судя по звукам — металлический звон перебираемых инструментов, шаги, скрип веревок — он находился в допросной инквизиции и висел на дыбе.

Открыв глаза, Шани первым делом увидел Коваша, сосредоточенно копавшегося среди пыточного инструментария. Вот, значит, как… Ну что ж, чего-то в подобном роде он всегда ожидал; видимо, теперь на него навесят все возможные и невозможные обвинения, а завтра отправят на костер, и те, кто сегодня смотрел на него с благоговением и надеждой, завтра будут плевать да подкладывать в огонь дровишки.

— Смотри-ка, ожил, — на месте допросника обнаружился государь Луш собственной персоной, замотанный в тряпье так, что глаза едва торчали. — Что там для начала по протоколу? Ногти повырывать?

— Никак нет, — прогудел Коваш, глядя на государя более чем неприязненно. — По протоколу сперва надо дыбу растянуть до первой степени устрашения пытуемого. А вообще, сир, по протоколу сперва надо вопросы задавать, и только потом, при явном упорстве пытуемого, тянуть…

— Развелось крючкотворов, — презрительно хмыкнул Луш и обратился уже к Шани. — Не боишься?

— Только мертвый не боится смерти, — произнес Шани, невольно процитировав старинную земную песенку. Да, ему будет очень больно, однако сдаваться он не собирался и уж тем более — как-то оговаривать себя. Сейчас бы таблетку земного аппитума, который блокирует боль, и организм перестает ее воспринимать — но аппитум хранился в сейфе Шани, в аптечке, выданной Гармонией ссыльному подростку, и давным-давно был просрочен; что ж, придется как-нибудь обойтись без него, тем более, что он не испытывал того отвратительного парализующего страха, почти первобытного ужаса, который мгновенно превращал в кисель сильных и стойких людей.

— Философствуешь, — утвердительно промолвил Луш. — Что мне в тебе всегда нравилось, так это хладнокровие. Слышь, ты, — обратился он к заплечных дел мастеру, — крути давай.

Коваш нахмурился.

— Не по протоколу, сир. Нельзя.

— Да уж, наплодил ты крючкотворов, — произнес государь. — Как знал, что на дыбе и закончишь… Ладно. Тогда первый вопрос. Когда и как ты вошел в преступный сговор с ведьмой Диной Картуш, предал Заступника и государя и решил наслать мор на страну?

Выходит, он знает настоящее имя Дины — наверняка служба безопасности рыла землю носом. Должно быть, такая и была ему нужна: имеющая предосудительное прошлое и согласная на все ради реализации мечты. И уже не ее беда, что мечта умерла, едва появившись на свет…

— Я не входил ни с кем в сговоры, — ответил Шани, — и не совершал ничего противного земному и небесному правосудию.

Луш кивнул — он прекрасно ожидал именно этого.

— Ну что, вопрос задан, а еретик упорствует в ереси. Настырный попался, — сказал он и обернулся к Ковашу: — Крути уже. Теперь все по протоколу.

Коваш подошел к Шани, проверил, насколько крепко затянуты веревки и шепнул на ухо:

— Не бойтесь, ваша бдительность. Больно не будет.

Но больно все-таки было.

Вокруг и в нем была тьма. Не жестокая, насколько может быть жесток окончательный финал, вовсе нет — мягкая и теплая, убаюкивающая. Хотелось полностью в ней раствориться и перестать быть собой, но Шани знал, что сугубо внешние силы ему этого не позволят.

— Ваша бдительность… Ваша бдительность…

Вот, пожалуйста…

Голос доносился будто бы из-под воды, гулко гудя в ушах и раскатываясь тяжелыми каплями. Да, это Коваш, и он зовет своего бывшего начальника.

— Ваша бдительность, очнитесь!

Отвратительный, выворачивающий наизнанку запах нюхательной соли окончательно привел Шани в себя. Он открыл глаза: высоко-высоко над ним плавал потолок допросной и чуть ниже маячила перепуганная физиономия Коваша. Если бы не дикая разламывающая боль по всему телу, то Шани, пожалуй, рассмеялся бы: настолько непривычен был вид встревоженного мастера заплечных дел.

— Простите, ваша бдительность, — и в поле зрения появилась рука Коваша с резко пахнущим флаконом. — Я уж старался, старался потише…

Шани прислушался к себе, повел левым плечом и обнаружил, что оно плотно перевязано. Коваш виновато вздохнул.

— Сам не знал, что так получится, ваша бдительность… Вы лежите, не шевелитесь, — он посмотрел куда-то в сторону и прошептал: — Там девушку привезли со строительства.

Шани ощутил внезапный странный холод в груди.

— Где она?

— В камере, — отвечал Коваш. На его привычно угрюмом лице неожиданно промелькнуло что-то вроде жалости. — Она заразная, уже кровью плакать начала. Государь к ней пошел.

Вот и все, с какой-то внутренней горькой опустошенностью подумал Шани. В памяти мелькнул тот миг, когда Дина подошла к нему в зале заседаний: невероятно красивая и столь же неописуемо энергичная — в ней словно горел тихий, но ровный огонь… Усилием воли Шани оборвал воспоминание: действительно все кончено, а тоской делу не поможешь, и лучше сохранить ее в памяти прекрасной, чем представлять, каково ей теперь, на пороге смерти, когда дышать почти невозможно, а по щекам струятся алые слезы.

— Помоги мне сесть, — попросил Шани. Коваш со всей возможной осторожностью усадил его на лежанке; сморщившись от боли, Шани дотронулся до вывихнутого плеча и негромко выругался.

— Ничего, ваша бдительность, ничего, — успокаивающе заговорил Коваш. Он и не скрывал, что патрон, пусть и бывший, пусть и в двух шагах от костра, для него был важнее, чем приказы государя и выбитые показания. — Я смазал лапницей, сейчас полегче станет.

— Я говорил что-нибудь? — поинтересовался Шани. Коваш радостно улыбнулся, обнажив железные зубы.

— Упорствовали, ваша бдительность, — ответил он, словно испытывал гордость за стойкость начальника. В юридическом смысле это означало, что Шани не дал никаких показаний, на вопросы не отвечал и пытку вытерпел. Теперь его ждал костер.

От предсказуемости будущего ему даже стало как-то спокойней на душе. Шани всегда любил уверенность и определенность, пусть даже и в таких делах, как дата собственной смерти. Впрочем, он и не собирался умирать.

— Когда меня казнят? — совершенно буднично осведомился Шани. Уважение на физиономии Коваша стало просто безграничным.

— Завтра утром, ваша бдительность. А сейчас вечер, уже вторая молитва к Заступнику отчитана. Ваша милость… вы как бы сами хотели… Яду или вервие?

Да, бывало и такое: приговоренный — раскаявшись в грешных делах своих или сумевший заплатить палачу — принимал яд и умирал без мучений, едва взойдя на костер, либо палач накидывал на его шею тонкую петлю и душил — это все-таки было легче, чем гореть заживо, хотя по большей части казнимые умирали все-таки не от огня, а от отравления дымом.

Шани отрицательно покачал головой.

— Ни то, ни другое. Я хотел бы нож.

Коваш понимающе кивнул и придвинул поближе свой ящик с инструментами. Шани заглянул внутрь: идеальной порядок, прекрасное состояние — ни пятнышка ржавчины — и одних ножей едва ли не десяток. Шани выбрал один из них, покрутил в пальцах: нож прекрасно ложился в руку, не крутился и не выскальзывал. Идеальное оружие.

— Отличный выбор, ваша бдительность, — произнес Коваш. Он, видно, решил, что Шани хочет зарезаться в камере: такая смерть была намного почетней постыдного сожжения, тем более, для особы столь высокого звания, фактически второго человека в государстве. — Я разумею, что так оно и правильно будет.

— Возможно, — кивнул Шани и повторил: — Возможно.

Он едва успел стрятать нож под те лохмотья, в которые превратилась его одежда, как дверь допросной отворились, и вошел государь с двумя охранцами.

— В камеру его, — мотнул он головой в сторону Шани. Охранцы подошли, и один из них резким рывком поставил Шани на ноги, а второй, под одобрительный взгляд владыки, огулял шеф-инквизитора дубинкой по бокам. Коваш дернулся было помочь, но остановился, понимая, что силы не равны. Больше всего Шани боялся, что спрятанный нож вывалится или звякнет, но с этим все обошлось, и шеф-инквизитора поволокли из допросной прочь. Луш смотрел на него с сытым удовлетворением.

— Завтра утром на костер, — сказал он. — И никаких там отрав и веревок, знаю я ваши инквизиторские штучки. Живьем сгоришь. И девка твоя тоже, — вопреки его ожиданиям, Шани не изменился в лице, и Луш добавил: — если доживет. А не доживет — так и дохлую спалим. Слышал, Коваш? Никакого яду, а то сам рядом встанешь. Слава Заступнику, дров на всех хватит.

— Мы все в руках Заступника, — спокойно ответил Шани, прекрасно давая понять, что выпады Луша не достигли цели. Государь хмыкнул.

— Посмотрим. Уберите его отсюда.

Инквизиционная тюрьма была по определению местом мрачным и неприятным. Располагалась она под землей, на месте древнего тайного монастыря Шашу: в старые времена, когда Аальхарн еще не принял Круг Заступника, верующие тайно собирались в подземных катакомбах для своих служб. Каушентц, последний языческий владыка Аальхарна приказал уничтожить монастырь, пустив на него воды ближайшей речки Шашунки, но после торжества истинной веры Шашу был восстановлен, и сперва в нем была библиотека, потом инквизиционный архив, а потом над ним построили здание инквизиции с кабинетами, приемными и допросными, а монастырь превратили в тюрьму. Надолго тут никто не задерживался: как правило, приговоренные проводили здесь всего одну ночь — до утра казни. Лежа на холодной каменной лавке, Шани читал выцарапанные на стенах послания: была здесь и отчаянная молитва Заступнику, и проклятия судьям, и призывы к злым силам, и просьбы о прощении… Шани лежал в полумраке, то проваливаясь в тревожный сон, то просыпаясь; где-то монотонно капала вода, порой по полу пробегала, шурша, крыса, и издалека доносились чьи-то всхлипывания.

Потом Шани вдруг услышал из-за стены тихий-тихий женский голос:

— Кто-нибудь… Тут есть кто-нибудь?

— Я здесь есть, — откликнулся Шани. — В соседней камере.

Голос помолчал, а потом зазвучал снова, и Шани содрогнулся, словно с ним говорил человек из могилы.

— Шани, это ты? — спросила Дина. — Почему… почему ты здесь?

— По обвинению в ереси, — произнес Шани. — Как ты, Дина?

— Плохо… — донеслось до него. — Очень плохо. Ты в повязке?

— Нет, — выдохнул Шани. В нем сейчас будто бы сжималась тугая пружина. — Нет, Дина, я не в повязке.

Он подошел к решетке и, насколько сумел, выглянул в коридор. Камера слева пустовала, а в камере справа горел крохотный огонек лампадки, и по стенам метались и ползали тени.

— Ты заразишься, — прошелестел голос Дины. Какое счастье, что я сейчас не вижу ее, подумал Шани, и можно вообразить, что она прежняя: сильная, здоровая, красивая…

— Неважно, — ответил Шани. — Утром меня так и так сожгут.

Дина зашлась в мучительном кашле; звук его неожиданно громко раскатился по коридору, эхом отражаясь от волглых стен; Шани поймал себя на том, что сжал прут решетки так крепко, что костяшки пальцев побелели, а пострадавшее плечо отозвалось всплеском боли.

— Если я доживу до утра, — сказала Дина, когда кашель унялся, — то меня сожгут вместе с тобой…

— Коваш даст тебе яд, — произнес Шани, стараясь, чтобы его голос прозвучал как можно уверенней. Дина помолчала; до Шани донесся негромкий вздох.

— А помнишь, как мы ездили на Сирые равнины, — сказала она полуутвердительно. — Дождь тогда лил…

— Помню, — ответил Шани. — Разумеется, помню.

По коридору пробежала крыса; Шани увидел, как она остановилась, подумывая, не завернуть ли в соседнюю камеру, но решила этого не делать и отправилась дальше.

— Расскажи мне что-нибудь хорошее, — негромко попросила Дина. Шани попробовал представить, какая она сейчас — и не стал, оборвал мысль. Где-то по-прежнему капала вода, издали доносились шаги караульных и звон часов: дело шло к полуночи. Наконец-то Шани начало отпускать — словно бы разжалась сильная ладонь, державшая его в горсти, и за физической болью он наконец-то почувствовал и страх, и отчаяние, и полную безнадежность. Решив не поддаваться, он вспомнил стихи древнего поэта, которые давным-давно учил в школе, кажется, Пушкина…

Что в имени тебе моем?

Оно умрет, как шум печальный

Волны, плеснувшей в берег дальный,

Как звук ночной в лесу глухом.

Оно на памятном листке

Оставит мертвый след, подобный

Узору надписи надгробной

На непонятном языке.

Что в нем? Забытое давно

В волненьях новых и мятежных,

Твоей душе не даст оно

Воспоминаний чистых, нежных.

Но в день печали, в тишине,

Произнеси его тоскуя;

Скажи: есть память обо мне,

Есть в мире сердце, где живу я…

Шани умолк и услышал, что Дина плачет, и понял, насколько ей страшно — невыносимо, нечеловечески страшно. И тогда он стал читать ей все стихи, которые знал наизусть: и земных авторов, и аальхарнских. Слова разлетались по коридору, отражались эхом от темных стен и, словно пепел от костра, слетали на пол и таяли… Стихам было не место в тюрьме, но Шани не переставал их читать, оживляя хотя бы на немного другой, чистый и справедливый мир, который пусть и казался ненастоящим, но, тем не менее, существовал…

Вся мощь огня, бесчувственного к стонам,

весь белый свет, одетый серой тенью,

тоска по небу, миру и мгновенью

и новый вал ударом многотонным.

Кровавый плач срывающимся тоном,

рука на струнах белого каленья

и одержимость, но без ослепленья,

и сердце в дар — на гнезда скорпионам.

Таков венец любви в жилище смуты,

где снишься наяву бессонной ранью

и сочтены последние минуты,

и несмотря на все мои старанья

ты вновь меня ведешь в поля цикуты

крутой дорогой горького познанья.

А потом Дина затихла совсем… Шани окликнул ее, потом еще раз и еще, но она не отвечала, а лампадка в ее камере потухла, и в коридоре стало совсем темно. Тогда Шани отошел от решетки, рухнул на лавку и уронил горячее лицо на ладони.

Так он и сидел, пока не настало утро, и за ним не пришли стражники.

Охранцев было всего двое: один офицер в средних чинах (Шани отчего-то подумалось, что он уже видел раньше этого статного и подтянутого мужчину, хотя с чего бы? Это не инквизиция, а охранцы внутренних вооруженных сил, совершенно разные ведомства, которые, по большому счету, никогда не сталкиваются), второй явно начал службу всего пару месяцев назад и испуганно озирался по сторонам.

— Господин Торн, — начал старший (все, теперь попросту и без чинов), — мы пришли, чтобы отвести вас на площадь Семи Звезд, где через час состоится ваша казнь. Хотите ли вы исповедаться, чтобы умереть сыном Заступника, а не еретиком, или имеете какие-либо последние пожелания и распоряжения?

Какие тут последние распоряжения… После указа Луша о ереси приговоренным распоряжаться совершенно нечем: все имущество незамедлительно отходит в казну. Шани отрицательно покачал головой.

— Я готов, господа.

Офицер резко и шумно принюхался.

— Ишь, как воняет, — подал голос младший. — Наверно, та стервь ведьмачая испеклась.

Шани посмотрел на него довольно выразительно, однако не проронил ни слова. Двое, всего двое — это была несомненная удача, и, откровенно говоря, он на такую даже не рассчитывал, полагая, что за ним пришлют целый отряд. Еще бы: не каждый день шеф-инквизиторов на костер тащат.

— Как ваша рука, господин Торн? — поинтересовался офицер, извлекая тонкую веревку из кармана камзола. — Приказано связать вас, но я могу не делать этого до выхода из тюрьмы. Мне не хотелось бы причинять вам лишние страдания.

— Благодарю вас, сударь, — Шани кротко опустил голову, всеми силами стараясь изобразить примирение с неизбежной участью. — Заступник воздаст вам за вашу доброту.

И Заступник наверняка воздал…

Некоторое время Шани смотрел на тела охранцев на полу и думал, что все получилось очень легко. Наверно, работа в инквизиции пошла на пользу: все произошло настолько быстро, что охранцы даже и не поняли, что их убивают; должно быть, только и успели, что удивиться: как же это пол вдруг оказался так близко — и все закончилось… Окинув придирчивым взглядом трупы, Шани прикинул, что старший офицер с ним одного роста, хоть и шире в плечах — его мундир подойдет. Шеф-инквизитор отложил в сторону нож и быстро принялся разоблачать покойника.

Мундир все-таки оказался ему велик, но у Шани не было времени, чтобы зацикливаться на подобных мелочах. Он забрал у убитых оружие (к счастью, у офицера был даже заряженный пистоль и маленький коробок патронов), снял с шеи покойника офицерский медальон (капитан Монтимер, извольте) и спрятал в карман. Заматывая лицо, Шани вдруг обреченно подумал, что его непременно опознают по совершенно нездешним сиреневым глазам, но не стал поддаваться панике — будь, что будет — и вышел из камеры.

Расположение помещений в здании инквизиции он знал лучше всех — недаром в свое время не пожалел сил, чтобы изучить все карты. Из тюрьмы, например, ходов было два: один вел наверх, собственно в допросные и сделан был специально для того, чтобы приговоренные попадали в камеры максимально быстро — возможности побега никто никогда и ни для кого не отменял. Второй же ход известен был немногим, и пользовались им не особенно часто: он выходил на поверхность за зданием инквизиции, прямо в респектабельный частный сектор — обнаружили его караульные, засыпать не стали и использовали для самоволок. Шани решил воспользоваться именно им.

Ему повезло еще раз — по пути попался только один караул: двое охранцев самозабвенно играли в кости, тряся стаканчиком с кубиками и не обращая на старшего по званию офицера абсолютно никакого внимания. Распустились, подумал Шани, тут, считай, конец света, а им и дела нету, вот народ… Затем был абсолютно темный коридор с таким низким потолком, что Шани со своим высоким ростом вынужден был идти едва ли не вприсядку. Судя по легким ветеркам, коридор несколько раз давал ответвления, и Шани уже успел отчаяться, но в конце концов уперся в толстенную дверь лбом.

На улице шел дождь вперемешку с довольно крупными хлопьями снега: осень Аальхарна собиралась уступать свои права долгой скучной зиме. Шани натянул пониже отобранную у офицера шляпу и быстрым шагом двинулся в сторону коновязи: там оставляли своих лошадей те инквизиторы, которым по малому рангу не следовало иметь собственную карету.

Наверняка, его побег уже обнаружен. Надо было торопиться.

Шани довольно неплохо ездил верхом, а выбранная им черная красавица-лошадка под дорогим седлом оказалась послушной и не норовистой. За ним уже должны были отрядить погоню и направить гонцов по заставам со словесным портретом шеф-инквизитора и описанием его украденной формы (капитан Мортимер, к счастью, не имел модной привычки украшать камзол нашивками и крупными пуговицами), так что мешкать не следовало ни в коем разе, и Шани, пришпорив лошадку, направился в сторону Северных ворот: там начинался Великий Аальхарнский тракт, соединявший север страны с далеким югом и приморьем, попав на который, можно было не волноваться о дальнейшем будущем: среди многочисленных дорог, ответвлявшихся от него, затеряться легче легкого и на время осесть в какой-нибудь глуши. Был у Шани небольшой домик в поселке Волшки, купленный через подставных лиц на имя некоего господина Сандру Вальда, мещанина полублагородных кровей, — добраться бы туда и не высовываться до самой весны.

Несмотря на эпидемию и отвратительную погоду, на улицах было людно. Горожане торопились на площадь — смотреть на сожжение величайшего еретика, преступника и бывшего шеф-инквизитора. Слышались как проклятия в адрес всесветного негодяя — как же посмел, дескать, предать и Заступника, и Отечество, так и причитания, в основном, женские — в массе своей народ считал Шани оклеветанным подлецами, и многие девушки в открытую несли цветы, явно собираясь пристроить их у костра. Однако, в общем вся людская суета выглядела как новый пестрый бант на старой грязной шлюхе и нисколько не прикрывала, а наоборот, болезненно выпячивая ужас и уродство умирающей столицы. Шани видел раздувающиеся трупы, которые валялись прямо среди улиц — никто их не убирал, и люди просто шли мимо, стараясь не наступать. Дождевая вода скапливалась в мертвых глазницах и стекала грязно-кровавыми ручейками по щекам: казалось, мертвецы оплакивают судьбу живых. Множество окон было заколочено, и на ставнях прицеплены были красные тряпки: это означало, что владельцы комнат мертвы и, возможно, до сих пор дожидаются погребения за забитыми ставнями. Шани не покидало чувство, что из-за мертвых окон за ним следят алчные внимательные глаза, и бесплотные руки тянутся к нему, чтобы схватить и сжать в холодных объятиях. Он вздрагивал и пришпоривал лошадку: надо было торопиться, а испугаться он сможет потом: когда выживет и вспомнит увиденное… Умное животное фыркало и прибавляло ходу: мертвецы ей явно не нравились.

Северные ворота встретили Шани свирепым патрулем охранцев: заградившие Шани путь патрульные явно предпочитали сидеть бы где-нибудь в тепле, а не торчать здесь, когда усиливается метель и кругом бродит смерть да горожане так и норовят выбраться из столицы и не останавливаются ни перед чем.

— Откуда и зачем? — рявкнул толстый патрульный в темно-зеленом камзоле и довольно дорогой меховой накидке, явно отобранной у кого-то из нарушителей границы. Шани сунул руку в карман и вытащил медальон.

— Капитан Мортимер, внутренние войска, — сказал он сурово. — Как разговариваешь со старшим по званию?

— Разговариваю по уставу, господин капитан, — хмуро произнес толстяк. Шани прищурился, чтобы патрульный не увидел цвета его глаз.

— Одет ты не по уставу, — сказал Шани, помотал медальоном перед толстяком и спрятал пластинку обратно в карман. — Еду в Кавзин с секретным предписанием лично государя. Препятствий приказано не чинить.

— Предъявите пропуск, господин капитан, — нахмурился патрульный. Шани поджал губы и холодно промолвил:

— Дурак. Сказано же тебе: секретное предписание.

Толстяк постоял, размышляя о том, стоит ли связываться с государевыми гонцами, а затем отошел с дороги и махнул рукой товарищу, чтобы тот убрал заграждение.

— Так точно, господин капитан, пропускаю.

Через час отряд государевых охранцев — вооруженный до зубов, словно ловит не одного беглеца, а вражеский полк — нагрянет к Северным воротам, и толстяк, дрожа от страха, скажет, что «капитан внутренних войск Мортимер» отправился в Кавзин: туда и кинется погоня за бывшим шеф-инквизитором, чтобы заблудиться в невероятной по силе для этого времени года метели и потерять пол-отряда замерзшими. А Шани тем временем ехал совсем в другую сторону, к Серым лесам Заполья, рассчитывая найти приют в этом крае маленьких деревень и болот, где отроду не водилось ни ересей, ни колдунов, ни стражей порядка.

Метель усиливалась, и лошадка перешла на шаг, упорно отказываясь двигаться быстрее. Шани посмотрел на темное низкое небо, настолько плотно затянутое тучами, что сложно было даже поверить, будто бы за ними есть солнце, и приблизительно прикинул время: пожалуй он не доберется в Волшки до темноты… Ну да ладно: за последние сутки он сумел побывать на дыбе (черт, рука уже отнимается после всех этих приключений!), оказаться в тюрьме и совершить оттуда побег, и вырваться из зараженной столицы — и теперь не пропадет. А еще он убил двух человек, и Дина умерла — но об этом сейчас лучше не думать… У него еще будет время для размышлений.

И тут Шани внезапно понял две вещи: у него теснит в груди так, что тяжело дышать — раз. И он все время протирает глаза, которые заплывают отвратительным розовым гноем.

Это понимание было словно звонкая неожиданная пощечина; он натянул поводья, и лошадка послушно остановилась. Значит, иммунная система все-таки не выдержала, печально подумал Шани, и моя смерть будет ненамного легче казни на костре… Метель усиливалась. Снежные хлопья летали и кружили, словно стая растрепанных белых птиц. Шани вдруг вспомнил, что уже видел это поле с мутным гребнем леса на горизонте раньше. Все, явившееся ему в давнем сне, сбылось — и чужая форма с дырой в боку, и уставшая лошадка, и всепоглощающий страх смерти. Только вот в прошлый раз он сумел проснуться, и Дина обнимала его, а теперь Дины нет — есть только наступающая зима и бесконечный снег, и вряд ли он сможет пробудиться от этого тяжелого душного сна с запахом крови…

— Я не хочу умирать, — сказал Шани и пришпорил лошадку. Надо было двигаться, пока оставались силы.

Глава 11. Да придет Заступник

Кровавые слезы, значит…

Андрей быстро шел по дороге в сторону деревни; Несса едва поспевала бежать за ним. Рассветное небо хмурилось; последняя осенняя гроза миновала, и в остывшем воздухе то и дело промелькивали снежные крупинки. Лес, не потерявший еще всей своей листвы, казался унылым и нахохлившимся, словно не ждал от судьбы ничего хорошего. Зато грязь за ночь подсохла, и шагать было легко; перспектива вязнуть по колено в такой ситуации Андрея не радовала.

Когда-то давно он был отличным врачом, знал все симптомы болезней, и, стоило только Нессе упомянуть про кашель и кровавые слезы, как Андрею стало ясно: болезнь Траубера; без медицинского вмешательства Аальхарн вымрет за месяц. Полностью. И если раньше он как-то мог абстрагироваться от подобных вещей, тем более, что местные болезни есть местные болезни, лечить их он не особенно-то и умел, то теперь пробравшаяся сюда зараза была его проблемой и его виной. В конце концов, как говорил, бывало, отец, есть такие слова как личная ответственность за зло, хоть даже ты сам его и не совершал… Пафосно звучит, конечно, но что поделать… Андрей очень крепко и злобно выругался по-русски — так, чтобы ярость, ударившая в затылок, утихла и дала возможность работать — и полез в свой заветный мешок.

— Что это? — спросила Несса, когда Андрей вынул бесконтактный пистолет для прививок. Ничего подобного она, разумеется, никогда не видела, и даже не могла предположить, что такие вещи существуют на свете. Разумеется, Андрей не стал объяснять, что подобные приборы Гармония выдает всем колонистам дальних планет: нет необходимости в стерилизации инструмента и кожи, просто загружается ампула, а дальше нужно всего лишь нажать на кнопку, и доза лекарства окажется в нужном месте и в нужное время.

— Шприц, — произнес Андрей и, осторожно опустив пистолет на стол, снова сунул руку в мешок. Несса смотрела на него во все глаза и, казалось, даже перестала дышать.

— Ты Бората? — спросила она тихонько.

— Хрен с ним, пусть буду Бората, — сказал Андрей. — Пусть хоть кто буду, только не мешай, а?

Потому что мне сейчас нужно очень сильно сосредоточиться и вспомнить то, о чем я не вспоминал десять лет. Итак, Траубер. Сумрачный германский гений; прапрапрадед мой таким спуску не давал и правильно делал. Но времена пошли другие, и Траубер нашел применение мозгам и рукам в лабораториях биологической зачистки колонизируемых планет. И знаменитый вирус, кстати, он вовсе не сам изобрел — это мутировавшая бактерия земной бубонной чумы, разумеется, подправленная в сторону максимальных возможностей поражения. Ну и плюс кровавые слезы в качестве психологического воздействия — Траубер обожал внешние эффекты. Единственное, что сейчас нам всем поможет — это биоблокада. Роскошная штука, говорят, ее создателю, доктору Лебедеву, поставили памятник из золота на одной из колонизированных планет, когда там бушевала очередная зараза. Действует, захватывая вирус в непроницаемую оболочку и выводя из организма через поры кожи и с мочой… А биоблокады мне, разумеется, никто и не дал: зачем бы такая роскошь ссыльному врачу? Но зато добрая Гармония выделила мне блок-пакет первой помощи, притом весьма неплохой, а в университете я прослушал целый спецкурс на тему синтеза биоблокады и теперь смогу ее собрать из подручных средств…

Несса с суеверным ужасом следила за его манипуляциями. Андрей вынимал из мешка какие-то пузырьки с разноцветными жидкостями и непонятные устройства, которые то ломал, то собирал заново. Затем у всех пузырьков были скручены макушки, и Андрей принялся смешивать зелье, добавляя то одну жидкость, то вторую, то третью, то резко встряхивая чашку со смесью, то покачивая ее бережно, словно младенца. Это было чудесно и страшно; Несса смотрела, боясь упустить хоть что-то. Андрей о чем-то бормотал на чудом языке, постоянно повторяя «Траубе, Траубе…» — наверно, отгонял злых духов. Он и в самом деле был великим лекарником, иначе откуда у него взялись бы все эти алхимические вещи, которых простому народу и видеть не положено… И он наверняка поможет: известно ведь, что Бората умел лечить все болезни, кроме старости и смерти и даже иногда оживлял мертвых, если те были хорошие люди… Андрей колдовал над пузырьками еще долго, и Несса успела задремать: во сне ей виделась толстая и кривая ржавая игла, которая протыкала звезды и нанизывала их на грязную нить, когда-то бывшую белой. А потом Андрей сказал:

— Мать твою… Готово! — и Несса проснулась.

Андрей сиял, словно именинник, и осторожно укладывал в сумку пузырьки и странный предмет, названный шприцем. Судя по трепетной аккуратности, с которой он обращался с вещами, лекарство было приготовлено, получилось таким, каким нужно, и ждало своего часа. И вот теперь они шагали в деревню, Андрей нес сумку так бережно, как не всякая мать будет нести своего ребенка, и Несса знала, что беда перед ним отступит, потому что выражение лица Андрея было таким, какое Несса видела только в церкви на иконах…

— К кому ты первому пойдешь?

— Я пойду сразу в церковь, — ответил Андрей. — А ты — побежишь поднимать народ и звать туда. Время надо беречь, время сейчас очень дорого. Сначала привью тех, кто может двигаться, потом уже обойду лежачих.

— Привьешь? Как это — привьешь?

— Ну, дам лекарство.

Снежные хлопья мелькали все чаще. Вот и зима пришла — долгая, морозная, белая… Деревья обнимет инеем, птицы и животные лишний раз и носу не высунут из своих укрывищ, а люди устроятся в домах, в тепле и уюте, и будут топить печи, гадать о будущем лете и изредка выбираться проведать скотину. А ребята примутся катать снежных баб и скользить на коньках по замерзшему прудику… И никто уже не будет плакать кровавыми слезами. Никто.

Несса наконец-то приспособилась к скорому шагу Андрея и взяла лекарника за руку.

— Лишь бы они собак не спустили, — промолвила она. Андрей усмехнулся.

— Не спустят.

… Мальчик умирал, и Ана никак не могла признать этого. Сознание не пропускало мысль о скорой смерти сына, хотя она прекрасно видела и слышала, что Лоня давится от натужного кашля, что начинает бредить и его глаза заволакивает розовым гноем, который готовится растечься кровавыми слезами. Ана не верила, что ее сын, ненаглядный единственный ребенок, скоро ее покинет — это казалось ей совершенно невозможным, неправильным, как если бы ночью вместо луны на небе появилось солнце. Потому-то она и побежала в храм — только Заступник, даровавший ей долгожданное дитя, мог сейчас помочь. Не станет же он, только что забрав мужа, отнимать еще и ребенка…

— Заступник Святый и Всевечный, — шептала она, стоя на коленях и обводя лицо кругом, — сохрани наши души, укрепи наши сердца во всяк день, во всяк час, в каждую минуту…

В храме было тихо и холодно. Маленькие красные лампадки перед иконами, которые поспешно зажгла Ана, не в силах были разогнать плотную темноту, которая от тихого света казалась еще гуще и непроницаемей. Лица святых угодников и мучеников выглядели мрачными и унылыми; Ане было страшно, однако она не покидала храм и продолжала молиться, читая все святые строчки, выученные с детства. Не мог Заступник оставить ее и Лоню, не мог… А Лоня лежал, укрытый старой шалью, на каменном полу, под главной иконой, с которой ласково взирал Заступник в алом облачении; Ана слышала, что мальчик начинает надрывно хрипеть, стараясь вдохнуть еще немного воздуха, и молилась еще быстрее, еще громче…

— Мамо…чка, — из последних сил позвал Лоня. В тусклом неверном свете лампадок его маленькое лицо с красными потеками слез казалось уродливой маской. Не вставая с колен, Ана поползла к нему, подхватила на руки: десятилетний, довольно высокий для своего возраста, сейчас он показался ей очень маленьким, легким и невероятно горячим. Ана прижала к себе умирающего сына и зарыдала. Нет, она по-прежнему не верила в то, что он умирает, но он в самом деле умирал. И Заступник, добрый Заступник, который раздвигал моря и поднимал мертвых, который сейчас так ласково смотрел с иконы на измученного болезнью ребенка, не откликнулся на ее мольбу…

Лоня плакал, уже не осознавая, что плачет, и задыхался — воздух практически не поступал в легкие. Отчаяние, охватившее Ану, было настолько черным и тяжелым, что на мгновение она перестала понимать, что происходит и потому не заметила, как в храм вошел Андрей. А тот, увидев мать с умирающим ребенком, кинулся к ним и навел на Лоню непонятный белый предмет. Что-то прожужжало и затихло, а Андрей перевел белый предмет на Ану, и та почувствовала быстрое и влажное прикосновение к щеке.

— Андрей… — только и сумела сказать она.

— Подожди, — нахмурился Андрей. — Подожди, должно получиться. Я все сделал правильно.

Протекло несколько долгих томительных минут, и Лоня вздрогнул, жадно хватая воздух — теперь он мог нормально дышать. Андрей вздохнул с облегчением и закрыл глаза.

Дальнейший день был настолько наполнен делами, что потом Андрей довольно смутно помнил все, что происходило с ним и с Нессой. Когда он, поддерживая Ану и мальчика, вышел из храма, то на площади уже начал собираться полуодетый народ — впрочем, по вполне прозаической причине: в деревне объявилась злостная ведьма Несса, наславшая мор, и нужно было ее немедленно сжечь. Странности добавляло только то, что ведьма сама бегала по домам, стучала и кричала, что немедленно нужно идти к храму — там всех ждет спасение.

— Люди! — крикнул Андрей. — Я вам лекарство принес! Подходите по одному!

Некоторое время народ пребывал в небольшом замешательстве: ясно было, что у блаженного дурачка, живущего на болотах, никакого лекарства от мора ниоткуда взяться не может, и нужно не разговоры с ним разговаривать, а ведьму жечь. Но когда Лоня, все еще с кровавыми потеками на щеках, сделал первые шаги по ступеням, а Ана, пребывая в каком-то восторженном трансе, закричала:

— Заступник, люди! Это Заступник! — то с селюков спало оцепенение, и они послушно пошли к Андрею. Непонятный жужжащий предмет в его руке вызывал у них практически религиозный восторг. Потом, когда все на площади были привиты, Андрей побежал по домам — ставить на ноги лежачих больных. Лежачих было много, очень много, но он успел почти ко всем… К обеду он вышел из последнего дома и, переводя шприц на зарядку и восстановление биоблокады (хорошая все же штука эти шприцы: хоть малую каплю лекарства дай — размножат до нужного количества), подумал: глупо получится, если они все-таки решат сжечь Нессу. Вон с утра на площади орали очень даже решительно…

Впрочем, с Нессой ничего страшного не случилось. Тот факт, что она привела Андрея с лекарством, сыграл в ее пользу; пусть на нее пока еще смотрели косо, однако не кидались с веревками и вилами. Войдя в дом Ирны, Андрей обнаружил Нессу возле печи — она уже стряпала кашу.

— Устал? — спросила Несса, когда Андрей стянул плащ и опустился на лавку.

— Устал, — кивнул Андрей. Бессонная ночь вкупе с огромным мысленным напряжением и созерцанием чужого горя и боли невероятно его вымотали. Давно ему не приходилось вот так хватать за шиворот смерть и оттаскивать ее в сторону — а она огрызалась, кусалась, но все-таки ушла… А если бы Несса не подалась вчера к старой Агарье (кстати, бабулька встретила его с такими хитрым видом, словно не ожидала лекарства ни от кого другого) и не принесла ему весть об эпидемии — ну так и вымерли бы Кучки, и он, отправившись туда зимой, обнаружил бы только трупы в домах да на улицах…

Когда Несса вынула из печи горшок с кашей, то Андрей уже крепко спал. Несса поставила горшок на стол и, присев рядом с Андреем, осторожно погладила его по руке. В неясном свете осеннего дня лицо Андрея казалось другим, но в то же время странно знакомым. Несса всмотрелась и тихонько ахнула.

Сейчас Андрей был удивительно похож на Заступника — такого, каким Его писали на иконах. Впрочем, после всех сегодняшних событий это было неудивительно.

Выспаться Андрею не удалось. Вскоре в дверь дома Нессы осторожно постучали. На пороге обнаружился владетельный сеньор Боох, в парадном одеянии и с охраной, а во дворике толпились разнаряженные как на праздник селюки — целая процессия явилась, и некоторые даже держали в руках иконы. Владетельному сеньору следовало отдать должное: придя к храму, где Андрей раздавал лекарство, Боох не стал расталкивать селюков, чтобы получить быстрое исцеление, а спокойно дождался своей очереди и потом еще спросил, не нужна ли какая помощь уважаемому лекарнику.

— Здравствуй, девица, — сказал Боох. — Лекарник в доме?

— В доме, отдыхает, — ответила Несса. Боох огорченно покачал головой.

— Отдыхает, значит… А нельзя ли его все-таки увидеть? Мы желали бы отблагодарить его за спасение деревни.

Несса нахмурилась, хотя прекрасно понимала, что спорить с владетельным сеньором не следует. Это сегодня, на волне всеобщего восторга он такой мягкий и добрый, а завтра может прийти и приказать спалить дом. При всем том, спорить ей не пришлось, потому что из дома вышел Андрей — зевающий, спросонок растрепанный, совершенно домашний и вовсе не похожий на Заступника с икон.

Если до этого селюки перешептывались, то теперь воцарилась тишина. И все — в том числе и владетельный сеньор — смиренно опустились перед ним на колени, как если бы он и в самом деле был Заступником. А Андрей даже растерялся: такого он не ожидал…

Разговоров, сплетен и догадок хватило всем и не на один день.

Наибольшей популярностью пользовалась версия Нессы. Андрей был объявлен пропавшим много лет назад из застенков столичной инквизиции лекарником Боратой, который по милости Заступника перенесся в Кучки и совершенно утратил и память о прошлом, и все лекарские умения. Как же сразу не догадались-то! — восклицали апологеты этой версии. Он же все время с травами возился: рассматривал, спрашивал, какая и от чего помогает, да как их собирать, да как сушить… Надо ли это простому мужику? Простой мужик за штанами-то своими уследить не может, а тут сразу видно, что благородный человек! Особенно мысль об аристократическом происхождении Андрея отстаивали те, кто в первые годы помогал ему управляться с хозяйством. Известное дело: дворяне печку не топят и кашу себе сами не варят. А Андрей еще учился у покойного отца Грыва чтению и письму. Скажите на милость, для чего человеку, если он селюк неумытый, обучаться грамоте? Ему и без грамоты занятия по разумению найдутся: хлеб сам себя сеять не будет, например.

Болтали также, что Андрей на самом деле — никакой не Андрей, а Заступников ангел, который спустился с небес, чтобы защищать Кучки в трудные времена. В свете этой теории становилось понятным то, что поначалу Андрей не знал простейших вещей о привычном земном быте. Любому ясно, что на небесах огородов не сажают и кур не разводят. А необыкновенный жужжащий предмет, с помощью которого Андрей лечил селюков, понятное дело, был выдан ему лично Заступником. Однако на тему ангельской сути Андрея особенно болтать не стали: очень уж пахло это дело ересью, а на костер никому из селюков не хотелось.

Владетельный сеньор Боох в болтовне не участвовал, а собирался в столицу. Кем бы там ни был бывший блаженный дурачок Андрей — давно исчезнувшим Боратой, ангелом небесным, святым исцелителем, да хоть самим Заступником во плоти — об этом, да и о чудесном излечении всей деревни требовалось сообщить в инквизиции и может быть, лично государю.

А Андрей тем временем возвращался домой вместе с Нессой. Сумрачный осенний день склонялся к раннему вечеру, и снег, что утром кружился нерешительно и робко, теперь превратился в настоящую метель. Поначалу Андрей не хотел, чтобы Несса шла с ним в такую погоду — девушке лучше было бы остаться дома, в тепле, а не шагать сейчас по заснеженной дороге, пряча лицо от ветра. Однако Несса уперлась и покинула Кучки, и Андрей, в общем-то, счел это решение правильным: если твоя мать ведьма, и ты наслала на народ мор, то лучше тебе все-таки держаться от этого народа подальше, пусть даже ты и привела к ним исцелителя. Зная нравы селюков, вполне можно было ожидать, что в самый глухой ночной час домик запылает, обложенный хворостом со всех сторон, поэтому Несса быстро собрала пожитки и решила перебраться в избушку Андрея окончательно.

— Болота не самое приятное место, но лучше жить на болотах, чем гореть в деревне — так она заявила, выходя за околицу, и Андрей не мог с ней не согласиться. Он подхватил ее мешок, и они пошли прочь. Никто их не провожал: народ праздновал избавление от эпидемии, пел и плясал, радуясь избавлению от неминуемой погибели. Конечно, Андрея звали на пир, и не один раз, конечно, селюки принесли ему подарки, от которых он смущенно отказался — но потом он как-то вдруг обнаружил, что все разошлись, оставив его: только дети какое-то время еще крутились возле дома Нессы, но вскоре разбежались и они… А сейчас селюки наверняка напиваются и объедаются. Андрей с некоторым удивлением понял, что ощущает только усталую пустоту — ничего больше. Добраться до дома и лечь спать — вот все, чего ему хотелось.

— Ты ничего не взял, — полуутвердительно сказала Несса. Андрей кивнул. Снег сыпал все гуще, и хорошо, что ветер не усиливался. Бело-рыжий лес в наступающих сумерках выглядел затаившимся полуседым животным.

— Ну и зря, — промолвила Несса. Издалека донесся печальный вой: перекликались медоеды, укладываясь в спячку. Уже два года подряд молодой медоед устраивался на зимовку неподалеку от избушки Андрея, спал неспокойно и частенько просыпался и безобразничал, пытаясь раскопать погреб. Иногда Андрей выходил утром из избушки, а медоед сидел неподалеку совершенно по-человечески и смотрел на него хитрыми темными глазами: дескать, вот он я! Особенного вреда он не причинял; Андрей оставлял ему немного каши на снегу, но медоеду она не нравилась, и он ее разбрасывал, а весной уходил, чтобы с первым снегом вернуться на знакомое место.

— Ничего, — вздохнул Андрей, натягивая капюшон пониже. — Перезимуем.

— А как тебя теперь называть? — спросила Несса. Андрей подумал, что она говорит не из любопытства, а просто для того, чтобы слышать свой и его голос в наступающем снежном вечере, чтобы не оставаться наедине с метелью, ветром и дальним воем медоедов. — Андреем или Боратой?

— Называй Андреем.

Несса кивнула и взяла его за руку — так они и шли дальше, пока не увидели всадника.

Офицер внутренних войск в зеленом камзоле внезапно выплыл из снежной завесы, будто привидение. Он едва держался в седле, кренясь то влево, то вправо, а усталая костлявая лошадка еле-еле перебирала ногами и брела, не разбирая дороги. Несса и Андрей остановились, а лошадка сделала еще несколько шагов и замерла — тогда офицер соскользнул с ее спины и свалился в снег.

Это был молодой мужчина, горбоносый и светловолосый. Левую бровь вопросительно изгибал небольшой шрам, а на посеревших впалых щеках извивались кровавые потеки слез. В правом боку камзола красовалась дыра, а зеленая ткань там почернела от крови. Несса присела рядом на корточки и сказала:

— Андрей, он не умер. Он еще жив. Дышит…

Андрей вынул из-за пазухи свой шприц и склонился было над умирающим. Тонкие бледные губы шевельнулись, и Андрей услышал:

— Yo no quiero… morir…

И Андрей сел в сугроб. Просто ноги подкосились. Окружающий мир и его самого вдруг заполнила вязкая глухая тишина.

— Андрей, ты что? — окликнула его Несса, видимо, испугавшись ошарашенного вида лекарника. — Что с тобой? Ты ему поможешь?

Андрей протянул руку и двумя пальцами осторожно раздвинул веки умирающего. Зрачок пока реагировал на свет, а его радужная оболочка была сиреневой — точно такой же, как и у самого Андрея. Еще один землянин на Дее. Еще один…

— ¿Habla usted español?[1] — выдавил он. Губы офицера дрогнули, но он не ответил. Андрей поднес шприц к его шее и нажал на кнопку подачи лекарства.

Впервые за весь день у Андрея дрожали руки. Земляк… Прошло несколько минут; офицер вдруг содрогнулся всем телом и закашлялся, давясь холодным воздухом. Андрей вздохнул с облегчением и повторил:

— ¿Habla usted español? ¿Puedes oírme?[2]

— Si[3], — прошептал офицер и больше не произнес ни слова. Андрей сосчитал пульс у него на запястье — сердце едва билось. Однако биоблокада работала, и это давало умирающему землянину шанс, тем более, если ему делали в детстве прививки. Андрей быстро расстегнул камзол, чтобы осмотреть рану в боку, но никаких повреждений там не обнаружил; зато увидел, что у офицера плотно перевязано плечо — по всей вероятности, там был вывих, а на левой стороне груди, прямо над сердцем, была аккуратно вытатуирована изящная черная роза, обвитая тонкой лентой. Медлить не следовало; Андрей торопливо застегнул серебристые пуговицы, подхватил офицера и с трудом устроил на спине лошади, которая смотрела на них печально и устало.

— Андрей, кто это? — испуганно пролепетала Несса. — Что ты ему сказал?

Андрей подхватил лошадку под уздцы и быстро зашагал вперед. Несса подалась за ним.

— Слушай, Несса. Ты когда-нибудь видела документы инквизиции?

— При чем тут инквизиция? — спросила Несса. Снегу навалило уже изрядно, надо было смотреть под ноги, чтоб не растянуться по дороге. Андрей наградил ее таким взглядом, что она решила пока не задавать вопросов и сказала: — Ну да, видела… Несколько лет назад у отца Грыва был ихний указ про колдунов…

— У них ведь роза главный символ?

Несса согласно закивала.

— Да, вернее, роза — это символ веры в Заступника… а инквизиция — шипы, которые берегут веру от зла и колдовства…

Показался знакомый поворот к дому. Среди деревьев, в низких кустах возился кто-то большой и темный; лошадка испуганно всхрапнула — наверняка, знакомый медоед укладывается спать, не обращая внимания на близкое людское жилье.

— Я т-тебе! — угрожающе произнес Андрей, прибавляя шагу. В кустах заворчали, однако никто не вышел и не бросился на путников. Офицер закашлялся и едва не свалился с лошадки; Андрей поддержал его и сказал:

— Это инквизитор, Несса. И я думаю, что в крупном чине.

Глава 12. Земляки

К ночи метель разошлась, разбуянилась — мир за крохотным окошком превратился в белую мятущуюся пелену, сквозь которую далеким солнцем маячил фонарь. Андрей всегда зажигал его на ночь: мало ли кто заблудится в лесу и сможет спастись, выйдя на свет? А в избушке было тепло и уютно, в печке весело потрескивали дрова, на столе красовалось нарезанное щедрыми ломтями холодное мясо, свежий хлеб и горшок каши с пылу с жару (если Андрей по скромности своей ничего не взял у селюков, то Несса не стала отказываться от подарков: дают — бери, а бьют — беги, как говорится), и казалось, что на свете никого и ничего больше нет: только этот старый дом и люди в нем.

На чердаке кто-то возился: с потолка посыпалась легкая труха. Несса покосилась в сторону источника шума и взяла кусок мяса.

— Домовой волнуется, — заметила она Андрею. — Не успел до холодов крышу укрепить, теперь переживает.

Андрей, доедавший кашу, посмотрел сперва в потолок, потом на лавку в углу, где, накрытый по грудь темным одеялом, лежал инквизитор — его обморок перешел в сон, и Андрей предположил, что их гость быстро поправится. Прагматичная Несса тотчас же заявила, что такой важный чиновник непременно должен будет их наградить за свое спасение и заботу, на что Андрей довольно скептически заметил, что их высокий гость наверняка в опале — потому и бежал из столицы, прихватив чужую форму и наверняка убив ее владельца. А в столице, скорее всего, свирепствует тот же самый мор — поэтому завтра, когда метель успокоится, Андрей намеревался отправиться прямиком туда со своим лекарством. Судя по выражению его лица, он бы и сегодня туда побежал, прямиком по сугробам да бездорожью, но не мог оставить раненого в бессознательном состоянии на одну Нессу.

— Домовой? Да вряд ли, просто крышу надо новую…

Несса пожала плечами. Все, даже самые маленькие дети, прекрасно знали, что в любом доме на чердаке живет домовой и следит за порядком, как строгий хозяин. Если ему все нравится, то он завивает женщинам волосы и заплетает косы, а мужикам выращивает густые красивые бороды. Ну а если домовому что-то не по нраву, то он возится, плачет и даже может придушить. А Андрей в домового не верил. А верит ли он в Заступника? — подумала вдруг Несса. Вон, икона дома всего одна, да та и приткнута в углу как-то криво…

Инквизитор шевельнулся на лавке и что-то пробормотал на незнакомом языке. Андрей вздрогнул, словно получил хорошую оплеуху.

— О чем он говорит? — полюбопытствовала Несса. — Он ведь по-нашему ни слова не сказал.

— Бредит, — коротко ответил Андрей. Не рассказывать же ей о том, что инквизитор говорит по-испански, и что они с Андреем с одной планеты… Эх, испанский, испанский — Андрей его почти забыл, а раньше знал довольно неплохо. Ну ничего, разберемся, тем более, что жители Гармонии владеют несколькими языками, а уж английский-то Андрей знает так же, как и родной русский.

— Dónde estoy?[4] — хрипло спросил инквизитор. Андрей встал, пересек комнату и сел на лавку рядом с больным. Тот открыл глаза и посмотрел на Андрея невидящим сиреневым взглядом.

— Hablan ruso? — промолвил Андрей. — Inglés?[5]

По щеке инквизитора пробежала слеза — на сей раз самая обыкновенная.

— По-русски… Да, говорю, — медленно произнес он так, словно пробовал слова давнего языка на вкус, или ему было больно говорить. — Вы русский?

— Да, — ответил Андрей и повторил: — Да, я русский.

— Господи… — прошептал инквизитор. — Не верится…

Андрею тоже не верилось. В нем настолько смешались самые разные чувства, что он не мог дать какого-то названия этому водовороту.

— Я Александр Торнвальд, — сказал инквизитор едва слышно. Выражение его лица было странно удивленным, словно он не ожидал, что сможет произнести собственное имя на своем родном языке. — Для местных — Шани Торн, бывший глава инквизиции Аальхарна. Сюда сослан двадцать лет назад по обвинению в тройном убийстве. А вы?

Значит, мой земляк — убийца, подумал Андрей. Подождите, а сколько же ему лет? Не мог же он ребенком отправить на тот свет троих… Торнвальд словно прочитал что-то на лице Андрея, потому что добавил:

— Я убил свою беременную мачеху. Она подвешивала меня в петлю, когда отец уходил на службу, — узкая аристократическая кисть с тяжелым перстнем на пальце чуть сжала горло, — вот здесь. Потом я не выдержал.

— Понятно, — кивнул Андрей. — Немало вам пришлось пережить…

Инквизитор прикрыл глаза.

— Немало…, - согласно промолвил он. — Вам, я так полагаю, не меньше. Вы врач?

— Кольцов Андрей Петрович, бывший главный врач Московского окружного военного госпиталя, — откликнулся Андрей. — Сослан десять лет назад за синтез и употребление наркотического вещества. Сейчас спецслужбы используют его в качестве сыворотки правды.

Губы инквизитора дрогнули в слабой улыбке.

— Нам нужен был химик, — произнес Торнвальд. — Андрей Петрович, в столице эпидемия…

Когда он говорил эти слова, умирающую столицу заметало снегом. Никто не зажег фонарей на улицах, и город казался темной тушей издыхающего от заразы зверя, чья плоть уже начала гнить изнутри. Люди заперлись в домах и, живые, лежали в своих кроватях словно мертвецы. А снег заносил улочки и площади, поленницы дров для казни еретиков и ведьм, храмы и публичные дома — словно кто-то наверху дал задание заковать город в ледяной морозный саркофаг, чтобы память о нем исчезла навеки. Андрею, сидевшему сейчас в теплом уюте избушки, вдруг привиделась столица, в которой он никогда не был — люди в ней казались тусклыми огоньками свечей, которые задувало незримым ветром.

— Болезнь Траубера, — сказал Андрей. — Редактированная версия бубонной чумы, которую раскидали по задворкам космоса. Кто бы мог подумать, что нас с вами забросило на могильник.

Лицо инквизитора болезненно исказилось.

— Я санкционировал строительство храма на месте консервации вируса, — признался он. — Клянусь, я не знал…

— Не вините себя, Александр, — сказал Андрей. — Вы сможете завтра с утра поехать со мной в столицу? Я смог синтезировать биоблокаду. Хватит на всех.

— Разумеется, — Торнвальд хрипло откашлялся и предложил: — И, Андрей Петрович… обращайтесь ко мне на «ты», пожалуйста…

— Хорошо, — кивнул Андрей и отошел к столу — налить в кружку травяного отвара для своего пациента. После прививки биоблокады для скорейшего выздоровления всегда рекомендовалось обильное питье. Несса сидела в углу и с невероятным любопытством смотрела то на лежащего Шани, то на Андрея. Ей ужасно хотелось узнать, о чем же они разговаривали на непонятном, но очень красивом языке.

— Это кто все-таки? — не вытерпев, спросила она у Андрея. — Солдат или инквизитор?

— Инквизитор, — подал голос Шани и для пущей достоверности потыкал пальцем в свою татуированную розу. Несса невероятно засмущалась и опустила глаза.

— Простите, господин, — промолвила она. — А камзол солдатский тогда откуда?

— Несса! — укоризненно сказал Андрей. Вот ведь любопытная девчонка! Шани собрался с силами и сел на лавке — судя по тому, насколько осторожно он обращался с забинтованным плечом, ему было не слишком-то хорошо — и ответил:

— Это камзол капитана, который должен был отвести меня на казнь.

От таких новостей Несса натурально раскрыла рот.

— А разве инквизиторов казнят? — осведомилась она. Судьба капитана ее явно не интересовала. Шани печально усмехнулся и кивнул:

— Мы горим точно так же, как и еретики, — грустно заметил он.

Метель усиливалась, и фонарь во дворе погас. Несса, устав слушать речь на незнакомом языке, подалась спать, а Шани и Андрей все сидели над кружками с нетронутым отваром и разговаривали о своей до-аальхарнской жизни и том, что произошло с ними за эти годы на Дее. В итоге Шани спросил:

— Скажите, Андрей Петрович, а почему вы раньше никого здесь не лечили?

Андрей задумался, глядя в метельный мрак за окном. Действительно, почему? Он же врач — что мешало ему, выучив язык, стать лучшим целителем Аальхарна и вытащить несчастную страну из болезней, которые приходили каждую зиму, то легкие, то тяжелые… Разве не мог он синтезировать биоблокаду десять лет назад да по свежей памяти?

— Наверно, потому, что при мне всегда проповедовали принцип невмешательства в чужие дела и жизнь, — произнес он, когда молчание стало уже неприличным. — И потом, это все-таки другая планета, а я не специалист по болезням гуманоидов. Но болезнь Траубера пришла сюда из моего мира, — он криво усмехнулся и закончил, — и некому было ее уничтожить, кроме меня.

— Интересно вы рассуждаете, доктор, — произнес Шани, и Андрей поежился: землянин перед ним растаял — за столом сидел инквизитор: очень неприятный, надо сказать, человек: образованный, въедливый и готовый ловить собеседника на противоречиях. — Тогда спрошу еще, раз уж у нас такой откровенный разговор завязался: отчего вы не пошли в город? До столицы не так уж и далеко. А вас, я так понимаю, выкинуло неподалеку от Кучек, ну вы тут и осели. Блестяще образованный человек, врач — и настолько банально кукует на болотах с непромытой деревенщиной… Странно. Я понимаю, что общество аальхарнских ученых на нынешнем этапе развития науки для вас с вашими знаниями что-то вроде песочницы, но все же…

Андрей улыбнулся.

— Это же совершенно другой мир, Саша. Я не имел представления о самых элементарных делах и фактах. Представьте, я даже не знал, как приготовить еду в печке, потому что ни разу не видел ни печки, ни горшков, ни котелка… Как бы я пришел в город, не зная даже основных принципов здешней жизни? Меня бы поймали и отправили на костер, обвинив в уйме «приятных» вещей.

— Вот, — Шани прищурился. — Вот и корень проблемы. Вы попросту боялись: охранцев, моего ведомства, да Заступник там знает, чего еще, и все эти десять лет вами руководил страх. Я понимаю, сгореть никому не хочется…, - он помолчал, пристально рассматривая разбухшие от кипятка травы в своей кружке. — Другое дело, как вы отважились этот страх преодолеть.

— Не знаю, — пожал плечами Андрей. — Наверно, понял, что если останусь в стороне, то окончательно утрачу право быть собой. А ради этого права я уже потерял однажды и семью, и дом.

Шани мотнул головой в сторону угла, где посапывала Несса.

— Дочь ваша? — спросил он.

— Нет. Ее мать забили камнями как ведьму, а Несса сбежала из деревни и прибилась сюда. Кстати, местные решили, что это она наслала мор — мстила за мать.

— Когда приедете в столицу, то не рассказывайте никому эту душевную историю, — посоветовал Шани, — а то загубите и ее, и себя. Представьте себя ее законным отцом — так вам обоим будет лучше.

И будто бы воочию Андрей внезапно увидел события десятилетней давности.

…Двери в камеру перехода еще были закрыты, но команда отправки в защитных комбинезонах уже возилась рядом с ними, завершая необходимые приготовления. Андрей с удивлением заметил, что особист, приходивший к нему, тоже находится в зале и выглядит на удивление взволнованным, словно процесс отправки осужденного в Туннель на его памяти происходит впервые. Один из охранников передал Андрею мешок с пакетом Милосердия; Андрей взвесил его в руке — легкий, ссыльным много не положено — и забросил на плечо.

— Волнуетесь, Андрей Петрович? — спросил особист. В его серых глазах Андрей прочел настоящее — и потому неожиданное и странное беспокойство.

— Не знаю, — пожал плечами Андрей. — Не знаю…

— Я не даю вам какого-то особенного задания, — повторил особист свою недавнюю реплику, — однако…, - он помолчал; команда отправки уже закончила приготовления, но Андрею почему-то было ясно, что пока особист не закончит разговор, двери камеры не откроются. — Его зовут Александр Торнвальд. Если он жив, то сейчас ему двадцать. Высокого роста, европейский типаж, блондин, глаза голубые. Из особых примет шрам на левой брови, шрам на животе после операции аппендицита, родимое пятно на правом запястье. Конечно, я не думаю, что вы с ним встретитесь, Андрей Петрович, и не даю специального задания на поиск… Но если вы все-таки найдете этого человека, то вручите ему передатчик. Не сочтите за труд.

Андрей усмехнулся, попытавшись вложить в ухмылку все доступное ему презрение. Человек на пороге смерти имеет на это право. Однако особист проигнорировал эту весьма выразительную гримасу.

— Всего доброго, Андрей Петрович.

И двери открылись.

…- Задумались, Андрей Петрович?

Андрей встрепенулся. Шани по-прежнему сидел на лавке с кружкой травяного отвара в руке; видимо, он задал какой-то вопрос, который Андрей, заблудившись в воспоминаниях, благополучно пропустил мимо ушей.

Шрам на животе у него действительно был.

— Есть немного, — сказал Андрей. — Знаешь, Саша, у меня есть для тебя посылка с Земли.

Шани вскинул брови.

— Посылка? От кого?

Андрей не ответил. Он встал с лавки и полез в свой заветный мешок, где десять лет своего часа дожидался передатчик, тщательно завернутый в ткань арестантской рубашки. Тонкая пластинка послушно скользнула в руку; Андрей на секунду замешкался, но потом развернул сверток и передал устройство Шани. Тот осторожно отставил чашку в сторону, покрутил подарок в пальцах, осматривая и изучая, а затем кивнул:

— Судя по всему, базовый передатчик. Такие стали выдавать разведчикам на планетах с низким уровнем комфортности. Передает сигнал в пункт управления, а оттуда уже высылается капсула эвакуации.

— Вот именно, — подтвердил Андрей. — Человек, который мне его вручил, очень хотел, чтобы я отдал его тебе.

Шани очень нехорошо прищурился, словно вспомнил о том, что давно бы хотел забыть. Андрей подумал, что ведьмы от такого взгляда должны сразу сознаваться во всем, что сделали и не сделали.

— Андрей Петрович… — голос Шани, тихий и какой-то растерянный, что ли, совершенно не соответствовал лютому стылому взгляду и закаменевшим скулам. — Вы хорошо помните того человека?

— Блеклый какой-то, — пожал плечами Андрей. — Типичный сотрудник секретной службы. Белесый такой, волосы назад зачесаны. Очень аккуратный костюм. Но внешность совершенно незапоминающаяся.

— Понятно, — кивнул Шани. Теперь он выглядел потерянным и очень несчастным: таким шеф-инквизитора явно никогда не видели. Андрей заметил, что пальцы Шани, сжимающие пластинку передатчика, дрожат. — Знаете, Андрей Петрович… Возьмите эту дрянь и утопите в болоте. Пожалуйста.

Андрей утвердительно качнул головой.

— Вообще-то это правильно, — сказал Шани, когда пластинка передатчика уже была убрана Андреем на прежнее место, а травяной отвар все-таки выпит. — Знаете, за время здесь я понял, что людьми движет только инстинкт самосохранения. Нам толкуют про мораль, идеи, праведность и неправедность, Заступник сказал, что блажен тот, кто голову положит за други своя…

— Это не Заступник, — поправил Андрей. — Это из Библии.

— Да? Ну ладно, допустим. Тем не менее, вы, блестящий доктор, гуманист и идеалист, не захотели стать спасителем целой страны, которая тонет в дерьме. А потому, что вам на костер не хочется. Известно ведь, что болезни лечатся целованием чудотворных икон, а тут вылез неведомо откуда лекарник и давай какие-то уколы делать. Да на костер его, и всего-то делов. И про невмешательство вы, доктор, слукавили… где же тут невмешательство, если в вашу совершенно частную жизнь залезли самым непристойным образом? Ну хотите вы принимать наркотики — кого, кроме вас, это касается? Так ведь нет…

— Пожалуй, ты прав, — не стал спорить Андрей. Он задумчиво смотрел в темную от времени столешницу и бездумно скользил пальцем по древесному рисунку. — Однако наступает момент, когда нужно действовать вне всяческих инстинктов. Тебе ведь нельзя в столицу, не так ли? Первый же патруль тебя если не пристрелит, то бросит в тюрьму. И ты тоже пойдешь на костер — по меньшей мере, за убийство того капитана, — он мотнул головой в сторону камзола. — Но завтра с утра мы с тобой поедем в столицу — спасать тех, кого еще можно спасти.

Шани кивнул.

— Да, поедем. Потому что люди… наверно. Да и вообще, — он поболтал остатками отвара в своей кружке, — странную мы с вами тему выбрали для разговора.

И с этими словами он уснул. Кружка выскользнула из его пальцев и скатилась на колени, травяной отвар расплескался, но Шани этого не заметил. Андрей осторожно взял кружку и посмотрел в окно — метель заканчивалась, а ночь стала белой-белой, и на небе проглянула луна сквозь хлопья уходящих на юг туч. Поставив кружку на стол, Андрей стал собираться на улицу — надо было зажечь фонарь.

В воздухе еще мелькали снежинки, но метель уже миновала. Маленький дворик и огород Андрея превратились в белую страницу, еще не тронутую чернилами людских и звериных шагов. Андрей обернулся на избушку: казалось, она надела огромную песцовую шапку. На снег падало золотое пятно — квадрат окна, а кругом было тихо-тихо: не шумели деревья, не ворочались в лесу звери, даже ветер не свистел. Андрей прошел к фонарю и вынул из кармана огниво. Надо же, когда-то он не знал, что подобная вещь в принципе существует, а теперь пожалуйста, обращается с ней споро и ловко — вот и фонарь зажегся. Довольно улыбнувшись, Андрей спрятал руки в карманы и огляделся. Все спало, и тишина стояла такая, словно мир еще не родился. С низкой ветки кривенькой яблони оторвался лист и неслышно упал на снег — на белой странице возникло первое слово…

Андрею вспомнилось, как они с семьей проводили отпуск в горах — было так же снежно и звонко; казалось, что человеческое дыхание слышно за много миль. Инга тогда носила короткую шубку из лисицы. Андрей смотрел на нее и думал, что на самом деле она фея этих гор, снега, безмолвных караульных сосен в белых шапках — что это сон, который вот-вот растворится в наступающем утре. Так оно и случилось. Сейчас, стоя на опушке леса на крохотной планетке за несчетное количество световых лет от Земли, он не был уверен, действительно ли существовала та женщина в рыжей шубке и те мальчишки, что строили снежную крепость и решали, кто будет гарнизоном, а кто — захватчиками.

В груди что-то неприятно сжалось, и на какое-то время стало трудно дышать. Андрей распахнул куртку, давая доступ воздуху, и некоторое время стоял, не шевелясь. Воспоминание угасло, словно и не приходило.

Еще один лист не выдержал тяжести снега и слетел на землю. Теперь на белом поле возникала фраза, словно невидимый автор начинал черновик новой повести. Андрей усмехнулся — вряд ли кому-то захочется написать о нем. По большому счету Шани прав: ссыльный врач, рохля и интеллигентский нюня, чьих сил и умственных способностей хватило только на сидение на болотах, вряд ли будет кому-то интересен. Ни как личность, ни как предмет искусства. Однако есть ли смысл переживать по этому поводу?

Тучи окончательно рассеялись, и в черноте неба проступили крупные звезды, свежие, будто умывшиеся в снегу. Память снова унесла Андрея в прошлое — в тот день, когда Витька, самый творческий и взбалмошный тип из их университетской компании прошел операцию и вживил в себя фотоаппарат. «Просто, как все гениальное, — сказал он тогда. — Смотришь, видишь что-то интересное и все, что тебе надо — это просто моргнуть и получить отличный снимок. Кстати, есть уйма опций для обработки изображения». Интересно, жив ли еще его старый друг, и захотел бы он сейчас сфотографировать это высокое холодное небо, усеянное незнакомыми землянам созвездиями. Вон там — длань Заступника, по ней узнают, где север. А там, над лесом, восходит Победитель Змеедушца — вон, изогнулся весь…

Почему он вообще думает об этом? Десять лет ведь старался не вспоминать, и это прекрасно удавалось, а теперь вот стоит в снегу и захлебывается в памяти. Или это появление земляка — молодого мужчины с насквозь промороженным циничным взглядом профессионального убийцы — настолько растревожило бывшего врача? Темные воды поднимаются все выше и выше, он вот-вот утонет: маленькая коричневая родинка у Инги под лопаткой, сыновья, озаренные вечерним солнцем, гоняют в футбол по двору, его сестра танцует вальс, статья доктора Кольцова в «Науке и жизни», умопомрачительный запах цветущей сакуры под окнами дома, счастливая монетка в кармане пальто…

Андрей не сразу понял, что плачет — настолько это было странным и для него, в общем-то, неестественным. Все это глупая сентиментальность, подумаешь, постаревший бывший интеллигент вспомнил молодость, — пытался сказать он себе, но тихие скупые слезы никак не желали останавливаться. Наконец, ему удалось взять себя в руки; Андрей провел рукавом куртки по лицу и вдруг понял, что стоит здесь не один.

Он обернулся к дому и увидел Нессу. Та стояла в дверях, совершенно позабыв о том, что с открытой дверью дом выстуживается, и смотрела на Андрея, приоткрыв от изумления рот.

— Ты что? — спросила она, когда Андрей обернулся. — Андрей, ты что, плачешь?

Сказано это было так, словно Несса была скорее готова поверить в явление всех сил Заступниковых в Кучки, чем в мужские слезы.

— Нет, — соврал Андрей, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нет, с чего ты взяла…

Несса закрыла, наконец, дверь и подошла к Андрею. Глядя в ее встревоженное лицо, он вдруг понял, что она повзрослела за эти несколько месяцев, превратившись из ребенка в девушку…

— Ни с чего и не взяла, — сказала Несса. — Ты завтра в столицу поедешь?

— Поеду, — кивнул Андрей. — Там ведь люди умирают. А моего лекарства хватит на всех.

— Поняла, — Несса поежилась, плотнее запахнула доху, подаренную сегодня днем кем-то из спасенных односельчан и голосом, не оставляющим места для возражений, заявила: — Я с вами.

— Не выдумывай, — нахмурился Андрей. — Ты останешься тут, и все. Потому что послезавтра к вечеру я вернусь и буду очень голодный. А ты приготовишь ужин.

Несса надулась.

— Кто б сомневался, что будешь голодный, — буркнула она. — А все ж я с тобой поеду. У меня порода такая, что не переупрямить.

Андрей вздохнул. Он уже успел убедиться в фамильном упрямстве Нессы. Пожалуй, Шани прав — надо в самом деле ее удочерить… Она даже чем-то на него похожа, вот и складка между бровей такая же.

— Кто б сомневался, что не переупрямить, — сказал он в лад. — Но дело в том, что мы едем на верную смерть. Наш с тобой гость — преступник и убийца, и я думаю, что охранцы с удовольствием вздернут его на первом же столбе. Ну и меня с ним рядышком подвесят за компанию. А я не хочу, чтобы с тобой случилось плохое.

Несса охнула и обвела себя кругом.

— А вид у него благородный, — заметила она. — Ясно, что знает вежество. Андрей, а ты когда был Боратой и в столице жил, то знал его?

— С чего ты взяла? — спросил Андрей.

— С того, — ответила Несса, — что говорите вы, будто знакомые. И не по-нашему.

Андрей усмехнулся и кивнул.

— Ничего от тебя не утаить. Да, знал. Но немного.

— Что ж, совсем дурной человек?

Андрей пожал плечами. Не всякий десятилетний мальчик схватит топор и зарубит мачеху, пусть она его и истязала. Далеко не всякий. И не каждый потом пойдет на службу в инквизицию — это работа только для определенного склада личности.

Я бы не поворачивался к нему спиной, подумал Андрей, но вслух сказал:

— Не то что бы дурной. Особенный.

— Я и вижу, — нахмурилась Дина. — Особенный. Как зыркнул на меня своими глазюками, я чуть душу Заступнику не отдала, — она помолчала, а потом промолвила: — И вот как тебя одного с ним отпускать? Зарежет, как того капитана, а лекарство отберет.

— Не зарежет, — тихо произнес Андрей. — Не волнуйся.

С этими словами он обнял Нессу за плечи и двинулся к дому. Холодало, а звезды становились все крупнее и ярче.

Если бы Андрей обернулся, то он увидел бы, как с ветки яблони срывается последний лист и, упав на снег, в общество своих собратьев, образует на белом поле подобие русской буквы «А», словно кто-то невидимый решил, что судьба ссыльного врача интересна и достойна романа.

Но Андрей не обернулся.

Глава 13. Отчаяние

Андрей, земное воплощение всемилостивого и всеблагого Заступника, избавитель Аальхарна, величайший исцелитель и спаситель, сидел за чтением старинного аальхарнского труда по философии — безымянный автор остроумно и элегантно доказывал множественность обитаемых миров — когда в дверь его роскошно обставленного кабинета в Зеленом дворце осторожно постучали, и на пороге появился смущенный и угрюмый Коваш, теребивший в руках теплую зимнюю шапку. Его мрачное лицо выражало крайнюю степень отчаяния.

— Господин, позвольте…

— Что случилось? — спросил Андрей. Коваш сокрушенно покачал головой.

— Пойдемте со мной, господин… Пожалуйста. Он совсем плох…

И Коваш едва не расплакался.

Таверна «Луна и Кастрюля», заведение средней руки, но с претензией на определенное изящество, была полна народу — люди отмечали вечер перед Рождением Заступника, пили традиционную горячую брагу с пряностями и зажигали свечки возле пушистого рождественского дерева. Вошедших Андрея и Коваша приветствовали радостными воплями, аплодисментами и стуком кружек по столам: после того, как Андрей два месяца назад появился в столице и быстро остановил самый жестокий мор за всю историю Аальхарна, его окружили невероятным почетом и чуть ли не на руках носили. Вот и сейчас завсегдатаи «Луны и Кастрюли» дружно принялись поздравлять его с праздником, звать за свои столы, а хозяин таверны уже бежал к нему с кружкой самого лучшего пива. Андрей пожал несколько протянутых рук, но ни с кем пить не стал: Коваш повлек его в дальний угол таверны, откуда доносилась музыка.

Бывший шеф-инквизитор Шани Торн сидел на лавке и, аккомпанируя себе на драбже — местной разновидности гитары, пел совершенно нетрезвым, но довольно приятным голосом романс на стихи Пушкина — «Что в имени тебе моем» — в собственном переводе на аальхарнский. На столе красовалась целая батарея опустошенных пивных кружек и блюдо с нетронутыми ломтями мяса; компанию Шани составляли несколько нетрезвых рыжеволосых красоток полусвета, расположившихся вокруг него в самых вольготных позах.

— Вот видите, господин мой… — вздохнул Коваш. — Совсем с ним беда.

После того, как эпидемия закончилась, Шани, как бывший под судом, был освобожден от должности шеф-инквизитора, хотя не утратил ни уважения, ни почета — это ведь именно он привел Заступника Андрея в столицу. Когда жизнь вошла в привычное русло, Шани, который до того помогал Андрею ухаживать за больными, вдруг сорвался и ушел в запой. Усталый, измученный, опустошенный, теперь он ничем не напоминал того шеф-инквизитора, которого знала вся столица: в нем будто совсем ничего не осталось от прежнего решительного и волевого человека. Пытки, эпидемия и смерть Дины подкосили его и сломали; Шани сейчас ничем не занимался и в основном проводил время за тем, что пропивал и прогуливал свое огромное состояние. Коваш теперь был при нем кем-то вроде добровольной няньки; увидев, что за праздничный вечер Шани перекрыл свою двухдневную норму по спиртному, заплечных дел мастер кинулся к Андрею, полагая, что только тот способен хоть как-то исправить ситуацию к лучшему.

Андрей дослушал романс и сел напротив Шани. Бывший шеф-инквизитор окинул его мутным сиреневым взглядом, ничего не сказал и основательно приложился к своей кружке. Его спутницы смотрели на него с искренним сочувствием: история инквизитора и колдуньи ни для кого в столице не была секретом, и уже успела войти в довольно дурно написанный куртуазный роман (что, впрочем, не мешало чувствительным аальхарнцам зачитывать его до дыр) — сам же Шани теперь пользовался всеобщей девичьей и дамской любовью: восторженные женщины видели в нем идеал страдающего рыцаря, хранящего верность своей возлюбленной. Впрочем, женского пола бывший шеф-инквизитор при этом отнюдь не чурался, отличаясь полной неразборчивостью в вопросе и не видя разницы между белошвейками с Птичьей улицы и благородными дамами. Яравна сбилась с ног, подбирая подходящие кандидатуры — рыжих или светловолосых девушек с бледной кожей, и потирала руки в предвкушении прибыли.

— Ваша бдительность… — произнес Коваш, едва не плача. — Пойдемте домой.

— Какая я тебе «ваша бдительность», — проворчал Шани, лениво перебирая струны драбжи и подкручивая колки. — Твоя бдительность теперь Крунч Вальчик. Маньяк. Извращенец. Люди! — внезапно воскликнул он на всю таверну. — Вы знаете, что эта сволочь творит?

Народ в таверне сочувственно и понимающе покачал головами. Садистские наклонности нового шеф-инквизитора не составляли для столицы тайну, и из каналов пару раз вылавливали изуродованных жертв его развлечений — это были совсем молодые девушки, даже не вошедшие в брачный возраст. Спьяну Шани уже не раз и не два на людях громогласно выдавал подробности личной жизни и приватных пристрастий нового шеф-инквизитора, за что однажды был крепко побит неизвестными — как раз после этого случая, обнаружив бывшего патрона лежащим в кровавой луже, Коваш и стал его добровольным телохранителем и чуть ли не нянькой.

— Ваша бдительность! — взмолился Коваш. — Ну не надо! Пойдемте домой, пожалуйста…

— Саш, может быть, хватит? — по-русски сказал Андрей. Шани хрипло рассмеялся и, обхватив голову руками, опустился на залитый брагой стол — Андрей понял, что он плачет.

— Me odio a mí mismo, — услышал Андрей. Коваш в жесте отчаяния прижал ладони к щекам и качал головой: Андрею мельком подумалось, что наверно никто в Аальхарне еще не видел заплечных дел мастера, страх и ужас ведьм и еретиков, в таком сокрушенном состоянии.

— Саш, — позвал Андрей. — Ну будет, будет… Успокойся. Хватит, это чересчур уже.

Шани всхлипнул, провел по щеке, стирая слезу, и щелкнул пальцами. Пышногрудая разнаряженная по поводу праздника служанка тотчас же поднесла ему очередную кружку, к которой Шани немедленно шумно присосался.

— Гремучая Бездна вас побери! — рявкнул на него Коваш. — Что творите-то!

Шани осторожно поставил кружку на стол и жестом велел Ковашу садиться. Тот подчинился, послушно опустившись на лавку рядом с Андреем; Шани посмотрел сперва на одного, потом на другого и совершенно трезвым голосом произнес:

— Господа, я ненавижу себя и хочу умереть. Самоубийство — грех, на суде Заступник не простит мне этого, поэтому я избираю самоубийство в рассрочку. Прошу вас не беспокоиться и не принимать более участия в моей судьбе. По законам Аальхарна я являюсь дееспособным гражданином, осознаю все, что делаю и не собираюсь останавливаться.

Произнеся эту торжественно-напыщенную речь, Шани уронил голову на стол и захрапел. Коваш смотрел на него с тоской и жалостью.

— Загубили человека, мой господин, — сказал он Андрею. — Не был он таким. Никогда. Чтоб его бдительность, как пьянь какая-нибудь подзаборная, в святой праздник упивался… Загубили. Кончился он.

Коваш утер кулаком нос и продолжал:

— Знаете, господин мой, его бдительность хотел в монастырь уйти. В Шаавхази, где воспитывался. Это на северах, глушь глухая.

Андрей вынул из кармана пистолет для инъекций и зарядил в него одну из предусмотрительно захваченных с собой капсул. Вывести алкоголь из организма, потом на всякий случай прокапать одним из неплохих местных медикаментов, и через неделю все будет в порядке.

— Наверно, так было бы лучше, — сказал он. — В монастыре жизнь другая, успокоился бы…

— В том и дело, — вздохнул Коваш. — Запретили ему в монастырь. Ибо состоял под судом инквизиции как еретик и пособник ведьмы, и спасибо еще, что не сожгли. Только то его от костра и спасло, что вас привел… И беглец он, и колдун, и все, что ни пожелаете… А в монастырь ведь всем можно. Разбойникам можно, бандитам можно, извергам навроде нового моего начальника можно. А ему нельзя. Потому и пьет.

Андрей сокрушенно покачал головой и нажал на кнопку шприца. Раздалось тихое жужжание; Шани встряхнулся и посмотрел по сторонам уже осмысленным взглядом.

— Ну вот, — сказал он печально. — Трезвый, черт побери, как стекло. Надо все начинать сначала.

— Ваша бдительность! — взмолился Коваш. — Ну не надо!

— Он прав, Саша, — сказал Андрей по-русски. — Так ты ничего не добьешься и ничего не изменишь.

Шани пододвинул к себе блюдо с давно остывшим мясом и принялся есть. Завсегдатаи таверны хором распевали рождественские гимны. Служанка сунулась было с кружкой пива, но Коваш посмотрел на нее так, что она мигом унеслась за стойку, пыля разноцветными юбками и испуганно оглядываясь.

— Ты думаешь, я не знаю? — устало спросил Шани. — Не вижу, куда иду? Прекрасно вижу, прекрасно понимаю. Но и ты пойми: вот был свет, и погас. На моих глазах, между прочим, погас… И я сейчас нахожусь в полной темноте, и так теперь будет всегда.

Пронзительная жалость стиснула сердце Андрея. Он вспомнил, каким был Шани совсем недавно — когда они приехали в столицу, и он, тотчас же схваченный на кордоне, с заломленными руками и пистолью охранца у головы, воскликнул: «Сперва лекарство примите! Я привез лекарство!» — а потом, когда Андрей сделал уколы всем людям на заградительном посту, бывший шеф-инквизитор спокойно добавил: «Ну что ж, теперь можете меня расстрелять, если хотите». И нарочито небрежным жестом сбросил камзол в снег, оставшись в одной рубашке — нате, мол, стреляйте.

Разумеется, никто стрелять не стал…

— Я понимаю твое горе, — произнес Андрей. — И вижу, насколько тебе больно. Но пойми, что так ты ее не вернешь. И ничего не исправишь, напиваясь и перебирая шлюх.

Шани очень неприятно ухмыльнулся.

— Как будто я что-то исправлю, если буду вести праведную жизнь, — проронил он. — Мне ее и запретили, кстати, личным указом государя и Аальхарнским уголовным законодательством. Поэтому будет так, как есть. В конце концов, сегодня праздник, и в столице все напиваются и перебирают шлюх.

Словно в подтверждение его последней фразы рождественские гимны сменились разухабистыми куплетами с нецензурщиной. Некоторые гости радостно пустились в пляс.

— И что ты предлагаешь мне делать? — горько произнес Шани уже на аальхарнском. Видимо, ему надоело, что Коваш сидит и таращит на них глаза, не понимая ни слова из сказанного и тревожась из-за этого еще больше. — Работы у меня нет. Даже от преподавания отстранили. В монастырь уйти не могу. Разбойным промыслом брезгую, да и не вижу в нем смысла, при моем-то состоянии. К наукам и искусствам не имею склонности. Все.

— Может быть, пора отправляться домой? — предположил Андрей и протянул Шани пластинку передатчика. Коваш еще сильнее выпучил глаза на диковинный предмет, а Шани нахмурился, но произнес совершенно спокойно:

— Значит, в болоте ты его не утопил…

— Не утопил, — подтвердил Андрей. Шани взял пластинку, повертел в пальцах.

— Знаешь, кто был твой особист? — спросил он и сам не заметил, что снова перешел на русский. — Я так полагаю, что Максим Сергеевич Торнвальд, мой батюшка. Белесый, невзрачный… незадолго до второй женитьбы он как раз начал сотрудничать с Федеральной Службой Безопасности Гармонии. А от меня он отказался… точно так же, как и твои чада и домочадцы — от тебя. Тогда зачем ему все это затевать?

— Не знаю, — пожал плечами Андрей. — Может быть, он раскаялся и жалеет о своем отречении. Дея закрыта для земных полетов, десант сюда высадить нельзя, так что этот передатчик — единственный способ извлечь тебя отсюда.

— Думал бы он раньше… Я всю сознательную жизнь прожил здесь. Что мне делать в Гармонии? Ни я к ней не приспособлюсь, ни она ко мне, — Шани взял с лавки драбжу и снова принялся пощипывать струны: звуки у него выходили печальными и тихими. — Поэтому кину я лучше эту дрянь в печку — на тебя, Андрей Петрович, в этом вопросе положиться нельзя. И будем считать, что жизнь удалась, причем у нас обоих.

В это время в таверну стремительным шагом вошла пышнотелая и немолодая, но очень ухоженная дама с хитрым острым личиком, высоко взбитой прической с фальшивыми жемчугами и кокетливой мушкой на правой щеке. Скользнув быстрым взглядом по заведению, дама подхватила пышные юбки дорогого платья и поспешила к столу Шани. Бархатная сумочка на запястье хлопала по ее широкому бедру. Андрей заметил, что Коваш при виде дамы сурово поджал губы и нервно застучал пальцами по столешнице.

— Мой господин Андрей, ваша бдительность, добрый вечер, — дама склонилась пред Андреем в глубоком реверансе, а затем просочилась за стол и присела рядом с Шани. — Во-первых, как и заказывали: из Амье, нынешнего года, отличное качество, — из сумочки был извлечен небольшой деревянный ларчик с золотым листком на крышке; Шани отвлекся от своей драбжи и приоткрыл его — в душном воздухе таверны опьяняюще повеяло приторно-сладким травяным запахом.

— Наркотики, — обреченно произнес Андрей. Шани безучастно кивнул и полез в карман — несколько золотых кругляшков перекочевали в сумочку.

— Благодарю, ваша бдительность, — сказала дама. — Только не смешивайте со спиртным, в чистом виде лучше усваивается. Если с вином, то утром будет сильно голова болеть.

— Я в курсе, — сказал Шани. — Что еще?

— Яравна, сука ты старая, — не вытерпел Коваш. — Да я ж тебе все зубы твои гнилые пересчитаю, шалава! Что ты привязалась-то к нему, что не уймешься никак?

Яравна окинула его презрительным взглядом.

— Вот только урода спросить забыли, — язвительно и спокойно проронила она, скрестив руки на груди: когда такой жест делали мужчины, то это значило, что назревает драка. — В няньки записался? Ну так и сиди себе, не лезь.

— Я так полезу, что завтра тебя на дыбе растяну, — пригрозил Коваш. Лицо Яравны скривилось в брезгливой гримасе.

— Ты есть никто, мусор и сброд, и место твое возле сброда, а я благородная дама и фрейлина государыни, — сказала она. — Ты при мне стоять должен, а не зад на лавке отсиживать, — Коваш хищно оскалился, а Яравна отвернулась от него, взяла Шани под руку и заговорила: — Во-вторых, ваша бдительность, нашла прекрасную девушку. Молоденькая, очень хороша собой и в перспективе расцветет в потрясающую красавицу. Пусть русоволосая, но зато голубоглазая, стройная, весьма достойного воспитания, хоть и из мещан. Говорит, кстати, что знакома с вами, пусть и мельком.

— Вот как, — безразлично проронил Шани. Коваш с мольбой уставился на Андрея: ну сделай же что-нибудь!

— Показать ее, ваша бдительность? — продолжала Яравна. — Она ждет.

Шани так же безразлично кивнул, и сводня выскользнула из-за стола и кинулась из таверны — живой товар ждал ее на улице.

— Ваша бдительность, не надо, — умоляюще проговорил Коваш. — Пойдемте домой. И праздник сегодня большой… грех это.

Шани взял драбжу и наиграл первые аккорды знаменитого в Аальхарне уголовного романса «Ходил я, мальчик, да по краю…» Андрей подумал, что все, что они могли бы сказать и сделать, неминуемо окажется бесполезным — то, что случилось с Шани, еще слишком свежо и живо.

— Я уже раскаиваюсь, — серьезно сказал Шани. — Заступник простит, и ты меня прости.

— Хотя бы траву эту окаянную отдайте, — взмолился Коваш. Шани послушно протянул ему полученную от Яравны коробочку, и заплечных дел мастер произнес: — В печку ее кину.

— Грустно мне тебя таким видеть, — сокрушенно произнес Андрей. — Очень грустно…

Он хотел было добавить, что все еще наладится — сказать, словом, те привычные и банальные вещи, которые все говорят в таких случаях и которые никому и никогда не приносят облегчения — просто потому, что не доходят до сердца, до внутренней, потаенной сути — но тут появилась Яравна с девушкой. Невысокого роста, худенькая, совсем еще ребенок, она смотрела на Шани с тем романтическим восторгом, с каким девушки Гармонии взирали на популярных певцов и кинозвезд — так, будто сбывалась мечта всей ее сознательной жизни.

— А, Нита Блам, старая знакомая, — протянул Шани, скользнув по ней очень нехорошим, оценивающим взглядом — так придирчивая покупательница на рынке выбирает кусок мяса получше. Девочка, однако же, радостно улыбалась. — Как там дела в инквизиции?

— Идут понемногу, — ответила она. — Мне работа нравится, ваша бдительность. Спасибо, что посодействовали.

— Да не за что, — равнодушно сказал Шани. — Тебе четырнадцать есть?

Нита и Яравна согласно кивнули. Андрею мучительно хотелось оказаться как можно дальше отсюда, или прогнать девчонку, крикнув ей, что она не понимает того, что ее сейчас продают, и продадут потом еще и еще, но он сидел в странном оцепенении и не шевелился, будто кто-то хотел, чтобы он досмотрел эту сцену до конца.

— Метрика с собой?

Девушка вопросительно взглянула на Яравну; та достала из сумочки лист плотной бумаги и протянула бывшему шеф-инквизитору. Тот все так же безразлично изучил записи и передал метрику обратно.

— Прекрасно, — каким-то безжизненным голосом проронил Шани. — Тогда что ж тянуть, пойдем.

Но уйти он никуда не смог: Андрей и сам удивился тому, как легко вдруг замахнулась его рука — поначалу он даже и не понял, отчего это Шани ссыпался под стол без сознания: только драбжа печально звякнула, свалившись на пол. Яравна и Нита дружно ахнули, а Коваш одобрительно прогудел:

— Вот так, мой господин. Правильно, — и полез поднимать бывшего патрона. Андрей обернулся к Яравне и сказал тяжело и веско, словно бы не своим голосом:

— Ты знаешь, кто я?

За свою карьеру сводни Яравна повидала всякие виды, но, судя по внезапной бледности, ей сейчас стало действительно страшно.

— Знаю, мой господин, — пролепетала она. — Ты Заступник на земле, ты спас меня…

— Как спас, так и погублю, — мрачно сказал Андрей и мотнул головой в сторону Шани, которого Коваш кое-как пристроил на лавке, — если к нему еще подойдешь. Придет сам — беги как черт от ладана.

Яравна понятия не имела о том, кто такие черт и ладан, но, судя по ее виду, готова была убежать в самые дальние дали на предельно возможной скорости. Нита всхлипывала.

— Повинуюсь тебе, мой господин, — вымолвила сводня. — Все сделаю так, как ты скажешь.

— Пошла вон.

Яравна выскочила из таверны так спешно, что сбила с ног двух подгулявших мужичков. Нита смотрела то на Шани, то на Андрея. Ее бледные губы дрожали.

— А ты? — спросил Андрей. — Думай хоть, куда идешь.

Нита шмыгнула носом, и по ее щекам полились слезы. Андрей вдруг ощутил скучную пустоту внутри — внезапно ему стало очень тоскливо.

— Кому тебя завтра продадут? Вальчику? — устало спросил он. — Ну и всплывешь тогда в речке, и концов не найдут…

Девчонка подхватила подол и убежала следом за Яравной. Коваш смотрел на Андрея с беспредельным уважением.

— Так их, шалав, господин, — одобрил он.

На улице шел снег, тихий и мягкий. Андрей запахнул куртку и некоторое время постоял, запрокинув голову к низкому небу — снежинки падали на его лицо, и их прикосновение было спокойным и ласковым. Потом из таверны вышел Коваш и выволок Шани, который бормотал что-то невразумительное — скорее всего, матерился.

— Спасибо, господин, — промолвил Коваш сердечно. — Прямо и не знаю, если бы не вы…

— Ты очень хорошо о нем заботишься, Коваш, — устало сказал Андрей. Втроем они неторопливо пошагали к площади Звезд; заплечных дел мастер по-прежнему осторожно поддерживал Шани. Порой их обгоняли радостные дети, хохочущие, румяные, с маленькими звездами на палочках: по преданию, именно такая звезда горела над домом Заступника в вечер его рождения. Народ посерьезнее и постарше степенно прогуливался и обменивался со знакомыми традиционными подарками: пряничными человечками и половинками яблок. Андрей поднял воротник куртки — сейчас ему не хотелось, чтобы кто-то его узнал и подошел.

— Как же не заботиться… — ответил Коваш. — Он меня дважды от смерти спас.

— Да ничего особенного, — подал голос Шани. Он уже оклемался от удара Андрей и теперь перемигивался с проходящими красотками: одна даже подарила ему пряничного человечка. — Подумаешь…

— Ага, подумаешь, медоед, — сказал Коваш и объяснил Андрею: — Мы тогда вдвоем следствие вели… ну и так получилось, что везли еретика из глуши. А он возьми да и убеги. Мы — за ним…

Молодая семейная пара радостно поприветствовала Андрея; женщина подарила ему карамельное яблоко и от избытка чувств расцеловала в обе щеки. Андей смущенно пожелал им счастливого праздника: проживя десять лет в глуши, он никак не мог привыкнуть ко всеобщему вниманию.

— А тут извольте: медоед. И не маленький… когда маленькие, они, говорят, смирные да ласковые, а этот здоровый такой. С сединой по горбине. Я-то сам городской, никогда медоедов не видал. И такой тут страх взял — пошевелиться не могу. А он прямо на меня прет. Огроменная, господин мой, туша. В общем, если бы не его бдительность, то там бы мне и лечь. А он выстрелил — и прямо медоеду в глаз.

Андрей посмотрел на Шани, который, нахмурившись, раскуривал маленькую тонкую трубку — такой привычки за ним тоже раньше не водилось. Будто бы воочию Андрей увидел мрачный заснеженный лес, могучего зверя, который уже приготовился полакомиться вкусной добычей и человека, что вскинул руку с пистолью. Инквизиторским штатным пистолям далеко до настоящих охотничьих — а вот поди ж ты, не струсил, не побежал, выстрелил… Казалось, тот человек теперь далеко-далеко; Андрей с горечью подумал, что в действительности настоящий Шани умер от болезни Траубера, свалившись с лошади в заметеленном поле. То, что от него осталось — просто оболочка. Треснувший кувшин, из которого вытекла вода.

Ты тоже в этом виноват, заметил внутренний голос. По большому счету, у вас здесь никого нет ближе и важнее друг друга. На этой планетке на задворках Вселенной вы роднее кровных родственников. А ты прохлопал, просмотрел, потерял — упустил момент, когда он стал падать, и не подхватил…

— Ладно тебе, — поморщился Шани. — Захвалишь.

Табак в его трубке содержал значительную примесь хмельного вира, который употребляли по всему Аальхарну — легкий наркотик приносил ощущение тепла и эйфории. Андрей подумал, что надо бы отобрать трубку и кисет, но какой в этом, по большому счету, смысл? Дома у Шани этого добра наверняка целый мешок…

— А второй случай? — спросил он.

— А второй случай попроще, — сказал Шани. — Хотели нашего Коваша обвинить в ереси и колдовстве. Даже пузырек фумта в доме нашли. А я доказал, что ни к ереси, ни к колдовству он отношения не имеет, а фумт принадлежит его супруге, которая после смерти мужа планировала продать имущество и уехать в Амье с любовником. Так что вместо костра Коваш получил свободу и от жены, и от всех обвинений. Вот так.

— От баб все зло, — убежденно заявил заплечных дел мастер. Видно, на душе у него действительно скопилось немало, потому что он остановился посреди дороги и горячо проговорил: — Вот и вы, ваша бдительность… Ну кто эта девка вам была? Подумаешь! Вы и виделись-то всего ничего, не то что там в романах понаписано. От кого там так страдать, как вы маетесь, ну ведь сердце кровью обливается, как на вас взглянешь! А шлюха и есть шлюха, и нашим и вашим, и с вами и с государем, и бог весть с кем еще. Ну что вы убиваетесь по ней, ровно всю жизнь прожили да миловались как голуби.

Шани помолчал, потом вдруг, нахмурившись, посмотрел на трубку в руке.

— Драбжу в «Луне» забыл, — с усталой растерянностью произнес он. — Ладно, завтра заберу… Ну что, други, вот и мой дом. Всем приятного вечера, с праздником и до свидания.

— Ваша бдительность… — упавшим голосом проговорил Коваш. На Шани сейчас было жутко смотреть — казалось, его вот-вот разорвет внутренним напряжением. Андрей предусмотрительно взял его за предплечье.

— Ничего ты не понимаешь, — сказал Шани. — Ты думаешь, я по Дине убиваюсь? Да я и не вспоминаю о ней больше. Просто на самом деле я умер. И мертвый хожу среди людей, пью, ем, снимаю шлюх и порчу благородных барышень, разговариваю с тобой, огребаю в рожу — но я мертв. И создаю видимость жизни только радо того, чтобы отсрочить гниение.

Коваш охнул и поспешно обвел лицо кругом.

— Вот и все, — сказал Шани и взялся за ручку двери. — На самом деле все элементарно. До свидания, друзья мои, всего вам доброго.

Андрей подумал, что сейчас бывший шеф-инквизитор зайдет в пустой тихий дом — слуги наверняка разошлись праздновать — поднимется по застеленной дорогим пушистым ковром лестнице на второй этаж, разведет огонь в камине и сядет в кресло. Компанию ему составит бутылка дорогого вина. А когда огонь погаснет, то Шани вынет из внутреннего кармана своего гражданского камзола маленький пузырек с фумтом и, поднеся к губам, осушит до капли. Страшная смерть сравняет счет, приведя внешнюю оболочку к внутреннему знаменателю.

— Шани, — позвал Андрей. — А пойдем ко мне в гости? Несса с утра грозилась каких-то особенных пряников напечь.

— Несса… — повторил Шани задумчиво, словно с трудом припоминал, кто это. — Как она, кстати?

— Хорошо. Хозяйство ведет, читает понемногу.

Шани усмехнулся, но ладони с ручки двери не убрал.

— Смотри, чтобы не стала записной кокеткой, — посоветовал он. — С деревенскими это часто случается.

— Так что, пойдем?

Шани пожал плечами.

— Не знаю. Спать хочу после твоего укола.

Разумеется, спать он вовсе не хотел — Андрей знал принцип действия медикамента, снимающего опьянение.

— Я не хочу тебя оставлять тут одного, — честно признался Андрей.

— Да брось, — отмахнулся Шани. — Ничего плохого со мной уже не случится.

Он и предположить не мог, насколько ошибается. В это время из комнаты на втором этаже в расселенном доме напротив на него смотрел Таракан, личный помощник нового шеф-инквизитора, и смотрел через арбалетный прицел. И ведь какое интересное дело: вот человек стоит себе, спокойно разговаривает со своими друзьями и знать не знает, что он уже в какой-то степени на том свете в добрых руках Заступника. А не болтай на людях чего ни попадя! Один раз Торна предупредили по-хорошему (Таракан был в числе предупреждавших и собственноручно несколько раз ударил по почкам) — так не внял. Что ж поделать — сам виноват. Таракан сощурился: теперь в перекрестье прицела было лицо Торна. Стрелок улыбнулся, представив, как через мгновение арбалетный болт расцветет в левом глазу жертвы, но выстрелить не успел — на лестнице послышались знакомые шаги.

Таракан опустил арбалет и обернулся. На пороге обнаружился человек из персональной охраны государя с красноречивым прозвищем Чистильщик, с которым арбалетчик несколько раз проводил совместные дела особой секретности. Он прошел через комнату, стараясь не наступать на мусор, оставшийся от прежних хозяев, и присел на корточки рядом с Тараканом.

— Не надо, — твердо произнес он. — У меня личный приказ государя.

Таракан вопросительно изогнул бровь. Отложил арбалет.

— Ну тогда ты вовремя успел, — сказал он Чистильщику. — Прямо как в книжках.

— Я его весь день веду, потому и успел, — промолвил Чистильщик. — Государь приказал всеми силами обеспечить сохранность жизни господина Торна.

Таракан усмехнулся и посмотрел в окно. Заступник Андрей вместе с ублюдком Ковашем (пару лет назад заплечных дел мастер выбил Таракану пару зубов в кабацкой драке) неторопливо побрели по улице в сторону каналов (именно туда Таракан сбрасывал тела девчонок, не переживших своеобразных забав его хозяина), а Торн открыл дверь и вошел в дом. Таракан ощутил легкое дуновение разочарования.

— У государя особые планы? — поинтересовался он. Чистильщик кивнул.

— Я не в курсе деталей, но в ближайшее время в столице что-то закрутится. Есть вероятность, что Торна восстановят на прежнем месте.

Таракан не удержал изумленного возгласа.

— Да он же еретик! Спасибо Андрею, что не сожгли.

— А твой хозяин извращенец, — веско парировал Чистильщик. — А святой Ноах был алкашом. Ну и что?

Действительно, ну и что? Таракан ничего не ответил и принялся упаковывать арбалет. Чистильщик внимательно следил за всеми его манипуляциями и наконец поинтересовался:

— Почему именно арбалет?

— Почему бы и нет? — вопросом на вопрос ответил Таракан. — Хорошая машинка, мне нравится. И действует наверняка, даже если он кольчугу носит.

— Не носит, — усмехнулся Чистильщик. — Он вообще на удивление беззаботен. Пьянки, бабы…, - Таракан застегнул чехол арбалета и, забросив его на плечо, вопросительно взглянул на Чистильщика — вдвоем они не спеша направились к выходу из комнаты, и охранник государя продолжал: — Знаешь, я веду его уже два дня, и за это время его могли убить раз десять минимум.

— Но ты его ведешь, — сказал Таракан, спускаясь по грязной лестнице, — и этого не случится.

Ему было над чем подумать — например, над тем, стоит ли прямо сейчас идти к хозяину и рассказывать о возможном скором возвышении Торна. Таракан в итоге решил промолчать — хозяин был вспыльчив и непредсказуем, мог бы наворотить таких дел, что всем бы небо с овчинку показалось, так что пусть себе пока забавляется: под вечер как раз доставили двух молодых ведьм из предместья. Во дворе Таракан поправил лямку на плече и, взглянув Чистильщику в глаза, спросил:

— Одного не пойму, почему ты рассказал мне так много.

Чистильщик индиффирентно пожал плечами.

— Разве это много? — задумчиво произнес он. — Я тебе еще больше скажу: через месяц уезжай из Аальхарна. А то тут многое тебе припомнят…

Таракан кивнул, прощальным жестом приложил пальцы к краю шапки и пошагал прочь. Хозяин велел явиться к полуночи для «приборки», поэтому у него еще было достаточно свободного времени — почему бы не зайти в кабачок и не пропустить стаканчик в честь праздника?

А Чистильщик встал неподалеку от дома Шани, согнав с весьма хлебного местечка оборванного члена гильдии нищих, и принялся просить подаяние у прохожих, благо его непритязательная одежонка позволяла подобный промысел. И он увидел, как в дверь особняка бывшего шеф-инквизитора постучала молоденькая служанка «Луны и Кастрюли» — в руке она держала драбжу.

— Ваша милость забыли, — сладко пропела девушка, когда дверь открылась, и Шани, уже в домашнем халате, высунулся на улицу.

— А, благодарю, — протянув руку, он взял драбжу; девушка кокетливо улыбнулась.

— С праздником, ваша милость, — томно пролепетала она и потянулась к нему для традиционного поцелуя. Шани твердой рукой обнял ее за талию — до Чистильщика донеслось нежное «Ах, наглец!» — и втянул в дом.

— С праздником, — произнес Чистильщик и отправился поужинать: насколько он успел узнать повадки бывшего шеф-инквизитора, теперь у него была верная пара часов на отдых.

Глава 14. Сговор

Шани проснулся от того, что в лицо ему бесцеремонно выплеснули ведро ледяной воды. Он выматерился и сел в мокрой постели.

В его спальне обнаружился государь Луш лично. В компании с двумя охранцами (одним из которых был Чистильщик, уже сменивший непритязательную одежонку нищего на темно-зеленый армейский камзол без знаков отличия) он стоял возле кровати и держал в руках пустое ведро.

— Ну спасибо, государь, — мрачно промолвил Шани, обтирая лицо сухим краем одеяла. — С добрым утром. С праздником.

— С добрым, с добрым, — грубо произнес Луш. — С праздничком. Посмотри ты на себя, на пьянь ты подзаборную похож, — он скептически окинул колючим взглядом бывшего шеф-инквизитора и приказал: — Приведи себя в порядок, ничтожество. Жду тебя во дворце.

С этими словами он покинул спальню, охранцы двинулись за ним. Из коридора послышался звук хорошего пинка, и кто-то заскулил: наверное, служка попался под горячую руку. Шани стянул через голову мокрую рубашку и выглянул в окно — государь изволил садиться в карету. Один из охранцев, впрочем, не последовал за патроном, а, кивнув какому-то полученному поручению, отправился скорым шагом прочь по улице. Шани энергично потер щеки и потянул себя за взлохмаченные волосы. Интересно, что бы мог означать этот утренний визит?

В дверь спальни испуганно заглянул служка, потирая зад.

— С добрым утром, ваша милость, — промолвил он. — Прикажете вина?

— Да какого уж тут вина, — отмахнулся Шани, — когда государь разгневался… Я сейчас уезжаю во дворец. Если не вернусь к обеду, то дай знать Заступнику Андрею о том, что государь приходил.

— Слушаюсь, ваша милость, — закивал служка.

— И на всякий случай упакуй мой дорожный сундук. Самые необходимые вещи по погоде на пару дней.

— Хорошо, ваша милость, — служка, видимо, окончательно перепугался — и ведь было, от чего. Обычно такие визиты к главе государства ничем хорошим не заканчивались.

— А если я и завтра не вернусь, то можешь искать себе нового господина, — сказал Шани. — Все, иди.

Через два часа выбритый и очень прилично одетый — истинный дворянин, дело портили только мешки под глазами и несколько царапин от поспешного бритья — Шани сидел в знакомом кресле личного кабинета Луша. За гобеленом точно так же, как и в прошлый раз, поскрипывала тетива арбалета; Шани задумался, меняют ли там стрелков или сидит все один и тот же. На государевом столе красовалась тарелка с луковками и темным подовым хлебом — начался пост, а среди бумаг Шани приметил изрядно потрепанную «Историю ведьмовской блудницы и падшего слуги Заступникова» и испытал невольную гордость за свою биографию.

Говорят, в книге все очень нравоучительно закончилось сожжением любовников на костре. На том месте, когда возлюбленные обращаются в пепел, сентиментальные дамы и девицы обыкновенно принимались рыдать.

Смешно.

— Интересно, почему ваши люди не используют пистоли? — поинтересовался Шани. Вошедший Луш, который собирался уже материть бывшего шеф-инквизитора, от такого вопроса смешался и растерялся.

— Пистоли… Да пес их знает. Должно быть, арбалет внушительнее, — произнес государь. — И потом: найдут тебя с простреленной грудью — ничего страшного. А вот если болт в глазнице — совершенно иное дело. Всем окружающим страх и наука.

— Меня хотели найти с болтом в глазнице? — невозмутимо спросил Шани. Луш поджал губы.

— Хотели, аж вспотели, — процедил он. Чистильщик совершенно честно доложил своему патрону о вечерней встрече с Тараканом. — Помни мою милость, пьянь. Иначе лежал бы ты сейчас мертвый и без глаза…

Шани поудобнее устроился в кресле. Делано небрежным жестом поправил отделанные дорогим амьенским кружевом манжеты.

— В чем же моя вина перед вами, государь? — невинно осведомился он. — В том, что привел в столицу Заступника?

Луш закряхтел — наверняка вспомнил о том, что Андрей пришел к нему как раз вовремя: глаза владыки к тому времени уже начали заплывать гноем; он лежал на роскошном ложе и хрипло звал на помощь, но дворец был пуст: все разбежались, ни одна живая душа не слышала его тихого жалобного зова…

— Заступника он привел… Спасибо, конечно! Так и я тебе жизнь сохранил. А то этот изувер на твоем рабочем месте… впрочем, ладно. Не до него сейчас.

Интересные намеки делает владыка, подумал Шани, разглядывая переливы зеленого в изумруде запонки на левом рукаве. Что ж, послушаем, что еще он скажет — вызвал-то явно не для того, чтобы намекать на то, что Крунч Вальчик собрался устранить бывшего коллегу физически. Шани и так был в курсе.

— Посмотри на себя, — продолжал государь. — Спился, опустился, полное ничтожество! Двенадцать кружек хмельного в святой праздник, малолетки какие-то продажные — тьфу, глядеть стыдно.

Шани хотел было посоветовать надеже-государю поберечь благородные очи и не смотреть в сторону столь вопиющего разврата, но пока решил не наглеть и смиренно произнес:

— Разве это дело? Вон, при вашем батюшке дворяне гуляли — так потом Зеленый квартал полностью перестраивать пришлось да новых шлюх с юга завозить. А я что? Совершенно частное лицо, и отчего бы не покутить благородному человеку?

Луш скривился так, будто отведал чего-то кислого.

— Про свое благородство можешь мне не рассказывать, подкидыш. Нагуляли тебя Заступник весть от кого, да в монастырь и подбросили, — вопреки его ожиданиям, Шани абсолютно не изменился в лице, и Луш продолжал: — Кстати, ты все еще хочешь уйти в Шаавхази?

А вот теперь Шани вздрогнул и выпрямился в кресле. Государь довольно сощурился.

— В Шаавхази? — переспросил Шани.

— Именно туда, — сказал Луш. — Монастырь подновили недавно, приношения благодарных жителей не прекращаются — но опять же, и спокойно там, и благодатно. Самое место, чтобы душу, от мира уставшую, исцелять.

Шани пристально посмотрел на него, пытаясь понять: издевается ли? — да вроде бы совершенно серьезен. А ведь именно Луш своим именным приказом освободил Шани от всех чинов и званий и запретил занимать любую гражданскую должность, равно как и церковную. Читая собственноручно написанный указ государя, Шани словно наяву услышал, как захлопнулись перед ним двери монастыря. И вот теперь такой неожиданный поворот…

— Вы правы, государь, — каким-то неживым голосом произнес Шани. — Там в самом деле и спокойно, и благодатно.

Луш смотрел с уважением.

— Молодец, — серьезно похвалил он. — Хорошо держишься. Так хочешь туда? — Луш откинулся на спинку кресла и мечтательно проговорил: — Сидеть в тихой келье, переписывать красивым почерком жития святого Флоренция и наблюдать, как птицы вьют гнезда на монастырской стене… Ну разве не славно? Вот, даже и сам туда захотел.

— Славно, государь, — согласился Шани и с искренней горечью признался: — Не буду отрицать, что сердце зовет меня туда. Но нарушить ваш запрет я не могу.

— Хвалю за честность, — сказал Луш. — Я могу снять этот запрет, и ты поедешь в Шаавхази. Могу также восстановить тебя в инквизиции в прежней должности. Это уже сам выбери — что больше по нраву?

Шани откинулся на спинку кресла и погрузился в молчание. Государь не торопил его — отломив краюху хлеба, он стал кушать. Арбалетчик в нише сидел тихо-тихо.

— Пока не очень-то важно, государь, что мне по нраву, — произнес Шани, взяв себя в руки и ничем не выдавая своего смятения. — Мне по нраву пить да портить девок — вошел во вкус, как говорится. Но это тоже не важно. Сейчас имеет значение то, чего хотите вы в обмен на столь лестные предложения.

Луш отложил краюху и смахнул крошку с губы.

— Мне нужен процесс инквизиции против этого Андрея, который именует себя Заступником. И проведешь его ты — с обвинительным, разумеется, приговором и казнью.

Чего-то в этом роде Шани ждал давно, но все равно оказался не готовым к такому повороту событий. Впрочем, зная Луша, было ясно, что он не долго вытерпит рядом с собой человека, снискавшего всенародную любовь, которого молва нарекла вернувшимся на землю Заступником — что тоже было естественно после прекращения мора.

— Он спас нас, государь, — сказал Шани. Смотреть на Луша ему не хотелось.

— Спас, — согласно кивнул Луш. — Я и не отрицаю. Но ты посмотри, какая при этом получается занимательная картина. Пришел человек с лекарством из каких-то дремучих болот. Откуда там взяться лекарникам? И средствам, которые смогли остановить такой мор, перед которым Аланзонская чума — это так: тьфу, и растереть под столом незаметно. А я тебе скажу, откуда. Сам он их и приготовил: и лекарство, и заразу. Спросишь, отчего он вдруг пошел на попятный и так кинулся спасать нас, грешных? Это я тебе тоже объясню. Испугался дела рук своих. Кем будет править, если все вымрут? То-то и оно…

— Боитесь конкуренции, государь? — тускло осведомился Шани. Андрей пользовался огромной популярностью в столице — люди шли к нему со своими заботами, и он пытался помочь каждому, не делом, так советом. В дворянской среде ходили вольнодумные разговоры о том, не сделать ли Небесного Владыку еще и земным — сам Андрей, конечно же, не примерял аальхарнскую корону, однако тех, кто хотел бы ее видеть у него на голове, было уже довольно много, и, кроме желаний, они имели еще возможности и ресурсы для их выполнения, и человеческие, и финансовые.

— Ладно тебе, — отмахнулся Луш, извлек из ящика стола маленький нож и принялся чистить ядреную золотистую луковицу. — Моя забота первоочередной важности — следить за тем, чтобы в государстве не было бед. С мором этим — да, не уследил. Но сажать колдуна и еретика на трон Заступника — вот этого уже не будет точно. Поэтому я предлагаю тебе пост шеф-инквизитора — с возвращением всех привилегий и честного имени, либо Шаавхази, как выберешь. А мне за это нужен Андрей на костре.

Ощущение иголки в виске пришло несколько минут назад и теперь становилось все сильнее. Шани подумал, что сейчас у него начнется припадок. Видимо, он и правда окончательно опустился на жизненное дно, если ему делают такие предложения, да еще и не сомневаются в его согласии: вон как смотрит Луш… Шани потер висок и произнес:

— Значит, предательство мне предлагаете?

Луш посмотрел на него так, как умудренный опытом отец смотрел бы на сына с очень неторопливым развитием.

— Тебя что-то не устраивает? — спросил государь.

— Как обыватель я скажу вам, что грешно предавать того, кто спас тебе жизнь, — произнес Шани. — А как юрист я добавлю, что обвинения против Андрея попросту шиты белыми нитками. Он никогда, ни на людях, ни частно, не говорил о намерениях стать владыкой Аальхарна, более того — он их и не имеет. Он никогда не говорил о себе «Я — Заступник», то есть ереси и богохульства от него тоже не слышали. Как бывший инквизитор и как нынешний гражданский я отказываюсь вам помогать, государь.

Луш довольно улыбнулся. Он словно ждал именно такого поворота событий, потому что полез в ящик стола и начал деловито возиться с бумагами. Наконец на свет божий появился желтоватый лист, исписанный корявыми государевыми буквицами.

— Вот, ознакомься.

Это оказалась полная амнистия для Дины.

Некоторое время Шани перечитывал кривые строчки и удивлялся тому, отчего в душе у него так пусто и холодно. Его даже знобить начало, хотя он списал это на привычный холод во дворце, а не на душевное потрясение. Наконец он закончил чтение и вернул указ на стол государя.

— Скорее, этот документ понадобится родственникам покойной, — с максимальным равнодушием промолвил Шани. — Мне-то какое дело?

Луш недовольно крякнул. Шани понял, что подобный ответ был для государя весьма и весьма неожиданным.

Интересно, на что он рассчитывал? Что бывший шеф-инквизитор падет ему в ноги?

— Ох ты жук! — воскликнул государь. — Я уж и не думал, что ты меня удивишь. Разве не жалко бабу-то свою?

Шани цинично усмехнулся.

— У меня таких баб, государь… На монетку пучок.

Луш набычился, помолчал какое-то время, пристально разглядывая своего визави. Шани сидел с совершенно спокойным и невинным видом.

— Значит, в Шаавхази не хочешь? — спросил, наконец, государь.

— Хочу, сир, — произнес Шани, — но не такой ценой. Если вам так нужен этот процесс, то подключайте его бдительность Вальчика — уж он-то не будет настолько щепетильным.

Луш хмыкнул.

— Он мне не нужен. Для этого процесса мне нужен ты.

Шани встал. Взял небрежно брошенный на спинку кресла плащ.

— Примите мой категорический отказ, государь, — произнес он, — и позвольте откланяться. Не имею права отрывать вас от дел государственной важности.

— Сволочь ты, — в устах государя ругательство прозвучало как похвала. — Подумай еще, я не тороплю. Шаавхази. Или возглавишь инквизицию снова. Ну и амнистия твоей девке, само собой.

Гвоздь в виске словно вбили глубже. Шани чуть поморщился.

— Благодарю вас, государь, но — нет.

На улице шел мелкий снег. Несколько минут Шани постоял на ступенях дворца, а затем поправил шляпу и неспешно побрел по главной улице вдоль замерзшего канала. Праздничным утром улицы были полупусты: народ только просыпался, женщины растапливали печи и готовили праздничный завтрак: запеченного гуся и пышный мясной пирог. По льду канала вовсю катались дети на самодельных коньках; их веселый смех и крики разлетались далеко по городу. Дикие утки, прикормившиеся в городе, топали по снегу и вопросительно поглядывали на Шани, рассчитывая на подаяние.

Все это время — серое, заснеженное, тоскливое — он будто бы бежал куда-то, и сейчас, застыв на мосту темным изваянием, Шани вдруг понял, что его бег в никуда от самого себя прекращен, и пустота, от которой он пытался спастись в отчаянном загуле, наконец-то догнала его и заполнила.

Шани опустил руку в карман плаща и извлек передатчик. Маленький, тонкий, он был совершенно чужим в этом мире; Шани на миг задумался о том, не снится ли ему этот предмет — с трудом верилось, что где-то есть Земля, город Ленинград и единственный родной человек, когда-то давно отвернувшийся от него. Шани посмотрел по сторонам — владелец небольшого, но вполне приличного кафе «Двойная корона» уже открывал ставни своего заведения. А «Двойная корона» славилась еще и тем, что в ней, помимо общего зала, были еще и отдельные кабинеты для гостей — именно поэтому Шани подошел к заведению и для затравки протянул владельцу серебряную монету с гордым государевым профилем:

— Бокал бодрящего, — приказал Шани. — И не соваться ко мне.

— Разумеется, господин Торн, — хозяин с достоинством кивнул и проводил Шани внутрь.

Потом, устроившись за столом в небольшом, но уютном кабинете и попивая горькую марву, которая обжигала рот, но проясняла разум, Шани внимательно рассматривал передатчик и думал о том, что прежде недостижимая Земля лежит сейчас прямо перед ним, на деревянном столе, а потом резко выдохнул и активировал передатчик, осторожно надавив мизинцем на единственную овальную кнопку.

Некоторое время ничего не происходило, и Шани успел было подумать, что хрупкая техника давным-давно успела сломаться. Но передатчик мигнул зеленым огоньком, и в кабинете прозвучал мужской голос, говоривший по-русски:

— Говорит Земля, Гармония. Прием.

Шани закрыл глаза. Пусть и через двадцать лет, но отцовский голос он узнал прекрасно — точно такой же, как тот, что звучал в глубинах его памяти: хорошо поставленный, ровный и жестокий.

— Говорит Дея, Аальхарн, — хрипло ответил Шани. — Слушаю вас.

— Кто вы? — требовательно произнес Максим Торнвальд и приказал: — Немедленно назовитесь!

Шани молчал. Ему очень хотелось протянуть руку и отключить передатчик, но он продолжал сидеть неподвижно, и зеленый огонек горел по-прежнему спокойно и ровно.

— Назовитесь, — повторил Максим Торнвальд.

Шани чувствовал, как боль, которая копилась в нем все эти годы, пульсирует в груди, прорываясь наружу. И когда он сказал:

— Меня зовут Александр Максимович Торнвальд, — то на мгновение у него потемнело в глазах. Тихий зеленый огонек — маячок реальности — вытянул его из полуобморочного состояния; Шани тряхнул головой и добавил: — Сослан на Аальхарн за тройное убийство. Назовитесь.

— Саша? — донеслось из передатчика. Странно звучал здесь этот голос - через сотни световых лет и через годы отчаяния; Шани закрыл глаза. — Саша, это ты?

— Да, это я, — произнес Шани. — Кто вы?

— Максим Торнвальд, — сбивчиво произнес голос.

— Привет, отец, — сказал Шани. — Что нового на Земле?

— Сашка…, - промолвил Максим испуганно и как-то растерянно, словно не ожидал когда-нибудь услышать этот голос. — Да все у нас хорошо. Ты-то как?

— Жив, — коротко произнес Шани. Он совершенно не знал, о чем можно говорить с этим далеким и, по большому счету, посторонним человеком и важно ли для него вообще все то, что Шани может сейчас сказать. — Недавно чуть не умер от болезни Траубера. Не женат. Без детей.

— Постой-постой, подожди, — перебил его Максим. — Ты сказал — болезнь Траубера? Это же смертельно…

— Смертельно. Но Кольцов сумел создать биоблокаду.

— Кольцов… — повторил Максим и вдруг резко, словно боялся, что его перебьют, выпалил: — Сашка, прости меня.

Шани подумал, что всю свою жизнь прожил в ожидании этих слов, прекрасно понимая, что они никогда не будут сказаны. И вот теперь надо же, услышал… Дожил, дождался. И абсолютно ничего не изменилось, и мир не рухнул — за мутным стеклом маленького окошка все тот же праздничный город и по-прежнему кружится легкий снег. Он устало потер виски и произнес:

— Отец, ты опоздал на двадцать лет. Сейчас это уже не имеет значения.

— Не имеет, — эхом откликнулся Максим, но тотчас же произнес: — Для тебя, возможно, нет. Но для меня важно знать, что ты больше не ненавидишь меня. У нас ведь нет никого ближе друг друга.

Он был прав, однако его правота теперь странным образом не имела значения. Шани вдруг обнаружил, что не испытывает никаких чувств по отношению к этому человеку. Обида, горечь, растерянность — все это осталось далеко-далеко в прошлом и утратило всяческий смысл для него нынешнего. Пустота, заполнившая Шани, была глухой и темной. Все кругом казалось ему беспросветным — казалось, будто кто-то протянул руку и выключил всю радость в мире. Свет погас, и стало совсем темно: не осталось даже памяти о зеленой листве лесов, о весенних разливах рек, о любви и дружбе… Не осталось ничего, кроме зимы, и трудно было поверить, что в мире случается что-то, кроме нее.

— Я тебя вытащу оттуда, — твердо заявил Максим, не оставляя возможности для возражений. — Разверну на орбите станцию и открою микро-Туннель — возьмет только тебя.

— Так сейчас делают? — спросил Шани, просто для того, чтобы показать реакцию на сказанное. Заберет, не заберет — какое это имеет значение…

— Так уже давно делают, — сказал Максим. — Через неделю все будет готово, ты просто включишь передатчик и подашь сигнал. Чем ты занимался… занимаешься на Дее?

— Работал в инквизиции, — вздохнул Шани. — Сейчас пью. Послушай, Максим, недели мне мало. Нужно закончить тут кое-какие дела… в общем, дай мне десять дней.

— Ладно, — согласился Максим, едва слышно вздохнув. Чего он ожидал, интересно, что Шани будет называть его папой? Ну-ну. — Пока подготовлю тебе документы.

— Хорошо, — сказал Шани и, протянув руку, выключил передатчик — прощаться он не счел нужным.

Потом он вышел из кабинета и попросил у хозяина завтрак посытнее, а также чернильницу и лист бумаги.

Посыльный, который вскоре побежал с этим листом во дворец — «Государю, лично, как можно скорее» — прочел в нем только одно слово: «Да».

— Сучка, — сказал Крунч Вальчик, шеф-инквизитор, страх и гроза еретиков и колдунов по всему Аальхарну, и ударил в висок молодую ведьму. Хорошо ударил, крепко, хотя и не до смерти: та сразу же обмякла и повисла на державших ее веревках. Забава только начиналась. — Дрянь.

Дряни по метрике уже исполнилось четырнадцать, но выглядела она совсем еще ребенком: черты лица пока сохраняли детскую припухлость, а волосы были мягкими и белыми, не успели потемнеть и загрубеть. Девчонку приволокли из предместья по какому-то пустячному обвинению, и шеф-инквизитор незамедлительно взял ее в оборот — ему нравились именно такие, юные, свежие и напуганные до смерти, и он упивался их ужасом до головокружения, высасывая его до дна, словно драгоценное вино… Вальчик сунулся было в заветный ящичек с инструментами, чтобы продолжить работу с ведьмой, но в этот момент дверь открылась, и в допросную вошла целая процессия. Особенно Вальчику не понравилось то, что были в ней государь Луш собственной персоной и разжалованный из инквизиции еретик Шани Торн. Ох, как Вальчик его ненавидел! Растянул бы собственноручно на дыбе да показал бы, что почем на белом свете… Впрочем, сейчас Торн выглядел так, словно это он тут будет растягивать да показывать — очень уж нехорошее у него было лицо. Государь с охранцами прошел к дыбе и похлопал девчонку по щекам, приводя в сознание. Та застонала, по ее лицу потекли слезы.

— Не надо, — прошептала она. — Пожалуйста, не надо…

— Господин Торн, — произнес государь, и в его голосе прозвучало неподдельное сочувствие, — опознайте потерпевшую.

Шани подошел к дыбе и внимательно всмотрелся в лицо юной ведьмы. Вальчик почувствовал, что по его позвоночнику прокатилась капля пота. Тем временем Шани взял со столика с использованными инструментами окровавленную «розу» (вставить в нужное отверстие, раскрутить и инструмент раскроется, увеличиваясь в размере раза в три), взвесил ее на ладони, а потом внезапно так засадил Вальчику кулаком в нос, что отдалось по всей допросной.

— Ах ты ублюдок! — взревел Торн некормленым медоедом. — Убью, тварь!

Шеф-инквизитор рухнул на пол, а охранцы кинулись оттаскивать Шани, который, вошедши в раж, добивал Вальчика ногами.

— Паскуда! Сукин сын! Пустите, убью!

С превеликим трудом Торна оттащили, и он кинулся снимать девчонку с дыбы. Та бормотала что-то неразборчивое — видимо, умоляла больше ее не мучить. Государь скинул плащ и набросил на ведьму; зажимая разбитый нос, Вальчик понял, что пропал. Тем временем Шани подхватил девчонку на руки и промолвил:

— Таша, милая… Таша, это я, Шани. Ты меня узнаешь?

Прильнув к груди Шани, ведьма пролепетала что-то жалобное и умолкла, вероятно потеряв сознание. Да кто же она, терялся в догадках Вальчик. Родня Торну? Во-первых, откуда у него родня, у байстрюка, а во-вторых, да хоть бы и так — какая разница? Ведьмачье семя, раздавить и выбросить обоих. Или Торн снова в фаворе у государя — тот даже плаща со своего плеча под еретичку не пожалел.

— Таша, девочка…, - приговаривал Шани, гладя девчонку по волосам. — Государь, это моя племянница Таша Балай. Осиротела в прошлом году…

— Что? — воскликнул Вальчик, понимая, что давно пора брать дело в свои руки, чтобы не оказаться там, откуда только что сняли ведьму. — Откуда у тебя племянницы, байстрюк? Или кого попользовал, та и племянница? Государь, не слушайте его!

Луш внимательно посмотрел сперва на Шани, потом на Вальчика, и его взгляд не сулил ничего хорошего. Подбодренный этим взглядом Торн сурово произнес:

— Что касается моей родословной, то семейство Торнов известно в Аальхарне еще со времен Первого Государя. Таша — дочь моей единственной сестры Ирри Торн, в замужестве Балай. А ты — упырь и грязный извращенец, и ответишь за то, что ее покалечил. Государь, я все сказал.

— Идите, господин Торн, — произнес государь, и Шани вместе с девчонкой и двумя охранцами вышел из допросной, задрав нос с видом оскорбленной добродетели. Вальчик запрокинул голову, чтобы остановилась кровь и гнусаво произнес:

— Сир, неужели вы верите во все эти еретические измышления? — разбери Гремучая Бездна этого Торна, похоже, нос придется серьезно лечить. — Девку доставили по обвинению в насылании вредоносной порчи на благородных граждан поселка При. И уж простите меня, но все эти разговоры про родственников Торна — вранье и трижды вранье.

— И об этом поговорим, — заверил его государь. — Но в основном о том, что ты подверг не предусмотренным Положением о наказаниях пыткам благородную гражданку Аальхарна, будучи осведомленным о ее невиновности.

И Вальчик понял, что лично для него все кончено.

Через сутки Крунч Вальчик был освобожден от занимаемой должности и заключен в тюрьму. До открытого суда он не дожил — постарался, кстати, Таракан, вовремя переметнувшийся на сторону победителей в игре против своего хозяина.

Шани Торн вернулся на прежнее место службы в прежнем чине. Столица вздохнула с облегчением.

А Таша Балай осталась вполне довольна вознаграждением, полученным от новоявленного дядюшки. В делах подобного рода Шани никогда не экономил на мелочах.

Глава 15. Костер

— Вставай!

Удар в область печени вырвал Андрея из недолгого сна. Он открыл глаза — над ним обнаружился охранец инквизиционной тюрьмы. После дерзкого и успешного побега Шани (из этой же, кстати, камеры) тюремный караул был изрядно усилен: еще двое мордоворотов стояли за решеткой, небрежно поигрывая дубинками и ожидая сопротивления, которого, впрочем, Андрей не собирался оказывать — после пыток и голода он был слишком слаб.

— Вставай, еретик! Ишь, развалился.

Андрей со вздохом поднялся с лежака, ежась от холода. Если не костер, то пневмония, подумалось ему, но от пневмонии хотя бы есть средства… Из соседней камеры уже выводили Нессу, кутавшуюся в рваный платок.

— Давай-давай, падаль, двигай ногами. Его бдительность ждать не будет.

Поднимаясь вслед за охранцами по волглой лестнице, Андрей думал о том, что какие бы повороты ни проходила его судьба, итог все равно был один — зал суда и приговор. И вся жизнь по большому счету помещается в дорогу от тюремной камеры до места казни. Конечно, это все банальная философия, но когда еще ей предаваться? Лучше времени и места, чем дорога в зал пыток, не придумаешь…

Конечно, поначалу Андрей не верил. Обвинения в ереси, в злостном колдовстве, насылании мора на страну — все это выглядело бредом и попросту не могло иметь отношения к реальности. Это было сном. В конце концов, он же лечил всех этих людей, он попросту схватил столицу за шкирку и выволок из отверстой могилы. Но потом его приволокли в допросную и растянули на дыбе, Андрей увидел избитую здоровенными охранцами Нессу, подвешенную к крюкам за большие пальцы рук, а затем в допросную вошел Шани: не земляк, которого Андрей спас от смерти в заснеженном поле и вытаскивал из глубин отчаяния потом, нет — местный шеф-инквизитор, непробиваемо спокойный, циничный и не верящий ни единому слову.

— Я буду задавать тебе вопросы, еретик, — с усталым равнодушием произнес шеф-инквизитор, — и жду самых подробных ответов на них. Твою душу очень трудно спасти, но я постараюсь.

И Андрей понял, что это не сон.

— Гремучая Бездна, Коваш! Да не крутите вы так!

Андрею казалось, что он сходит с ума от боли. Зрение застилало красным, и помещение допросной расплывалось и дробилось на части — Андрей орал во все горло от боли и готов был немедленно сознаться абсолютно во всем — в продаже души Змеедушцу, в ереси, шпионаже в пользу Амье и заморских сулифатов — да хоть в чем, лишь бы боль прекратилась.

— Слабый еретик нынче пошел, — посетовал откуда-то издали Коваш. — Я и болтов завернуть не успел, а он уже скуксился…

— Знаю я, как ты закручиваешь, — из пелены боли выплыла рука с инквизиторским перстнем, державшая флакон нюхательной соли; резкая вонь, прояснила сознание, но боль только усилилась. — Он нужен живым, понимаешь?

— Еще бы не понимать, ваша бдительность, — угрюмо прогудел Коваш. — Я уж стараюсь.

— Старайся, — холодно промолвил Шани и обратился уже к Андрею: — Что, еретик, готов?

— Не надо… — прошептал Андрей. Разбитые губы едва слушались. — Я все скажу…

Но Шани сделал вид, что не услышал, и, повинуясь небрежному жесту его руки, пыточные механизмы снова пришли в движение.

Когда еще размышлять о превратностях судьбы, кроме как по пути на очередной допрос… Несса брела рядом, едва переставляя ноги; по возрасту к ней нельзя применять пытки, но обвинение в наведении мора было достаточно серьезным — и теперь Несса отлично знает, что такое дыба. Андрею стало стыдно и горько.

— Шагай давай, — очередной пинок втолкнул Андрея в допросную. Несса зацепилась за порог и растянулась на полу; Андрей нагнулся было поднять ее, но получил очередной удар. Видно, охранцам просто доставляло удовольствие раздавать на орехи бывшему спасителю.

Вопреки его опасениям, Коваша в допросной не оказалось, и орудия пыток были зачехлены. Шани сидел за столом с довольно угрюмым видом и быстро что-то писал на листе бумаги. Бросив на вошедших взгляд исподлобья, он кивнул в сторону лавки и продолжал писать. Андрей осторожно усадил Нессу на лавку и опустился рядом.

— Завтра начнется открытый процесс, — сообщил Шани, не поднимая головы от своих бумаг. — Он будет проходить в течение трех дней, за это время судьи заслушают показания свидетелей, ознакомятся с протоколами допросов и вынесут приговор вам обоим. Вы оба проявили завидное упорство и не дали признательных показаний во время расследования: на процессе это будет свидетельствовать о вашей невиновности.

«Вот почему он притворялся, что не слышит меня…», — подумал Андрей. Несса всхлипнула — от суда она не ожидала ничего хорошего.

— У вас есть ко мне вопросы? — спросил Шани. Перо в его руке скрипело, покрывая бумагу строчками.

— Да, — ответил Андрей по-русски и осекся: банальное «Как ты мог!» сейчас не имело никакого значения; Андрей помолчал и поправился: — Нет. Вопросов к вашей бдительности не имею.

Несса отрицательно помотала головой. Андрей с горечью посмотрел на нее — пока она с невероятной стойкостью держала себя в руках, но было ясно, что надолго ее не хватит: тогда начнутся истерики и те самые признательные показания, которые упомянул Шани. Господи, устало подумал Андрей, хоть бы выстоять.

Ему было тоскливо и стыдно. Невероятно тоскливо и невероятно стыдно.

— Хорошо, — Шани наконец отложил свое перо и откинулся на спинку стула. — Государственный защитник вам не положен. Можете ли вы перечислить поименно тех, кто может свидетельствовать вашу невиновность либо является вашим смертным врагом и способен оклеветать?

Несса открыла было рот, но Андрей ее перебил:

— Да, могу. Нашу невиновность может засвидетельствовать шеф-инквизитор Шани Торн и государь Луш.

Шани посмотрел на него как на скорбного разумом. Усмехнулся. Андрей подумал, что совсем недавно этот незнакомый человек за столом когда-то был его другом.

— Хорошо, — кивнул Шани и что-то записал на отдельном листке. — Я не могу вам гарантировать защиту со стороны государя, но сам дам наиболее полные свидетельские показания на процессе. Пожелания, жалобы на дурное обращение есть?

— Сами-то как думаете, ваша бдительность? — с максимально доступной язвительностью произнес Андрей и потыкал пальцем в левую скулу, которая вместе со всей щекой составляла сплошной кровоподтек. Шани пожал плечами и черкнул еще несколько слов на листке.

— Значит, жалоб нет… — промолвил он. Гобелен за его спиной, изображавший Страсти Заступниковы, дрогнул, словно кто-то за ним скрывался; Шани покосился в сторону, некоторое время помолчал, а затем торопливо произнес по-русски:

— Андрей Петрович, сейчас я вам ничем не могу помочь. Ваша казнь нужна лично Лушу; если бы процесс вел Вальчик, то вы с Нессой были бы уже мертвы.

— То есть, пытая и допрашивая нас, вы в какой-то мере спасали нам жизнь? — усмехнулся Андрей. Сейчас он уже не верил ничему и пытался просто реагировать на события, не видя в них какой-то подоплеки.

— В какой-то мере да, — кивнул Шани. — Повторюсь, сейчас я ничем не могу помочь вам. Процесс займет три дня, и вы будете признаны виновными по всем предъявленным обвинениям. Однако в ночь перед казнью вам устроят побег из тюрьмы… насколько мне известно, потом вас и Нессу переправят на юг.

Андрей вздрогнул и пристально взглянул в лицо шеф-инквизитора. Побег казался ему чем-то совершенно невероятным, очередной изощренной ловушкой. Однако, Шани выглядел абсолютно искренним.

— Побег? — переспросил Андрей. — Кто же тут настолько смел… или глуп?

Шани улыбнулся.

— В столице у вас очень много друзей, Андрей Петрович… гораздо больше, чем вы могли бы предполагать. Некоторые из них хотят вас видеть на престоле Аальхарна. Ну, или по крайней мере живым и здоровым.

Трон Аальхарна, вот оно что. Чего-то в этом роде Андрей и ожидал: государь не стал бы просто так обвинять в государственных преступлениях спасителя страны, не зашатайся под ним трон…

Шани прислушался и продолжал уже на аальхарнском:

— …потому советую вам прибегнуть к церковному покаянию еще до суда.

Андрей понял, что за гобеленом было потайное помещение, в котором кто-то скрывался. В самом деле, вряд ли Луш, при всем своем знании людей, оставил бы Шани без присмотра.

— Спасибо, ваша бдительность, — сказал Андрей. Шани безразлично пожал плечами.

— Не за что, собственно говоря, — и, протянув руку, он несколько раз звякнул в колокольчик вызова охраны.

Когда мордастые ухмыляющиеся охранцы вывели Андрея и Нессу в коридор, то Шани какое-то время сидел молча, а затем встал и подошел к гобелену. Отдернув его, он увидел Чистильщика, сидевшего на низенькой скамеечке в обнимку с арбалетом. За спиной государева человека была небольшая дверь, что вела в один из коридоров инквизиции — видимо, Чистильщик отбегал до ветру, дав шеф-инвизитору возможность сказать Андрею все, что нужно.

— Ваша бдительность, доброе утро, — произнес Чистильщик, склонив голову в вежливом поклоне. Шани холодно ему кивнул и протянул несколько исписанных листков.

— Протоколы допросов и мой отчет для государя.

— Немедленно передам, господин, — произнес Чистильщик, аккуратно складывая листки и убирая их во внутренний карман камзола. — Будут ли еще распоряжения?

Шани хотел было распорядиться, чтобы арбалетный болт Чистильщика не смотрел бы постоянно ему в затылок, но промолчал, отпустив государева слугу с миром. Тот еще раз вежливо поклонился, открыл дверь и выскользнул в коридор. Шани сделал шаг назад, расправил гобелен, и, глядя на вышитого Заступника на круге казни, задумался о чем-то своем.

Утро первого судебного заседания выдалось морозным и солнечным. Свет падал сквозь проемы высоких стрельчатых окон, озаряя набившийся в зал суда народ: дворяне и горожане полублагородного происхождения заняли места в первых рядах, прочая же публика мещанского и бедного сословия толпилась на галерке и в проходах, а площадь перед зданием суда была запружена народом так, что даже государева карета не сразу смогла пробиться к парадному входу. В толпе собрались как верные апологеты Андрея, так и те, кто вовсю честил его проклятым колдуном и еретиком: пару раз даже начинались драки за убеждения, впрочем, быстро и жестко пресеченные охранцами. Сегодня глупая баба даст по голове соседу, обозвавшему Андрея колдуном, а завтра может дойти и до резни, поэтому охранцев на площади было не меньше зевак.

Когда Андрея и Нессу ввели в зал суда, то народ и в здании, и на площади разразился воплями, в которых мешались и приветствия, и благословения, и проклятия. Судья звякнул колокольчиком, призывая народ к порядку, но до установления тишины прошло около десяти минут. Бледный, с разбитым в допросной лицом, одетый в грязные лохмотья, Андрей выглядел обреченным и опустошенным, будто желал лишь одного — чтобы суд как можно скорее закончился, все равно даже, чем. Несса казалась не живым человеком, а призраком, тенью себя самой.

— Не бойся, — произнес Андрей и сжал ее руку. — Все будет хорошо.

Несса посмотрела на него с надеждой.

— Правда?

Судья еще раз тряхнул колокольчик, и в зале воцарилась тишина.

— Правда, — сказал Андрей. — Поверь мне.

На трибуну поднялся шеф-инквизитор — в черной с серебром мантии он выглядел невероятно мрачным и зловещим: казалось, огромная птица-падальщик влетела в зал суда, чтобы выклевать глаза подсудимым. Андрей невольно поежился: несмотря на то, что он помнил последние слова Шани, сказанные в допросной, ему было очень и очень не по себе.

— Говорит шеф-инквизитор всеаальхарский Торн, — произнес судья. Шани довольно небрежно ему кивнул.

— Благодарю, ваша истинность. Инквизиция Аальхарна в моем лице выносит обвинения в колдовстве и ереси сим присутствующим здесь Андрею и Нессе Сатх. Инквизиция имеет все основания утверждать, что сии помянутые виновны в появлении эпидемии в стране, повлекшей за собой смерть десяти тысяч человек, и несказанном богохульстве в принятии имени и славы Заступника нашего к своей персоне. Я передаю суду все документы по расследованию и протоколы допросов и от лица инквизиции всеаальхарнской требую отлучения сих двоих от церковной защиты и высшей меры светского наказания.

По залу прокатился вздох. Шани положил перед судьей кожаную папку с золотой розой на крышке и, спустившись с трибуны, занял свое место. Папка была толстой — инквизиция потрудилась на славу. Андрей поймал его взгляд — сиреневый, пустой, абсолютно безумный — и уловил тонкий запах эклента, легкого наркотика растительного происхождения. Да, именно такой человек и нужен был государю на роль обвинителя: пораженный отчаянием, опустившийся, безразличный ко всему…

Судья некоторое время рассматривал документы в папке, а потом спросил:

— Признают ли подсудимые себя виновными?

— Не признаю, — жестко ответил Андрей, и Несса откликнулась тихим эхом:

— Не признаю…

… - Значит, вы утверждаете, что создали лекарство от мора.

Шел второй день судебного заседания. Зевак на площади и зрителей в здании стало еще больше, Луш в своей отдельной ложе откровенно зевал, а Андрея и Нессу соизволили, наконец, нормально покормить и дали одежду — пусть старую, но зато без прорех. Судья ознакомился с протоколами, выслушал речь шеф-инквизитора, который подробно рассказал о возникновении и развитии эпидемии, и теперь наступил час допроса главного обвиняемого.

— Да, ваша истинность, — сказал Андрей. — Я создал такое лекарство. Затем вылечил больных деревни Кучки, а после этого встретил шеф-иквизитора Торна и отправился с ним в столицу — лечить людей уже здесь.

— У вас есть соответствующее образование? Лекарское или алхимическое? — подал голос Шани, до этого задумчиво пытавшийся извлечь занозу из указательного пальца. Андрей подумал, что вряд ли его степень доктора наук сейчас придется кстати и довольно выразительно ответил:

— Нет, ваша бдительность. У меня нет ни лекарского, ни алхимического образования.

По залу прокатился шепот, но судья тотчас же брякнул в колокольчик, прерывая посторонние разговоры.

— Тогда как же вы сумели создать лекарство? — поинтересовался судья, а Шани добавил:

— Которое, кстати, не смогли получить лучшие столичные медики.

О судьбе лекарского совета, отправленного приказом шеф-инквизитора к очагу эпидемии, деликатно умолчали.

— Я не имею образования, но прочитал много лекарских книг и травников, — произнес Андрей. Не рассказывать же им о том, как синтезируется биоблокада… Он чувствовал, как отчаяние, охватившее его во время ареста, становится все глубже и беспросветнее. — Мои знания помогли создать лекарство, которое спасло всех вас.

— Известно, кто дает такие знания, — поучительно промолвил судья. — Враг Заступника и рода человеческого. А для истинного и верного раба Заступникова лучше погубить бренное тело, чем утратить бессмертную душу. Так когда вы вступили в сговор с силами предвечного Зла для погубления преданной Заступнику паствы?

Андрей едва не выругался.

… - Когда вы встретились с обвиняемым, ваша бдительность?

Шани, занявший скамью свидетелей, мысленно что-то прикинул и ответил:

— Вечером дня своего побега. Точных деталей нашей встречи не помню, ибо был при смерти. Но подсудимый дал мне лекарство, которое меня спасло от неизбежной гибели.

С площади доносились крики: кажется, там началась еще одна драка. За время суда сторонников у Андрея поубавилось — кто-то был арестован охранцами за подстрекательство к бунту, кому-то проломили голову — зато оставшиеся оказались самыми драчливыми и горластыми: с ними никому не хотелось связываться, даже стражам порядка, которые предпочли держаться в стороне и встревать в ситуацию только в крайнем случае.

— Произносил ли подсудимый хулу на Заступника или любые слова, могущие быть признаны ересью?

— Нет, не произносил, — ответил Шани. — Он выразил желание отправиться со мной в столицу и дать людям лекарство от болезни.

— Как вы думаете, почему?

Луш в своей ложе очень выразительно скривился.

— Наверно, для того, чтобы люди выздоровели, — предположил Шани с самым невинными видом. В зале захихикали, даже государь ухмыльнулся. Однако судья остался невозмутим.

— Скажите, ваша бдительность, когда и при каких обстоятельствах подсудимый присвоил себе имя и славу Заступника нашего?

— Так его стали называть в столице после того, как закончился мор, — раздумчиво промолвил Шани. — Насколько я знаю, подсудимый это не опровергал. Я сам неоднократно был свидетелем того, как подсудимого называли Заступником, Исцелителем и Спасителем рода человеческого — и он принимал эти именования, ни разу не сказав, что является простым человеком.

В зале воцарилась гробовая тишина. Наверное, всякий, находившийся тут, вспомнил, как называл Андрея богом. Даже Луш призадумался — когда Андрей сделал ему укол, и государь пришел в себя, то немедля кинулся своему спасителю в ноги и заголосил благодарности. И по государеву приказу, кстати, Андрею выделили роскошный дом и денежное довольствие — негоже вернувшемуся Заступнику ночевать где придется и есть что ни попадя… Собственно говоря, теперь у инквизиции появился роскошный повод для обвинения в ереси: называл колдуна и ведьмака Заступником? Виновен. На костер таскали и за меньшие провинности.

— Как вы думаете, ваша бдительность, — нарушил молчание судья, — является ли этот человек Заступником на земле? Вы имеете достаточно знаний и опыта, чтобы исчерпывающе судить об этом…

— Нет, это не Заступник, — произнес Шани, не раздумывая. — Если бы было иначе, инквизиция не посмела бы выдвигать против него обвинения. Но Андрей — самый обычный человек.

В зале заговорили, зашумели, задвигались — колокольчик судьи не в силах был установить тишину и порядок. С площади донеслись вопли и грохот; брошенный из толпы камень ударил в тяжелую раму одного из окон, и послышались предупредительные выстрелы охранцев. В ложе государя тотчас же обнаружилось трое из личной охраны, до этого никак не выдававших своего присутствия. Охранцы, стоявшие возле скамьи подсудимых, вскинули пистоли на караул, готовые отбивать любое нападение извне.

Шани невозмутимо откинулся на спинку стула и снова принялся изучать занозу в пальце. Вскоре караульные сумели вытолкнуть особенно шумных зрителей из проходов и заперли двери в зал суда. Постепенно в помещении установилась тишина, хотя с площади по-прежнему доносились вопли и редкие выстрелы охранцев. Судья с нескрываемым удивлением рассматривал свой колокольчик, лишившийся язычка.

— У вас есть ко мне вопросы, ваша истинность? — поинтересовался Шани. Судья наконец совладал с растерянностью и произнес:

— Да. Как вы полагаете, откуда у подсудимого знания и умения для создания лекарства против смертельной болезни?

Некоторое время Андрей и Шани рассматривали друг друга, словно дуэлянты, готовые сделать выстрелы. Теперь в шеф-инквизиторе не было ни вальяжной расслабленности, ни наркотического безразличия: на Андрея смотрел самый настоящий хищник, стремительный и безжалостный.

— Возможны два варианта, — произнес Шани. — Обвиняемый после долгого изучения упомянутых им лекарских книг и травников получил невероятные врачебные и алхимические знания, благодаря которым смог создать лекарство. В конце концов, бывают научные озарения после долгой работы, и каждому ученому они известны. Однако я глубоко сомневаюсь в том, что в деревне Кучки, где жил подсудимый, есть какие-то книги вообще. Поэтому остается второй вариант: обвиняемый получил необходимые знания от Архиврага Змеедушца и сил тьмы. Я утверждаю это равно как слуга Заступника и государя и как частное лицо.

Андрей выругался и закрыл лицо ладонями. Дальше надеяться ему было не на что.

Никто не заметил, что притаившийся за занавесью в одной из лож Чистильщик наконец опустил направленный на Шани арбалет. Шеф-инквизитор сыграл выданную ему роль превосходно.

В столицу снова вводили войска. Если раньше армия обеспечивала порядок во время эпидемии, то теперь государь имел все основания опасаться бунта. Обвинительный приговор, вынесенный Андрею и его пособнице Нессе, ни для кого не стал неожиданностью, однако мало кого он смог убедить в виновности того, кто по-прежнему, несмотря на показания шеф-инквизитора, считался людьми Заступником на земле. К месту казни уже были подтянуты отборные армейские части, которые должны были не допустить насильственного освобождения приговоренных. Инквизиционная тюрьма была плотно оцеплена охранцами — в городе ходили упорные разговоры о том, что группа молодых дворян планирует огранизовать побег для своего кумира.

Андрей об этом ничего не знал. Он лежал в камере, слушал, как сочится по стене вода, и в голове у него было удивительно прохладно и пусто. Наверно он просто устал ждать и надеяться на людей и обстоятельства — теперь оставалось только взойти на костер и все закончить. Пусть так и будет; во всяком случае, эти люди, которые завтра поведут его с Нессой на казнь и будут смотреть, как огонь облизывает людей у позорного столба, — живы. И у них будут дети, любовь, ненависть, история — жизнь, которая никогда не перестает, но его, Андрея, в ней уже не случится.

Пускай, думал Андрей, слушая шаги бродящего по коридору караульного охранца. Доведись мне все переиграть, я бы все равно кинулся их лечить, все равно… В конце концов, я должен был умереть еще в Туннеле, но у меня все-таки были эти десять лет. Он услышал, как охранец остановился у камеры в конце коридора и спросил заключенную там Нессу:

— Что? Плачешь?

И она ответила ему так тихо, что Андрей едва разобрал:

— Умирать не хочется.

Охранец какое-то время молча постоял возле камеры Нессы, а потом вдруг резко развернулся и щелкнул каблуками по уставу: Андрей услышал уверенные шаги и шелест одежды.

— Желаю здравствовать, ваша бдительность! — подобострастно рявкнул охранец. — Докладываю: происшествий не обнаружено. Заключенные на своих местах.

— Я пришел принять у них исповеди, — голос Шани звучал безжизненно и ровно. — Покиньте коридор, но оставайтесь в здешних пределах.

— Так точно, ваша бдительность!

Анрей поднялся с лежака и увидел, как Шани входит в камеру Нессы. Некоторое время до Андрея доносилось какое-то невнятное бормотание, а потом Несса заплакала и залепетала что-то жалобно-обвиняющее. Как вы могли так с нами поступить — конечно, что еще можно услышать от женщины… Шани заговорил с ней ровным успокаивающим голосом, словно с совсем еще маленьким ребенком, боящимся темноты, и в конце Андрей услышал:

— Все будет хорошо. Поверь мне.

Вряд ли Несса поверила ему, но вскоре ее всхлипывания прекратились. До Андрея донеслась молитва к Заступнику, которую девушка читала вместе с шеф-инквизитором. Затем Шани произнес благословение и отпущение грехов и вышел в коридор. Раздался щелчок запирающего камеру замка; Андрей отступил от решетки и, опустившись на свой лежак, устало закрыл глаза.

— Hola, — услышал он. — ¿Cómo estás?

— Mi caso es muy malo, — ответил Андрей и продолжал уже по-русски: — Я почти забыл испанский, извини.

Охранец, возясь с замком в камеру Андрея, смотрел на Шани с удивлением близким к безграничному: будучи родом из аальхарнской глухомани, он и не предполагал, что люди умеют говорить на каких-то языках кроме его родного.

— Ничего страшного, — сказал Шани, проходя в камеру и осторожно усаживаясь на край лежака. Парадную мантию он уже сменил на штатский камзол, из кармана которого высовывался потертый край Послания Заступника. — Кстати, из этой самой камеры я тогда и сбежал…

Да уж, подумал Андрей, пожалуй, этой эпохе нужна как раз такая личность. Безрассудный авантюрист невероятной отваги, который сражается за себя до последнего. Я бы, например, никуда не побежал — сидел бы, как приготовленное на убой животное, и ждал смерти. Впрочем, я так и сижу. И это не мое место и не мое время.

— Молодец, — безразлично ответил Андрей. — Знаешь, пожалуй, не надо отпускать мои грехи. Я не слишком верующий.

— Я тоже, — заметил Шани и повторил: — Я тоже.

С пару минут они провели молча, а потом Шани словно бы набрался решимости и проговорил:

— Побега не будет, Андрей. Прости.

Андрей полагал, что теперь уже ничто не способно его удивить или задеть — настолько всеобъемлющей и глубокой была пустота в нем и вокруг него — но, тем не менее, ощутил какое-то движение в душе: словно в глубине темного океана проплыла незримая рыба, махнула сильным хвостом и сгинула во мраке.

— Заговорщики арестованы? — предположил он равнодушно. Шани кивнул и повторил:

— Прости.

Андрей хотел было спросить, положен ли им с Нессой яд до костра, но не стал. И так ясно. Вместо этого он поинтересовался:

— Гореть больно?

— Мне не приходилось, — сказал Шани, — но наверняка больно…

— Что будешь делать потом?

Шеф-инквизитор пожал плечами.

— Уеду в Шаафхази, — ответил он. — Здесь мне больше нечего делать.

…Чтобы они не могли колдовать, стоя на костре, и загасить пламя, им связали руки. Государь настаивал на том, чтобы перед сожжением еретикам еще бы и языки вырезали — мало ли что прокричат с позорного столба — однако шеф-инквизитор решительно воспротивился, заявив, что служит правосудию, а не мстительной кровожадности. Поэтому Андрея и Нессу прикрутили спиной к спине, стянули запястья веревками и надежно закрепили у позорного столба.

Хворосту и дров было много. Казалось, их собрали со всей столицы, чтобы еретики сгорели наверняка.

Неужели это все, думал Андрей, глядя на запруженную народом площадь — совсем недавно спасенные им люди стояли за кольцом армейского оцепления: кричали, плакали, молились, сжимали в руках цветы, а за ними простирался красивый заснеженный город, озаренный бледными лучами зимнего солнца: дома, окна, башни, мосты, замерзшая река, рассекавшая улицы, словно серебряное лезвие — неужели это действительно все? За плечом всхлипывала Несса; Андрей чувствовал, что ее буквально трясет от ужаса.

— Не плачь, родная, — произнес он. — Не плачь, держись.

— Мы ведь к Заступнику попадем, да? — спросила Несса. — Там мама…

Карету государя Луша встретили презрительным свистом из толпы. Свистуны немедленно получили удары охранцев, но шум не прекращался, и государь въехал на площадь, окруженный всеобщим презрением. Владыка, тем не менее, проигнорировал подобные мелочи — в сопровождении охраны он величественным шагом проследовал на почетные места на помосте, где уже стоял шеф-инквизитор Торн с иконой Заступника в руке. Удобно устроившись в кресле, государь запахнул плащ поплотнее и махнул рукой глашатаю, разрешая зачитать приговор.

— Именем правосудия земного и небесного! — звонко разнеслось над площадью. — Указом государя нашего Луша и по приговору святой инквизиции предаются огненному очищению Андрей и Несса Сатх — за еретическое и богохульное помышление присвоить славу и имя Небесного Заступника, за выпущенный мор на государство наше и введение во искушение и погибель духовную верных Заступнику душ. После огненного очищения пепел сих неправедных будет развеян на все четыре стороны, а имущество отдано в казну государеву во имя искупления грехов.

Грянули трубы. Палач принялся старательно обливать хворост и дрова у подножия позорного столба особой горючей жидкостью. Андрей подумал, что так страшно ему не было еще ни разу в жизни, даже на пороге Туннеля — там у него хотя бы был шанс, а теперь — все: долгая-долгая мука и пустота, и наверно именно этой пустоты, бесконечного и непостижимого ничто он боится больше физической боли. Солнце спряталось за облака, и мир сразу стал не торжественным и взывающим к жизни, а серым и унылым. В толпе кто-то громко молился, перемежая призывы к Заступнику всхлипываниями; Луш нетерпеливо ерзал в кресле: никак не мог дождаться начала казни.

Шеф-инквизитор спустился с помоста и неторопливо подошел к столбу. Палач отставил бочонок с горючим и подтащил к столбу специальную лесенку; Шани поднялся к Андрею и Нессе и произнес:

— Инквизиция будет молиться за ваши души, дабы получили вы прощение всемилостивого и всевеличайшего Заступника нашего, — его голос был тих, но собравшиеся, тем не менее, не упустили ни слова. — Умрите же Его верными детьми, а не еретиками, и пусть пребудет с вами надежда Его.

С этими словами он протянул икону сперва к Нессе, а затем к Андрею, и после того, как они поцеловали святой образ, просунул ее под веревки, что связывали приговоренных. Затем Шани обвел их кругом Заступника и сказал по-русски:

— Всего доброго, Андрей Петрович. Я был рад с тобой встретиться.

С этими словами он лихо подмигнул Андрею и, спустившись вниз, встал в отдалении на колени и принялся молиться. Снова грянули трубы, и палач зажег факел.

Несса взвизгнула. Андрей стиснул зубы до хруста.

Зрители на площади замерли. Сначала дрова неторопливо затянуло сизым дымком, а потом они затрещали и вспыхнули ровным рыжим пламенем, сильным, высоким и жарким. Толпа, как один человек, вздохнула и подалась вперед. Андрей зажмурился, и по щекам его покатились слезы, а в висках неприятно зазвенело. Впрочем, нет… это был писк электронного устройства, тихий, назойливый и абсолютно невозможный, и шел он как раз из иконы, оставленной Шани.

Андрей открыл глаза. Шани смотрел прямо на него и улыбался — спокойно и радостно, словно с плеч его свалился невероятный по тяжести груз. Передатчик, подумал Андрей, он засунул в оклад иконы свой передатчик и включил его.

В это время корабль Максима Торнвальда на орбите Деи уловил сигнал с поверхности и вычислил его координаты, чтобы открыть Туннель.

Низкие серые облака внезапно прошил широкий сиреневый луч и ударил в основание позорного столба, прямо в приговоренных. Площадь залил невероятно яркий свет и вибрирующий тяжелый гул, в котором на глазах десятков перепуганных зрителей растворились и исчезли Андрей и Несса. Затем луч медленно втянулся за облака, и свет постепенно погас, оставив пустой позорный столб и разметанные обгорелые дрова. На площади резко пахло озоном, словно здесь только что прошла гроза.

Город накрыла мертвая тишина. Люди на площади, свидетели невероятного, непостижимого чуда, ошеломленно молчали и озирались, не понимая, что же все-таки произошло. Шани среагировал первым — он поднялся с колен и, развернувшись к толпе, вскинул руку к тучам, туда, где исчез сиреневый луч, и с исступленной верой прокричал:

— Заступник Истинный вознесся на небеса во искупление грехов наших! Молитесь Заступнику! Верьте Ему!

В это время Максим Торнвальд, дрожащими от нетерпения руками открывший камеру перехода и обнаруживший там совсем не того, кого ожидал увидеть, гневно тряс Андрея за грудки и орал:

— Кольцов! Кольцов, черт тебя побери! Где мой сын?! Где Сашка?! Да отвечай же ты, сволочь!

Несса смотрела то на него, то на Андрея испуганным сиреневым взглядом и не могла понять, жива ли или уже умерла. Если жива, то почему так болят руки? Если умерла, то где они? Не очень-то корабль Максима Торнвальда походил на чертоги Заступника.

— Сын мой где? Куда ты его дел, урод?

Шани стоял на площади и слезящимся сиреневым взглядом смотрел в небо — туда, где растворялось дымное пятно от закрывшегося Туннеля. Позади кричали и бесновались люди, но шеф-инквизитор всеаальхарнский их не слышал.

А Андрей, пытаясь отцепить от себя взбешенного особиста, хохотал и приговаривал на двух языках:

— Дома… вот я и дома.

Примечания

1

Вы говорите на испанском? (исп.)

2

Вы говорите по-испански? Вы меня слышите? (исп.)

3

Да (исп.)

4

Там, где я (исп.)

5

Они говорят на русском? Английском? (исп.)

Content

Лариса Петровичева
Единственно верный

Глава 1. Враг государства

Глава 2. Казнь

Глава 3. Шани

Глава 4. Подземный город

Глава 5. Вербовщики

Глава 6. Охота объявлена

Глава 7. Дина

Глава 8. Котлован

Глава 9. Братья

Глава 10. Эпидемия

Глава 11. Да придет Заступник

Глава 12. Земляки

Глава 13. Отчаяние

Глава 14. Сговор

Глава 15. Костер

Примечания