Мариена Ранель

Маски сброшены

роман

Предыстория

Август, 1834 год

Быстрыми, но какими-то неуверенными шагами она шла по торцовой мостовой[1] ночного Петербурга. Она была плотно закутана в летний гавелок[2], полностью скрывающий её платье. На голове у неё была большая шляпа шуте[3], а на лице маска. По этому бесформенному, замаскированному силуэту не только невозможно было её узнать, но и определить даже приблизительно её возраст и сословную принадлежность.

Несмотря на позднюю ночь и отсутствие фонарного освещения, было тем не менее довольно светло. Во всяком случае очертания домов, улиц, редких прохожих и экипажей были вполне различимы.

Раньше она никогда не осмелилась бы выйти за ворота своего дома в такое позднее время без коляски и сопровождения. Да и маменька бы этого не допустила. На всех балах, раутах и вечерах, которые происходили в позднее время, маменька ни на минуту не оставляла её без присмотра. Но в эту ночь маменька не подозревала, что её юная и благопристойная дочь находилась вдали от дома на малознакомой улице, где бродили лишь ночные гуляки-шалуны да проезжали редкие экипажи.

Боже, какое безумие! В тайне от всех ночью выйти за пределы своего дома и оказаться на улице совершенно одной! Если в обществе станет известно, что молодая барышня громкой фамилии и благородного происхождения, воспитанная в строгих правилах, бродит по улицам города ночью одна, словно бездомная бродяжка, разразится ужасный скандал. А если станет известно, что кроме этого она пересекла порог борделя, её перестанут принимать в приличном обществе. Маменька никогда ей этого не простит. Доброе имя и честь семьи для маменьки превыше всего. Превыше счастья, совести и правды. Впрочем, не только для маменьки. Большинство из тех, кто называет себя «благородными», за своим громким именем, титулом, внешним блеском и аристократичными манерами скрывают духовную бедность, ничтожную сущность и низменное поведение. Все, что исходит от них, пропитано лицемерием: фальшивые улыбки, высокопарные речи, наигранные чувства. Все ложь, ложь, ложь! Везде одна ложь! Кругом мир лжи! И только здесь ночью на улице она находится в мире правды.

Правда… Та самая правда, о которой она даже не подозревала! Эта правда открылась ей через узкий дверной проем одной из комнат борделя, где она увидела его… в объятиях кокотки. Это было мерзко, жутко и противно! Они вцепились друг в друга, словно два похотливых животных, подчиненных своим низменным инстинктам. Если бы она не увидела эту мерзость собственными глазами, она ни за что бы не поверила в нее.

Как могло случиться, что человек, которого она любила, уважала и почитала, в действительности оказался полным ничтожеством? А ведь она уже почти год была помолвлена с ним и через месяц должна была состояться их свадьба! Его красивые ухаживания, его нежные речи, его обворожительные взгляды и страстные признания в любви… Как все это можно сопоставить с той мерзостью, которую она увидела? Очень просто. Мерзость — это жестокая правда, а все остальное — сладкая ложь.

Новый поток слез хлынул из её глаз. Но на этот раз она быстро его остановила. Это уж слишком! Мало того, что этот человек растоптал её душу, опоганил её чувства, отравил её мечты, не хватало еще, чтобы он заставил её плакать из-за него.

Она подошла к роскошному особняку и остановилась около него. Этот особняк принадлежал одной из подруг её матери. Подруга была праздной натурой и проводила жизнь в постоянных увеселениях. В её доме часто устраивались пышные торжества и балы. Однако далеко не все из этих увеселений были одобрены строгой маменькой. Например, маменька совершенно не одобряла балы-маскарады, на которых, как она считала, люди, пряча под масками свои лица, наряжаясь в нелепые костюмы и забывая о своем достоинстве, благородном происхождении, вытворяют невесть что. И никто не стыдится и не соблюдает условности, поскольку маска скроет все. А сегодня был один из таких балов-маскарадов.

У неё не было специального маскарадного костюма, но у неё была маска. И при помощи этой маски она намеревалась совершить столько сумасбродств, сколько придет ей в голову.

Она беспрепятственно прошла через парадный вход. Ее поступь была столь благородна и величава, а вид столь таинственен, что никто из прислуги даже не подумал её остановить и спросить у неё пригласительный билет. Более того, едва она оказалась в вестибюле, у неё приняли гавелок и шляпу, проводили в уборную и показали, где находится зал. Впрочем, все это она и так знала.

Бал был уже в самом разгаре. Замаскированные лица мужского, женского, а то и непонятного пола развлекались в полное удовольствие. Громкий смех, топот и музыка сотрясали огромный зал, где происходило это дикое всеобщее веселье.

На этого одиноко стоявшего молодого мужчину, с некоторой небрежностью наблюдавшего за маскарадным весельем, она обратила внимание почти сразу же, как вошла в зал. На нем тоже не было специального маскарадного костюма. Он был одет в бежевый фрак и брюки на тот светлее. Его лицо прикрывала черная бархатная маска. Он был среднего роста, но из-за своей стройности и благородной осанки казался выше. Она остановила на нем свой взгляд, и неожиданно в её голове родилось дерзкое и неслыханное безумство.

«Этой ночью я буду принадлежать ему», — сказала она себе.

Одержимая идеей осуществить свое безумство, она подошла к этому незнакомому человеку и дотронулась до его руки. Без всякого удивления, однако с некоторой долей любопытства он взглянул на дамскую ручку в белой перчатке и галантно произнес:

— Я к вашим услугам, маска.

— Вы не могли бы стать моим кавалером на этом балу? — обратилась она с просьбой, стараясь придать звучанию своего голоса шаловливый оттенок.

Ее просьба была довольно дерзкой и смелой для юной и благовоспитанной барышни. Однако для подобного маскарада была вполне естественной. И хотя в её голосе слабо прозвучали нотки кокетства и игры, незнакомец воспринял её просьбу, как обыкновенную маскарадную интригу.

— Я здесь совсем одна, — объяснила она. — Я никогда не участвовала в подобного рода развлечениях.

Взгляд незнакомца скользнул по её маске, пытаясь разглядеть скрывающиеся под ней очертания женского лица.

— Мне, кажется, я вас знаю! — задорным голосом произнес он.

Это была типичная маскарадная фраза, но на неё она произвела ошеломляющее действие.

— Вы не можете меня знать! — возразила она.

— Вы та, которая взволновала мою душу.

И эта фраза была тоже вполне типична для маскарада. И если она о чем-то говорила, то никак не о том, что неизвестный мужчина знает её или считает, что знает. Но юной барышне так не показалось. Она растерянно посмотрела на незнакомца.

— Вы меня, наверное, принимаете за другую? — произнесла она. — Уверяю вас, мы незнакомы!

— Ну, ежели вы так рьяно уверяете меня в этом, то, стало быть, мы, действительно, незнакомы, — играючи сказал он. — Что ж, так даже интереснее! Попробую угадать: кто вы. Итак, вы здесь одна и никогда раньше не участвовали в подобного рода развлечениях. Что бы это могло значить? Очевидно, вы находитесь здесь инкогнито? Ваше положение в обществе не позволяет вам участвовать в таких развлечениях? Но вы устали от строгих правил и вам хочется глотнуть глоток свободы и насладиться запретным плодом?

— Все именно так.

— Кто же вы? В вашем голосе чувствуется уверенность, достоинство и решительность. А между тем, ваш голос так юн и нежен. Я теряюсь в догадках!

— Очевидно, по правилам этой игры вы должны разгадать, кто скрывается под маской, — предположила она.

— Игры? Что вы имеете в виду?

— Ну… Этот маскарад, — неуверенно ответила она.

— Да, действительно, — согласился он. — Любой маскарад можно назвать игрой. Однако у этой игры нет определенных правил.

— Нет правил…

Ее взгляд от незнакомца переключился на раскрепощенную и шумящую толпу в домино либо просто в масках и фраках или бальных платьях. Несколько секунд она наблюдала за этой маскарадной процессией, пытаясь определить для себя, в чем заключается суть игры без правил. Хаотичное, непредсказуемое, свободное и даже в какой-то степени фривольное поведение, танцы, топот… Действительно, полное отсутствие правил. Можно делать все, что тебе вздумается, и никто тебя не осудит. Осудить можно личность или имя, а у маски нет ни имени, ни личности.

— Вы можете исполнить мою просьбу? — попросила она.

— Все, что вы пожелаете, и все, что будет в моих силах, загадочная маска!

— Не пытайтесь узнать: кто я. Оставьте свои попытки проникнуть в мою тайну. Ограничитесь тем, что вы видите.

— Что ж. Ваша просьба для меня закон, загадочная маска.

— Благодарю вас.

Незнакомец галантно протянул ей руку. Его рука была твердой и уверенной. Это была рука сильного и целеустремленного мужчины.

— Пожалуйте за мной в этот безумствующий мир маскарада! — торжественно произнес он.

Она никогда не представляла, что, нарушив внушаемые ей с детства правила и запреты, получит такое огромное удовольствие. Она ощутила себя птичкой, которая вырвалась из золотой клетки и впервые оказалась в мире неведомых ей развлечений. Необыкновенное чувство свободы и протеста к нормам морали и правилам этикета переполняло все её существо. Она смеялась слишком громко, она танцевала слишком вызывающе и, кроме того, она флиртовала с мужчиной, которого совсем не знала. И все это ей безумно нравилось! Но её поведение мало чем отличалось от поведения остальных.

Ее кавалер был галантным и внимательным на протяжении всего маскарада. Он старался угодить всем её прихотям, поддерживать все её сумасбродные выходки, выполнять её маленькие капризы. Она чувствовала, что её особа вызывает в нем интерес и симпатию. И даже маска, полностью закрывающая её лицо, не в состоянии заглушить эти чувства.

— Как чудесно! — восторженно произнесла она, когда они уединились в одном из отдаленных уголков особняка.

— Это вы чудесная, моя загадочная маска! Никогда не чувствовал себя так превосходно ни с одной женщиной! — признался её кавалер.

В ответ на это признание её рука легла на его плечо. Пальчики, облаченные в перчатку, нежно прикоснулись к его щеке. Голосом, полным решительности и очарования, она произнесла:

— Я хочу остаться с вами наедине. Не здесь. А где-нибудь, где нас никто не сможет побеспокоить.

Он посмотрел на неё странным взглядом. Этот взгляд словно пытался проникнуть под маску и увидеть выражение лица, с которым были произнесены эти слова.

— Я могу это устроить, — после короткой паузы прозвучал ответ на её просьбу.

Комната, куда он её привел, находилась в мезонине и принадлежала, вероятно, кому-либо из так называемых родственников-приживалов, время от времени наведывающихся под широкое крылышко великодушной хозяйки дома. Обстановка комнаты была не слишком роскошной, но довольно уютной.

Едва она вошла в комнату, её охватили стыд и смущение. Но сильнее стыда и смущения были: боль от разочарования, досада за собственную наивность и злоба на весь лицемерный свет. И эту боль, и эту досаду, и эту злобу можно было заглушить единственным, как ей казалось, способом. Но её что-то сдерживало: то ли поведение её кавалера, который обращался с ней слишком уважительно, словно с царственной особой; то ли въевшиеся в неё предрассудки; то ли страх перед первой близостью. От слабости и нерешительности она тихо расплакалась. Ее слез не было видно из-под маски, но незнакомец все же почувствовал её плач. Он встал у неё за спиной и, слегка склонив голову над её ухом, прошептал:

— Расскажите мне о вашей печали.

Она вздрогнула. Его голос, полный участия и заботы, затронул болезненные струны её души. Она повернулась к нему и уткнулась лбом в его фрак. Она почувствовала, как его рука нежно погладила её по волосам.

— Доверьтесь мне, — произнес он. — Я все для вас сделаю.

Вряд ли что-либо способно было так утешить её, как эта нежность чужого, незнакомого, но такого чуткого и заботливого мужчины. Подчиненная какому-то внутреннему порыву — тому, что заставляет в минуты слабости и отчаяния искать поддержки у ближнего, она теснее прижалась к нему и обвила руками его плечи. За её объятием, ищущим поддержки, последовало ответное его объятие, дающее эту поддержку. Она ощутила нежное и страстное дыхание около своего виска. Его губы слегка коснулись её шеи.

— Я хочу быть вашей. Этой ночью, — произнесла она, пугаясь и одновременно восхищаясь собственной смелостью.

Какое-то каменное напряжение появилось в его руках, обвивающих её стан. Его дыхание замерло, и только сердце продолжало учащенно и громко биться.

— Я знатного происхождения, — в лихорадочном возбуждении продолжала она. — Я молода и привлекательна. У меня безупречная репутация. Я чиста перед богом и светом. И моего тела никогда не касались мужские руки.

— Вы сводите меня с ума! — прошептал он. — Но, умоляю вас, не толкайте меня на этот бесчестный поступок!

— Назвать бесчестным этот поступок — все равно, что назвать бесчестной меня!

— Не говорите так! Вы самая необыкновенная, самая лучшая и самая желанная из всех, с кем мне доводилось встречаться!

Он отодвинул кружево маски, падающее на нижнюю часть её лица, и поцеловал её в губы. Его нежный, сладкий и страстный поцелуй размягчил её напряженное тело и подобно бальзаму оказал заживляющее действие на её душу. Его пальцы естественным ходом подобрались к потайной шнуровке её платья и принялись её ослаблять. Но когда он прикоснулся к её маске и непроизвольным движением попытался убрать эту преграду с женского лица, она резко его остановила:

— Не делайте этого!

— Я никогда не выдам вашей тайны! — заверил её он. — Позвольте мне увидеть ваше лицо!

— Вы дали слово! — напомнила она.

— Да, — согласился он. — Но вы доставили бы мне огромную радость, ежели бы позволили его нарушить.

— Нет, — твердо сказала она. — И не спрашивайте меня: почему? Просто выполните эту мою просьбу.

— Ваша просьба для меня закон.

Он понимал, что это удивительное создание привели в его объятия ни мимолетно возникшая страсть и ни тяга к получению удовольствий, а отчаяние. Но он был настолько очарован ей, что готов был смириться с этим отнюдь не лестным для него отчаянием, и готов был выполнить любое её условие, даже самое сумасбродное, и в то же время готов был понести любую ответственность, которая могла возникнуть. Невероятная магнетическая сила влекла его к ней, заставляя терять голову.

— Это самое большое безумство в моей жизни! — признался он.

— И в моей, — ответила она. — Но я никогда не думала, что оно может быть таким! Что в безумстве столько очарования, огня и непредсказуемости! Может ли быть что-то безумнее такого безумства?

— Не может, — согласился он. — И все же я хотел бы увидеть ваше лицо, узнать ваше имя… Я хочу знать о вас все!

— Это невозможно.

Он аккуратно освободил её от платья и нижних юбок, затем легко подхватил на руки её полуобнаженное тело и бережно положил на кровать. Его руки проникли под тонкую ткань её dessous[4] к нежной, упругой груди, затем плавно спустились вниз к округлой поверхности бедра. Неуверенность и внутренний страх на минуту парализовали её, когда она почувствовала первые интимные ласки, такие неведомые и запретные для нее. Она закрыла глаза и почти без движения с замирающим дыханием и легкой нервической дрожью стала принимать их.

«Я так решила. И так будет. Назад пути нет!» — твердо сказала она себе.

Это подкрепило её пошатнувшуюся уверенность и придало ей внутреннюю силу. Она прильнула щекой к его плечу и нежно провела рукой по его спине. В следующую секунду её обжег горячий поцелуй его страстных губ, на который её губы ответили не менее горячим поцелуем. Все её существо охватил неведомый ей доселе огонь.

Извечное как мир слияние двух противоположных полов произошло так стремительно и естественно, что она даже не успела отследить в своей памяти тот момент и понять свои ощущения. Она не могла определенно сказать: приятно ей было, больно или стыдно. Ее чувства, эмоции — отчаянные, грустные, смелые, вырывались наружу в виде слез и жалобных рыданий, освобождая тем самым её душу от груза. Слезы катились по её лицу, а рыдания извергались из самой глубины её разбитого сердца. И тут же чарующие и целительные ласки незнакомца осушали её слезы и заглушали рыдания. Добрыми, нежными словами, значения которых она не понимала, он успокаивал её. Ей было особенно приятно слышать его нежный голос и чувствовать его участие именно тогда, когда все уже оставалось позади.

Его лицо больше не прикрывала маска. И хотя в комнате было темно, ей все же удалось разглядеть приятные черты его лица. Волнение и трепет пробежали по её телу, когда его взгляд, полный нежности и теплоты, встретился с её взглядом. Этот взгляд потряс её до глубины души. Она вдруг подумала, что вряд ли когда-нибудь сможет забыть этот взгляд. Она понимала, что после этой ночи их судьбы разойдутся. Рано или поздно из её памяти сотрется его образ, его голос и вкус его поцелуев, но никогда не сотрется этот взгляд, так же как не сотрется эта маскарадная история.

Всю оставшуюся часть ночи до наступления утра она не смогла сомкнуть глаз. События последней половины суток не выходили у неё их головы: сначала её жених — в объятиях кокотки, затем она — в объятиях первого приглянувшегося ей мужчины. Казалось, за эти часы она повзрослела на несколько лет. Из наивной, правильной и послушной девушки она превратилась в целеустремленную, соблазнительную женщину, не доверяющую лести и презирающую светские порядки. Все это было слишком значимым и волнующим, чтобы она смогла от этого отрешиться хотя бы на некоторое время и спокойно предаться сну, последовав примеру своего любовника.

Любовника! Как непривычно, странно, но в то же время победно и сладостно звучит это слово. Стоило ей хотя бы мысленно произнести его, как её сердце начинало трепетать от волнения, смущения и страха.

Падающий в комнату свет и шум пробуждающегося города известили её о том, что наступило утро. Пришло время разгульной птичке возвратиться в свою золотую клетку, пока её отсутствие никто не обнаружил.

Ее голова покоилась на его плече. Одной рукой он обвивал её талию, а другой — удерживал её руку. В его объятиях было сладко, спокойно и уютно, а вне их пределов её ожидали неприятности и мерзкая действительность. Но в эту действительность необходимо было вернуться! Она осторожно убрала руку своего любовника со своей талии и медленно, стараясь создавать как можно меньше шума, покинула любовное ложе. Теперь ей предстояло облачиться в свою одежду и собрать все свои аксессуары. Собственными силами она одела платье, с трудом справившись со шнуровкой и неудобно посадив лиф.

Перед тем, как уйти, она подошла к кровати и внимательно посмотрела на своего спящего любовника. Его сон был крепким и безмятежным, что свидетельствовало о его молодости, здоровье и спокойном характере. На его губах была легкая улыбка. На вид ему было не более двадцати пяти лет. Как имя этого неизвестного мужчины, вошедшего в её жизнь? какого он происхождения? как попал на этот маскарад? — для нее, пожалуй, навсегда останется тайной. Она вдруг подумала, что, возможно, встретив его при других обстоятельствах, она смогла бы его полюбить. Впрочем, теперь все это было уже неважно.

Она тихо вышла из комнаты, оставив его одного.

Глава первая

— Балы, вечера, рауты — какая скукотища! — поделился своими впечатлениями с другом Василием Узоровым граф Владимир Елисеевич Вольшанский. — Лицемерие, лесть и фальшь — три основных составляющих, которые непременно присутствуют в каждом из таких развлечений.

— Ты ещё забыл про сплетни, интриги и демонстрацию своих нарядов и драгоценностей, — дополнил его тот.

— Ошибаешься, Василь! Я ничего не забыл. Просто сплетни, интриги и демонстрация своих нарядов и драгоценностей — ни что иное, как лицемерие, лесть и фальшь. Где ты видел интриги без лицемерия, лести и фальши? То же самое — сплетни.

— Это так. Но вот что касается драгоценностей, то они, как правило, настоящие.

— А это ещё неизвестно!

Раут, на котором прозвучал столь критичный диалог, происходил в июне 1854 года в петербургском доме Марианны Пилевской — польской подданной, устраиваемом по случаю её приезда в Россию. Сей дом, ещё не так давно находившийся в полуразвалившемся состоянии, она получила в наследство от своих российских родственников. Благодаря своим деньгам, госпоже Пилевской за весьма короткое время удалось восстановить дом и обставить его по своему вкусу. Впрочем, хорошим вкусом эта дама не отличалась, о чем свидетельствовали неудачно подобранные тона обоев, холодный интерьер комнат и массивная, дорогая, но какая-то неуклюжая мебель. Помимо хорошего вкуса, которым госпожа Пилевская не отличалась, она к тому же не блистала умом и манерностью, зато славилась своей лестью, подражанием за знатными особами и транжирством. Устраиваемый раут был под стать своей хозяйке — пышный, скучный, глупый. Во всяком случае так считал граф Владимир Вольшанский, который сетовал на своего друга, затащившего его сюда.

Графу Владимиру Вольшанскому на вид было от тридцати пяти до сорока лет. Он был строен, обладал приятной внешностью и прекрасными манерами. Черты его лица были правильными и утонченными: небольшие темно-карие глаза, прямой нос, невысокий лоб, среднего размера губы. Его черные волосы с едва заметной, легкой проседью были прибраны по моде того времени: укорочены на затылке и висках и уложены спереди.

Друг Владимира Вольшанского Василий Узоров был несколько моложе его. В отличие от Владимира, он был не так строен, обладал не такими прекрасными манерами и не такими правильными и утонченными чертами лица, но отличался большей жизнерадостностью, энергией и оптимизмом.

— И все же в подобных торжествах имеется и приятная сторона, возразил Узоров. — Где ещё можно увидеть столько прекрасных дам?

— Я уже вышел из того возраста, когда принято волочиться за дамами.

— Что за вздор! Сорок лет — самый расцветный возраст для такого мужчины, как ты: с титулом, богатством и положением. К тому же, ты уже пять лет как овдовел. Пора бы подумать если не о хорошей партии, то хотя бы о прелестной любовнице.

— Благодарю за совет.

В этот момент восторженно прозвучал голос хозяйки:

— О, княгиня! Как я рада вас видеть!

Взоры всех присутствующих обратились на вновь пришедшую особу, которую госпожа Пилевская назвала «княгиней». Утонченная и изящная дама лет тридцати — тридцати пяти, одетая по последней моде, подошла к госпоже Пилевской и приветственно наклонила голову.

— La mien cher![5] — не убирая своего сияющего восторга, сказала госпожа Пилевская. — Как всегда ослепительна, очаровательна и элегантна! Какая честь для меня видеть вас на своем рауте!

Марианна Пилевская была слишком щедра на всевозможные похвалы и лестные отзывы, которые порой бывали неуместны, лживы и вызывали раздражение. Но на сей раз её похвалы как никогда соответствовали действительности. Княгиня, действительно, была ослепительна, очаровательна и элегантна. Княгиня принадлежала к числу тех женщин, которые очень бережливо и заботливо относятся к своей внешности. Причем подобная бережливость и заботливость исходит не столько из желания нравиться, сколько из правил соблюдения чистоты, порядка, здорового образа жизни, привитых ещё с детства и усовершенствованных с годами. Таким женщинам удается обмануть время и замедлить ненавистный процесс увядания. А если при этом природа одарила их красотой, то эта красота к тридцати — тридцати пяти годам приобретает особую выразительность и оформленность. Именно такая красота наиболее, нежели незавершенная прелесть юности, привлекает мужчин. И именно такой красотой обладала княгиня. Она была стройной, хрупкой, но при этом не казалась слабой. Она свободно и грациозно передвигалась в своем неудобном, но очень красивом серебристо-синем платье с пышным и тяжелым кринолином. Ее черные волосы были аккуратно собраны в пучок и закреплены гребнем на затылке, и далее от этого пучка спускались вниз спирально завитые локоны. Ее драгоценности и прочие детали туалета были прекрасно и со вкусом подобраны к её наряду.

— Кто эта дама? — спросил граф Вольшанский у своего друга, не отрывая взгляда от княгини.

— Княгиня Ворожеева.

— Elle est belle![6] — отметил граф Вольшанский, не скрывая своего восхищения.

— Oh, oui![7] — вздохнул Узоров.

— Отчего сей неуместный вздох?

— Сказать откровенно, Вольдемар, мне не очень по душе твой внезапно разгоревшийся интерес к княгине. Едва она вошла, ты прямо-таки оживился.

— Ты меня удивляешь! Стало быть, тебе не по душе, что я оживился?

— Я бы предпочел, чтобы твоему оживлению способствовала не княгиня Ворожеева, а какая-нибудь другая дама, — сказал Узоров.

— А что не так в княгине? — удивился Владимир.

— Княгиня Ворожеева слишком сложная и непонятная женщина. Такие женщины, как она, усложняют нам жизнь и доставляют постоянные проблемы. А в твоей жизни было достаточно проблем с женщинами.

— Только с одной, — поправил Владимир. — И это совершенно другое. Помимо этих скудных и неубедительных доводов против княгини к тебя ещё что-нибудь имеется?

— Вообще-то, княгиня Ворожеева имеет безупречную репутацию и пользуется уважением. Кроме того, что она сложная и непонятная, она ещё независимая, целеустремленная, эксцентричная.

— Представь меня ей!

— Увы, не могу. Я сам не имел чести быть представленным ей.

— Однако для человека, не знающего её, ты достаточно знаешь о ней, заметил Владимир.

— Все, что я знаю о ней, я знаю от третьих лиц. Княгиня пользуется большой популярностью в светских кругах. Ни одна дискуссия не обходится без упоминания её имени. Сейчас я постараюсь вкратце рассказать тебе, с чем связана такая популярность княгини?

— Потом, — остановил его Владимир, который краем уха слушал его, а всеми остальными органами чувств наблюдал за княгиней. — Ты мне все расскажешь потом. И не вкратце, а во всех подробностях. А сейчас: воспользуюсь случаем, пока с ней рядом эта сорока, попрошу меня представить. Извини, Василь, я тебя покину ненадолго.

С этими словами граф Вольшанский прямиком направился к двум разговаривающим дамам: главной героине устраиваемого раута и главной героине его вспыхнувшего интереса. Ему не пришлось просить госпожу Пилевскую представить интересующую его даму. Госпожа Пилевская сама проявила инициативу. Увидев направляющегося к ним графа, она широко ему улыбнулась и произнесла:

— Ах, граф. Надеюсь, вы не скучаете на моем скромном рауте? Позвольте вам представить её сиятельство княгиню Елизавету Алексеевну Ворожееву.

Легкая приветственная улыбка мелькнула на губах княгини Ворожеевой.

— Его сиятельство граф Владимир Елисеевич Вольшанский, — представила его госпожа Пилевская.

Он вежливо поклонился. Княгиня протянула ему руку.

— Est tres content, que m'ait souri le bonheur de faire connaissance avec la dame si celebre et respectee,[8] — произнес он, запечатлев на её руке поцелуй.

— Ne pensait pas, que sur moi va une telle agreable gloire,[9] — сказала княгиня. — Со своей стороны я испытываю некоторую неловкость, поскольку ничего не знаю о вас. Однако ваше лицо кажется мне знакомым. Мы встречались раньше?

— Est peu probable, la princesse,[10] — возразил граф Вольшанский. — Я бы вас непременно запомнил. К тому же я долгое время провел за границей.

— Вот как!

— Да, граф — великий путешественник! — вмешалась госпожа Пилевская. Он посетил, наверное, более половины стран мира. Он свободно владеет, ежели не ошибаюсь, девятью иностранными языками. Он знает все о культурах разных народов. И не только о культурах. Он всесторонне образованный человек. Его вполне можно назвать кладезю знаний.

— Вы сильно преувеличиваете, сударыня, — возразил он.

— Pas du tout, les comte![11] А теперь извините меня, княгиня, граф. Я вынуждена вас оставить. У хозяйки имеются определенные обязанности перед гостями.

Вежливо раскланявшись с ними, она направилась к небольшой группе женщин, весело обсуждавших какую-то очередную светскую сплетню.

— Мне, право, не по себе оттого, как меня расписала госпожа Пилевская, — признался граф Вольшанский княгине Ворожеевой. — Надеюсь, вы не восприняли всерьез её слова?

— Неужели все, что она о вас рассказала — неправда?

— Eh bien, pourquoi?[12] — с некоторой иронией произнес он. — Доля правды в её словах все же есть. Однако вам наверняка известно, что госпожа Пилевская склонна к преувеличению и лести. Она сильно преувеличила мои достижения и таланты. Это касается, во-первых, половины стран мира, которые я якобы посетил. На самом деле я посетил гораздо меньше. Во-вторых, я свободно владею только тремя иностранными языками, как любой более или менее образованный человек. Остальными — лишь в малой степени: чуть-чуть говорю, чуть-чуть понимаю, знаю несколько крылатых фраз. В-третьих, никто не может знать все, в том числе и я. Мои познания ограничиваются лишь тем, с чем мне непосредственно довелось столкнуться. Так что она явно мне польстила, назвав меня «кладезю знаний».

— Даже несмотря на её преувеличение, я думаю, вы заслуживаете того, чтобы вас так называли, — с улыбкой произнесла княгиня Ворожеева. — Коли вы много путешествовали, то вам наверняка довелось со многим столкнуться. Знания, почерпнутые из путешествий, считаются более ценными, чем знания, почерпнутые из чужих рассказов и энциклопедий. Вряд ли что-то в жизни может быть удивительнее и познавательнее путешествий. Видеть собственными глазами другой мир — это замечательно!

— Ежели при этом вы не боитесь морской качки, дорожной пыли, жары, сухих ветров, опасностей, грабителей, — прибавил граф Вольшанский.

— Трудности и опасности, — с мечтательным выражением лица произнесла она, словно речь шла о какой-то увеселительной прогулке. — Должно быть, они, как ничто другое, будоражат кровь и разжигают огонь жизни. Они делают жизнь интересной, яркой и увлекательной.

— А вы, оказывается, любительница острых ощущений! Но трудности и опасности — это ещё не самое главное. Иногда в своем стремлении изведать мир приходится довольствоваться скудной пищей, неуютным пристанищем и отсутствием маленьких удовольствий, без которых не могут обойтись дамы вашего круга: роскошных нарядов, горячей ванны с ароматическими маслами.

— Ради острых ощущений я готова на это пойти!

Граф Вольшанский с удовольствием наблюдал, как оживляется её лицо и загораются её глаза при этом разговоре. Неужели ему так легко удалось заинтересовать эту женщину, которую его друг назвал сложной и непонятной? Наоборот, рядом с ней он чувствовал себя свободно и просто. Они нашли общий язык, едва перекинувшись несколькими фразами. Удивительно! Она интересовалась тем же, чем он, она думала так же, как он, она желала того же, что и он. Казалось, эта женщина была его половинкой, неожиданно обнаруженной им на этом скучном мещанском рауте.

Граф настолько увлекся разговором, а ещё более — княгиней, что не обратил внимания, как какой-то невысокий светловолосый человек лет тридцати пяти — сорока в строгом черном фраке остановился в двух шагах от них, очевидно, не решаясь подойти ближе, и сделал знак княгине. Она его заметила и резко оборвала разговор с графом.

— Извините меня, граф, — взволнованно сказала она. — Я должна вас оставить. Вы не возражаете, если мы продолжим наш увлекательный разговор в другой раз?

— Возражаю, — с улыбкой сказал он. — Но ежели таково ваше желание, я вынужден подчиниться.

— Благодарю вас.

— И причина, по которой вы меня оставляете, этот господин? осведомился граф, указав взглядом на невысокого человека, делавшего знаки княгине.

— Да, граф, — подтвердила она.

Он понимал, что проявляет излишнее любопытство, задавая подобные вопросы, но ему хотелось удержать её ещё хотя бы на несколько минут. Разгадав его желание или просто решив удовлетворить его любопытство, она жестом подозвала ожидавшего её невысокого человека. Тот подошел к ним. Граф Вольшанский окинул его неодобрительным взглядом, словно обвинял в намеренном вторжении в его личную жизнь.

— Позвольте вам представить, граф, господина Корнаева — адвоката, произнесла княгиня. — Господин Корнаев занимается моими делами: очень давно и довольно успешно. Рекомендую вам господина Корнаева, как хорошего специалиста. Господин Корнаев, его сиятельство граф Вольшанский.

Мужчины обменялись вежливыми поклонами и несколькими приветственными фразами.

— А теперь, — подвела итог их быстротечному знакомству княгиня, — с вашего разрешения, граф, мы с господином Корнаевым оставим вас.

— Что ж, — произнес граф. — По крайней мере в этом расставании имеется и приятная сторона: вы обещали продолжить наш разговор. Это означает, что я скоро вновь увижу вас.

Она отвела графа в сторону и, приблизившись к нему на расстояние, превышающее пределы допустимых приличий, таинственным шепотом произнесла:

— Поверьте мне, я ни за что бы не променяла наш увлекательный разговор на проблемы, которые мне наверняка преподнесет мой адвокат. Но это слишком важно. От этого зависит моя судьба и благополучие.

На какое-то мгновение она задержала на нем взгляд своих серо-синих глаз. Этот взгляд проник ему в душу и слегка опьянил его разум. Ее глаза напомнили ему сияющие и загадочные звезды на ночном небе.

Затем она быстро отвела свой взгляд, сделала прощальный кивок головы и удалилась с господином Корнаевым.

Оставшись один, граф Владимир Вольшанский принялся бесцельно бродить по залам, равнодушно созерцая происходящее вокруг. Скучный раут и без того не располагал его к веселью, а с уходом княгини Ворожеевой стал его раздражать. Где-то в глубине души он надеялся, что она ещё появится, что она все ещё находится на рауте среди приглашенных, что адвокат понапрасну её побеспокоил, и важные дела, ради которых она ушла, оказались не столь важными. Но княгиня и не думала появляться. Она исчезла, словно привидевшийся мираж, оставив после себя действие своих чар.

В отличие от графа Вольшанского, которому удалось завязать знакомство с понравившейся дамой, его друг Узоров в своем донжуановском стремлении потерпел неудачу. Одна очаровательная особа, за которой ему вздумалось приволокнуться, довольно грубо его отвадила, а другой вздумалось с его помощью подразнить своего любовника. От всех этих провалов и неудач Узоров был в скверном расположении духа. Он сам разыскал своего друга графа Вольшанского и предложил уехать.

— А теперь, — сказал Владимир, едва только они удобно расположились в его роскошном экипаже, — выкладывай мне все, что ты знаешь о княгине Ворожеевой.

— Да, впрочем, я знаю о ней немного, — неохотно и вяло откликнулся Узоров. — Что конкретно тебя интересует, Вольдемар?

— Все.

— Как я уже говорил, у княгини безупречная репутация. Но самое удивительное в этом то, что она сумела её сохранить даже несмотря на свою славу весьма необразцовой супруги и постоянные пересуды вокруг её брака.

— Ее брака? Стало быть, она замужем?

— И да, и нет.

— Как сие прикажешь толковать?

— Официально она является женой князя Ворожеева, — сообщил Узоров. Но фактически они живут порознь уже много лет. Однако такое явление, сам знаешь, не редкость в нашей жизни: муж занимается делами в деревне, жена развлекается в столице, или же муж разъезжает по заграницам, устраивает свою дипломатическую, военную карьеру, жена ведет хозяйство. Случается, супруги по несколько лет находятся в разъездах. Но в данном случае князь и княгиня живут в одном городе, но каждый сам по себе. И княгиню даже такое раздельное сосуществование не устраивает. Ей нужен официальный развод. И не так давно она уже предприняла первые попытки к его осуществлению.

— Это смелый шаг! — восхищенно произнес Владимир.

— Смелый, но весьма странный.

— Что же в нем странного? — возразил Владимир. — Она хочет избавиться от нелюбимого человека, чтобы иметь возможность… — Владимир замялся.

— Иметь возможность устроить свою жизнь с другим? — предположил Узоров. — Но в этом и вся странность! У княгини безупречная репутация. На протяжении многих лет она не была замечена в связи ни с одним мужчиной. Если предположить, что у неё все-таки есть какой-то неизвестный мужчина, то это может быть разве что её адвокат или кто-то из домашней прислуги. Если бы это был какой-нибудь тайный рыцарь, под покровом ночи пробирающийся в её дом и на рассвете выходящий из него, или знатный господин, скрывающийся под видом её мажордома, об этом все равно стало бы известно. Если не другой мужчина, то какая необходимость разводиться с мужем, тем более, что они давно уже ничем не связаны? А развод — как-никак это скандал!

— А что тебе известно о её муже? Какой он?

— По-моему, весьма безобидный и недалекий. Игрок, картежник, повеса. Любитель борделей, трактиров и других подобных заведений. Хотя оно и понятно. Если жена отказывает в семейном очаге и супружеских обязанностях, что остается покинутому мужу?

— Какие у тебя примитивные суждения!

— Не примитивные, а реалистические, — возразил Узоров. — Но не будем останавливаться на моих суждениях. Лучше вернемся к нашему князю. Насколько мне известно, князь Ворожеев особо не утруждает себя хозяйственными делами. Всем заведует княгиня. Кстати, сей факт ещё раз говорит о бессмысленности развода. Сам посуди: имея полную независимость и, я бы даже сказал, власть, — разводиться?..

— Стало быть, только поэтому ты считаешь княгиню сложной и непонятной? — спросил Владимир.

— Только поэтому! — ответил Узоров. — Но мне кажется это весьма значимым! Однако бессмысленность развода — это ещё куда ни шло. Но он может нанести урон её репутации. Едва она на него решилась, как о нем уже стал злословить весь свет. Зачем ей такая популярность? И потом, что такое разведенная женщина? Гораздо хуже, чем неверная жена. Так считают в обществе.

— Так считают в обществе… — с насмешкой и осуждением повторил Владимир. — Вот она — основная суть! Все твои выводы и рассуждения о княгине основаны на общественном мнении.

— Пожалуй, ты прав, — неохотно согласился Узоров. — Я не знаком с княгиней. И мои рассуждения, основанные на сплетнях и домыслах, вполне возможно, несправедливы. И все же я предпочитаю женщин открытых, поступки которых понятны.

— Именно такой она мне показалась: открытой, непосредственной и понятной, — с нежностью отозвался о княгине Ворожеевой Владимир. — Рядом с ней я почувствовал себя так необыкновенно!

— Я никогда не слышал, чтобы ты с такой нежностью и благоговением говорил о какой-нибудь женщине. Эта княгиня Ворожеева ещё более сложная, чем я предполагал. И возможно, даже опасная, если сумела произвести на тебя такое впечатление. Ты едва её увидел, едва перемолвился с ней несколькими фразами, а уже настолько к ней проникся. Если бы нечто подобное произошло с кем-то другим, я бы посчитал это вполне естественным. Княгиня красива, утонченна, благородна. Такие женщины с первого взгляда способны вызвать симпатию. Но ты для этого слишком серьезен и рассудителен.

— Это не значит, что во мне не могут воспылать чувства, даже при первой встрече и даже столь пламенные и нежные. Тем более, что однажды со мной уже такое было, — с ностальгической грустью произнес Владимир.

Он откинулся на спинку сидения и о чем-то задумался. На этом их разговор о княгине Ворожеевой был завершен.

Глава вторая

Княгиня Елизавета Алексеевна Ворожеева вернулась с раута Марианны Пилевской в подавленном состоянии. Однако причиной такого состояния послужил не сам раут, а новость, которую сообщил Елизавете её адвокат.

— Что значит: ходатайство отклонено, господин Корнаев? — спросила Елизавета.

— Это значит, что синод счел представленные поводы неубедительными и недостаточными, дабы расторгнуть ваш брак, — объяснил Корнаев. — Длительная раздельная жизнь супругов — не повод к расторжению брака, так же как и не повод — недостойное поведение одного из супругов, во всяком случае, те проявления оного, которые представили вы в вашем ходатайстве. И, вообще, что такое «недостойное поведение»? Абстрактное понятие. А для расторжения брака необходимы конкретные и определенные поводы, к тому же надлежащим образом доказанные.

— Выходит, все было напрасно, — с приглушенным гневом произнесла Елизавета.

Корнаев вздохнул и развел руками, как бы оправдываясь, что это не в его власти.

— Что же теперь делать? — в отчаянии спросила она.

— Сударыня, я предупреждал вас, что придется столкнуться с трудностями.

— Мне казалось, что самая большая трудность в том, чтобы решиться, чтобы сделать этот шаг, — призналась она. — Мне было нелегко пойти против общественных устоев и норм. На протяжении трех последних лет я набиралась мужества, уверенности, твердости. И вот когда я решилась, мне казалось, все трудности уже позади и в скором времени этому ненавистному браку придет конец.

— Покончить с браком — дело весьма сложное, — заметил Корнаев.

— Сложное, но возможное. Вы сами меня в этом уверяли, господин Корнаев.

— Возможное. Но в том понимании, что развод как таковой допускается церковью, а не в том, что оный непременно явствует из вашего брака.

— Вы не могли бы назвать поводы, господин Корнаев, по которым церковь допускает развод? — попросила Елизавета.

— Пожалуйста, сударыня. Таковыми являются: во-первых, прелюбодеяние и противоестественные пороки; во-вторых, неспособность к брачному сожитию; в-третьих, заболевание венерической болезнью, ставящее в опасность заражения другого супруга. Сударыня, наверняка подобные определения и термины вызывают у вас сложность в толковании?

— Мне вполне понятно их толкование, — заверила она.

— Далее имеются другие поводы к расторжению брака, — продолжал Корнаев. — Это длительное безвестное отсутствие; преступление, вследствие коего супруг приговаривается к каторжным работам; посягательство на жизнь и здоровье супруги либо же супруга, если оное исходит от супруги. Ну, пожалуй, и все. Хотя, нет. Поводами также являются: отлучение от православия и многоженство, то есть вступление одного из супругов в новый брак, когда не расторгнут предыдущий. И, пожалуй, также поводом является неизлечимая душевная болезнь, при коей невозможно продолжение брачной жизни. Как сами изволите видеть, сударыня, ни один из этих поводов невозможно применить к вашей ситуации.

— А как же супружеская неверность? — возразила Елизавета.

— Супружеская неверность должна быть надлежащим образом доказана, ответил адвокат, — впрочем, также как и любой повод. Я уже, помнится, говорил об этом, но вы, кажется, не придали этому должного значения.

— Всему свету известно, что мой муж не гнушается любовью продажных девиц.

— Всему свету! Свету много чего известно, начиная от мелких шалостей и человеческих слабостей, заканчивая бог весть чем. Однако это всего лишь предположения и слухи. Доказательства должны быть иного рода. К примеру, любовная переписка, признание самого супруга в неверности либо же признание любовницы супруга. Но, сударыня, все это такая грязь!

— Раз уж я решилась на развод, я готова, коли понадобится, перенести эту грязь, — твердо заявила Елизавета.

— Однако подобных доказательств у вас не имеется, — заметил адвокат.

— Но я попытаюсь их раздобыть. Вы мне посодействуете в этом, господин Корнаев?

— Я готов содействовать вам во всем, сударыня. Но если вы намереваетесь изобличить вашего супруга — князя Ворожеева в связи с особами определенного поведения, то я вам настоятельно рекомендую, и даже более того — предостерегаю вас, не делать этого.

— Почему?

— Я опасаюсь, как бы сие не обернулось против вас.

— Каким образом это может обернуться против меня?

— В ответ на подобное изобличение в связи с особами определенного поведения князь — ваш супруг может обвинить вас в пренебрежении, простите, сударыня, супружескими обязанностями. Это способно весьма усложнить ваш развод. Весьма вероятно, что князь — ваш супруг попытается выставить себя жертвой вашего пренебрежения. Он станет утверждать, что именно вы толкнули его на супружескую неверность, ежели его связь с особами определенного поведения станет рассматриваться как супружеская неверность. Подумайте, сударыня, в каком свете вы себя выставите!

— Да, пожалуй, вы правы, господин Корнаев, — согласилась Елизавета. Он вполне на это способен.

— Вот ежели бы у князя — вашего супруга имелась содержанка, с которой бы он показывался в обществе, было бы куда проще добиться развода.

— Стало быть, ничего нельзя сделать? — отчаявшимся и немного дрогнувшим голосом произнесла она. — Нет, нет… И думать об этом не желаю! Не может быть, чтобы не существовало какого-то решения!

— Можно попробовать договориться с князем — вашим супругом, предложил Корнаев. — Если желание развестись будет обоюдным, то синод может признать вашу длительную раздельную жизнь аргументом в пользу развода. Либо с согласия вашего супруга можно попытаться выбрать наиболее устраивающий вас обоих повод для развода. Если будет повод, и не будет возражений…

— Не будет возражений! — горько усмехнулась она. — Их будет столько, сколько породит его объятое ненавистью воображение. Мне никогда не удастся с ним договориться. Он все сделает вопреки моим желаниям. Он всегда все делал вопреки моим желаниям. Ему доставляет огромное удовольствие досаждать мне.

— Можно обратиться к государю с просьбой о разводе, — вынес другое предложение Корнаев. — Известны случаи, когда личное вмешательство царственных особ способствовало разводу супругов.

— Наша семья не достаточно близка с его величеством. Однако попытаться можно. Я отпишу прошение на имя государя. Хотя, на мой взгляд, подобным образом получить развод нереально. Но если другого выхода нет…

— Я с вами согласен, сударыня. Мы живем во время наивысшего расцвета бюрократии. Маловероятно, что ваше прошение, вообще, дойдет до государя. Скорее всего, оно остановится у какого-нибудь чиновника, но перед этим пройдет через множество других. Все это может затянуться надолго.

— Надеюсь, не дольше, чем тянется этот ненавистный и фальшивый брак.

— Меня радует, что вы не теряете надежды и восхищает, что вы не отступаете перед трудностями.

— Я никогда не потеряю надежды и никогда не отступлю, — заявила Елизавета.

— В таком случае, сударыня, можете во всем рассчитывать на меня.

— Благодарю вас, господин Корнаев.

— Однако, сударыня, позвольте мне дать вам один совет. Я никогда бы не осмелился давать вам советы, но в данной ситуации считаю это необходимым. Дело весьма деликатное.

— Яснее, пожалуйста, господин Корнаев, — сказала Елизавета.

— Всем известна ваша безупречная репутация. И этот факт может послужить нам хорошую службу. И в нашем деле очень важно, чтобы ваша репутация оставалась такой же безупречной. Однако не далее как сегодня… Простите меня, сударыня, мне очень сложно об этом говорить. Мое уважение к вам безгранично. И вы не должны в этом сомневаться. Однако по долгу службы и непосредственного касательства вашими семейными делами должен обратить ваше внимание на то, что сегодня на рауте у госпожи Пилевской вы вели себя несколько неосмотрительно.

— Вы имеете в виду графа Вольшанского?

— Именно, сударыня. Нет, я ничуть не сомневаюсь в вашей высоконравственности. Однако вам известны острые языки сплетников. Ваше поведение может быть истолковано ими нежелательным для вас образом. Мы никоим образом не должны давать повода для пересуд и сплетен. Нельзя допустить, чтобы ваша репутация подверглась сомнению.

— Я поняла вас, — надменно сказала Елизавета. — Приму ваши замечания к сведению.

— А теперь позвольте мне откланяться.

— Да, господин Корнаев. Благодарю вас за оказанную мне помощь.

— Я ваш покорный слуга, сударыня. Можете во всем на меня рассчитывать.

Распрощавшись с Корнаевым, Елизавета направилась в свои покои. Сегодняшний день её сильно утомил. Ее голова раскалывалась от проблем и неудач, не говоря уже о том, что её спина ломилась от тяжести платья и гудели от усталости ноги. Она устало опустилась на обитый синим бархатом диван и два раза позвонила в колокольчик, при помощи которого обычно подзывала свою горничную.

Через минуту круглолицая, розовощекая женщина лет тридцати пяти в платье горничной показалась в дверях покоев княгини.

— Звали, барыня? — спросила женщина.

— Да, Анфиса, — ответила Елизавета. — Помоги мне раздеться.

Анфиса подошла к своей госпоже и принялась освобождать её от тяжелого платья, быстро и умело справляясь со сложными застежками, завязками и булавками.

— Измучились вы, барыня, — посочувствовала горничная своей госпоже. Ох, как измучились! И на ногах-то вы едва держитесь. Ну где же такое видано, чтобы княгиня вашего происхождения собственнолично вела все дела? В других домах барыни, не столь знатные, как вы, только и делают, что отдают указания да развлекаются на балах.

— А я, по-твоему, не развлекаюсь? — возразила Елизавета. — В таком случае где же я сейчас была в таком пышном наряде?

— Да уж не знаю, где вы были, только вот ваши развлечения, как обычно, окончились делами, — со вздохом сказала Анфиса.

— Что поделать? — пожала плечами Елизавета. — Это важно для меня.

— У вас все важно, окромя самой себя, — проворчала горничная.

— Я не могу позволить себе, подобно беззаботной и избалованной дамочке заниматься собой, когда дела идут из ряда вон плохо, — спокойно и сдержанно объяснила Елизавета. — А нанимать управляющего — для меня большая роскошь. С меня достаточно адвоката. К тому же найти надежного и честного управляющего, которому бы я могла доверить хозяйственные и финансовые дела, — не так просто. А ненадежный управляющий мне без надобности. Я не хочу рисковать тем немногим, что у меня ещё осталось от батюшкиного состояния.

— Ох, барыня, совсем извели вас эти дела! Ну нельзя же так! Куда это годится!

— Ладно, не ворчи, Анфиса, — миролюбивым, но немного раздраженным тоном сказала Елизавета. — Скоро все изменится… Я надеюсь. Просто сейчас у меня сложный период в жизни.

— А когда он у вас не был сложный, барыня? — заметила Анфиса.

Елизавета с трудом подавила тяжелый вздох. Этот сложный период продолжался у неё уже двадцать лет, начиная с того дня, когда она связала свою судьбу с князем Дмитрием Ворожеевым. Впрочем, даже во времена детства и юности её жизнь вряд ли можно было назвать простой и безмятежной. Целых девять лет она провела в стенах Смольного института, испытав все тяготы институтской жизни: строгий монастырский надзор, житье в мрачных дортуарах, суровый распорядок и плохое обращение наставниц.

— Ох, барыня, вы совсем исхудали! — продолжала причитать Анфиса, расшнуровывая корсет своей хозяйки. — Давеча, чтобы вам впору было это платье, мне приходилось туго затягивать на вас корсет. А теперь что!

— Но это же прекрасно! Стройность ценилась во все времена. А нашем девятнадцатом веке — особенно!

— Как бы эта стройность не перешла в худобу!

— Этого не случится, уверяю тебя.

— А все ваши дела!

Окончив возиться с платьем, Анфиса принялась разбирать прическу своей хозяйки. Темные волосы Елизаветы густым каскадом рассыпались по её плечам, когда Анфиса осторожно вынула шпильки и гребень из прически княгини.

— Давеча я приготовила для вас ванну с лавандой, — сообщила Анфиса. Как вы любите.

— Спасибо, Анфиса.

— Так теперь все, небось, остыло, пока вы разговаривали с тем господином.

— Ничего. Меня устроит не очень горячая ванна.

— Может быть, все-таки подбавить кипяточку, — не унималась Анфиса. — Я мигом согрею.

— Не нужно. Ты все хорошо сделала. Можешь идти отдыхать.

— Но вам после ванной нужно будет подать рубашку и пеньюар.

— Я справлюсь сама. Ступай.

— Ваша воля, барыня. Приятных вам снов.

Несколько минут Елизавета полежала в теплой воде. Подобная процедура была необходима ей не столько для того, чтобы очистить тело, сколько для того, чтобы снять усталость. Затем она легла в свою удобную постель, застеленную льняным бельем, надушенным тонким ароматом лаванды.

Этой ночью она заснула на удивление быстро. Едва её отяжелевшая от усталости голова коснулась мягкой подушки, как к ней сразу же пришел сон. Этот сон был необычным, даже несколько странным. Подобные сны приходили к ней довольно редко. Ей приснилось, будто она находится в объятиях мужчины. Он целует её губы, лицо, шею, плечи. Его властные и в то же время нежные руки ласкают её тело. Она слышит его приятный и успокаивающий голос: «Со мной тебе не нужно ничего бояться. Я здесь, чтобы избавить тебя от всех твоих бед. Я так долго искал тебя. И теперь ты моя. Я никому не позволю причинить тебе боль». Его голос кажется ей таким родным, его поцелуи такими сладостными, а его прикосновения такими завораживающими. В этом мужчине она узнает графа Вольшанского, с которым познакомилась накануне вечером на рауте у госпожи Пилевской.

Сон был прекрасным, однако, как все прекрасное, он быстро прошел. Пробудившись от сна, Елизавета долго не открывала глаза, пытаясь искусственно продлить те необыкновенные ощущения, которые она испытала во сне.

— Какой странный сон, — вслух произнесла она. — Что бы это могло значить?

Она подумала о графе Вольшанском. Знакомство с этим человеком произвело на неё какое-то странное впечатление, которое она даже никак не могла охарактеризовать. Он показался ей каким-то близким, родным, словно между ними существовала какая-то необъяснимая связь.

— Что бы это могло значить? — ещё раз повторила она, но уже с некоторым трепетом в голосе.

Глава третья

Княгиня Элеонора Львовна Шалуева имела обыкновение появляться у дочери именно тогда, когда та меньше всего была расположена её принимать. Неожиданный визит княгини Шалуевой обычно не предвещал ничего хорошего. И это уже превратилось в некое правило, которое закрепилось на протяжении многих лет и имело лишь несколько исключений. Элеонора Львовна появлялась либо затем, чтобы сообщить дурную весть, либо затем, чтобы прочитать дочери нравоучения. Если же она появлялась без причины, то это означало, что у неё просто дурное настроение и ей необходимо на кого-нибудь его выплеснуть.

На сей раз княгиня Элеонора Львовна пожаловала к дочери довольно рано. Елизавета ещё не успела одеться и привести себя в порядок, когда услышала из приоткрытого окна своей спальни звук подъезжающего к дому экипажа. Она подошла к окну и увидела строгий и чопорный силуэт выходящей из экипажа маменьки.

— Ваша маменька пожаловали, барыня, — прокомментировала горничная Анфиса, помогавшая Елизавете одеваться.

— Я вижу, — задумчиво произнесла Елизавета. — Интересно, что ей понадобилось в такую рань? Поторопись, пожалуйста.

— Не могу знать, барыня, — ответила Анфиса, поспешно застегивая крючки и поправляя платье госпожи.

Елизавета не стала заставлять себя ждать. Она вышла навстречу матери, едва только та вошла в переднюю.

— Доброе утро, маменька! — поздоровалась Елизавета. — Чем обязана столь раннему визиту?

— А ты не догадываешься? — произнесла Элеонора Львовна голосом, предвещавшим бурю.

— Не имею ни малейшего представления, маменька, — с наигранной беззаботностью ответила дочь. — Не желаете ли чаю? Или могу вам предложить отличный завтрак?

— Я сюда приехала не чаи распивать и не завтракать! Тем более, что время завтрака уже прошло. А ты, как я вижу, только что встала.

— От вас ничего не скроешь.

— Что с тобой, Елизавета? Обычно в это время ты уже разгуливаешь по дому или занимаешься делами. А сегодня ты даже ещё не завтракала! Да что там — не завтракала! Ты даже как следует не привела себя в порядок, не уложила волосы. Уж не заболела ли ты?

— Благодарю вас, что вы беспокоитесь обо мне, маменька, — с нотками ехидства в голосе сказала Елизавета. — Со мной все в порядке. Более того, у меня был здоровый и восхитительный сон. Пожалуй, впервые за долгое время. Поэтому, я и проснулась так поздно.

— А вот у меня не было никакого сна, — обвиняющим тоном сказала Элеонора Львовна.

— Отчего же, маменька? — поинтересовалась дочь. — Вас что-то беспокоит? Очевидно, это что-то серьезное, раз вы лишились сна. Пойдемте в гостиную. Вы мне все расскажите.

— Да, пойдем, — пренебрежительно согласилась мать. — Передняя — не слишком подходящее место для разговора с матерью, даже если сей разговор тебе не по душе.

Не дожидаясь приглашения, она направилась в гостиную вперед своей дочери. Елизавета немного задержалась, чтобы отдать некоторые распоряжения горничной. Она взяла колокольчик и позвонила два раза. Горничная Анфиса немедленно прибежала на звон.

— Анфиса, — обратилась к ней Елизавета. — Подай, пожалуйста, чай в гостиную и какое-нибудь легкое угощение.

— Хорошо, барыня.

Елизавета вошла в гостиную и удобно устроилась в кресле напротив своей матери.

— Итак, — начала Елизавета, — что же стряслось, маменька?

— Твоя последняя выходка! — возмущенно сказала та. — Вот, что стряслось! Более ужасного, чем развод, ты придумать не могла!

— Ах, вот в чем дело!

— Пойти на развод с князем Ворожеевым — это верх пределов!

— Полностью с вами согласна, — спокойно и хладнокровно произнесла Елизавета. — Развод — это верх пределов. Но мне ничего другого не остается.

— Разве тебе мало, что вы с мужем живете порознь уже несколько лет? Тебе предоставлена полная свобода и независимость. Ты распоряжаешься почти всеми делами и финансами. Твой муж, как это ни абсурдно, находится на твоем содержании. Зачем тебе понадобился этот развод? Хочешь скандала?

— Пока я замужем за этим человеком, я никогда не буду свободной, сказала Елизавета. — Но вам этого не понять.

— Что же он может сделать против тебя? La nullite complete![13] У него не хватит ни духу, ни ума, не говоря уже о деньгах.

— Вы называете его la nullite complete и спрашиваете: почему я хочу с ним развестись? — с иронией заметила Елизавета.

В этот момент в дверях появилась Анфиса с подносом в руках. Она не сразу решилась войти, а только после того, как в разговоре между матерью и дочерью образовалась пауза.

— Вот, барыня, чай. Все как вы просили, — негромко объявила она.

Анфиса аккуратно расставила на столике чайные приборы, бисквитные пирожные и все остальное, чем был нагроможден её поднос.

— Благодарю, Анфиса, — произнесла Елизавета. — Можешь идти.

— Что за манера у твоей прислуги — подслушивать под дверью! недовольно проворчала Элеонора Львовна, когда Анфиса ушла.

— Нас никто не подслушивал, — заверила дочь. — Не срывайте свое негодование на ни в чем не повинной горничной. Лучше съешьте пирожное.

— Елизавета, ты разумная женщина и должна понимать: во что нам обернется этот развод, — продолжала Элеонора Львовна свою нравоучительную тактику. — Не забывай, что он коснется не только тебя, но и всей нашей семьи, нашего рода, и прежде всего — твоего сына. О нем ты подумала?

— Я всегда думаю о нем, — возразила Елизавета. — Начиная с того дня, когда он появился на свет. Вы не можете ставить под сомнение мою любовь к сыну!

— Тогда тебя непременно должно беспокоить его будущее? Ему вряд ли удастся добиться высокого положения в обществе, если в его биографии будет этот позор. Он не сможет сделать себе хорошую карьеру, не говоря уже о том, чтобы найти себе достойную партию.

— Все это предрассудки и ваши нелепые домыслы! — возразила дочь.

— Я понимаю, что этот брак — сплошной фарс, что ваши отношения с мужем оставляют желать лучшего, что он не уважает тебя, изменяет тебе. Но таких браков множество, и никто из-за этого не разводится. Развод — это клеймо, от которого не так-то просто отделаться, тем более женщине, принадлежащей знатному роду и занимающей высокое положение в обществе.

— Род! Положение в обществе! Как мне все это надоело! — раздражительно сказала Елизавета. — Вас всегда интересовало только это. А до моего счастья и моего благополучия вам никогда не было дела.

— Какое отношение имеет твое счастье к разводу? Ты полагаешь, что, стоит тебе развестись с мужем, так ты непременно обретешь счастье? L'absurde![14]

— По крайней мере, я выберусь из этого ада. А это уже кое-что. Но вы, маменька, по-видимому, желаете, чтобы я навечно пребывала в этом аду, лишь бы не пострадала репутация нашего рода. А я так больше не могу! Я задыхаюсь от лицемерия и притворства! Я устала терпеть его распутство и выносить от него унижения! Вы сами назвали его ничтожеством. Так почему вы осуждаете меня за то, что я хочу откреститься от этого ничтожества, который продолжает отравлять мне жизнь, даже находясь вдали от меня? Вы считаете, развод — это клеймо. А не клеймо ли являться женой человека, который почти в открытую посещает бордели, подозрительные трактирчики и другие подобные места со скверной репутацией; который пользуется услугами продажных женщин, и вдобавок к этому — обливает грязью и осыпает насмешками имя своей жены? Не клеймо ли, что весь свет потешается надо мной?

— Ты преувеличиваешь, — возразила мать. — Никто над тобой не потешается. В свете тебя уважают. Уж поверь мне! И должна сказать тебе, твой муж далеко не единственный мужчина, который пользуется услугами подобных женщин. Это не такое уж редкое явление.

— Вы говорите об этом так спокойно, маменька, словно это в порядке вещей.

— Если жена отказывает мужу в том, на что он имеет полное право, то, естественно, что он будет брать это у других.

— А если муж не выполняет основной и элементарной обязанности заботиться об имущественном благе семьи, то что остается делать мне? — с вызовом произнесла Елизавета. — Если он растрачивает наше состояние на своих кокоток либо со скоростью ветра проматывает его за карточным столом, то каким образом я должна все это восполнять?

— Насколько мне известно, ваши финансовые дела идут нормально.

— Я бы сказала: удовлетворительно. Если мы до сих пор не разорились, то только благодаря моим усилиям. В прошлом году мы едва не лишились этого дома, который достался мне от моего батюшки. Сейчас наше Шалуевское имение заложено в уплату долгов моего мужа. И неизвестно еще, удастся ли нам его выкупить.

— Полно тебе! — пренебрежительно отозвалась мать. — Эти долги не такие уж большие. Они во много раз меньше стоимости имения. Тебе нужно всего лишь продать часть облигаций либо часть земель, чтобы решить эту проблему. Кстати, рекомендую тебе обратить внимание на те заброшенные поля, что находятся вдоль «желтых» холмов. От них все равно никакого проку нет. Когда-то твой батюшка считал, что там богатые залежи руды. Но нет там ничего!

— Какая поразительная осведомленность! — с сарказмом произнесла дочь. — Вам известно не только о размере моих долгов и о наличии облигаций, но даже о том, что находится или же, наоборот, что не находится в недрах земли!

— Оставь свой сарказм! И коли тебе нечем ответить, лучше промолчи.

— Я не собираюсь молчать! Слишком долго я в своей жизни молчала! Объясните мне, маменька, почему я должна что-то продавать, закладывать, каким-то образом выпутываться, изворачиваться, чтобы погасить его долги? Только потому, что когда-то совершила роковую ошибку, выйдя за него замуж?

— Тебе приходится трудно, я понимаю, — признала мать. — Ты всем заправляешь одна, а от твоего мужа вместо помощи — одни проблемы.

— В последнее время мне очень помогает мой сын, — прибавила Елизавета. — И особенно хорошо у него получается по хозяйственной части. Однако это не облегчает моей участи. Проблем от моего мужа становится все больше и больше.

— Но не забывай, что одновременно с проблемами в твоем так называемом единоличном управлении делами имеются и определенные положительные стороны. Насколько мне известно, почти все ваше совместно нажитое имущество и вложения принадлежат тебе и Алексису. Ты умело совершила несколько сделок, благодаря которым, к тебе перешло все это.

— Я всего лишь обезопасила себя и Алексиса от разорения.

— И в результате всего: у князя остался лишь его старый особняк и опустошенные земли, на которых уже давно вырублены леса, и разобрано все, что только можно было разобрать. Он живет на содержание, которое ему выплачиваешь ты.

— И притом ещё погашаю его постоянно возникающие долги.

— И все же он в твоей власти, — заключила Элеонора Львовна. — Так пользуйся же этим! Он превратил твою жизнь в ад, — сделай то же самое с ним. Найди себе любовника. Только сделай это осторожно, ни в коем случае не допуская скандала и сплетен вокруг своего имени!

— Что вы такое говорите, маменька?!

— Кстати, это неплохая идея! Так ты сможешь одновременно сделать приятное себе и отомстить князю за его измены. Ты ещё молода и красива. У тебя большие шансы. Поверь мне, Елизавета, нет ничего более унизительного для мужчины, чем зависеть от женщины, которую он ненавидит. Тем более, если это его собственная жена, могущественная и сильная, и если с ней рядом другой. Из этого может получиться отличная месть. Твой муж будет пресмыкаться перед тобой и твоим избранником. А ты собралась разводиться! Это глупо! Ты сделаешь хуже только себе.

— Довольно, маменька! — остановила её Елизавета, стараясь сохранить твердость и спокойствие. — Мое решение развестись — окончательно. Убеждать меня в обратном — бесполезно. На меня больше не действуют ваши убеждения, как это бывало ранее. Слишком дорого я неоднократно платила в свое время за то, что отступала от своих решений и внимала вашим советам. А вы пользовались либо своей родительской властью, либо моей доверчивостью и неосведомленностью. Вы знали, что из себя представляет князь Дмитрий Ворожеев, и тем не менее принимали необыкновенное усердие, чтобы выдать меня за него замуж. У вас имелся в этом свой интерес. Вам необходимо было при помощи этого брака поправить свои финансовые дела. И сейчас у вас имеется определенный интерес — сохранить доброе имя семьи.

— Не смей говорить со мной в таком тоне! — оскорбленно произнесла Элеонора Львовна. — Я твоя мать, и ты должна относиться ко мне с уважением!

— Я отношусь к вам со всем уважением, на которое только способна дочь, пострадавшая от интриг матери. Иначе бы я просто не стала вас слушать, и мой тон был бы гораздо оскорбительнее.

— Что ж. Свое слово ты сказала. Теперь я скажу свое.

Она поднялась с кресла, демонстрируя тем самым свою готовность покинуть этот дом и нежелание дольше оставаться с дочерью. Никогда ещё дочь не была так непреклонна и никогда не давала такой решительный отпор. Родительское самолюбие Элеоноры Львовны было оскорблено.

— Если ты разведешься с мужем, двери моего дома навсегда закроются для тебя, — заявила мать, выводя каждое слово. — А я постараюсь забыть о твоем существовании.

Столь суровое заявление матери потрясло Елизавету. Однако она встретила его с ледяным спокойствием.

— Вы говорите это всерьез, маменька? — спросила потрясенная дочь.

— А разве я похожа на шутиху? — надменно вскинув голову, съязвила та.

Дочь взглядом несправедливо обвиненного человека посмотрела на нее.

— Всего хорошего, — в заключение произнесла мать. — Провожать меня необязательно.

С этими словами Элеонора Львовна направилась к выходу. Елизавета не стала пытаться останавливать её при помощи просьб, возражений, обещаний. Все её эмоции словно застыли где-то внутри неё после неожиданного заявления матери. В глубине души Елизавета чувствовала, что мать никогда не отречется от неё и не станет наказывать её своим родительским презрением. Все это лишь пустые угрозы, необходимые для того, чтобы заставить дочь изменить свое решение. И тем не менее это было очень больно!

Елизавета откинула голову на спинку кресла и полуприкрыла веки. В таком неподвижном состоянии она просидела довольно долгое время. Со стороны можно было подумать, что она заснула, но на самом деле она погрузилась в отрешенную задумчивость.

Приятный голос сына, неожиданно раздавшийся в нескольких шагах от нее, вывел её из отрешенного состояния.

— Матушка! Вы здесь? — позвал он её.

— Алексис? — удивилась она.

Елизавета поднялась с кресла и направилась к нему. Ее лицо, ещё некоторое время назад опечаленное и поникшее, при виде сына просияло. С материнской нежностью она сжала его в объятиях.

Алексею Дмитриевичу Ворожееву или же просто Алексису, как называла его Елизавета, а вслед за ней — все близкие ему люди, было девятнадцать лет. Однако выглядел он немного старше своего возраста. В нем не было той беззаботности и избалованности, что обычно свойственно молодым людям его возраста и происхождения. В его взгляде чувствовалась серьезность, а в поведении — сдержанность. Черты его лица были правильными и аристократическими, и очень напоминали черты лица матери: те же глаза, та же улыбка, то же обаяние. Но вместе с этим, назвать его копией своей матери было никак нельзя. У него была иная форма лица, иная мимика, более уверенные и твердые движения. Алексис был выше среднего роста, строен и красив. Что касается той одежды, в которой он предстал перед матерью, то на нем был обычный дорожный костюм, немного запыленный и помятый. Его черные волосы средней длины были потрепаны ветром и обсыпаны песком. Но подобный вид нисколько не умалял его красоты. Наоборот, в таком виде его красота приобретала яркость, потому что в ней отчетливо проявлялись: мужественность и духовная сила.

— Откуда ты? — спросила у него Елизавета.

— Я только что приехал из деревни? А вы разве не слышали шум моего экипажа?

— Я немного отключилась, — объяснила она.

— А у меня для вас хорошие вести! Но что с вами? Вы очень бледны. И вид у вас какой-то подавленный. Вам нездоровится?

— Со мной все в порядке, милый, — возразила она, с необычайной нежностью погладив его по щеке. — А если что-то и было не так, то уже прошло, как только ты появился. Я так рада тебя видеть! Как ты съездил? Ты сказал: хорошие вести? Рассказывай! Я умираю от любопытства!

— Первое, — принялся по пунктам излагать свои действия Алексис. — Мне удалось продать лес по цене, на десять процентов превышающую ту, на которую мы с вами рассчитывали.

— Это, действительно, хорошая весть, — согласилась Елизавета.

— Второе, — продолжал он. — Я выкупил наши векселя. Теперь мы можем не беспокоиться за наше имение!

— Ты молодец! Я так горжусь тобой! В твоем возрасте не каждый молодой человек имеет такую деловую хватку. Ты очень способный, Алексис! Ты должен развивать свои способности. Тебе необходимо учиться, идти вверх, а не растрачивать свое время на хозяйственные дела, финансовые сделки и прочие глупости.

— Это вовсе не глупости, матушка. И мне нравится этим заниматься.

— Ты — князь Ворожеев, наследник двух благородных и древних родов. И ты должен вести подобающий образ жизни.

— Что с вами, матушка? — удивился Алексис. — Вы как-то странно говорите. Раньше вы поддерживали мое желание заниматься хозяйством и помогать вам в финансовых делах. Вы часто твердили мне, будто вас необыкновенно радует, что я не похож на светских щеголей, которые прожигают свою жизнь в пустых развлечениях. Что произошло?

— Это все твоя бабушка! — откровенно призналась Елизавета. — Она была здесь сегодня. Узнала о моем намерении развестись и устроила настоящую смуту.

— Этого следовало ожидать, — пожал плечами Алексис.

— Она столько всего наговорила. Сказала, что я ставлю под угрозу твое будущее. А ещё сказала, что забудет о моем существовании, если я разведусь с мужем. Конечно, я была тверда и непреклонна, но, сам понимаешь, подобные слова запали мне в душу.

С сыновней нежностью и заботой Алексис сжал в своих ладонях её хрупкие руки и, посмотрев ей в глаза, произнес:

— Матушка, вы не должны поддаваться на давление и отступать перед угрозами. Хотя мне, признаться, тоже неприятно это ваше решение развестись с отцом. Но ещё больше мне неприятна ваша грусть. Мое самое заветное желание — видеть вас счастливой и жизнерадостной. Я хочу заверить вас: что бы вы не предприняли, я всегда буду на вашей стороне.

Переполненная чувством благодарности и материнской любви, Елизавета крепко обняла сына. По её щекам потекли слезы и упали на его плечо.

Глава четвертая

С того момента, когда граф Владимир Вольшанский увидел княгиню Елизавету Ворожееву на рауте у Марианны Пилевской, в нем произошла существенная перемена. Своим появлением княгиня заполнила пустоту в его душе, которая образовалась под влиянием пережитых разочарований и угасших надежд. Она словно была для него тем светом, который был ему необходим, чтобы осмысленно продвигаться по жизни, созерцать окружающий мир и наслаждаться увиденным. До её появления он словно пребывал в какой-то полутьме. И в этой полутьме он безразлично и машинально следовал по едва заметному жизненному пути, не всматриваясь в очертания окружающих его предметов. Но появилась княгиня Елизавета Ворожеева, и полутьма сменилась светом, жизненный путь стал виден, а окружающий мир — интересен.

В ней было что-то особенное. Что именно он не мог объяснить даже самому себе. Вряд ли найдется объяснение тому, почему иногда едва знакомый и чужой человек становится близким и родным. Он видел её менее часа, менее часа он общался с ней на какие-то пустые темы, менее часа он провел возле неё в окружении разнаряженного, любопытного и скучного сборища, — это слишком мало, чтобы настолько проникнуться душой пусть даже к очень красивой женщине. И тем не менее он мог с уверенностью утверждать, что княгиня Ворожеева завладела его сердцем и его мыслями.

Со дня его знакомства с ней прошла неделя. И каждый день этой недели он думал о ней. Снова и снова он воспроизводил в памяти краткие и чарующие мгновения: когда его губы впервые прикоснулись к её руке, когда его взгляд встретился с её взглядом, когда она в минуту прощания тихо прошептала ему на ухо приятные слова.

Ему безумно хотелось увидеть её. Но он не знал: как. Он не мог пожаловать к ней с дружеским визитом, поскольку не принадлежал к числу её друзей или хороших знакомых. Он не мог также отправить ей через посыльного письмо с намерением встретиться, — у него не было повода для встречи, разве что желание увидеть её. Но отправить едва знакомой даме письмо с просьбой о встрече — было бы дерзко. Оставалось лишь одно — ждать. Ждать, когда судьба вновь сведет их. Но слишком надеяться на судьбу было не в его правилах. Он стал целенаправленно искать с ней встречи. Через своего друга Василия Узорова он разузнал, где вероятнее всего может встретиться с княгиней Ворожеевой. И, наконец, эта встреча состоялась.

Это произошло в Михайловском театре во время премьеры итальянской оперы. Владимир Вольшанский не был большим любителем оперы. Он пришел на эту премьеру только потому, что её собрался лицезреть почти весь свет столицы, и он надеялся среди многочисленных поклонников оперы или просто любопытствующих разыскать княгиню Ворожееву. Ему не долго пришлось напрягать зрение и бросать взгляды на роскошные ложи. Ложа княгини, по счастливой случайности, находилась почти напротив его ложи.

Его сердце затрепетало от волнения и радости, когда он увидел её. Она показалась ему ещё более прекрасной, чем при первой встрече. Едва ли другая женщина в этом зале могла превзойти её в элегантности, утонченности и благородстве. Но она была не одна. Рядом с ней находился молодой мужчина, приятная внешность которого притягивала взгляды юных жеманниц. Этот мужчина не уступал ей в элегантности, обаятельности и благородстве. Владимир прочувствовал некоторую досаду и ревность при виде этого молодого мужчины рядом княгиней. Эти чувства ещё более обострились, когда он заметил, с какой нежностью они обмениваются взглядами и впечатлениями. Ощущение собственного провала охватило Владимира, когда на его глазах этот молодой мужчина заботливо поправил мантилью, соскользнувшую с плеча княгини, а вслед за этим учтиво подал ей выпавший из её руки веер.

«Что же ты, друг Узоров, уверял меня, будто у неё никого нет? — с досадой подумал Владимир. — Пожалуй, это и есть тот загадочный мужчина, ради которого она решилась на развод с мужем. Однако она слишком смела, если в открытую появляется с ним в обществе, а он слишком дерзок, если на глазах у всех поправляет её мантилью».

Случайно княгиня Ворожеева повернула голову в сторону его ложи. Он почувствовал на себе очаровательный взгляд дамы его сердца. Под действием этого взгляда все его размышления и предположения о ней и её молодом спутнике разбежались в разные стороны. Какое-то мгновение она проникновенно и зачарованно смотрела на него, словно его присутствие здесь было чем-то мистическим. Легкий кивок её головы дал ему понять, что она узнала его, а скользнувшая по её губам приветственная улыбка — что она рада его видеть. Владимир с искренней радостью ответил на её кивок и улыбку.

Во время антракта княгиня грациозным жестом и очаровательной улыбкой пригласила его в свою ложу.

— Bonsoir, les comte![15] — произнесла она, едва он вошел в её ложу.

— Bonsoir, la madame! — произнес он. — C'est tres agreable, que de moi a remarque par le signe d'attention la dame si charmante. Je dirais — plus charmant de trouvant ici, si elle non compterait de moi trop hardi.[16]

На щеках Елизаветы заиграл румянец, в глазах засветилась радость, а на губах промелькнула благодарная улыбка.

Владимир пренебрежительно посмотрел на её спутника. Ему захотелось как-то задеть этого «юного донжуана», как он его окрестил, поставить его в затруднительную ситуацию, а затем своей обходительностью и красноречием взять верх над его молодостью и самоуверенностью. Однако затруднительной ситуации не получилось, также как и не получилось задеть «юного донжуана» при помощи смелого комплимента его даме. Тот был невозмутим и спокоен.

— Граф, позвольте мне представить вам этого обаятельного молодого человека, — сказала Елизавета, жестом указывая на своего спутника. — Мой сын — князь Алексей Дмитриевич Ворожеев.

Князь Ворожеев-младший вежливо поклонился. Владимир с трудом сумел совладать со своими эмоциями и остаться бесстрастным. У него возникло такое чувство, будто он сам поймал себя в сети, которые с такой тщательностью расставлял для несуществующего соперника.

— Его сиятельство граф Владимир Елисеевич Вольшанский, — продолжала Елизавета.

Владимир вежливо поклонился.

«Глупец! Невежда! — пронеслось у него в голове. — Те же глаза цвета сверкающих звезд на ночном небе, что и у матери. Тот же проникновенный взгляд, который словно будоражит тебя изнутри. Их родство очевидно! И как только я мог принять его за кого-то иного, кроме сына княгини?»

— Мы знакомы с графом Вольшанским всего лишь несколько дней, объяснила княгиня Елизавета сыну, — но он уже успел завоевать мою симпатию. Граф очень интересный человек. Он много путешествовал и много повидал. К тому же он приятный собеседник.

— Весьма польщен вашими похвалами, сударыня, — сказал Владимир.

— И должен вам сказать: заслуженными, — признал Алексис, — поскольку матушка обычно не особенно щедра на похвалы.

— C'est deux fois agreable,[17] — заметил Владимир. — Но оставим похвалы. С вашего позволения, сударыня, я хотел бы предложить вам и этому обаятельному молодому человеку немного прогуляться по вестибюлю, пока продолжается антракт.

— Avec plaisir,[18] — произнесла Елизавета.

— Nous acceptons votre invitation,[19] — подтвердил Алексис.

Они вышли в вестибюль, заполненный почитателями оперы, которые не без пользы проводили здесь время антракта. Одни из почитателей щеголяли своими нарядами, другие — делились светскими новостями либо впечатлениями от оперы, третьи — пытались уединиться от любопытствующих взоров, насколько это было возможно, и обменяться любовными фразами либо передать тайное послание.

Быстротечное время антракта Елизавета, Алексис и Владимир провели в обычной, ничем не примечательной светской беседе. Впрочем, беседой подобное времяпровождение вряд ли можно было назвать. То и дело им приходилось прерываться, встречая своих знакомых и обмениваясь с ними несколькими приветственными фразами. Из сего следует, что беседы как таковой у них не получилось. Затем они вернулись в свои ложи и продолжили слушать оперу.

После окончания оперы Владимир предложил Елизавете и её сыну отвезти их до дома в его экипаже. Они с удовольствием согласились. Тем более, что их собственный экипаж был неисправен, к большой удаче для Владимира.

— Как вы находите оперу, граф? — поинтересовалась Елизавета.

— Оперу?

Владимир немного сконфузился, поскольку в то время, когда на сцене происходила опера, был всецело поглощен совершенно посторонними вещами.

— По-моему, весьма скучна, — высказала свое мнение Елизавета. — Вам так не кажется?

— Пожалуй.

— Вынуждена с превеликой грустью признать, что на этот раз итальянская опера не оправдала моих ожиданий. А эта молодая особа, исполнявшая главную партию… Ее голос оставляет желать лучшего. Кроме того, она сфальшивила в некоторых местах. Это возмутительно!

— Матушка очень требовательна во всем, что касается музыки, — объяснил Алексис. — Она сама виртуозно играет на фортепиано. А какой у неё голос! Просто заслушаешься!

— Алексис exagere[20], - возразила Елизавета. — В нем говорит сыновняя любовь. А она немного искажает его истинное представление о моих талантах.

— Pas du tout,[21] — возразил Алексис. — И если бы вы, граф, имели удовольствие услышать игру и голос моей матушки, вы бы со мной согласились.

— Надеюсь, мне представится такой случай.

— Непременно, — с очаровательной улыбкой произнесла Елизавета. — Если вы изъявите желание посетить наш дом, то обещаю сыграть для вас, граф.

— С превеликим удовольствием послушаю вас. А я в свою очередь обещаю рассказать вам о том, что так заинтересовало вас при нашей первой встрече.

— Однако мы уже подъехали к нашему особняку, — заметил Алексис.

— Большое спасибо, граф, что предоставили нам свой экипаж, поблагодарила Елизавета.

— Не стоит благодарить за такую безделицу. Напротив, это я должен благодарить вас за чудесный вечер, проведенный в вашем обществе.

Они распрощались. Владимир проводил их долгим взглядом до главного входа. Когда они скрылись, он дал команду кучеру «Трогай!», и его экипаж помчался дальше.

Около роскошного светлого особняка, отстроенного по проекту Росси, экипаж остановился. Этот особняк принадлежал графу Владимиру Вольшанскому. Владимир с окрыленной легкостью спрыгнул с подножки и подбежал к главному входу. Встретивший его камердинер взял у него цилиндр и трость и между тем сообщил, что в гостиной его ожидает Василий Узоров.

Едва Владимир вошел в гостиную, как Узоров его спросил:

— Ну, как опера? Извини, что не составил тебе компанию. Но у меня, сам знаешь, было очень важное свидание.

— Почему ты мне не сказал, что у неё есть сын? — спросил Владимир.

— У кого — у нее? Какой сын? — не понял Узоров.

— У княгини Ворожеевой, разумеется. Взрослый сын.

— Ах, вот оно что! Да, кажется, у неё есть сын. Но я думал, тебя интересует дама, а не её чадо.

— Меня интересует все, что касается её. Как ты мог умолчать о столь важном факте, как сын?

— Но, Вольдемар, ты меня не спрашивал об этом! И потом, наличие детей у замужней дамы, даже если она давно не живет с мужем, вполне естественно. Правда, о её сыне мне почти ничего неизвестно.

— Он такой взрослый. А она довольно молода для его матери. Они совсем не смотрятся как мать и сын. Когда я увидел их вместе, я было подумал, что они…

— О, не может быть! — с иронией произнес Узоров, догадавшись, что он имеет в виду.

— Может! Я чувствую себя ужасно глупо!

Узоров задорно рассмеялся.

— Вольдемар, неужели ты принял его за любовника? — сказал он. — Ну, или, скажем, за возлюбленного, за поклонника, если тебе не по душе это слово. Приревновать к сыну — это немыслимо!

— Откуда я мог знать, что он её сын? Она так смотрела на него. Было отчего приревновать!

— Надеюсь, они ни о чем не догадались?

— Кажется, нет.

Друзья от души позабавились над этой ситуацией, при этом каждый внес вою лепту замечаний и насмешек. Только тогда Узоров заметил выражение счастья на лице Владимира.

— Что с тобой, Вольдемар? — спросил он. — Ты прямо весь светишься!

— Она подала мне надежду, — просто объяснил тот. — К тому же она почти пригласила меня к себе. Она сказала: «Если вы изъявите желание посетить мой дом…» А это означает, что я могу, не опасаясь ничего, пожаловать к ней с визитом.

— Подала надежду! Почти пригласила! — неодобрительно фыркнул Узоров. Нашел, отчего радоваться!

— Василь, ты когда-нибудь любил по-настоящему?

Тот ничего не ответил. Но от этого вопроса его лицо сделалось серьезным, немного задумчивым и грустным. Исчезла куда-то веселость.

— Если любил, — продолжал Владимир, — то должен понимать, как много значит для влюбленного человека, когда ему подают надежду.

— Я тебя не узнаю, Вольдемар! — изумился Узоров. — Куда девался тот вечно недовольный, безразличный до всего человек, которого я знал? Впрочем, куда бы он не девался, лучше пусть не возвращается. Такой ты мне больше по душе!

— Такой я и сам себе больше по душе! — с юмором произнес Владимир.

Глава пятая

Елизавету разбудил какой-то подозрительный шорох. Она настороженно прислушалась. Шорох исходил из её кабинета. Кто-то рылся в её бумагах и вещах. На Алексиса это было непохоже. Из прислуги никто за годы службы не позволял себе ничего подобного. А если даже кто-то и позволил бы, то выбрал бы для шпионажа более удачное время. Оставалось одно — это мог быть посторонний, незаметно пробравшийся в её дом. От страха и паники в её голове завертелась беспорядочная вереница вопросов. Что понадобилось этому злоумышленнику в её кабинете? Как ему удалось незаметно проникнуть в особняк, не разбудив слуг и не потревожив собак? Каким образом он попал в дом: через окно или через двери? Если через двери, то как у него оказались ключи? Может быть, при помощи подкупа и предательства кого-то из слуг? Стало быть, среди её окружения есть предатели?

Минуту она раздумывала: как ей поступить в создавшейся ситуации. То ли поднять шум, чтобы сюда сбежались все, кто находится в доме; то ли попытаться спугнуть злоумышленника легким шорохом; то ли осторожно достать из секретера спрятанный для крайнего случая пистолет и подкрасться с ним к незваному гостю? Если она поднимет шум, то прежде, чем слуги повылезают из своих теплых постелек и сбегутся в её покои, — пройдет вечность. За это время может произойти все, что угодно, не исключая того, что злоумышленник от страха и безысходности может наделать много вреда. Если она осторожно спугнет его и заставит уйти, то не узнает, что ему было нужно. Оставался третий вариант. Но он был слишком рискован и смел для Елизаветы. И тем не менее она решилась.

Елизавета встала с постели и накинула на себя пеньюар. Она осторожно зажгла свечу и прикрыла падающий от неё свет ладонью. Но прежде, чем подойти к секретеру и достать оттуда пистолет, она услышала звук падающего предмета и приглушенное ругательство: зараза! Она узнала этот голос, несмотря на то, что он был тихим, и узнала это ругательство, несмотря на то, что оно было неразборчиво. Этот голос и это ругательство принадлежали её мужу — князю Дмитрию Ворожееву.

— Позвольте полюбопытствовать, почему вы роетесь в моих вещах, сударь? — громко произнесла она.

Он обернулся на её голос и развел руками, как нашкодивший ребенок.

— Oh! Mon epouse chere, charmante et severe![22] — насмешливо произнес он и с распростертыми объятиями направился к ней. — Как вы очаровательны в этом прозрачном одеянии при этом тусклом свете мерцающей свечи! Однако этот суровый вид вам не идет: вы теряете в своей женственности. И не хмурьте так брови: от этого появляются морщины. А в таком возрасте, в каком находитесь вы, нужно быть более осмотрительной к своей внешности.

На ехидные и дерзкие замечания своего мужа Елизавета ответила холодным равнодушием. Она лишь презрительно отодвинулась от него на шаг, когда он близко подошел к ней и попытался её обнять.

— Я задала вам вопрос! — напомнила она. — Извольте на него ответить!

— Почему я роюсь в ваших вещах? — дурашливым тоном произнес Ворожеев. — Ах, действительно, почему же я роюсь в них? Да, собственно, не знаю почему. А ведь у меня была какая-то определенная цель, когда я проник в дом своей дражайшей супруги и стал искать… Теперь уже не знаю — что, и зачем, вообще, я здесь. Стоило вам появиться, взглянуть на меня таким суровым взглядом, строго заговорить со мной, как я все забыл.

— Сколько я тебя помню, когда ты совершал или собирался совершить какую-нибудь гадость, низость, подлость, ты всегда напускал на себя шутовской вид. Что ты задумал на этот раз? Неужели обокрасть меня?

Елизавета подошла к столу, на котором среди прочих её вещей находился ларец, где она хранила часть своих драгоценностей. Ларец был небрежно опрокинут. Она подняла его и заглянула во внутрь. Он был пуст.

— Так и есть, — вздохнула она, стараясь уничтожить своего мужа этим презрительным вздохом. — Как низко вы пали, князь Дмитрий Ворожеев! Вы потомок знатного княжеского рода, а крадете драгоценности словно низкопробный воришка, да к тому же у своей жены, тайно ночью пробравшись к ней в дом!

— Я всего лишь взял то, что и так принадлежит мне, — хладнокровно возразил тот. — Это фамильные драгоценности князей Ворожеевых. Их носила моя матушка. Кстати, здесь далеко не все, и я намерен потребовать остальные.

— Эти драгоценности подарил мне твой отец, — с вызовом произнесла Елизавета. — Они по праву принадлежат мне. И я не намерена ничего тебе отдавать. Мой долг сохранить их и передать по наследству своим детям.

— Своим детям? — переспросил Ворожеев. — Вы сказали во множественном числе? Однако позвольте заметить, моя дорогая Эльза, у вас, как, впрочем, и у меня, только один сын. Не означают ли ваши слова, что вы желаете объединить наше супружеское ложе и завести ещё детей? Я был бы очень рад новым наследникам! Хотя я совсем забыл, что вы более не способны иметь детей. Природа оказалась не очень благосклонна к вашей материнской функции.

— Упрекать в бесплодии, причиной коего стали сложные роды, отвратительно и недостойно любого мужчины, если в нем есть хоть крупица порядочности, чести и благородства. Однако к тебе это не относится. И посему, твои упреки и постоянные напоминания о моем бесплодии мне безразличны.

— Какие слова! Но мне они тоже безразличны. Чего я не могу сказать о фамильных драгоценностях. Если рассудить по справедливости, то они должны находиться у меня. Думаю, Алексису они без надобности. А вы, моя дражайшая супруга, собираетесь со мной разводиться. И с вашей стороны просто непорядочно претендовать на них.

— А с твоей стороны порядочно обвешивать этими драгоценностями, которые носила твоя матушка, невесть кого; или сдавать их в ломбард затем, чтобы выручить за них убогую сумму и сразу же её прокутить?

— Ну, зачем же так приземленно! — брезгливо фыркнул Ворожеев. — Я собираюсь подарить их той, которая займет место княгини Ворожеевой, когда вы его оставите. Не смотрите на меня таким недоброжелательным взглядом, моя дражайшая супруга! Если вы со мной разведетесь, я попытаюсь найти счастье с другой женщиной. Быть может, не столь благородной и умной, как вы, но зато более горячей, страстной и пышущей здоровьем. А самое главное — она подарит мне бурные ночи и много наследников — то на что вы, моя дражайшая супруга, уже давно неспособны.

— Неужели я наконец-то от тебя освобожусь? — холодно произнесла Елизавета, пряча под своей холодностью обиду. — А я-то думала, мне предстоит тяжелая битва!

Ворожеев панибратски похлопал её по плечу.

— Eh bien, que tu![23] — ухмыльнулся он. — Разве я могу тебя разочаровать? Я предоставлю тебе такую битву, какой даже не видел сам Бонапарт. Я пущу в ход все средства.

— Зачем? Зачем тебе все это нужно?

— Затем, что тебе это не нужно, — просто объяснил он.

— Глупо было задавать этот вопрос, — с горечью произнесла Елизавета. Ты всегда все делал вопреки моим желаниям. Все твои поступки и действия сводились в конечном счете к тому, чтобы досадить мне. Тебе доставляло неописуемое удовольствие все то, что было неприятно мне.

— Не могу сказать, чтобы наш брак доставлял мне хоть какое-либо удовольствие, — пренебрежительно произнес он. — Ты разочаровала меня как жена и как мать. Но для меня брак — священен. Мы повенчаны в церкви. Нас соединил Господь. Отречься от этого брака — все равно, что совершить святотатство.

Он произносил эти высокопарные фразы с иронией, смешанной с откровенной издевкой. Он знал, что его утонченные и подковыристые издевательства действовали на неё гораздо больнее, нежели грубые оскорбления. И он не упускал случая, чтобы их применить.

— Шут! Насмешник! Ничтожный и подлый человек! — сквозь зубы прошипела Елизавета, стараясь сдерживать свой порыв ярости. — Как я тебя ненавижу!

— Возможно ли это? — с наигранным возмущением спросил Ворожеев. Возможно ли ненавидеть отца своего сына? Сына, которого обожаешь! Оскорбляя меня подобными словами, ты оскорбляешь своего сына. Нашего дорогого Алексиса. Ведь он — плоть от плоти моей. Не правда ли, забавно? Твой единственный сын — твоя гордость, твоя радость и смысл твоей жизни, — плоть от плоти моей. Тот, кого ты больше всего любишь, является продолжением и частью того, кого ты больше всего ненавидишь.

— Ты в этом уверен? — непроизвольно вырвалось у Елизаветы.

— В чем именно? В том, что ты любишь Алексиса или в том, что ненавидишь меня? Или, может быть, в том, что Алексис — плоть от плоти моей?

От его последних слов Елизавету передернуло. Ее охватило волнение.

— Так какая же из моих уверенностей должна вызвать у меня сомнение? настаивал он.

— Вряд ли Алексиса можно назвать твоим продолжением, — несмотря на свое волнение, твердым, спокойным голосом заявила она. — Слава богу, ему не передались от тебя твои отрицательные черты и повадки. Он куда более мое продолжение, нежели твое.

— И тем не менее он мой сын, — с гордостью произнес Ворожеев. — В нем течет моя кровь. Он Ворожеев! Он единственный наследник древнего княжеского рода Ворожеевых!

Елизавета закрыла глаза и поднесла руки к вискам, словно сказанное причиняло ей огромную боль. Ворожеев окинул её злорадным взглядом.

— Ручаюсь, ты бы все на свете отдала, чтобы это было не так! ухмыльнулся он. — Ты бы хотела, чтобы его отцом был кто-нибудь другой. Неважно — кто! Лишь бы не я!

— Это верно, — холодно ответила она.

— Но увы! — развел руками он. — Увы, для тебя и, к радости, для меня, я — отец Алексиса.

— Как знать!

— Право, если бы я не был так уверен в твоей высоконравственности и добродетели, подобное восклицание заронило бы в моей душе сомнения.

В этот момент на пороге кабинета показался Алексис. В руке он держал канделябр. Мерцающее пламя свечей освещало его прекрасное, благородное лицо, на котором едва заметны были следы тревоги.

— Матушка, что здесь происходит? — обеспокоенно спросил он. — Я услышал голоса и… Le pere[24]? Вы здесь? В такой час?

— Mais que tu es etonne, le fils?[25] — развязным тоном произнес Ворожеев. — Как-никак я нахожусь в спальне своей супруги.

— Перестань насмешничать! — воскликнула Елизавета.

— К моему великому сожалению, эти двери для меня уже давно закрыты, с напыщенным вздохом произнес Ворожеев. — И мне остается только одно: подобно влюбленному рыцарю, рискуя своей жизнью, пробираться в заветную комнату, дабы лицезреть даму своего сердца. Ты не представляешь, мой дорогой Алексис, как я истосковался по своей супруге и по тебе — своему сыну!

— Однако вам не нужно было приходить сюда ночью, да ещё тайно, — с нотками упрека произнес Алексис. — Вы очень напугали матушку. И меня, признаться, тоже. А если бы вас приняли за грабителя? С вами ненароком могли сделать что-нибудь недоброе. Мне страшно об этом подумать!

— Страшно подумать? — жалостливым голосом переспросил Ворожеев. Какое чуткое сердце у моего сына! Тебе небезразлична моя судьба?

— Конечно. Вы же мой отец.

— Как ты меня растрогал, мой дорогой Алексис! Позволь мне обнять тебя! — Он протянул руки к сыну, однако тот не двинулся с места. — Ну что же ты? Приди в мои объятия, мой дорогой Алексис!

— Простите меня, папа, — с сыновним почтением произнес тот, — но я не могу этого сделать. Я бы с удовольствием вас обнял… если бы ваши проявления чувств ко мне были искренними и не отдавали притворством.

— Стало быть, так! Ну что ж! Поскольку моя супруга и мой сын не оценили по достоинству мои высокие порывы и все жертвы, на которые я пошел, дабы иметь удовольствие видеть их и говорить с ними, то мне ничего не остается сделать, как… — Он гордо выпрямился. — Покинуть этот негостеприимный и суровый дом. Приношу свои извинения за доставленные неудобства: вам, моя дражайшая супруга, и тебе, сын.

Он принялся с притворной вежливостью перед ними раскланиваться.

— Убирайся, шут! — раздраженно воскликнула Елизавета.

— Однако, моя дражайшая супруга, между нами остался один неулаженный вопрос, — напомнил Ворожеев. — Алексис, ты не оставишь нас наедине?

Алексис вопрошающим взглядом посмотрел на мать. Она слегка улыбнулась и моргнула глазами, как бы давая ему понять, что он может не беспокоиться за нее. Алексис молча вышел.

— Что тебе нужно? — грубо спросила Елизавета.

— Я насчет драгоценностей, которые принадлежат мне по праву, — нагло заявил Ворожеев.

— Можешь забирать то, что тебе удалось стащить, — надменно произнесла Елизавета.

— Стащить, — поморщился он. — Повторяю: эти драгоценности мои по праву. Однако здесь далеко не все. И я хотел бы получить их в полном объеме.

— Ничего ты не получишь! А коли будешь настаивать, я предам тебя в руки полиции, как вора.

Он рассмеялся.

— Своего собственного мужа? — с ехидством произнес он. — Ты выставишь себя на посмешище.

— Мне нет до этого дела!

— Ну, хорошо! Будем считать, что мы договорились.

— Кстати, наряду с другими драгоценностями, — заявила Елизавета, — ты прихватил одну диадему с аквамарином: мою по праву. Ее подарил мне мой батюшка, когда я была ещё ребенком.

— Неужели? — выразил недоумение он и запустил руку в свой карман. Ах, и в самом деле! Вот она — эта диадема. С удовольствием, её возвращаю.

Елизавета перехватила диадему.

— А теперь, убирайся! — сдержанно, но с нарастающей внутренней агрессией произнесла она.

— Какое чудное жемчужное ожерелье! — полностью игнорируя её слова, восторженно произнес Ворожеев, разглядывая один из своих трофеев. — Оно будет прекрасно смотреться на шейке моей очаровательной крошки.

— Убирайся! — повторила она.

Он сделал неуклюжий поклон, словно деревенщина, который случайно оказался в обществе, послал воздушный поцелуй и с победным видом вышел из её кабинета.

Елизавета вымученно опустилась на стул, словно разбирательство с мужем исчерпало все её силы. У Ворожеева всегда имелись надежные и верные средства против своей жены — его бесчестность и низость. Ничто так не сражало Елизавету и не делало её уязвимой, как шутовское поведение её мужа, его унизительные насмешки и едкие колкости. Даже самые страшные угрозы, но честные и открытые, отступали перед ними. Ворожеев прекрасно знал эту ахиллесову пяту своей жены и при всякой удобной возможности старался на неё наступить. Почти всегда ему удавалось выйти из борьбы, как бы она для него не обернулась — победой или поражением, в хорошем настроении, оставив свою жену подавленной и разбитой.

Комната находилась в беспорядке после того, как в ней поорудовал князь Ворожеев. Вещи и предметы на полках были небрежно разбросаны, содержимое внутренних отделений стола вывалено на поверхность, опрокинут один из стульев и разбита маленькая фарфоровая статуэтка. Было очевидно, что Ворожеев что-то тщательно искал. И предметом его поиска было что-то гораздо более важное, чем несколько драгоценностей. Елизавета поняла это сразу. Она хорошо знала своего мужа. Если бы ему были нужны только драгоценности, он бы мог просто прийти к ней и потребовать их, что, впрочем, он и сделал в конце концов. По всей видимости, он отважился на такой унизительный и порочащий его шаг, чтобы добраться до сейфа, где рассчитывал найти нечто более ценное, важное и значимое. И искал он, по всей видимости, ключи от него.

Нервная дрожь от напряжения, вызванного разбирательством с мужем, слезы от его унижений и обид, злоба от своей беспомощности охватили все существо Елизаветы.

— Когда-нибудь ты ответишь мне за все, Дмитрий Ворожеев, — с ненавистью произнесла она. — За мои слезы! За мои страдания! Придет мой черед, и я буду насмехаться над тобой!

В порыве ярости она скинула со стола все, что её муж вывалил на него. На шум прибежал Алексис.

— Матушка! Что случилось? — встревоженно воскликнул он, подбежав к ней и взяв её за руки.

Он ответила нервическими всхлипываниями и рыданиями.

— Успокойтесь, прошу вас! — заботливо произнес он. — Сейчас я позову Анфису. Она сделает вам успокоительный чай из трав. Пойдемте, я помогу вам.

— О, Алексис! — страдальческим голосом произнесла она. — Почему? Почему все так непоправимо и жестоко? Если бы я могла вернуться в свое прошлое и все изменить! Если бы я могла!

Глава шестая

Когда-то молодой князь Дмитрий Кириллович Ворожеев считался одним из самых завидных женихов в свете. У него было все, что может пожелать молодой человек двадцати — двадцатипятилетнего возраста: огромное состояние, титул князя, прекрасные внешние данные. Как любой дворянин, он был достаточно образован, манерен и элегантен. Как избалованный высокородный отпрыск, он был дерзок, смел, высокомерен и остер на язык. Он обладал именно таким набором качеств, который позволяет человеку быть с центре внимания. Наряду с этим, он умел, когда ему было нужно, достойно преподнести себя, быть обаятельным, милым и обходительным. Для него не составляло большого труда очаровать женщину, особенно, если она была доверчивой и наивной.

Дмитрий воспитывался в атмосфере изобилия, вседозволенности и распущенности. И это негативно сказалось на формировании его личности. Он рано почувствовал себя господином и рано ощутил свое превосходство, которое давали ему титул и состояние, над теми, кто находился ниже его по социальной лестнице. Он рано потерял мать, а отец лишь изредка принимал участие в воспитании сына. С первых дней своего рождения, а затем детства, отрочества он был предоставлен заботе чужих людей: кормилиц, нянюшек, учителей, гувернанток и гувернеров, происхождение которых было гораздо ниже его собственного. Он считал себя вправе относиться к ним с высокомерием, пренебрегать их советами и грубить им. Ему рано открылась суть окружающей его действительности, которая заключалась в том, что за внешним блеском можно скрыть даже самые грубые и уродливые изъяны. И эту суть он постиг лучше самого хорошего ученика. Он научился хитрить, притворяться и лицемерить. В результате всего этого он вырос невоспитанным, избалованным, лицемерным и испорченным человеком.

Юная княжна Елизавета Шалуева была полным антиподом князя Дмитрия. Кроткая, прелестная, воспитанная в строгих правилах, с детства впитавшая в себя хорошие манеры, она должна была стать для Дмитрия чем-то вроде ангела, который наставит его на путь истинный. Старый князь Ворожеев считал её идеальной партией для своего сына. Тем более, что происхождение девушки было столь же знатным, сколь их собственное.

Дмитрий никогда не был влюблен в свою нареченную и даже не испытывал к ней чувств, похожих на симпатию или влечение. Ее красота и очарование абсолютно не трогали его. Более того, его тошнило от её правильности и порядочности, а её благовоспитанность и чистота раздражали его. Он женился на ней только потому, что такова была воля его отца. По наставлению отца он вынужден был делать все возможное, чтобы понравиться этой «святоше», как он её в то время называл. Он красиво ухаживал за ней, притворялся влюбленным. И девушка ему верила. Он смеялся над её доверчивостью, искренностью и честностью. Смеялся многие годы, пока однажды эта девушка сама не посмеялась над ним. Добропорядочная, наивная «святоша» сумела одержать над ним верх, проявив неожиданно для него свой тонкий ум, деловую хватку и внутреннюю силу. Началось все с того, что когда-то давно после смерти своего отца Дмитрий Ворожеев возложил на свою молодую супругу ненавистное ему ведение хозяйства, а закончилось тем, что супруга стала независимой, разъехалась с ним и стала добиваться развода. Всем своим поведением она как бы указывала на его никчемность, демонстрируя перед светом и обществом, что слово супруга для неё пустой звук, что подчиняется она только своим желаниям, и что никто, кроме неё самой, не принимает за неё решения. И тогда он возненавидел её.

Он часто корил себя за то, что вовремя не распознал в ней эти опасные качества, которые повергли его в зависимость, и ничего не предпринял для того, чтобы защитить себя.

После ночного происшествия в доме Елизаветы, Дмитрий Ворожеев вернулся в свой особняк в скверном расположении духа. Он вытащил из кармана горстку драгоценностей и выложил их на стол. Вот он — утешительный приз за его неудачу!

— Интересно, поверила ли Эльза в эту байку с драгоценностями? задумчиво произнес он. — Сомнительно, чтобы поверила. Она далеко неглупа и чует все, словно ищейка. Она наверняка догадалась, что не ради этих жалких побрякушек я залез в её дом. Впрочем, какое мне дело — поверила она или не поверила!

Ворожеев привык жить на широкую ногу и ни в чем себе не отказывать. Ему всегда казалось, что состояние князей Ворожеевых неисчерпаемо. Однако после многих лет неумелого распоряжения и чрезмерных трат он убедился, что это далеко не так.

После смерти отца по завещанию к нему перешла большая часть состояния князей Ворожеевых. Остальное досталось сыну Алексису и супруге Елизавете в равных долях. Безответственный, бездарный и празднолюбивый князь Дмитрий Ворожеев со своей легкой руки прокутил практически все свое состояние. Он пытался подобраться к состоянию своей супруги, однако это ему не удалось. В брачном договоре, который был составлен незадолго до заключения его брака с Елизаветой Шалуевой, предусматривалось раздельное владение имуществом супругов. Это означало, что Ворожеев не имел никакого права ни на собственность Елизаветы, принадлежащую ей до брака, ни на собственность, приобретенную во время брака на её средства, ни на доходы, полученные от этой собственности. Но такого же права не имела и Елизавета. В свое время её это очень угнетало. Ей приходилось вести все хозяйственные дела, ломать голову над тем, как лучше распорядиться вырученными средствами, куда выгоднее сделать вложения, а её супруг беспечно и легко растрачивал все на свои развлечения. И ей ничего не оставалось, как разводить руками от своей беспомощности или молча наблюдать, как совершаются невыгодные и убыточные сделки. Но потом она научилась из подобных бездарных трат своего мужа извлекать определенную пользу для себя. Она перекупала его векселя, заложенные им ценности, погашала некоторые из его долгов. В итоге, имущество Ворожеевых возвращалось, но уже к Елизавете.

Однако в том же брачном договоре, наряду с раздельным владением имущества, было также предусмотрено, что в случае если один супруг разоряется, другой супруг обязан выплачивать ему денежное содержание, обеспечивающее ему достойное его положению в обществе существование. И ещё одно условие: если один супруг имеет долги, но не имеет достаточно средств, чтобы расплатиться с ними, за него обязан это сделать другой супруг.

Таким образом, с одной стороны, имущество Елизаветы юридически находилось в безопасности от посягательств мужа, а с другой — на ней были все его расходы и долги. И Ворожеев, с одной стороны, был зависим от своей жены, с другой — свободен с своих тратах.

Однако, как не очевидна была его зависимость от жены, он этого не признавал. Или, во всяком случае, вел себя так, словно этого не признавал. Он по-прежнему неуважительно относился к Елизавете, по-прежнему пускал в ход насмешки, унизительные замечания и оскорбления. Своим отношением он как бы давал ей понять, что если он зависим от неё в средствах, то она зависима от него во всем остальном. Даже траты он совершал так, словно ему по праву были предоставлены средства из специальной казны.

И все же, несмотря на свое поведение, зависимость от жены была ненавистна самолюбивому князю Ворожееву. Но никакого выхода из сложившейся ситуации он не видел. Насмешки, оскорбления и другие подобные приемы, которые он использовал против жены, лишь действовали ей на психику. Но ему было этого мало. Ему необходимо было сломить её, уничтожить её, одержать над ней верх. А это было не так-то просто!

Иногда ему казалось, что лучше было бы и впрямь согласиться с разводом, но потребовать за это дорогую цену. Елизавета пошла бы на все, чтобы избавиться от него. Но с другой стороны, уступить ей, пусть даже за дорогую цену, означало бы признать себя побежденным.

Ворожеев бесцельно расхаживал по своему старому особняку, рассыпая повсюду искры злобы. Он не сразу заметил, что за ним наблюдают. Это была молодая девушка лет двадцати пяти, неожиданно и бесшумно появившаяся из комнат для прислуги. И хотя девушка появилась таким образом, она была не из числа прислуги. Это было видно, во-первых, по её серо-зеленому платью из муара, модному и хорошо сидящему на её фигуре, а во-вторых, по её уверенному взгляду, которым она позволяла себе наблюдать за находящимся в гневе и без настроения князем Ворожеевым. Заметив девушку, Ворожеев не рассердился и не возмутился по поводу столь неожиданного вторжения, а, наоборот, расплылся в улыбке.

— Софи! Моя очаровательная крошка! — радостно воскликнул он и с распростертыми объятиями направился ей навстречу. — Ты появилась так неслышно и неожиданно, словно видение! Как ты сюда вошла?

— Через вход для прислуги, — с холодным спокойствием, которое никак не соответствовало его радости, объяснила она. — Там было открыто, и никого из слуг не было. Я взяла на себя смелость войти.

— Увы! Слуги в этом доме — непозволительная роскошь, — с тяжким вздохом произнес Ворожеев. — Старый Мирон, который вечно все забывает, да глупая, как курица, Агафья: вот все, кто у меня остался. Впрочем, и сам дом превратился в опустевшие руины. Пол вышаркан, стены потресканы, все кругом рушится и ломается, половина мебели распродано, — вот что представляет из себя столичный дом князей Ворожеевых! И это все, что у меня осталось от когда-то огромного состояния Ворожеевых. А она живет как царица! С помощью своего адвоката она завладела всем моим состоянием, а мне оставила это жалкое существование. Она обокрала меня, обманула! Ты не представляешь, моя очаровательная крошка, насколько она коварна и расчетлива!

Софи с пренебрежением и недовольством выслушивала, как он выплескивает свое негодование. Ее взгляд был устремлен в пол. Этим она ясно давала ему понять, что подобная тема неприятна и неинтересна ей.

— Но не будем больше об этой злыдне, — произнес Ворожеев, заметив, что Софи не разделяет его негодования. — Перейдем к более приятной теме. Смотри, что у меня для тебя есть!

Он взял жемчужное ожерелье — то самое, которое похитил ночью у Елизаветы, и принялся самодовольно вертеть им перед глазами девушки. Она равнодушно посмотрела на ожерелье и ничего не сказала.

— Что с тобой, моя очаровательная крошка? — полюбопытствовал Ворожеев. — Ты чем-то расстроена? Взгляни! Какая красота! Какой жемчуг! Его носила ещё моя матушка!

Он спустил на плечи её платье, обнажив шею и верхнюю часть груди, и приложил ожерелье. Она ему не препятствовала, но в то же время не проявляла ни восторга, ни оживления.

— Ты словно создана для того, чтобы носить такие вещи! — восхищенно произнес он. — Ты создана для роскоши! Это ты должна носить роскошные наряды, разъезжать в экипажах и отдавать распоряжения прислуге, а не эта злыдня — моя жена. Она не достойна всего этого, потому что она — холодное, коварное чудовище. А ты — владычица моего сердца! Для меня ты — истинная княгиня Ворожеева, а она — мой злой рок, мое падение. Она не успокоится, пока окончательно не уничтожит меня!

Ворожеев ходил кругами вокруг девушки, напоминая коварного и хитрого змия, обвивающегося вокруг своей жертвы и подбивающего её на страшный поступок. Он, действительно, подбивал её на страшный поступок. Причем, уже не в первый раз. И этот поступок заключался в том, чтобы избавиться от ненавистной жены. Но если ранее он употреблял слово «избавиться» в неком абстрактном смысле, не вдаваясь в подробности — каким образом это сделать, то теперь ему показалось, что настал самый подходящий момент для этих подробностей.

— Я не допущу, чтобы она уничтожила меня! — воскликнул Ворожеев. — Она сделала уже предостаточно! Хватит! Скорее я сам уничтожу ее!

При этих словах девушка вздрогнула.

— Мы вместе её уничтожим, — растяжным голосом произнес Ворожеев, пронизывая её своими глазами.

— Без меня! — возразила Софи.

— Почему же? — удивился он. — Разве мы не единое целое?

— Единое целое! — усмехнулась она. — Покуда вам нужен соучастник в ваших грязных кознях.

— Чтобы в последствии вместе наслаждаться прелестями жизни, нужно вместе к этому стремиться, — заметил он.

— Стремиться! И что вы на меня возложите на сей раз? Соблазнить её адвоката, а затем переманить на нашу сторону? Напоминаю, что ваша предыдущая идея — сдружиться с вашей женой и войти к ней в доверие оказалась пустой. Княгиня видит во меня лишь лавочницу и держит дистанцию. Или, может быть, вы нашли новый способ — как скомпрометировать ее?

По мере того, как девушка говорила это, она все более и более распалялась и повышала голос. В её словах слышался протест и возмущение. Раньше она никогда не позволяла себе в таком тоне говорить с Ворожеевым. Она всегда была кроткой с ним, не перечила ему и немного побаивалась его. Она вела себя с ним примерно так, как маленький человек ведет себя с большим человеком, слабый — с сильным, неуверенный — с могущественным. И хотя они были довольно близки, она продолжала обращаться к нему на «вы».

— На сей раз все будет по-другому, — заверил Ворожеев.

— С меня довольно! Я устала шпионить, устала делать гадости, устала чувствовать себя в идиотской ситуации, устала быть вашей марионеткой!

— На сей раз все будет по-другому, — повторил он.

Ее возмущение привело Ворожеева в замешательство, однако не заставило отступить.

— Глупышка! — пожурил её Ворожеев, придав своему голосу нежность. — Ну что ты так разнервничалась! Я понимаю, насколько тебе все это неприятно. Но тебе больше не придется делать ничего подобного.

Он усадил её на диван и с важным видом принялся разглядывать её.

— Послушай меня, — вполголоса произнес он. — Моя жена очень сильна против меня, и в этом надо отдать ей должное. Я смогу победить её только… заставив перестать её существовать. Это довольно сложно. Но в то же время просто. Все зависит от того, какой способ для этого избрать. На мой взгляд, самый надежный, тихий и почти не оставляющий следов, — это подмешать в питье какое-нибудь средство.

— Боже! Что вы такое говорите? — с ужасом произнесла она и отстранилась от него.

— И мне нужна твоя помощь, — продолжал он, не обращая внимания на её ужас. — Сам я, увы, сделать этого не смогу. На меня сразу же падут подозрения. К тому же со мной она всегда настороже. А тебе сделать это гораздо проще. Ты можешь прийти к ней, якобы для того, чтобы показать прелестные вещицы из своей лавки. А засим незаметно за разговором, чаепитием, если она предложит тебе чаю, или чашечкой кофе, ты помешаешь ей это средство.

— Нет! — воскликнула девушка. — Я никогда на это не пойду!

— Ну, Софи, крошка моя, — ласковым, успокаивающим голосом произнес Ворожеев. — От тебя требуется сущая безделица: незаметно подмешать в питье… потом решим, что именно. Все остальное я беру на себя. Это же так просто!

— Нет! Нет! Я не желаю становиться убийцей!

— Вот ты как заговорила! Что это так вдруг в тебе проснулась совесть? А где же была твоя совесть, когда ты отправила на тот свет свою тетку?

— Что вы такое говорите?

— Ты думаешь, я поверю в то, что она умерла своей смертью?

— Она была очень больна! И вам это известно!

— Но мне также известно, что она умерла именно после того, как ты дала ей какое-то лекарство.

— Я дала ей лишь то, что купила у аптекаря!

— Но ты спокойно могла подмешать в лекарство, купленное у аптекаря, какую-нибудь отраву.

— Я этого не делала!

— Тем более, что тебе досталась её лавка. А уж как не любила ты свою тетку! Впрочем, её любить-то было не за что. Она была сварливой скупердяйкой и обращалась с тобой, как с рабыней. Кому, как не тебе была на руку её смерть?

— Я этого не делала! — взмолилась девушка. — Да, я её не выносила, но я её не убивала!

— Все это весьма странно и подозрительно!

— Что вы от меня хотите?

— Тебе это хорошо известно, моя очаровательная крошка!

— Нет! — жалобно молвила девушка.

— Подумай о последствиях! Ты займешь её место. А я верну себе то, что она у меня украла. Мы будем жить в роскоши и богатстве. Разве тебе не хочется стать княгиней Ворожеевой?

— Я не убивала свою тетку!

— Расскажешь об этим следователю, — хладнокровно произнес Ворожеев. Только не думаю, что он тебе поверит.

— Вы донесете на меня? Как это подло! Но почему?

— Ты не оставляешь мне другого выбора. Я не прощаю предательства! Либо мы заодно, либо мы по разные стороны.

Софи была в полном смятении, нерешительности и страхе. Взглядом обреченной и молящей о пощаде жертвы она посмотрела в глаза Ворожеева, но, увидев в его глазах непреклонность, сразу же отвела взгляд. Ворожеев с удовольствием наблюдал за ней. Все говорило ему о том, что он почти добился своего: если не уговорами и соблазном, то запугиванием и шантажом.

Он обнял девушку и утешительно похлопал её по спине. Это было цинично! Но в его стиле.

— Вы ужасный человек, князь, — подавленным голосом произнесла она.

— Да, — коварно усмехнулся тот. — Разве ты этого не знала? И разве не это привлекло тебя во мне?

Она отрицательно покачала головой. Ворожеев крепче её обнял и принялся расстегивать её платье: сначала медленно и осторожно, затем быстро и решительно. Очевидно, ему пришла в голову идея: после напряженного и удачного этапа своих действий немного расслабиться.

— Ты не можешь отрицать, что мы без ума друг от друга, — сладким голосом произнес он.

Он властно поцеловал её в губы. Она подчинилась его поцелую, как побежденный подчиняется победителю. Затем он, словно вампир, впился губами в её шею. Она беспомощно вздохнула.

— Ты без ума от меня, так же как я от тебя, — самодовольно сказал он.

— Я уже не знаю, — подавленно и разочарованно сказала она.

— Ты без ума от меня. И я тебе сейчас это докажу.

В качестве доказательства он принялся осыпать её вожделенными поцелуями. Затем он осторожно опрокинул её на диван и принялся снимать с неё одежду, освобождая себе путь к объекту своей похоти. Девушка механически отвечала на его ласки, подчиняясь скорее привычке, чем желанию.

— Тебе нравится, как я тебя целую, как я глажу твои плечи, твои маленькие грудки, твой прелестный животик… — шептал он, сопровождая свои слова действиями. — Твое тело страстно дрожит при каждом прикосновении моих рук. Ты желаешь меня! И я желаю тебя! Я так желаю тебя!

Он овладел ею прямо в гостиной на диване, на котором несколько минут назад у них происходил спор о способах устранения неугодной жены. Софи чувствовала огромную пустоту, словно из неё выкачали последнюю энергию, которая давала ей возможность противостоять. Она отвернулась от своего любовника и тупо уставилась на обшарпанный паркет. Уже в который раз она задавалась вопросом: почему этот человек имел над ней такую власть? Она твердо была уверена, что не испытывает к нему ни любви, ни страсти и вообще, ничего похожего. Что же тогда снова и снова бросало её в его объятия?

Софья Немянова или же просто Софи была владелицей дамской лавки, торгующей различными предметами женского туалета. И стала она её владелицей всего лишь несколько месяцев назад после смерти своей родной тетки по отцовской линии. До этого Софи была одной из работниц, и несмотря на родственные узы, не пользовалась никакими особыми привилегиями.

С князем Дмитрием Ворожеевым Софья Немянова познакомилась полгода назад. Он был старше её не менее чем на двадцать лет. Своим внешним видом он олицетворял образ поизносившегося ловеласа: редеющая шевелюра, отеки под глазами, красноватый цвет лица и начинающее расплываться тело. О том, что когда-то он был стройным, великолепным блондином, обольстившим немало женщин своими лживыми серыми глазами, можно было только предполагать. Однако не внешностью покорил Ворожеев Софью Немянову. Он покорил её своим громким именем, своим происхождением, своей обходительностью, своими сладкими и льстивыми речами. Простой лавочнице никогда не дарили красивых букетов и не говорили комплиментов, да ещё князья. Подобное обхождение не могло не тронуть сердце девушки. А затем смерть тетки, наследство, козни против княгини Ворожеевой…

Внезапно её словно осенило. Она вдруг поняла то, что не желала или боялась понимать раньше. Она поняла, что именно вынуждало её быть с этим человеком, уже давно ставшим ей в тягость. Это был страх. Именно под влиянием страха, а не преданности, не честолюбия и тем более не любви, она делала то, что было ей неприятно, и делала только потому, что этого требовал от неё Ворожеев. И если раньше этот страх находился где-то в подсознании, то теперь он был в полной мере ею осознан.

— А ведь это вы… — испуганно и нерешительно произнесла она. — Вы вполне могли подмешать моей тетушке что-нибудь в лекарство. Вы были там.

— У тебя богатое воображение, — усмехнулся он. — Зачем мне это нужно?

— Не знаю. Но вы на это способны. И потом, вам тоже было выгодно, чтобы мне досталась её лавка. И, думается мне, это не единственная причина. Это ещё и удачный шанс проверить надежность избранного способа, а заодно и потренироваться.

— А ты не так глупа, как я думал, — пришел к выводу Ворожеев, ничуть не смутившись, что его изобличили в преступлении. — Однако это всего лишь твои предположения. Если ты кому-либо о них расскажешь, ты сделаешь хуже только себе. Я буду все отрицать. О нашей связи вряд ли кто знает. И сама посуди: какая выгода может быть у князя Ворожеева от смерти какой-то лавочницы?

— Вы все продумали.

— Что делать! — заметил он. — Когда на кон поставлено все, приходится продумывать тоже все.

Глава седьмая

Елизавета сидела за роялем в своей гостиной и играла печальную мелодию. Музыка проникла ей в душу и передала свою печаль. Эта печаль отразилась в её прекрасных глазах. Они сияли каким-то необыкновенным светом. Этот свет и эта музыка создавали вокруг себя чарующую атмосферу духовности, под влияние которой попал бы каждый, кто хоть немного разбирался в прекрасном. И под это влияние не мог не попасть Владимир Вольшанский, который в этот момент сидел в кресле неподалеку от Елизаветы и, затаив дыхание, с чувством преклонения и восхищения слушал её игру.

После того, как Владимир Вольшанский получил приглашение из уст Елизаветы пожаловать в её дом, он не замедлил явиться. Елизавета приняла его очень тепло и дружелюбно. Они завели увлекательный разговор, начатый ещё во время их знакомства на рауте Марианны Пилевской. Владимир рассказывал ей о своих путешествиях: о странах, в которых он побывал, о нравах и обычаях народов этих стран, об их удивительных и необычайных ритуалах. Чтобы его рассказ был более оживленным, Елизавета вставляла свои лепты: восторженные восклицания, вопросы, измышления. Их разговор сопровождался веселым смехом и нежными взглядами. Все было так чудесно!

Владимир заговорил с Елизаветой о её музыкальных талантах, которые восхвалял её сын, и попросил продемонстрировать их. Она с удовольствием согласилась сыграть для него. Едва её пальцы прикоснулись к клавишам рояля, как зазвучал прекрасный мир звуков. Она первая вошла в этот мир и увлекла за собой его. И пока играла музыка, казалось, они вместе и порознь переживали волнующие и печальные моменты прошлого и настоящего.

Когда Елизавета окончила свою проникновенную игру, между ними установилась трогательная тишина. В продолжение этой тишины она старалась успокоить свои эмоции, а он — подобрать нужные слова, чтобы выразить свое восхищение.

— Ваш сын был прав, — произнес Владимир. — Вы прекрасно играете! Я не помню, чтобы когда-нибудь музыка производила на меня такое впечатление.

— Вам понравилось!

— Не просто понравилось! Должен вам сказать, и это ничуть не преувеличение, вы только что сотворили чудо!

— Мне очень приятно, Владимир Елисеевич, — улыбнулась она. — Но я не сотворила, а лишь преподнесла.

— И прекрасно преподнесли!

Елизавета встала из-за рояля и подошла к Владимиру.

— Расскажите мне что-нибудь о себе, — неожиданно попросила она.

— Разве я уже не достаточно рассказал? — улыбнулся он.

— Вы рассказали о своих путешествиях, но не о своей жизни, — возразила она. — У вас есть дети, жена или любимая женщина?

— У меня нет ничего из перечисленного вами, — быстро ответил он, затем, пристально и загадочно посмотрев на нее, прибавил: — Хотя, впрочем…

Он замолчал на полуфразе. Его слова и взгляд необычайно взволновали Елизавету. Чтобы унять это волнение она прошла несколько шагов вдоль гостиной. Затем она вернулась и присела на кресло.

— Судьба была коварна и жестока со мной, — после минутного молчания произнес он, присаживаясь на соседнее кресло, оставленное им несколько минут назад. — Мой сын умер спустя несколько часов после рождения. А двумя годами позже умерла моя жена.

— О, Боже! Это ужасно! — промолвила Елизавета, которой стало не по себе от его откровения. — Простите, я не должна была заводить этот разговор. Клянусь вам, если бы я знала, что на такой элементарный вопрос последует такой трагический ответ, я ни за что бы его не задала.

— Ну что вы! — с нежностью возразил он. — Не нужно извинений. Тем более, что я сам об этом заговорил. И мне, признаться, хотелось об этом заговорить. Возможно, так на мне сказалось влияние музыки.

— Если вам угодно, вы можете поведать мне об этих печальных и трагических событиях вашей жизни. Я умею выслушивать и умею хранить тайны.

— Именно такие слова я желал от вас услышать, — признался он. — Они ещё более укрепили мою уверенность.

— Уверенность в чем?

— Что вам я могу открыть свою душу. Что вы, как никто другой, сможете понять меня. В мире не так много людей, с которыми ты мог бы поговорить о самом сокровенном. А в вас есть что-то, что располагает к таким разговорам.

— Может быть, то что мне тоже довелось страдать? — предположила она.

— Вам знакомо такое чувство, как угрызение совести? Угрызение совести за другого человека, за другую судьбу? — уточнил он.

— За другую судьбу, — задумчиво повторила она, пытаясь припомнить: испытывала ли она нечто подобное. — Мне гораздо более знакомо угрызение совести за свой обман.

— Если этот обман причинил зло другому, то, возможно, наши угрызения совести в чем-то схожи.

— Этот обман причинил зло только мне, — возразила она. — Только я одна пострадала от него и продолжаю страдать. Но, мне кажется, я догадываюсь, за чью судьбу вы испытываете угрызения совести. За судьбу своей жены.

— Да, — ответил он.

— Но почему?

— Я не смог оградить её от страданий, избавить от мук, — ответил он. Не смог дать ей всего того, что должен был дать: защиту, поддержку, понимание. Она была ранимой, хрупкой и очень впечатлительной. Вроде цветка, который нужно держать в специальных условиях под стеклянным колпаком, потому как малейший холод, дуновение ветра, загрязненный воздух способны его погубить. Ее душа не выдержала смерти нашего сына. Ее разум помутился. С ней стали часто происходить припадки безумия. Она могла замкнуться в себе и несколько дней ни на что реагировать, не произносить ни слова. А могла, наоборот, буйствовать и проклинать весь свет. Но самыми невыносимыми были её рыдания, её душераздирающие вопли, мольбы, в которых она взывала о сыне. Спустя два года после смерти нашего сына она покончила с собой — в порыве одного из припадков выбросилась в окно и разбилась головой о каменный тротуар.

— Это ужасно, — внутренне содрогнувшись, произнесла Елизавета.

— Она доверила мне свою судьбу, — обвинял себя он, — а я отказал ей в своей поддержке и понимании. Я должен был находиться с ней, должен был как-то помочь ей в её безумии. Но вместо этого я бежал от нее, как от страшного ада. Для меня невыносимо было видеть её такой. От её стенаний и криков моя душа раздиралась на части, а в сердце мне словно вонзали множество игл. Я предоставил заботиться о ней другим, а сам всячески избегал её.

— Вас можно понять.

— Вы так добры ко мне, — с чувством благодарности произнес Владимир.

— Вы любили свою жену? — спросила Елизавета.

— Да, — как-то неуверенно ответил он. — Но…

— Что означает это «но»?

— Я хотел бы любить её сильнее.

— Сильнее — это как? — поинтересовалась она.

— Я хотел бы сходить с ума от её взгляда, испытывать счастье от её улыбки, — произнес Владимир, глядя в глаза Елизавете пламенным и нежным взглядом, который вызвал смущение на её лице. — Я хотел бы наслаждаться каждым мгновением, проведенным рядом с ней, и осознавать, что без неё моя жизнь — ничто. Я хотел бы помимо нежности, уважения испытывать к ней страсть, огонь.

— Подобная любовь — большая мука.

— Однако если бы я так любил её, я бы, возможно, не бежал от нее, я был бы рядом с ней в её безумии и, возможно, сумел бы помочь ей справиться с ним.

— Вы берете на себя слишком большую роль, — упрекнула его Елизавета. Я бы даже сказала: роль Бога. Только в его власти управлять человеческими чувствами и такими событиями, как жизнь или смерть. Вы не можете быть в ответе за то, что вам неподвластно! Человек в ответе за судьбу другого лишь в той степени, в какой непосредственно его рука нанесла этой судьбе урон. Не ваша рука нанесла урон судьбе вашей несчастной жены. И признаться, ваши угрызения совести — большой грех, ибо это гордыня. Избавьтесь от них, как от греха. Это будет легче сделать, если вы осознаете, что: они — зло и они абсолютно безосновательны.

— В вас столько мудрости! — изумился Владимир.

— Не даром меня считают мудрой!

— И все же в какой-то степени моя рука нанесла урон судьбе моей жены. Нанесла в тот момент, когда надела на её палец кольцо. Я не должен был жениться, зная, что недостаточно люблю.

— А кто в наше время женится или выходит замуж по большой любви? Брак давно уже превратился в некую сделку. Многие проживают жизнь, так и не узнав и не изведав этого чувства. Вы думаете, оно знакомо мне?

— Но я изведал это чувство. А тот, кто однажды изведал большое чувство, не сможет довольствоваться малым.

— Тогда, возможно, вы совершили ошибку, — снисходительно произнесла она. — Одну из тех, которые совершают многие. Одну из тех, которые совершила я. Ошибку, но не преступление.

Владимир улыбнулся. После разговора с ней ему стало легче. Она сумела подобрать именно те слова, которые ему необходимо было услышать.

— Ошибку? Пожалуй, — согласился он. — Но какие последствия! Прошло уже пять лет, а меня до сих пор преследует этот ад.

— Подобные события всегда оставляют в душе след, — задумчиво произнесла Елизавета. — Даже когда нам кажется, что все позади и мы излечились от пережитых разочарований, страхов, страданий, но этот след все равно порой напоминает о себе.

Она замолчала и какое-то время продолжала молчать. Он смотрел на нее, терпеливо выжидая, когда вновь заговорит. И поскольку его тема об угрызениях совести была уже завершена и исчерпана, теперь на очереди стояла её тема. Ему хотелось, чтобы за его откровениями последовали её откровения. Его интересовала каждая мелочь её жизни, каждая её тайна, каждая сторона её характера и каждое проявление её души. Ему хотелось узнать, что стоит за её фразами: «мне тоже довелось страдать», «мне гораздо более знакомо угрызение совести за свой обман» и «…ошибку… одну из тех, которые совершила я». Ему хотелось, чтобы она разрешила все слухи и сплетни, которые ходили о ней, и которые ему поведал Узоров.

Наконец, не выдержав её молчания, он произнес:

— Мы очень много говорили обо мне. Я думаю, было бы вполне естественно с моей стороны — попросить вас рассказать о себе.

— Со мной судьба тоже была коварна и жестока, — сразу же отозвалась она на его просьбу. — Она сыграла со мной злую шутку. Настолько злую, что её последствия мучают меня до сих пор. Не знаю, можно ли сравнить ваш ад с моим. Мой ад, пожалуй, менее суров, но более продолжителен. Мне довелось испытать многое, но я не теряла ребенка. А мне кажется, нет ничего ужаснее, чем потерять ребенка. Я помню, когда Алексису было четыре года, он тяжело заболел. У него был сильный жар. Я не отходила от его постели и молилась, чтобы он поправился. Мне казалось, если он умрет, я умру вместе с ним.

— Мой сын, — с огромной горечью произнес Владимир. — Как я его ждал и как я о нем мечтал. Я представлял, как буду водить его на прогулки, учить его верховой езде, брать его в свои путешествия.

— А я очень боялась, что не смогу воспитать сына должным образом, не смогу привить ему те качества, которые должны быть у настоящего мужчины. Я боялась, что под влиянием моей чрезмерной материнской любви он может вырасти избалованным, слабовольным. Мой муж — князь Ворожеев не участвовал в воспитании сына. Он считал это обязанностью гувернеров. Впрочем, пожалуй, это и к лучшему.

— У вас чудесный сын, Елизавета Алексеевна, — сказал он.

— Да, — с нежностью и гордостью произнесла она. — И я благодарна за это Богу.

— Впрочем, иначе и быть не могло. У такой замечательной матери не мог вырасти плохой сын.

Он посмотрел на неё взглядом, полным восхищения и нежности. И снова его взгляд взволновал её.

— Как удивительно, — не отводя от неё взгляда, задумчиво произнес он. — Мне кажется, будто мы знакомы целую вечность. Мы так хорошо понимаем друг друга и быстро сходимся во мнениях, словно наши души имеют единое происхождение. Еще в первый день нашего знакомства у меня возникло такое ощущение, будто вы — часть меня.

— Но к сожалению, я — часть другого человека, — сказала Елизавета.

— Очевидно, именно того человека, с которым вы собираетесь развестись? — с некоторой иронией подметил Владимир.

— Вам это известно? — удивилась она. — Впрочем, о моем разводе наверняка уже злословит весь Петербург. И каждый пытается по-своему истолковать причину этого развода.

— И в чем же истинная причина?

— Причина проста: я хочу быть свободной от человека, который мне ненавистен и отвратителен. И больше ничего. Но многие почему-то считают, что в простом и очевидном всегда кроется какой-то подвох.

— Вы любили своего мужа?

— Я была очарована им, — с грустью произнесла Елизавета. — Он казался мне красивым, элегантным и обходительным. В то время я была молоденькой девчонкой, подверженной влиянию своей маменьки. Она горячо способствовала моей помолвке с князем Ворожеевым. Я принимала нашу помолвку как нечто должное и обязательное в жизни каждой барышни. Я уважала и почитала своего будущего мужа, как того и требовалось от благовоспитанной девушки. Но когда перед алтарем я давала священную клятву, я уже была сильно в нем разочарована. И тем не менее я дала эту клятву, зная о том, что каждое слово в ней — ложь, и я вышла за него замуж, заранее предвидев, что этот брак обречен. У меня были очень веские причины, чтобы пойти на это. Скажите, Владимир Елисеевич, вы когда-нибудь ощущали свою беспомощность перед судьбой? Скажите, вам приходилось когда-нибудь следовать по предложенному ей пути, изначально зная, что этот путь неверный?

— Да, пожалуй, — ответил он.

— Тогда вы, должно быть, понимаете меня?

— Да, понимаю. Но даже если вы долгое время шли по неверному пути, никогда не поздно сменить направление.

— Именно это я и пытаюсь сделать!

— И если вам кажется, что вы одна с этим не справитесь, — прибавил он, — знайте, что есть человек, готовый всегда помочь вам и поддержать вас.

Кончиками пальцев он дотронулся до её руки. От этого легкого прикосновения теплая волна нежности и блаженства пробежала по её телу. На её глаза едва не накатились слезы. Уже в который раз она поймала себя на том, что рядом с этим человеком её душу охватывают необычные чувства.

Полностью поглощенные друг другом, они не заметили, как в гостиную вошел Алексис и нерешительно остановился. Некоторое время он с изучающим и серьезным видом наблюдал за матерью и сидящим напротив неё человеком.

— Добрый вечер, граф! — негромко поздоровался Алексис.

Владимир отстранился от Елизаветы и повернул голову в сторону, откуда прозвучало это приветствие. Увидев Алексиса, он дружелюбно улыбнулся ему и произнес:

— Добрый вечер, сударь!

— Анфиса не предупредила меня, что у вас гости, матушка, — как бы извиняясь за свое вторжение, произнес Алексис.

— Ни о чем не беспокойся, — сказала Елизавета. — Ты доставишь нам большую радость, если присоединишься к нам.

— С удовольствием.

С появлением Алексиса их разговор приобрел иной характер. В нем больше не было мрачных откровений и душеизлияний. Вместо этого в нем появился смех и легкость. Они приятно провели ещё целый час, беседуя на разные, ничем не связанные между собой темы. Они говорили о музыке, и при этом мужчины не забыли в очередной раз восхвалить музыкальные способности Елизаветы. Они говорили о светских развлечениях, и Елизавета с Владимиром поведали Алексису о рауте в доме госпожи Пилевской, на котором познакомились. Они даже немного пофилософствовали о том, в чем состоят преимущества и недостатки деревенского быта и городского.

Когда граф Владимир Вольшанский ушел, перед этим горячо попрощавшись и бросив на Елизавету пламенный взгляд, Алексис с важным и в то же время озорным видом произнес:

— По-моему, он влюблен в вас, матушка.

— Откуда такие предположения?

— Я заметил, как он на вас смотрел, как с вами обращался.

— И как же?

— Нежно, пламенно, восхищенно, влюбленно, — с расстановкой и придыханием произнес Алексис.

— А ты, оказывается, шпион, — пожурила его мать.

— Не шпион, а наблюдатель, — поправил он. — И ещё я заметил, что вы тоже к нему неравнодушны.

— Граф приятный человек. Я испытываю к нему интерес, симпатию. Но, могу тебя заверить: я не влюблена в него.

Алексис обнял её за плечи и, наклонив голову к её уху, прошептал:

— Не поделитесь со своим сыном, матушка, что вы делали наедине с графом, пока не появился я?

— Не слишком ли много ты себе позволяешь? — с притворным возмущением произнесла Елизавета.

— Не слишком, — возразил он. — Если брать во внимание, что у нас доверительные отношения.

— Мы разговаривали. И знаешь, Алексис, я ещё никогда не была ни с кем так откровенна. Рядом с ним у меня возникают какие-то странные ощущения. Словно я уже когда-то знала его. Его манера поведения, его жесты кажутся мне знакомыми. А он сам кажется мне близким и родным.

— Де жа вю, — задумчиво произнес Алексис. — Так называются ваши ощущения.

— Но самое странное, что он чувствует то же самое или почти то же самое. А тебе нравится граф?

Алексис пожал плечами.

— Я его слишком мало знаю, — неопределенно ответил он. — Однако вы верно отметили: граф — приятный человек. И если то, что вы сейчас такая оживленная и веселая, его заслуга, то я, пожалуй, готов его даже полюбить.

Глава восьмая

Елизавета проснулась в отличном настроении. Она сладко потянулась в постели и скинула с себя одеяло. Именно в этот момент в спальню вошла горничная Анфиса с большим букетом роз.

— Доброе утро, барыня! — произнесла горничная.

— Доброе утро, — ответила Елизавета, затем, посмотрев на букет, изумленно спросила: — Что это?

— Да уж, как сами изволите видеть: цветы вам, — сообщила Анфиса.

— Какое чудо! — с восхищением произнесла Елизавета. — От кого?

— Посыльный принес от графа, что давеча был у вас. Фамилию его не запомнила. Уж больно она сложная.

— Вольшанский?

— Он самый. Вот ещё тут письмецо вам, барыня.

Елизавета взяла конверт и с любопытством его оглядела. На нем аккуратным почерком было написано: «Княгине Елизавете Алексеевне Ворожеевой». Елизавета вскрыла его и принялась читать.

«Елизавета Алексеевна! В знак моей благодарности за оказанное гостеприимство примите от меня эти цветы. Примите также мое приглашение на вечернюю прогулку по городу в моем экипаже. Обещаю быть галантным кавалером, интересным попутчиком и занимательным собеседником.

Искренне Ваш, граф Владимир Вольшанский».

Прочитав письмо, Елизавета блаженно вздохнула и улыбнулась. Затем она прочитала его ещё раз и ещё раз. Цветы, письмо, приглашение на прогулку все это было так красиво, романтично и приятно!

— Похоже, у вас появился поклонник, барыня, — сказала Анфиса. Цветы-то какие! Небось, больших денег стоят.

— Поставь их в самую лучшую вазу, — распорядилась Елизавета.

— Да уж, ясное дело. Для таких цветов только самая лучшая и сгодится.

— И приготовь мне сегодня к вечеру платье для прогулки, — прибавила Елизавета.

В этот вечер Елизавета была необыкновенно хороша. Серо-голубое платье из муара, отделанное вдоль передних полотнищ рюшью, великолепно сидело на ней, подчеркивая её стройность и грацию. Ее голову украшала шляпа, наклонно спущенная к затылку, открывающая взору красиво убранный пробор черных волос. Драгоценности с топазами удивительно гармонировали с цветом её глаз и подходили к её платью. Миниатюрные перчатки и складной зонтик довершали созданный ей образ.

Владимир Вольшанский не преминул выразить свое восхищение по поводу её внешнего вида. Он был очарован ей, и это чувствовалось в каждом его взгляде, жесте и слове, обращенном к ней.

Лицо Елизаветы светилось от радости, когда она слушала приятный голос Владимира Вольшанского под стук движущейся кареты. Она поймала себя на мысли, что никогда не чувствовала себя так восхитительно ни с одним мужчиной.

— Никогда не думал, что в легком покачивании кареты и шуме вечернего города может быть столько очарования, — произнес Владимир. — И это очарование создает ваше присутствие, Елизавета Алексеевна.

Елизавета благодарно улыбнулась, приятно удивившись, что его слова полностью отвечают её собственным ощущениям.

— Что значит этот шум или эта каретная качка без вашего присутствия? продолжал Владимир. — Абсолютно ничего. Эти вещи настолько привычны нашему разуму, что на них вряд ли кто-нибудь обращает внимание и тем более находит в них какое-то очарование. Но когда появляетесь вы, все в корне меняется. Ваше очарование словно проникает туда, где вы находитесь, во все, к чему вы прикасаетесь. Я заметил это ещё в первый день нашего знакомства на рауте у госпожи Пилевской. Там было невыносимо скучно. Но ваше появление оживило все вокруг, наполнило какой-то благотворной энергией.

— Если бы на этом рауте не было вас, — откровенно призналась Елизавета, — он бы, пожалуй, тоже показался мне скучным.

Владимир посмотрел на неё пристальным взглядом. Этот взгляд словно пытался проникнуть в её душу и разглядеть, какие чувства скрываются за её словами. Легкое головокружение охватило Елизавету от действия этого взгляда. У неё возникло какое-то странное ощущение, словно когда-то давно она уже испытывала на себе этот взгляд.

— Де жа вю, — еле слышно прошептала она, вдруг вспомнив слова Алексиса.

Владимир слышал её слова, но не понял, к чему они относятся. Они не показались ему важными и заслуживающими внимания. Но даже если бы и они показались ему таковыми, он не стал бы о них расспрашивать.

Карета подъехала к одному из прекрасных и романтичных мест парка.

— Не желаете ли прогуляться здесь, Елизавета Алексеевна? — спросил Владимир.

— Да. С удовольствием.

— Останови! — приказал он кучеру.

Карета остановилась. Владимир быстро вышел из неё и подал руку Елизавете. Елизавета оперлась на его руку и легко спустилась на землю.

В парке было тихо и безлюдно. Ласковый, теплый ветерок колыхал листву деревьев и создавал едва заметную рябь у кромки пруда. Взявшись рука об руку, Елизавета и Владимир медленными шагами прошли вдоль пруда, с наслаждением вдыхая чистый воздух и любуясь окружающими красотами.

— Как тихо! — произнесла Елизавета. — И как спокойно! Словно мы попали в другой мир, где нас не преследует тяжесть проблем и неудач. Выбрав это удивительное место для нашей прогулки, вы угадали: и мое настроение, и потребность моей души.

— Я выбрал это место, потому что оно самое подходящее для того, чтобы сказать вам…

Он остановился и долгим проникновенным взглядом посмотрел в её серо-синие глаза. В значении этого взгляда невозможно было ошибиться. В нем читались: любовь, страсть и нежность. Елизавета почувствовала трепет и волнение в груди, но тем не менее выдержала этот взгляд и не отвела глаз.

— Я люблю вас, Елизавета, — без звука, а лишь при помощи губ и дыхания произнес он.

Его руки осторожно прикоснулись к её плечам. Елизавета почувствовала, как неведомая сила притянула её к нему. Она сама сделала маленькое, но решающее движение навстречу поцелую. Владимир заключил её в объятия и нежно поцеловал в губы. От действия его поцелуя неведомые, но в то же время удивительно знакомые и, будто бы, уже когда-то испытанные ощущения неожиданно захлестнули её. Она полностью отдалась во власть его поцелуя и объятий, почувствовав себя пленницей его сладостной нежности и завораживающей страсти. Она, казалось, забыла обо всем на свете. Более того, она стала отвечать на его поцелуй с таким порывом, который обычно был не свойственен ей. Испугавшись собственной реакции, она резко отстранилась от него.

— Мне не могло это показаться! — с восторгом и едва скрываемым волнением воскликнул он. — Вы мне ответили!

— На ваш поцелуй, — сконфуженно сказала она, — но…

— Но не на мои чувства.

— Чувства, — с какой-то тоской произнесла Елизавета. — Как я могу ответить на то, чего не знаю?

— Я вас не понимаю.

— Я никогда не испытывала любовь к мужчине, — объяснила она, но тут же поправилась: — Настоящую любовь. Я уже говорила вам, что я не испытывала любви к мужу. Правда поначалу мне казалось, что я влюблена в него, но сейчас я понимаю, что то мое чувство вряд ли можно назвать любовью. Это была девичья увлеченность, которая к тому же быстро прошла. Все годы брака я жила без любви. Моя благопристойность не позволяла мне увлекаться другими мужчинами, будучи замужем, даже несмотря на то, что мой муж не хранил мне верность. Всю свою нерастраченную любовь я отдала сыну, а незаполненное время — хозяйственным и финансовым делам. Однако нельзя сказать, что я намеренно избегала любовных отношений или запрещала себе увлекаться кем бы то ни было. Просто такова моя сущность. Я не знаю, способна ли я, вообще, на такое чувство как любовь к мужчине.

— Никто не знает, способен ли он на любовь, пока не почувствует её. То, что вы никогда не испытывали любовь, не значит, что вы не способны любить.

— Возможно, вы правы. Возможно, в свое время я была способна на это чувство. Но… Когда человека в юном возрасте постигает огромное разочарование, в нем что-то умирает.

— А когда что-то умирает, — прибавил Владимир, — это очень больно и страшно, не так ли? Вы боитесь любви, боитесь страданий, — не в этом ли все дело?

— Я не знаю, — в каком-то смятении ответила она.

Он взял её за руки и, глядя ей прямо в глаза с преданностью, которая поразила её, произнес:

— Моя любовь не причинит вам вреда. И я скорее лишу себя жизни, чем заставлю вас страдать!

— Я боюсь другого, — призналась она.

— Чего же?

— Я боюсь наделать ошибок, которые потом невозможно будет исправить; боюсь причинить вред окружающим и, в первую очередь, вам; боюсь за свою репутацию, за свое спокойствие; боюсь любых негативных последствий! Это ужасно — быть во власти своих страхов!

— Позвольте мне разделить ваши страхи, — искренне предложил Владимир, — позвольте поддержать вас своей уверенной рукой, позвольте оградить вас от них своим плечом.

Она ничего не ответила. Какое-то время она молчала, словно собиралась со словами, затем ровным голосом произнесла:

— В жизни мне хватило ошибок, а ещё более хватило последствий этих ошибок. Однажды в моей жизни промелькнул один мужчина. Именно промелькнул. Даже не был какое-то время, а промелькнул. Промелькнул подобно призраку. И в этом моя вина! Если бы я не совершила один опрометчивый шаг, необдуманный поступок, в моей жизни все было бы по-другому! И наверняка не было бы этого ненавистного брака!

— Вы любили его? — спросил Владимир.

— Вряд ли это можно назвать любовью, — ответила она, упорно придерживаясь своего мнения, что она никогда не испытывала настоящую любовь к мужчине. — Скорее это было наваждение, погоня за иллюзией. Долгое время его образ царствовал в моей душе, как прекрасная, романтичная сказка, выдуманная мной. Он был моим героем и моим возлюбленным, но в действительности его просто не существовало. Нет, конечно же, реально он существовал, но все его прекрасные качества были лишь плодом моего воображения.

— В таком случае, Елизавета Алексеевна, о чем вы сожалеете? Какова возможность того, что этот мужчина в действительности оказался бы похожим на выдуманный вами образ? Ведь он всего лишь промелькнул, и вы его совсем не знали. Быть может, Господь намеренно не дал вам возможности хорошо узнать его, дабы оградить от нового разочарования?

Елизавета покачала головой, как бы говоря: «Вы не понимаете, все гораздо сложнее!»

— Вы сожалеете о том, что могло бы быть, а не о том, что было, сделал вывод Владимир. — Вы обвиняете себя в том, что вам неподвластно. Только во власти Бога — распоряжаться человеческими судьбами. Кстати, это ваша же мудрость! Освободите свою душу от страхов. Освободите в вашем сердце место для моей любви.

От его слов ей стало легче. Страхи отошли в сторону. Однако какой-то непонятный груз все же лежал у неё на душе.

— Едва в моей душе зарождалось какое-то чувство, как оно сразу же погибало, не получив своего развития, — призналась она. — Где уверенность, что это чувство не погибнет и теперь?

— Елизавета, не означают ли ваши слова, что в вашей душе зародилось ко мне подобное чувство?

— Вы мне очень приятны, Владимир Елисеевич, — призналась она. — Мне хорошо рядом с вами. Более того, я ни с кем не чувствовала себя так умиротворенно, и никто не внушал мне столько доверия. Но…

Жестом руки он остановил её.

— Не нужно никаких «но», — сказал он. — Я не требую от вас каких-то пылких чувств. Мне достаточно того, чтобы вы позволили мне видеть вас, беседовать с вами, заботиться о вас. Сильное чувство возникает из малого.

— Но гораздо чаще малое чувство угасает, не успев переродиться в сильное, — заметила она.

— Такого не случится! Я слишком дорожу вами. И если однажды ваше сердце откроется для моей любви, я буду самым счастливым человеком в мире.

— Что-то мне подсказывает, что оно непременно откроется, — глядя ему в глаза, произнесла Елизавета.

Владимир почтительно поцеловал её руку.

— Вы говорили, что никогда не испытывали любовь к мужчине, — произнес он. — А я ни одну женщину не любил так, как вас.

— Однако вы говорили, что однажды изведали сильное чувство.

— То мое чувство к ней вряд ли можно сравнить с тем, что я сейчас испытываю к вам. Любить призрак, совсем другое, нежели любить реальную женщину.

— В вашей жизни тоже был призрак? — удивилась она. — Какое совпадение!

— То же самое подумал я, когда вы сказали, что однажды в вашей жизни промелькнул мужчина, — признался он. — Она оставила глубокий след в моей душе, хотя я даже не знал её имени.

— Не знали имени, — повторила она с каким-то напряжением.

— Это было безумие, влечение, стихийно вспыхнувший огонь. Огонь, который впоследствии доставил мне много душевных страданий.

— Расскажите мне о ней, Владимир Елисеевич, — попросила Елизавета с разгоревшимся интересом.

— Право, Елизавета, это очень давняя и забытая история. Огонь уже давно погас. От него остался лишь остывший пепел и воспоминания. Все это не заслуживает вашего внимания.

— Я хочу знать все о человеке, которому я однажды отдам свое сердце.

— Хорошо, — согласился он. — Я познакомился с ней на маскараде. Правда, понятие «познакомился» не совсем уместно в данной ситуации, ибо я никогда не знал даже её имени. Ее окутывала тайна. А тайна всегда притягивает тех, кто молод, полон жизни, огня и готов на различные безумства. Сейчас я, пожалуй, уже не возьмусь с точностью описать, как она выглядела. Но одно могу сказать: она была юной, но вместе с тем довольно уверенной; она сумела настолько очаровать меня, что я потерял голову. Мы провели вместе ночь. А наутро она исчезла, и я больше никогда её не видел. Вот, пожалуй, и вся история.

Рассказ Владимира Вольшанского произвел странное впечатление на Елизавету. Она вдруг почувствовала, что у неё кружится голова и ей не хватает воздуха. С трудом переведя дыхание и собрав всю свою силу воли, чтобы не упасть, она направилась к одной из находящихся в парке скамеечек и присела на нее.

— Я искал её, но все безрезультатно, — продолжал Владимир, следуя за Елизаветой и присаживаясь рядом с ней на ту же скамеечку. — Она завладела моим сердцем. В течение довольно долгого времени её образ преследовал меня в моих мыслях и снах. Но я излечился. И теперь вспоминаю о ней, лишь как о неком романтичном событии в моей жизни. Но что с вами, Елизавета? Вы так бледны!

Ее бледность напугала его.

— Ничего, — успокоила она. — Это вполне обычное явление. Тем более, когда столько эмоций. Мне не часто признаются в любви.

Он взял её ладони и обнаружил, что они холодны, как ледышки. Он поднес их к губам, чтобы согреть теплом своего дыхания и поцелуями. Его губы уловили непонятную дрожь в её ладонях.

— Вы дрожите? — удивленно спросил он.

— Стало немного прохладно, — объяснила она, стараясь выдавить из себя улыбку. — Мы уже очень долго находимся здесь. Мне кажется, нам пора возвращаться.

— Да, вы правы, — согласился Владимир. — Я не хочу злоупотреблять вашим вниманием.

Он поднялся со скамьи и галантно подал ей руку.

— Пойдемте, — сказал он. — Карета нас ждет.

Он обхватил её за талию, и они направились к карете, ожидающей их у обочины дороги.

Глава девятая

Рассказанная Владимиром Вольшанским история о незнакомке-призраке не выходила из головы Елизаветы. Полночи Елизавету одолевали догадки, домыслы и предположения. Ей с трудом удалось заснуть, но когда она проснулась, те же догадки, домыслы и предположения с наступлением утра принялись одолевать её с новой силой. Она не могла думать ни о чем другом, кроме этой истории.

«Что это: совпадение? — размышляла она за завтраком. — Вряд ли такие совпадения возможны! А если это не совпадение, то… О, Боже, даже невозможно представить! Неужели это был он? У него приблизительно тот же рост, такие же темные волосы, только с проседью и, кажется, похожие черты лица. А руки? У него такая же форма рук, как у моего… О, нет! Хватит тешить себя иллюзиями! Мне хочется, чтобы это был он, и я цепляюсь за удачное совпадение. Подобное происходит со мной не впервые. Однако настолько точных совпадений ещё не было никогда».

Окончив свой завтрак, она небрежно бросила на прибор салфетку и вышла из-за стола. Не прерывая своих размышлений, она направилась в гостиную.

«Что же мне делать? — в отчаянии спросила она себя. — Как разобраться в этой запутанной головоломке? Открыть свою тайну графу. Он любит меня, а я ему доверяю. Он сохранит мою тайну несмотря ни на что. И все же вдруг это просто совпадение. В свете немало женщин, которые ищут легкомысленных любовных приключений, скрывая лицо под маской либо изменяя свою внешность. Вполне возможно, что та, о которой рассказывал граф, из их числа? Если, конечно…»

Ее размышления прервал голос лакея:

— Ваше сиятельство, к вам одна молодая особа пожаловала. Сказывает, будто обещалась вам новый товар показать.

Елизавета непонимающе уставилась на него.

— Какая особа? Какой товар?

— Она сказала, что она, дескать, хозяйка дамской лавки, куда вы часто захаживаете, — объяснил лакей. — И назвалась она мадмуазель Софи.

— Да я вспомнила: Софья Немянова, — сказала Елизавета. — Проводи её в будуар. Я сейчас туда приду.

Елизавета была не в том настроении, чтобы принимать эту девушку, но тем не менее радушно её поприветствовала, когда вошла в будуар и увидела её там.

— Добрый день, мадмуазель Софи!

— Добрый день, княгиня! Помнится, я обещала вам, что как только ко мне прибудет новая партия товара, я немедленно принесу его вам.

— Весьма благодарна вам за оказанное мне внимание.

— Ну что вы, княгиня! — возмутилась Софи. — Для меня большая честь угодить одной из самых модных и элегантных дам Петербурга. И это я должна быть вам благодарна за то, что вы оказываете внимание моей лавке.

Елизавета усмехнулась.

— И что же интересного вы можете мне показать? — без всякого энтузиазма спросила она.

Софи распахнула свой саквояж и принялась доставать оттуда различные дамские вещицы: платки, ленты, кружева, наколки для волос, перчатки, корсеты.

— Посмотрите, какая прелесть! — расхваливала она свой товар. — Все прямо из Парижа! Такие лайковые перчатки сейчас самые модные. Не угодно ли вам примерить их на вашу ручку, княгиня?

— Позже, — равнодушно ответила Елизавета.

— Действительно. Сначала нужно все рассмотреть, а примерка — позже. Посмотрите на это кружево!

«Маска, — возвратилась к своим размышлениям Елизавета, безразлично разглядывая кружево. — Он не говорил, что на ней была маска. Или же говорил? Нет. Он сказал лишь, что познакомился с ней на маскараде. Возможно, он видел её лицо. А если видел, то все можно быстро прояснить».

— Кружево прелестно, — произнесла Елизавета. — Но прежде, чем его приобретать, нужно знать, к чему оно подойдет и куда его использовать.

— Полностью с вами согласна!

— Пока мы разбираемся с этими вещицами, не желаете ли отведать кофе? вдруг предложила Елизавета.

— Да, с удовольствием! — немного взволнованно ответила Софи.

Елизавета позвонила два раза в колокольчик. Через несколько минут в будуар вошла Анфиса.

— Приготовь нам, пожалуйста, кофе, — распорядилась Елизавета.

— Слушаюсь, барыня, — ответила та.

Анфиса быстро ушла, а Елизавета принялась дальше с безразличным видом рассматривать вещицы и слушать, как Софья Немянова восхваляет свой товар.

— Такая модель корсета пользуется большим успехом, — произнесла Софи, демонстрируя один из принесенных ей корсетов. — Посмотрите на своеобразную шнуровку! Она позволяет затягивать его очень туго. И при этом вы испытываете гораздо меньше дискомфорта, чем при той шнуровке, к которой привыкли. И сама его форма очень удобна.

«Это случилось около двадцати лет назад, — непроизвольно возвратилась к своим размышлениям Елизавета, — в начале августа. Если дата совпадет, то это он».

— Вы можете проверить на себе его достоинства, — предложила Софи.

— Обязательно проверю. И если он окажется таким, каким вы говорите, то я приобрету его для себя и порекомендую своим знакомым дамам.

— Благодарю вас, княгиня! Я оставлю его у вас, чтобы вы могли в свободной обстановке при помощи своей горничной примерить его.

Легка на помине горничная Анфиса вошла в будуар с подносом.

— Кофе, — прокомментировала она, — как вы просили, барыня.

— Поставь на столик и ступай, — распорядилась Елизавета.

Анфиса аккуратно расставила кофейные приборы и молча вышла.

— Угощайтесь, пожалуйста, — предложила Елизавета.

Софья Немянова села за столик напротив неё и подвинула к себе блюдце и чашечку с ароматным кофе.

— Мы говорили о корсетах, — напомнила она Елизавете. — Возьму на себя смелость и разовью эту тему дальше. Корсет — это такая вещь, которая не выйдет из моды никогда. Он существовал многие века и будет существовать ещё дольше. Ничто так не подчеркивает женственность и грацию, как корсет.

Елизавета слушала её лишь краем уха. Ее занимало другое, гораздо более значимое и более важное, чем корсет.

«Еще когда я познакомилась с ним на рауте, мне показалось, будто я его уже где-то видела, — вспомнила Елизавета. — Я даже ему об этом сказала. А он в ответ возразил мне. Впрочем, это понятно. Между мной и той юной соблазнительницей мало общего. К тому же тогда на мне была маска. А его я видела без нее. Правда мельком. Я едва помню его лицо. И за двадцать лет люди сильно меняются. В том, что я его не узнала и до сих пор не могу узнать, нет ничего удивительного. Так же, как и нет ничего удивительного в том ощущении, что я его уже где-то видела. Вполне возможно, что в моей памяти остались какие-то черты его лица, подобно мозаике, которую я не могу собрать».

— Кажется, вы где-то далеко, княгиня, — заметила Софи.

— Прошу прощения, — произнесла Елизавета, оторвавшись от своих размышлений.

— Замечательный кофе! — похвалила Софи. — Но отчего же вы не пьете? Мне, право, неловко одной.

Елизавете не хотелось кофе. Однако, чтобы поддержать компанию, она сделала два глотка.

— Так вот, я утверждаю, что корсет, так же, как каблук, никогда не исчезнет из гардероба европейской женщины, — произнесла Софи с напряжением в голосе, внимательно следя глазами, как Елизавета отпивает кофе. — Даже через сто, двести лет женщины будут стремится к стройности. А стройность достигается при помощи каблуков и корсета.

— Кто знает, какие нравы и идеалы женской красоты будут через сто, двести лет? — с сомнением произнесла Елизавета. — Может быть, женщины будут, наоборот, стремиться к естественности, как в начале века, когда женщины отказались и от корсета и от каблуков.

— И долго же это продолжалось! Лет двадцать, а то и меньше. А затем все вернулось к прежнему.

Эти разговоры о корсетах стали понемногу раздражать Елизавету. Впрочем, её стали раздражать не столько сами разговоры и их тематика, сколько поведение девушки: её навязчивость, отсутствие такта, непонятливость. По мнению Елизаветы девушка давно должна была понять, что её не особо расположены принимать, и уйти. Но та, будто бы назло, играя на нервах хозяйки и пользуясь её воспитанностью, распивала кофе и вела разговоры о корсетах. Елизавета пыталась деликатными намеками дать ей понять, что её визит с целью — показать товар — несколько затянулся. Но до Софи, казалось, это не доходило. Присутствие этой девушки становилось в тягость. Елизавета с трудом поддерживала с ней разговор, из вежливости стараясь не проявлять раздражительность и недовольство.

Наконец, Софи будто бы почувствовала, что порядком поднадоела княгине, и принялась довольно резко приближать свой визит к завершению. Но вернее будет сказать, что Софи просто сделала свое дело, ради которого она, собственно, и пришла, ради которого завела разговор и ради которого оставалась. Но после того, как дело было сделано и более её ничего не удерживало в доме княгини Ворожеевой, она, к облегчению Елизаветы, оборвала разговор и стала поспешно собрать разложенные вещи в свой саквояж.

— Вас ещё что-нибудь привлекло из того, что я вам показала? — в заключение спросила Софи.

— Нет, — ответила Елизавета, затем вежливо прибавила: — У меня сегодня не слишком подходящий настрой для каких-либо приобретений. Но вам спасибо большое, что оказали мне внимание.

— Ну что вы, княгиня! К тому же одну вещь вы все-таки приобрели у меня или почти приобрели.

— Обещаю обязательно посетить вашу лавку и приобрести много вещей, но в другой раз, — выдавливая из себя вежливую улыбку, произнесла Елизавета.

— Буду очень рада вас видеть, княгиня!

Как вежливая хозяйка, Елизавета проводила свою навязчивую визитершу до вестибюля. Они распрощались. Когда девушка исчезла с поля зрения, Елизавета облегченно вздохнула.

«Наконец-то», — подумала она.

После визита этой девушки она чувствовала себя сильно утомленной.

«Неужели на меня так подействовали мои предположения? — удивилась она, когда обнаружила, что её ноги и руки стали вялыми, а дыхание затрудненным. — Еще бы! Со вчерашнего вечера я только об этом и думаю. От такого перенапряжения мыслей можно и слечь. Однако я не могу об этом не думать! Это настолько важно для меня! Я чувствую, что граф именно тот человек, с которым я когда-то была близка. Это судьба! Она решила наконец-то сжалиться надо мной и послать мне его. Это необычное ощущение, словно между мной и графом есть какая-то связь, — оно не может быть случайно. Это предзнаменование!»

Она с трудом поднималась по лестнице, держась обеими руками за перила и останавливаясь через каждую ступеньку, чтобы отдышаться. Наверху лестницы она увидела Алексиса. Его образ был расплывчатым и неясным. На какое-то мгновение он принял черты того незнакомца, с которым она двадцать лет назад предалась сладкому и запретному безумству. Она хотела кинуться к нему и крикнуть: «Не исчезай! Я была легкомысленной, я слишком поздно поняла, что ты — моя Судьба», но ноги не подчинились ей, а вместо крика из её горла вырвался хрип. Где-то в её голове прозвучал встревоженный голос сына:

— Матушка, что с вами? Вы нездоровы?

Она почувствовала, как силы покидают её. Увидев, что она теряет равновесие, Алексис молниеносно подскочил к ней и подхватил её на руки.

Глава десятая

Алексис с заботливостью любящего сына и с усердием сиделки смочил пересохшие губы Елизаветы водой и поправил подушки на её кровати. Она спала тем сном, который приходит вслед за тяжелыми физическими страданиями или кризисами болезни, когда страдания и болезнь преодолевают критическую точку и отступают. Именно такую критическую точку накануне вечером преодолела страшная болезнь Елизаветы.

Всю ночь Алексис не сомкнул глаз. Он выглядел усталым, вымученным и встревоженным. Через полчаса у него была назначена важная встреча с Владимиром Вольшанским. Эта встреча так или иначе была связана с тем тяжелым состоянием, в котором находилась Елизавета, и пойти на неё Алексис считал для себя необходимым. Но перед уходом он решил ещё раз зайти в комнату матери, чтобы удостовериться, что с ней все в порядке.

— Когда она проснется, дай ей две ложечки вот этого средства, наказал он Анфисе.

— Хорошо, барин, — ответила та.

— Проследи, чтобы питье или еда, которую она будет принимать, никоим образом не проходила через чужие руки. По возможности, не оставляй её одну и не впускай к ней никого.

— Будьте спокойны, барин. Я все сделаю, — заверила его Аафиса.

Алексис уже собирался уходить, когда Анфиса его окликнула:

— Барин, кажется, она проснулась!

Алексис поспешно вернулся к изголовью кровати своей матери. Растерянный взгляд Елизаветы остановился на нем.

— Матушка, как вы себя чувствуете? — поинтересовался он.

— Ужасная слабость, — еле слышно произнесла она. — И в голове… Все шумит, стучит… Как в аду. Что со мной?

— Вчера вам стало плохо, — объяснил Алексис. — Вы потеряли сознание прямо на лестнице. Вы помните?

— Да, — растерянно произнесла она. — Как странно!

— Вы нас очень напугали, — сказал Алексис.

— Нас?

— Меня, графа Вольшанского, Анфису и всех домашних, — перечислил он.

— Да, барыня, — подтвердила Анфиса. — Уж как мы тревожились за вас! Вы были такая бледненькая и совсем не дышали. А потом приехал доктор. Мы ещё пуще испужались за вас, когда увидели, как испужался доктор. Он достал какой-то странный предмет: какую-то трубку, и стал через эту трубку вливать в вас жидкость. Уж одному богу ведомо, сколько он влил в вас жидкости!

— Что она говорит? — изумилась Елизавета и впилась глазами в своего сына, ожидая объяснений. — Что со мной произошло?

— Не волнуйтесь так, матушка! Никто ещё толком ничего не знает. Но мы постараемся выяснить.

— А граф? — спросила Елизавета, вспомнив, что сын упоминал его. Откуда ему стало известно обо мне?

— Он был здесь, — ответил Алексис. — Вчера вечером он отправил кого-то из своих людей с запиской для вас. Его человек приехал как раз в тот момент, когда здесь был доктор, и в доме был ужасный переполох из-за вас. Он рассказал графу обо всем, что происходило здесь. Граф немедленно примчался сюда. Он первый высказал предположение… Он оказал некоторое содействие доктору в определении вашей болезни. И как знать: быть может, если бы не удалось установить причину и правильно оказать первую помощь… Я и представить не могу!

— И все-таки, что со мной было? — ещё раз спросила Елизавета.

— Не знаю, матушка.

Алексис многое не договаривал, однако она не настаивала и не требовала от него откровенности. Она была слишком слаба для этого.

— А теперь, извините меня, матушка, — сказал Алексис, — коли уж речь зашла о графе, я должен сказать вам, что у меня сейчас назначена с ним встреча.

— Встреча с графом? — в недоумении переспросила она.

— Да, — подтвердил он.

Вопреки его предположениям, она не стала интересоваться, зачем им понадобилось встречаться. Она только сказала:

— Тогда иди. Обязательно с ним встреться и поблагодари за все от моего имени.

Когда Алексис подъехал на извозчике к месту назначенной встречи с графом Вольшанским, тот уже ожидал его в своей карете. Алексис отпустил извозчика и перебрался в карету графа Вольшанского.

— Извините, что заставил себя ждать, граф, — первым делом сказал Алексис.

— Ничего, — произнес Владимир и тут же спросил: — Как она?

— Ей намного лучше.

— Слава Богу! — прошептал Владимир.

— Она попросила поблагодарить вас. И я благодарю вас, граф, от имени своей матушки и от своего имени, за все то, что вы для нас делаете.

— Не стоит, поверьте мне, сударь! Мне очень дорога ваша матушка.

— Вы что-нибудь узнали? — осведомился Алексис.

Владимир передернулся. И по этому передергиванию несложно было понять, что Алексис затронул неприятную и скверную тему.

— Да, узнал, — ответил Владимир.

— Все как вы предполагали?

— Да. Это был мышьяк.

— О Господи! — со стоном прошептал Алексис и обхватил руками голову. Но почему? Вы в этом уверены?

— Мышьяк обнаружили при помощи так называемого аппарата Марша[26], сказал Владимир. — Современная наука, хоть и не так давно, но все же научилась выявлять этот яд. Мышьяк содержался в кофе. Причем, довольно большая доза. Это большое счастье, что Елизавета только отпила, а не выпила целиком этот распроклятый кофе.

— Прошу вас, не надо больше, — умоляющим голосом произнес Алексис, которому одно предположение, что его матушка могла умереть, доставляло невыносимые страдания.

— Я вас понимаю, — сочувственно произнес Владимир, который страдал не меньше его, но как человек более взрослый, а соответственно, более сильный, он умел сдерживать свои чувства.

— Ну, кому? — с гневом и отчаянием произнес Алексис. — Кому понадобилось отравить мою матушку?

— Вы выяснили, кто к ней приходил перед тем, как она потеряла сознание? — спросил Владимир. — С кем она пила этот злосчастный кофе?

— Да, это было несложно. К ней приходила девушка из дамской лавки мадмуазель Софи.

— Зачем?

— Показать новый товар.

Владимир в недоумении посмотрел на него, как бы спрашивая: «Что ещё за товар?»

— Так сказал мне лакей, — объяснил Алексис. — Дело в том, что матушка часто покупает в её лавке различные дамские штучки: перчатки, веера, кружева и тому подобное.

— Странно, что эта девушка пришла к княгине только ради того, чтобы показать товар, — с сомнением произнес Владимир.

— Как раз в этом ничего странного нет, — возразил Алексис. — Эта девушка иногда приходит к нам в дом. Один раз я даже видел её с матушкой. Поверьте, граф, это безобидная девушка.

— За безобидной внешностью порой скрываются страшные личности, подметил Владимир. — Не забывайте, что именно с этой безобидной девушкой княгиня пила кофе, в котором оказался мышьяк. Кто, кроме неё мог его туда добавить?

— Вы думаете, это она?

— Я только спросил: кто, кроме неё мог добавить мышьяк в кофе?

— Может быть, его добавили туда раньше? Может быть, кто-то тайно проник на кухню или… Я не знаю! Но если предположить, что это она пыталась отравить мою матушку, то возникает вопрос: зачем ей это нужно?

— Возможно, не ей, а кому-то, кто за ней стоит. Возможно, кто-то ей что-то пообещал за подобное действо. Вы об этом не думали, сударь?

— Я уже не знаю, о чем думать, — в отчаянии произнес Алексис. — Мою матушку пытались отравить! У меня все смешалось в голове! Она могла умереть! Я как только представлю себе это, меня сразу охватывает такой ужас!

— Не нужно этого представлять, — произнес Владимир, мягко по-отечески сжав его руку. — Она спасена с Божьей помощью.

— Да, с Божьей помощью, — повторил Алексис.

— Но чтобы несчастье не повторилось, — заметил Владимир, — нам нужно найти отравителя. Ради блага той, которая нам обоим дорога, мы должны отбросить свои чувства и эмоции и быть рассудительными и объективными. У княгини имеются враги?

— Ну что вы, граф! — простодушно воскликнул Алексис. — Какие могут быть у матушки враги? Она никому никогда не делала зла. Она со всеми учтива и добродушна. И вы уже имели честь в этом убедиться.

— Ясно, — вполголоса произнес Владимир, в душе умиляясь наивности молодого человека. — А как насчет завистников? Княгиня красива, занимает высокое положение в обществе.

— Но это не повод, чтобы её убивать, — заметил Алексис.

— Согласен, — задумчиво произнес Владимир. — Хотя иногда людская зависть бывает настолько сильна, что доводит до преступления. Может ли быть такое, что княгиня нечаянно, невольно кому-то перешла дорогу?

— Я не знаю, — ответил Алексис.

— А эта девушка? Как и когда она впервые появилась в вашем доме? Кто её рекомендовал вашей матушке?

— Не знаю. Никогда этим не интересовался.

— Возможно, именно тот, кто привел эту девушку в ваш дом или порекомендовал её, — принялся размышлять Владимир, — и есть главный преступник. Или же… У меня имеется ещё одно предположение. Кто может быть заинтересован, чтобы Елизавета?.. У кого может быть материальный интерес в этом? Насколько мне известно, всеми делами управляла ваша матушка, не так ли? Возможно, у неё имелись должники?..

— Столько предположений и отсутствие сведений, — вздохнул Алексис. Если продолжать в том же духе, то можно зайти в такой тупик!

— Вы правы, сударь, — согласился Владимир.

— И вообще, к чему высказывать предположения и выдвигать версии? возмутился Алексис. — К чему терять время и все усложнять? Не проще ли заявить в полицию, что эта девушка пыталась отравить мою мать? А там уж они сами решат, как через неё добраться до настоящего преступника.

— Если она не будет покрывать этого человека, — заметил Владимир. Вполне возможно, она возьмет всю вину на себя и придумает какой-нибудь нелепый повод типа неприязни или зависти.

— Как бы то ни было, я все же считаю, что это дело полиции.

— Пожалуй, вы правы, сударь, — согласился Владимир. — Вам нужно пойти в полицию. Лучше вам пойти туда одному. Моя излишняя заинтересованность в судьбе княгини, может скомпрометировать её.

— Да, наверное. Я прямо сейчас пойду в полицию.

— Хорошо. А я постараюсь найти эту лавку и эту мадмуазель Софи. Если, конечно, мадмуазель не исчезла, что весьма вероятно. В любом случае, попытаюсь разузнать что-нибудь об этой девушке.

На этом они распрощались. Алексис ловко выпрыгнул из кареты графа Вольшанского и перешел на другую сторону улицы, а карета графа, проехав два квартала, скрылась за поворотом.

Но обстоятельства сложились так, что Алексису не удалось заявить в полицию, что его мать пытались отравить. По дороге туда он почти лоб в лоб встретился с предполагаемой отравительницей, о которой они только что говорили с графом Вольшанским. И хотя он видел Софью Немянову лишь один раз, он её узнал.

«Какое совпадение! — подумал он. — Неужели подобное возможно? Интересно, куда она направляется?»

Алексис последовал за ней. По счастью, она его не заметила. Вряд ли она, вообще, была способна кого-либо заметить. Она была погружена в какие-то собственные мысли, которые на данный момент занимали её больше, нежели мелькающие перед ней силуэты. Она машинально направлялась к какому-то заветному месту, не оглядываясь и не сбиваясь с пути, словно знала наизусть каждый поворот и закоулок.

Холод пронзил изнутри Алексиса, когда она остановилась у особняка князя Ворожеева.

«О, нет! — в ужасе подумал он. — Мой отец никак не может быть в этом замешан!»

Прежде, чем войти во владения князя Ворожеева, Софи осмотрелась вокруг. По счастью, Алексис уже успел укрыться от нее. Убедившись, что её никто не заметил, Софи быстро юркнула в полуоткрытые ворота. Через минуту в эти же ворота вошел Алексис. Минутное отставание заставило его потерять её из виду. Но он не сомневался, что она где-то внутри громадного дома. Ему не составило особых трудностей пробраться незамеченным внутрь дома и обнаружить преследуемую им девушку. Уже в вестибюле он услышал приглушенные голоса — мужской и женский, доносящиеся из правого крыла дома. В мужском голосе он узнал своего отца, а женский — предположительно принадлежал Софи Немяновой. Алексис остановился под дверью прилегающей комнаты, откуда мог слышать все, о чем они говорили, и краем глаза наблюдать за происходящем.

— Ну как? — поинтересовался Ворожеев у Софи. — Мне впору надевать траур и играть роль безутешного вдовца?

От его цинизма у Алексиса больно сжалось сердце, а лицо передернулось от отвращения.

— Вашу жену удалось спасти, — без всякой интонации сообщила Софи.

— Вот досада!

— И, кажется, она идет на поправку.

— На поправку? — возмутился Ворожеев. — Ты хочешь сказать, она выздоравливает?

— Да.

— Она должна была уже умереть или, во всяком случае, находиться при смерти, но никак не выздоравливать! Что это значит? Как такое могло случиться? Это было верное средство. Или ты что-то сделала не так, плутовка? Ты меня, часом, не провела?

Он сильно сжал её руку. Девушка вскрикнула от боли.

— Я все сделала, как вы велели! — со стоном сказала она.

— Тогда почему она так легко отделалась?

— Не знаю.

— Не знаешь?

Он ещё сильнее сжал её руку, словно хотел передавить её.

— Быть может, яд не успел подействовать, — страдальческим голосом произнесла девушка. — Ей быстро сделали промывку от яда.

— Промывку от яда! — поморщился Ворожеев над этой фразой. — Дура! Это тебе надо сделать промывку… от глупости! Ты наверняка оставила следы. Как узнали, что она приняла яд? Кому могло прийти это в голову?

— Не знаю. Я ничего не знаю!

Вне себя от гнева и досады, Ворожеев резко и грубо толкнул её. Она упала на диван.

— А я даже рада, что все так произошло! — пытаясь подавить свой страх, произнесла Софи. — Господь не допустил, чтобы я совершила душегубство.

— Моя очаровательная крошка! — с ухмылкой произнес Ворожеев. — Неужели ты думаешь, что на этом все так и остановится? Ну нет! С тебя ещё станется! Тебе придется по-новому проделать то, что ты уже проделала. Только без всяких «промывок» и «поправок»! Ты меня понимаешь?

Не в силах более выносить гнусное вероломство отца, Алексис вышел из укрытия. Его лицо было искажено болью и презрением.

— Какой же вы отвратительный и ничтожный человек! — воскликнул он.

— Алексис! — растерянно пробормотал Ворожеев. — Как ты здесь оказался?

— Мне кажется, в данный момент это не имеет значения, а имеет значения то, что мне все известно. Вы руками этой особы пытались отравить мою мать.

— Послушай, сын… — пытался что-то сказать в свое оправдание Ворожеев.

— Не называйте меня сыном! — резко оборвал его Алексис. — Я стыжусь, что во мне течет ваша кровь!

— Но это так, — с самодовольством заметил Ворожеев. — Ты мой сын, и в тебе течет моя кровь. Нравится тебе это или нет. Ты дитя двух врагов. И пора бы уже с этим смириться, сынок.

— Какой бред! Смириться с тем, что вы едва не отравили мою мать!

— Она наверняка сделала бы то же самое, покуда была бы на моем месте!

— Она никогда не была бы на вашем месте!

— Всякого может постичь несчастье, разорение и бедность, — возразил Ворожеев.

— Она никогда не дошла бы до преступления, даже если бы её постигло самое страшное несчастье! И никогда не опустилась бы ни до одного из ваших недостойных и бесчестных поступков. И знаете: почему? Потому что благородство — не только у неё в роду, но и в душе. А вам неведомо, что это такое.

— Красиво и легко рассуждать о благородстве души, — непримиримым и обвиняющим тоном произнес Ворожеев, — имея при этом приличный дом, процветающее поместье и капитал в банке. Но совсем иное, когда ты вынужден влачить такое жалкое состояние. И все по её вине! Она сама вынудила меня пойти на такой крайний шаг.

— Вам нет никакого оправдания!

— А я и не пытаюсь оправдаться! — с ехидством произнес Ворожеев. — Тем более перед тобой — жалким подобием своей маменьки. И коли ты стыдишься, что в тебе течет моя кровь, то я стыжусь, что у меня такой сын девицеподобный святоша. Ты вобрал в себя все то, что мне ненавистно!

— Вот вы и показали свое истинное лицо! — с хладнокровным безразличием, за которым скрывались огромная обида и разочарование, произнес Алексис. — В полной мере проявили свои отцовские чувства. Не сложно же было сбросить с вас эту маску лицемерия.

— Полно! Кто бы говорил о лицемерии! Ты всегда изображал передо мной хорошего сына, а ведь ты никогда не питал ко мне сыновней привязанности.

— Не легко питать сыновнюю привязанность к тому, кто сам не питает к тебе никакой привязанности.

— Ну вот, — заключил Ворожеев. — Похоже, мы оба сбросили свои маски. И каков же итог? Твоя мать — мой враг, впрочем, как и я — её. Ты на стороне своей матери. Это неудивительно, поскольку ты всегда принимал её сторону, что бы она не совершила против меня. Следовательно, ты и мой враг, поскольку ты на стороне моего врага.

— Что ж. Тогда избавьтесь от меня, как вы пытались избавиться от моей матери! — с ненавистью воскликнул Алексис. — Никто не знает о том, что знаю я. А я знаю достаточно. И если со мной что-нибудь случится, никто не посмеет обвинить в этом вас. Это было бы слишком чудовищно! Правда, есть эта особа, — Алексис небрежным жестом указал на Софью, которая молча следила за этой моральной битвой отца с сыном. — Особа, которая тоже знает достаточно. Но она тем более не посмеет обвинить вас. Как я понял, вы держите её в жестком кулаке и в большом страхе. К тому же она ваша сообщница.

— Да, это было бы слишком чудовищно, — согласился Ворожеев. — Одно дело — отправить на тот свет жену, которую ты ненавидишь, совсем другое сына, в котором течет твоя кровь. При том, единственного продолжателя рода князей Ворожеевых. Нет, сын, пусть ты полное подобие своей маменьки, но твоя жизнь для меня священна.

— Благодарю за величайшую милость, — с сарказмом произнес Алексис. Только вот ответной от меня не ждите. Потому что если мою мать снова постигнет несчастье от вашей руки, ваша жизнь для меня не будет стоить ничего! А теперь, прощайте! Я не желаю более знать вас и видеть!

Алексис резко дернулся и стремительно ринулся прочь из дома своего отца.

— Проклятая Эльза! — вне себя от ярости крикнул Ворожеев. — Она отняла у меня все! Мое состояние, мое былое величие, и даже моего сына!

— Ваш сын сам отрекся от вас, и не без причины, — дерзко заметила Софи. — Ваше состояние вы прокутили. Теперь мне это ясно. А ваше величие…

— Заткнись, дура! — крикнул на неё он. — Сделай ты все как надо, не было бы этих проблем!

— Вы думаете, ваш сын выдаст нас полиции? — поинтересовалась она.

— Нет, — возразил он. — Он слишком благороден, чтобы пойти на это. Он будет страдать, ненавидеть, но он ничего не сделает против меня.

— Пока вы ничего не сделаете против его матери, — прибавила она.

Алексис выбежал из особняка. Охваченный чувством огромного разочарования, разбитый душевной болью, он вцепился в колонну, словно искал у неё поддержки. Из его груди вырвался душераздирающий вопль, переполненный таким отчаянием, что оно вне сомнения способно было бы вызвать содрогание и отклик в душе у любого, услышавшего этот вопль. Алексис несколько раз ударил кулаками ни в чем не повинную колонну, вымещая на ней все свои болезненные эмоции. Но как бы Алексису не было тяжело и больно, он не позволил своим эмоциям окончательно раздавить его. Он собрался духом, взял себя в руки и побежал прочь от этого проклятого места, где даже земля, деревья и кирпичная ограда — внушали ему отвращение.

Глава одиннадцатая

Княгиня Элеонора Львовна Шалуева была из той породы женщин, которые всегда все — или почти все — обо всех — или почти обо всех — знают. Она была в курсе всех новостей, сплетен и слухов, которые распространялись в высших кругах. Ей всегда было дело до всех и до всего. Но особенно ей было дело до того, что говорилось об её семье и происходило вокруг её семьи. При помощи различных хитростей и знакомств ей удавалось проникать в корень этих разговоров об её семье, а при помощи интриг и денег — вырывать эти корни, если они были ей неприятны, или же, наоборот, подпитывать, если они были ей полезны.

Княгиня Шалуева не виделась с дочерью с того самого дня, когда в ультимативной форме заявила ей, что если та разведется с князем, двери родительского дома навсегда закроются для нее. Но несмотря на это, мать была в курсе всего, что происходило с дочерью и внуком. У княгини Шалуевой имелся свой человек, служивший в доме дочери, — некий кучер Антип. Антип докладывал княгине обо всем, что ту могло хоть как-то заинтересовать. Причем делал это он совершенно бескорыстно, руководствуясь самыми добрыми порывами. Он предан был княгине-матери и вместе с этим заботился и опекал княгиню-дочь. Он считал, что мать должна быть извещена обо всем, что касается её дочери, каковы бы ни были их отношения.

Именно от Антипа княгиня Шалуева узнала о «неизвестной болезни», неожиданно постигшей Елизавету. Элеонора Львовна сидела в своем кабинете в высоком кресле и с важным видом разбирала какие-то письма и бумаги, когда Антип сообщил ей эту новость.

— Моя дочь серьезно больна? — удивленно переспросила Элеонора Львовна. — Но с чего это вдруг?

— Их сиятельство Елизавета Алексеевна вчера вечером почувствовали себя очень плохо и даже потеряли сознание. Молодой барин Алексей Дмитриевич очень перепугались за свою маменьку. Меня послали за доктором.

— Ну? И… — нетерпеливо произнесла Элеонора Львовна.

— Я привез доктора. Гнал изо всех сил. Едва ось у коляски выдержала. А то, не приведи Господь, сломалась бы по дороге, и пришлось бы…

— Эти подробности меня не интересуют, — пренебрежительно произнесла она. — Что за болезнь у моей дочери?

— Не могу знать, ваше сиятельство, — виновато развел руками Антип.

— Что же ты не попытался узнать? — упрекнула она.

— Я пытался. Да никто ничего не говорит. Их сиятельство Елизавета Алексеевна только сегодня утром пришли в себя. Молодой барин Алексей Дмитриевич распорядились, чтобы никто не заходил в покои их сиятельства, а сами куда-то уехали. Их сиятельство очень слаба и ещё не выходили из своих покоев. А еду им собственноручно готовит их горничная и никому не дозволяет к ней притрагиваться. Так распорядились молодой барин.

Княгиня Шалуева отложила в сторону бумаги. В словах Антипа она почувствовала какую-то опасность. Она медленно выпрямилась и странным взглядом, от которого веяло холодом, посмотрела на него.

— Почему? Что все это значит? — спросила она.

— Да разве ж я знаю, ваше сиятельство? Мы люди подневольные. Господа с нами не делятся. Они только отдают распоряжения, а наше дело — исполнять. Правда, сказывают, будто…

Антип в нерешительности остановился.

— Ну и что же ты замолчал? — нетерпеливо произнесла Элеонора Львовна.

— Сказывают, будто Елизавету Алексеевну пытались отравить.

— Откуда тебе сие ведомо?

— Конечно, все что говорят господа — не наше дело, — замялся Антип. А коли их разговор случайно долетит до нас, мы не должны брать его в толк.

— Говори же! — прикрикнула она.

— Я случайно слышал, как доктор говорил что-то о яде с молодым барином и их сиятельством графом Вольшанским.

— С графом Вольшанским? — удивленно переспросила княгиня Элеонора Львовна. — С каким ещё графом Вольшанским?

— Это знатный господин, который ныне в чести у их сиятельства, объяснил он.

— Что значит: в чести? — возмущенно произнесла она.

— Их сиятельство Елизавета Алексеевна жалует этого господина своим вниманием. Последние дни они много времени проводят вместе с этим господином.

— Уж не появился ли любовник у нее? — задумчиво и вполголоса произнесла Элеонора Львовна, затем небрежно бросила вопрос Антипу: — Откуда он взялся — этот граф?

— Не могу знать, ваше сиятельство, — ответил тот. — Мы люди подневольные. Нам неведомо, откуда приходят господа, у куда потом уходят; с делами ли пожалуют аль безо всяких дел. Наше дело — отвезти, привезти, с поручением съездить. Только вот в последнее время их сиятельству почти без надобности мои услуги. Они все на экипажах этого господина разъезжают. А молодой барин все больше собственными силами управляются.

— Почему ты мне говоришь об этом только сейчас?

— Простите, ваше сиятельство, — виновато произнес Антип. — Откуда же мне было знать, что вас интересует этот господин?

— Меня интересуют все, с кем водит знакомство моя дочь и мой внук. И уж тем более все, кого они у себя принимают.

— Они со многими водят знакомство и многих у себя принимают. Взять хотя бы эту мадмуазель Софи из дамской лавки. Ну почто барыне водиться с этой лавочницей? А нет! Принимает её, словно свою подругу. Или этот господин Корнаев. Не нравится он мне: все выведывает, выспрашивает, и все со своими советами к их сиятельству. А недели две назад даже сам Дмитрий Кириллович были у их сиятельства.

— А ему что понадобилось? — удивилась Элеонора Львовна.

— Не могу знать. Только их сиятельство Елизавета Алексеевна очень гневались из-за этого, потому как Дмитрий Кириллович появились там без их дозволения.

— Ты хочешь сказать, что он тайно проник в её дом? — с тревогой в голосе произнесла Элеонора Львовна.

— Именно. Да ещё ночью.

— Почему ты мне раньше об этом не сказал? — возмутилась Элеонора Львовна. — И вообще, почему ты столько важных вещей от меня утаивал?

— Простите, ваше сиятельство, — ещё раз извинился Антип. — Откуда ж мне было сообразить, что это важные вещи? Я человек неграмотный и бестолковый.

— Моя дочь водит какие-то сомнительные знакомства, а тебе кажется это неважным!

— Но Дмитрий Кириллович — муж их сиятельства, — робко возразил Антип.

— Он ещё хуже всякого сомнительного знакомого!

— Простите, ваше сиятельство.

— Ну что заладил одно и то же! — раздраженно воскликнула она.

«Простите», — чуть было не сказал он, но только открыл рот и тут же его закрыл.

— Ладно, — сменив раздраженный тон на более спокойный, произнесла Элеонора Львовна. — Ступай. Не хотелось бы, чтобы твое продолжительное отсутствие кто-то обнаружил. Впрочем, там сейчас не до тебя.

Антип немедленно удалился, а она осталась одна в своем кабинете.

После разговора с Антипом княгиню Элеонору Львовну охватило жуткое беспокойство. Кто-то пытался отравить её дочь! Даже в своих самых худших предположениях такого она предвидеть никак не могла. И кто мог на такое пойти? Кто заинтересован в том, чтобы Елизавета Ворожеева оставила мир живых? Для кого она может представлять опасность? На все эти вопросы ответ был один: князь Ворожеев. Однако этот ответ был крайне неприятен княгине Элеоноре Львовне, к тому же содержал упрек и обвинение. И признать этот ответ она готова была в последнюю очередь. Она не желала обвинять себя и давать на растерзание своей совести. Ведь именно из-за этого человека она рассорилась с дочерью. Именно его она выбрала в супруги своей дочери. И, возможно, именно он едва не лишил её дочери.

Княгиню Шалуеву вряд ли можно было назвать образцовой матерью, особенно если принимать во внимание все те манипуляции, которым она подвергала дочь, зачастую не заботясь ни о её благополучии, ни о её душевном спокойствии. Едва ли случалось такое, что княгиня Шалуева проявляла нежность и уступчивость по отношению к дочери. Всегда строгая, холодная и отстраненная, Элеонора Львовна, казалось, была не способна на какие-то теплые чувства. И все же она любила дочь. Только её любовь была спрятана где-то глубоко в душе. Все её материнские порывы были направлены на то, чтобы поучать и вести постоянный контроль за поступками и повадками дочери.

«А что если моя дочь умирает?» — пролетела в голове княгини Шалуевой мрачная мысль.

Она побледнела и медленно опустилась на кресло. Она прислонила руки к голове и сделала глубокий вдох, словно ей не хватало воздуха.

«Ну нет! — тут же взяла она себя в руки. — Хватит строить догадки! Нужно самой съездить к ней и все разузнать!»

Она резко встала, взяла колокольчик и принялась что есть силы трезвонить.

«А что если этот дурень Антип все преувеличил или неправильно понял? пролетела в её голове другая мысль. — И мою дочь никто не собирался отравлять, она всего лишь плохо себя почувствовала».

В кабинет княгини Шалуевой вошел её мажордом и почтительно остановился.

— Звали, ваше сиятельство? — спросил он.

— Да, — подтвердила она. — Вели заложить экипаж. Я собираюсь навестить свою дочь.

Примерно через час экипаж княгини Элеоноры Львовны подъехал к дому Елизаветы. Элеонора Львовна, опираясь на руку своего кучера, вышла из кареты. Дворецкий Елизаветы, сразу же узнавший в приехавшей даме мать своей госпожи, почтительно открыл перед ней двери дома и пропустил её во внутрь. Элеонора Львовна небрежно вручила ему свою трость и накидку и направилась в покои дочери. У дверей её покоев она увидела Анфису.

— Эй, как там тебя? Анфиса? Где сейчас твоя госпожа? — надменно спросила Элеонора Львовна. — Мне необходимо её видеть.

— Они в своей спальне, — ответила Анфиса. — Только вам лучше не тревожить их — они очень больны.

Элеонора Львовна обдала горничную презрительно-холодным взглядом и пошла дальше, не обращая внимания на это предостережение.

— И молодой барин велели никого не впускать в их спальню, — прибавила Анфиса, смело преграждая ей дорогу.

— Что ты там такое пролепетала? — с возмущением и высокомерием сказала Элеонора Львовна. — Я её мать. Прочь с дороги!

Она отодвинула локтем стоящую на её пути горничную и прошла вперед. В этот момент дверь спальни Елизаветы распахнулась и вышла она сама. На ней был шелковый пеньюар, надетый поверх ночной рубашки. Следы недуга Елизаветы были очевидны: болезненная бледность, круги под глазами, язвы на губах и странная сыпь на шее и руках. Кроме того, Елизавета была очень слаба и едва держалась на ногах. Появление дочери, а, особенно, её болезненный вид, смягчил разгневанную мать. Возмущение, раздражение и гнев Элеоноры Львовны переменились на растерянность и виноватую покорность. Она уставилась на дочь, не зная, какие слова сказать.

— Здравствуйте, маменька, — слабым голосом промолвила Елизавета. — Не нужно обижать мою горничную. Она заботится обо мне.

Горничная Анфиса подскочила к госпоже и своей крепкой рукой обхватила её ослабленный стан.

— Ну что же вы поднялись с постели, барыня! — с ласковым упреком сказала Анфиса. — Вы так слабы!

— Не беспокойся, — сказала Елизавета. — Мне нужно поговорить с маменькой. Оставь нас, пожалуйста, наедине. И не бойся, я не упаду.

— Хорошо, барыня, — послушно сказала горничная, осторожно убирая свою руку, поддерживающую госпожу.

— Пройдемте, маменька, в мою спальню, — предложила Елизавета.

Элеонора Львовна молча и безропотно прошла за ней в её спальню и плотно закрыла за собой дверь.

— У тебя заботливая горничная, — отметила Элеонора Львовна. — Однако это нехорошо, что она не впускает к тебе родную мать.

— Извините, что принимаю вас таким образом и в таком виде, произнесла Елизавета, — но я плохо себя чувствую.

— Я это вижу, — сочувственно произнесла Элеонора Львовна.

— Чем я обязана вашему визиту? — поинтересовалась Елизавета.

Тон её был холодным, но вежливым.

— Ты бы легла постель, — предложила мать. — Едва на ногах держишься. Давай, я тебе помогу.

Она крепко взяла дочь под локоть и помогла добраться до постели, затем усадила её поудобнее и поправила подушки. Сама же устроилась в кресле, напротив нее.

— Чем я обязана таким переменам? — удивленно спросила Елизавета. Помнится, в последнюю нашу встречу вы сказали, что постараетесь забыть о моем существовании. А также сказали, что двери вашего дома навсегда закроются передо мной, если я разведусь с князем.

— Но ты с ним пока ещё не развелась, — заметила мать.

— Но я не переменила своего решения. Сейчас более, чем когда-либо я желаю развестись.

— Почему сейчас более, чем когда-либо? — поинтересовалась мать. — У тебя появился мужчина?

Елизавета внимательно посмотрела на нее, пытаясь определить по выражению её лица: известно ли ей что-либо о графе Вольшанском, а если известно, то что именно.

— А что если и так? — неопределенно ответила Елизавета. — Разве не вы мне это посоветовали?

— Стало быть, твое решение развестись с мужем связано с другим мужчиной? — сделала вывод Элеонора Львовна. — Но это же глупо: идти на такие жертвы ради мужчины, пусть даже очень замечательного.

— Развод для меня не жертва, а избавление. И я иду на него только ради себя. Но если вы пришли ко мне затем, чтобы, как в прошлый раз, говорить о разводе и моих отношениях с мужем, то вы напрасно теряете время. Я отказываюсь вас слушать. Эта тема исчерпана.

— Нет, я пришла не за этим, — возразила мать. — Я пришла, чтобы справиться о твоем здоровье. Я узнала, что ты больна.

— С какой быстротой разносятся слухи! — поразилась Елизавета. Впрочем, сколько я себя помню, вы всегда были в курсе всего и обо всем узнавали в первую очередь. Нужно отдать должное вашим источникам осведомления.

— Я очень беспокоюсь о тебе, Елизавета. Тебе угрожает опасность.

В интонации её голоса, действительно, чувствовалось искреннее беспокойство.

— Опасность, — медленно протянула Елизавета. — Как странно! Вы первая, маменька, кто вслух произнес это слово. До сих пор никто со мной не обмолвился об опасности, хотя это ясно, что её дух витает вокруг меня. Это ясно из чрезмерной бдительности моего сына и моих слуг и, наконец, из странности моей болезни. Но все либо боятся признать её существование либо берегут меня от излишних волнений. А я слишком слаба и раздавлена, чтобы самой разобраться во всем этом. Может быть, вы поможете мне, маменька?

— Я сама едва ли что-то знаю.

— Полно, маменька! Вы знаете многое, иначе вы не говорили бы с такой уверенностью об опасности. Только что вы были так искренны, не будьте же снова фальшивы. На мою жизнь покушались, не так ли?

— Похоже, что так, — вынуждена была признать княгиня Элеонора Львовна.

— И вам известно, кто?

— Нет, — возразила Элеонора Львовна. — Этого мне неизвестно.

Если бы Елизавета была в своем обычном состоянии, она уловила бы волнение и неискренность в голосе матери, словно та что-то скрывала. Но внимание Елизаветы было рассеянным под влиянием плохого самочувствия.

— А что вам известно? — спросила дочь.

— Это был яд. Только какой яд и как он попал к тебе, я не знаю.

Громкий голос Алексиса, неожиданно появившегося в покоях Елизаветы, бесцеремонно вторгся в их разговор.

— О! Да тут, кажется, говорят о ядах! — воскликнул он. — Весьма занимательная тема!

Обе дамы вздрогнули от неожиданности и обратили свои лица на него. Они были изумлены и немного встревожены его поведением. Всегда тактичный, деликатный и сдержанный в эмоциях Алексей Дмитриевич Ворожеев, не позволял себе подобных невоспитанных выходок. Но ещё более, нежели его поведением они были изумлены и встревожены его видом. Дрожащие руки, взлохмаченные волосы, истерическая мимика лица и боль в глазах — все это говорило о том, что произошло нечто ужасное.

— Добрый вечер, бабушка! — с напускной торжественностью приветствовал Алексис княгиню Элеонору Львовну. — Давно не имел чести вас видеть. Как вы поживаете? Выглядите вы хорошо. А чувствуете себя как? Наверное, тоже неплохо. И каких-либо признаков, что вам не дает покоя совесть, не видно. И то, что ваша дочь находится… Однако как вы узнали о её болезни? Впрочем, какое это имеет значение? Вы всегда были в курсе всего. А коли вы были в курсе всего, то тогда, двадцать лет назад, вы, должно быть, знали, что собой представлял человек, которому вручали свою дочь. Вы наверняка знали о всех грешках, которые за ним водились. Вы не допустили бы даже малейшего пробела сведений о нем. И зная все это, вы с легким сердцем отдали самое чистое и благородное существо в руки этого ничтожества. Вы сделали несчастной свою дочь! Вы обрекли её на вечный ад! И если она сейчас в таком состоянии, в этом имеется и ваша вина.

В другое время княгиня Элеонора Львовна не стала бы выслушивать подобные обвинения в свой адрес. Она поступила бы примерно так: назвала бы внука «нахалом» или «невоспитанным грубияном», гордо встала бы с кресла и ушла, продемонстрировав обиду и возмущение. Но сейчас она на удивление Елизаветы не попыталась ни прервать его, ни возразить ему.

— Алексис, что с тобой? — с испугом и недоумением спросила Елизавета. — Ты никогда не позволял себе так разговаривать с бабушкой.

— Сейчас я похож на своего отца, не так ли, матушка? Во мне вдруг заговорили: его грубость, его нахальство и его бестактность. Увы, к моему великому несчастью, во мне помимо вашей крови течет и его кровь. И с этим ничего нельзя поделать. Я проклят! Я дитя двух врагов! Мы все прокляты! И это оттого, что мы связаны с этим человеком родственными узами. Но более других проклят я!

— Не говори так, прошу тебя! — слабым страдальческим голосом произнесла Елизавета.

— Простите меня, матушка! — с нежностью произнес Алексис, и голос его дрогнул. — Вы и без того очень слабы, а я делаю вам ещё хуже.

Он уткнулся лбом в материнское плечо, словно ребенок, ищущий утешения. Елизавета нежно обняла его, и под действием её нежности его тело стало сотрясаться от вырывающихся наружу рыданий.

— Мне так плохо, матушка! Я не могу представить, что было бы, если бы вас вчера не удалось спасти! Я очень люблю вас. И если он снова попытается причинить вам зло, я убью его. Пусть я стану отцеубийцей, пусть меня постигнет самая страшная божья кара, пусть надо мной навечно нависнет проклятие, но я сделаю это!

Княгиня Элеонора Львовна, безмолвная и холодная, как статуя, со стороны наблюдала за этой душераздирающей сценой. По её каменному выражению лица невозможно было определить, какие чувства она испытывала. Но в её глазах горел какой-то странный огонь. Она медленно поднялась с кресла и тихо вышла из спальни дочери, быть может, первый раз в жизни оставив свой уход незамеченным.

Глава двенадцатая

Доктор Валериан Макарович Мохин, по долгу врачевания пришедший проведать Елизавету, невольно застал душераздирающий нервный срыв Алексиса.

— Доктор, умоляю вас! — слабым, дрожащим голосом промолвила Елизавета.

Ее испуганно-вопрошающий взгляд, обращенный к нему, дополнил её слова. В этом взгляде доктор прочел: «Он так страдает! Сделайте что-нибудь, чтобы остановить эту невыносимую истерию! Кроме вас некому!» Подобный призыв о помощи читался не только в её взгляде, но и в каждом восклицании, жесте, всхлипывании молодого человека. Во всяком случае доктору не потребовалось каких-то дополнительных объяснений, чтобы понять, что от него требуется.

Не сказав ни слова, доктор подошел к Алексису и резким движением ударил его по щеке. Алексис упал на находящееся сбоку от него кресло. Его истерия прекратилась, однако он все ещё продолжал тяжело и прерывисто дышать. Встретившись лицом к лицу с доктором, он поморщился, то ли оттого, что ему пришлось не по душе подобное обращение, то ли оттого, что испытывал стыд и неудобство перед посторонним человеком за свое неконтролируемое поведение.

— Ну вот и все! — произнес доктор.

Он открыл свой саквояж и достал из него маленький пузырек с какой-то жидкостью. Затем он взял со столика Елизаветы графин с чистой водой и стакан. Наполнив стакан на три четверти водой из графина и капнув в него несколько капель жидкости из пузырька, доктор протянул это питье Алексису.

— Примите! — произнес доктор. — Это вас успокоит.

— Спокойствие мне сейчас нужно меньше всего, — возразил Алексис.

— А я думаю, что как раз — наоборот. И ваша матушка, думаю, со мной согласна.

— Да, милый, — подтвердила Елизавета. — Послушай доктора.

Алексис с безразличным видом взял стакан и залпом выпил его содержимое.

— Напрасно вы считаете, будто мне это поможет, — с нервной усмешкой произнес Алексис. — Нет такого лекарства, которое бы могло избавить меня от этой боли. Эта боль крепко сидит в моей душе. Она повсюду! Она в моем сознании, в моем сердце! И изгнать её вряд ли кому-то под силу! Для этого нужно отнять у меня мою способность чувствовать, мыслить и запоминать. И тогда, возможно, не будет этой боли!

— Чувства, мысли, душевная боль, — с расстановкой произнес доктор. Именно это отличает человека от животного. И чем выше духовная сущность человека, тем сильнее его боль.

— Как это чудовищно! — воскликнул Алексис. — Легко живется тем, у кого бесчувственное сердце, у кого нет ни совести, ни чести. Таким, как…

Он не назвал князя Ворожеева, но от этого ему стало ещё больнее. Доктор склонился над ним и вполголоса, так чтобы его слов не слышала Елизавета, произнес:

— Я вас понимаю, сударь. Вам сейчас нелегко. Вчера вы едва не потеряли вашу матушку. Сегодня стало достоверно известно, что причина этого — яд. И все же постарайтесь взять себя в руки и успокоиться.

На его слова Алексис ответил недоверчивой гримасой, по которой можно было прочесть: «Сомневаюсь, что вы меня понимаете, доктор».

— Думаю, для вас неплохо было бы выпить чаю с травами, порекомендовал доктор, — закутаться в теплый плед и отлежаться.

Елизавета взяла со столика колокольчик и дрожащей, слабой рукой позвонила два раза. В сию же минуту в покои вбежала стоящая на страже Анфиса. Она уже давно слышала шум, крики, доносящиеся из покоев её госпожи, но войти без сигнала колокольчика не смела.

— Милая девушка, — обратился доктор к Анфисе. — Позаботьтесь о вашем молодом барине. Ему необходим покой. Приготовьте ему успокаивающий чай, уложите его в постель и посидите с ним немного, пока он не уснет.

Его слова оскорбили Алексиса. Он резко поднялся с кресла и с достоинством произнес:

— Я не нуждаюсь в няньках! И не желаю, чтобы со мной обращались, как с душевнобольным!

— Но, сударь!

— Я найду в себе силы, чтобы справиться со своей болью! Приношу вам свои извинения, доктор, за то, что вам пришлось стать свидетелем моего срыва. И благодарю вас за проявленную заботу обо мне. Оставайтесь с матушкой. Ей в данный момент ваша забота и ваша помощь более необходимы.

Он поклонился и твердым шагом вышел из покоев Елизаветы. Анфиса в нерешительности смотрела то на него, то на доктора, то на свою госпожу, как бы спрашивая: что ей делать?

— Присмотрите за ним! — сказал ей доктор.

Анфиса кивнула головой и вышла вслед за Алексисом.

Доктор Мохин взял стул, приставил его к кровати Елизаветы и присел на него.

— Ну-с, сударыня, — произнес он. — Теперь приступим к осмотру. Как вы себя чувствуете?

— Я никогда не видела его таким, — не отвечая на его вопрос, обеспокоенно произнесла Елизавета.

— Не беспокойтесь за своего сына. Он не болен, — могу вас заверить. Это следствие потрясения, нервы. Он очень страдает, — это верно! Но его состояние в целом не внушает мне особых опасений. Чего я не могу сказать о вас. Ваш сын верно заметил: в настоящий момент моя помощь более необходима вам, нежели ему. Итак, сударыня, как вы себя чувствуете?

— Не очень хорошо, — ответила Елизавета. — Ужасная слабость. Мое сознание словно плывет куда-то. И меня всю мутит.

— А боль? Боль в области живота есть?

— Есть. Но особо она меня не беспокоит. Общая слабость организма и дурнота чувствуются наиболее остро.

— Все точно-с.

— Доктор, что это был за яд? — напрямик спросила Елизавета.

— Откуда вам?.. — пробормотал он, несколько растерявшись от её неожиданного вопроса. — Впрочем, думаю, вам нужно это знать. Это был мышьяк.

— И я могла умереть?

— Вполне.

— А как вы узнали, что это было отравление, а не какая-нибудь болезнь?

— Я врач, — просто объяснил доктор Мохин. — И мне приходилось иметь дело с отравлениями. Правда, то были все больше случайные отравления: пищевыми продуктами, лекарствами, сомнительными плодами. С ядами и преступлениями я сталкивался лишь несколько раз. Но эти несколько раз оставили немало впечатлений.

— Примите мою огромную благодарность. Если бы не вы?..

— Благодарите не меня, а тех, кто вовремя забил тревогу. И особенно благодарите своего ангела-хранителя.

— Ангела-хранителя?

— Я имею в виду графа Вольшанского, — объяснил доктор Мохин. — У него оказались обширные познания в области токсикологии. И сии познания пришлись весьма полезны.

— Стало быть, графа Вольшанского? — приятно удивилась Елизавета.

— А я лишь выполнял свой долг. А теперь, позвольте мне выполнить его до конца. Дайте мне вашу руку. Я возьму у вас немного крови.

Больная подала ему свою ослабленную руку. Пока доктор совершал процедуру взятия крови, Елизавета расспрашивала его о своем здоровье.

— Как скоро пойдет мое выздоровление? — поинтересовалась она.

— Все зависит оттого, насколько сильный у вас организм, чтобы противостоять яду, а также насколько хорошо вы будете следовать моим предписаниям.

— Я сделаю все, как вы скажете. Мне необходимо выздороветь как можно скорее!

— А вы шустры, сударыня! — улыбнулся доктор. — Впрочем, это очень даже хорошо. Больной должен стремиться к выздоровлению. В этом случае его выздоровление происходит быстрее. Ну-с, вот и все!

Он туго перебинтовал то место на руке, откуда брал кровь, затем осторожно опустил руку на подушку.

— Что мне следует делать? — спросила Елизавета.

— Ваш организм нуждается в восстановлении. Но поскольку больной организм, а тем более после отравления, плохо способен принимать пищу, то рекомендую вам сон и отдых. Как можно больше времени уделяйте сну. Выходите на свежий воздух, только не с целью совершения поездок, а исключительно для отдыха, и в пределах ваших владений. Старайтесь не переутомлять себя. Пейте больше жидкостей. По возможности — натуральные соки.

— Сделаю все в точности. А эти ужасные пятна на теле? Как быть с ними?

— Не беспокойтесь. С ними вы не останетесь, — заверил он. — Они постепенно пройдут. Я напишу вам состав мази. Пусть ваша девушка закажет её в аптеке. И смазывайте этой мазью те участки кожи, которые имеют пятна, сыпь. Думаю, раза два в день — достаточно.

— Хорошо, доктор.

— Ну-с, сударыня, — заключил он, — поскольку сказал я все, что касаемо вашего выздоровления, то позвольте мне покинуть вас. Все от меня зависящее я уже сделал, остальное — в раках Божьих. А вам советую прямо сейчас приступить к выполнению моих предписаний — немного поспать.

— Хорошо.

— И не беспокойтесь за вашего сына. У всех нас или у многих бывают нервные срывы. Конечно, сие очень неприятно. Но не катастрофично!

— Благодарю вас за все, доктор.

— Скорейшего вам выздоровления, — пожелал он.

Елизавета последовала предписаниям доктора сразу же после его ухода. Она укуталась в одеяло и закрыла глаза. Сон пришел к ней довольно быстро, вопреки перенесенным волнениям, тревогам и беспокойствам, обрушившимся на неё одним за другими. Видимо, ослабленность организма взяла верх над его возбудимостью.

Елизавета проспала несколько часов беспробудным сном и проснулась только вечером. О наступлении вечера её известил легкий полумрак в её покоях. Медленно и лениво она огляделась вокруг. У дверей она заметила стройный силуэт графа Вольшанского, тихими шагами направляющийся к ней.

— Я вас разбудил? — спросил он, заметив, что она не спит. — Простите меня, пожалуйста, Елизавета!

— Вы меня не разбудили, — заверила она.

— Я только хотел взглянуть на вас, воочию убедиться, что вы чувствуете себя лучше, — объяснил он причину своего появления в её покоях.

— Я чувствую себя лучше.

Его присутствие смущало её. Елизавета, как и всякая женщина, для которой внешний вид — превыше всего даже в часы тяжелой болезни и страшных потрясений, испытывала неловкость от своих растрепанных волос, выбившихся из ночного чепчика, от своей жуткой бледности, болезненных кругов под глазами и от своей полуодетости, а Владимир, как и всякий мужчина, не понимал этого. Для него не было ничего важнее здоровья любимой им женщины, которая ещё вчера была между жизнью и смертью. Он готов был преклонить перед ней колени, словно перед божеством, и воздать ей благодарность за то, что она осталась жива, нисколько не обращая внимания ни на её растрепанные волосы, ни на бледность, ни на круги под глазами. Тем более, что в полумраке комнаты этих деталей, представляющих для Елизаветы важность, было не очень-то заметно. Но так уж устроены женщины! Когда они находятся во власти болезни, им кажется, что они лишаются своего главного оружия очарования. Не дай бог влюбленным в них мужчинам увидеть их неприбранными и непривлекательными! Женщины не понимают, что болезнь, как, впрочем, и любая угрожающая жизни опасность, дает им другое, не менее главное оружие значимость для влюбленных в них мужчин. Ибо нет ничего важнее, чем страх потерять любимого человека.

— Вы не возражаете, если я немного посижу подле вас? — вежливым и почти умоляющим голосом произнес Владимир.

Елизавета не ответила ему. Она не знала, что ему ответить, потому как не могла разобраться, чего на самом деле желает: чтобы он ушел или чтобы он остался. Поначалу ей хотелось, чтобы он ушел, дабы его присутствие не смущало её. Но его голос, словно приятный, теплый ручеек, проник в её душу и заставил забыть о нелепом смущении. И тогда ей захотелось, чтобы он остался.

— Простите меня, — произнес Владимир, трактуя её молчание не в свою пользу. — Я все понял. Хорошо, в другой раз. Я удаляюсь.

Он развернулся, чтобы уйти.

— Подождите! — остановила его Елизавета. — Вы можете остаться. Если, конечно, мой жалкий вид не внушает вам неприязни.

— Как вы можете так говорить! — возмутился Владимир, бросив на неё взгляд, полный упрека, обиды и боли.

Полумрак помешал Елизавете четко увидеть этот взгляд, но не помешал почувствовать его. И подобно тому, как несколько минут назад она испытывала смущение и стыд за свой внешний вид, то же смущение и тот же стыд она испытала за свою внутреннюю сущность.

— Простите меня, — прошептала она, виновато потупив взгляд.

Владимир улыбнулся, давая понять, что он на неё не сердится. Он подошел к её постели, придвинул стоящий неподалеку стул и присел на него.

— Вы за меня так беспокоились, — произнесла Елизавета. — Все за меня беспокоятся. А я?.. Я такая малодушная!

Он взял её руку и стал нежно перебирать её хрупкие пальчики.

— Вам, действительно, стало лучше? — ещё раз спросил он.

— Да, — подтвердила она. — По сравнению с тем, что было утром, мне намного лучше.

В дверях появился Алексис. В руке он держал канделябр со свечами, пламя которых освещало его осунувшееся лицо с взлохмаченными волосами. Его рубашка была наполовину расстегнута, а брюки неопрятно помяты. Но внешний вид его, кажется, не очень заботил.

— А, это вы, граф? — вяло и вымученно произнес Алексис. — Я услышал посторонний голос в покоях матушки. Меня это немного встревожило. Прошу меня извинить, что помешал. Я сейчас уйду.

— Алексис, подожди! — остановила его Елизавета.

— Да, матушка? — откликнулся он.

— С тобой все в порядке? — поинтересовалась она.

— Да, все в порядке.

— Однако по вашему виду этого не скажешь, — заметил Владимир.

Его замечание Алексис встретил с усталым равнодушием.

— Извините, я пойду, — произнес он и тут же исчез.

Владимир вопросительно посмотрел на Елизавету.

— Я очень за него тревожусь, — сказала ему Елизавета. — С ним творится неладное. Может быть, вам известно — отчего он такой? Он сегодня встречался с вами. И после этой встречи вернулся сам не свой. Что такого могло произойти?

— Я затрудняюсь вам ответить, Елизавета.

— Это как-то связано с князем Ворожеевым.

— Могу вас заверить, — сказал Владимир, — в разговоре с вашим сыном мы не упоминали этого имени: ни сегодня, ни когда бы то ни было.

— Владимир Елисеевич, будьте со мной откровенны, — попросила Елизавета. — Вам наверняка все известно о моей так называемой болезни, точнее — вследствие чего она возникла? И не щадите меня, потому что мне тоже все известно.

— Да, мне все известно, — вынужден был признаться он.

— Тогда вам, должно быть, известно, кто пытался меня отравить?

— Девушка, с которой вы пили кофе, — ответил он. — Яд был обнаружен в кофе. Кроме неё никто не мог вам его подложить.

— Я ничего не понимаю, — тяжело вздохнула Елизавета. — Владимир Елисеевич, прошу вас, поговорите с ним! Постарайтесь выяснить, что на него так подействовало. Что такое ужасное могло случиться? Он что-то говорил о князе Ворожееве. Обрушивал на него проклятия.

— Я поговорю с вашим сыном, если вы этого желаете. Только… Вы думаете, он мне доверится?

— Меня он щадит. А вы?.. Быть может, вы найдете с ним общий язык? Быть может, вы — именно тот человек, которому он сможет довериться.

— Не знаю, — с сомнением произнес Владимир. — Но обязательно поговорю.

Владимир, как и обещал Елизавете, едва только распрощался с ней и покинул её покои, сразу направился к Алексису. Алексис находился в гостиной. Он небрежно раскинулся в кресле, едва придерживая рукой поставленный на подлокотник бокал с непонятным напитком. Владимир подошел к нему и прямо спросил:

— Что с вами происходит, сударь?

— А разве непонятно? Мою матушку пытались отравить.

— Вы заявили об этом в полицию?

Алексис немного помолчал, затем виновато произнес:

— Нет. И не собираюсь этого делать.

Владимир посмотрел на него своим странным взглядом, который словно пытался проникнуть в его душу и понять, что кроется за этими словами.

— И не смотрите на меня так! — воскликнул Алексис. — Да, я не буду заявлять в полицию о том, что мою матушку пытались отравить. И не спрашивайте: почему? Не требуйте от меня каких-либо объяснений. Вы их не получите!

— Я не собираюсь ничего от вас требовать, — заявил Владимир. — И не собираюсь ни о чем вас расспрашивать. Я, кажется, знаю: в чем дело.

— Знаете? Что вы можете знать?

— Или, во всяком случае, догадываюсь, — поправился Владимир. — Если вы захотите со мной поговорить… Не сейчас, а, возможно, по прошествии некоторого времени. Итак, если вы захотите со мной поговорить, то я буду готов вас выслушать. Вы знаете, где сможете меня найти.

На этом его разговор с Алексисом завершился. Владимир вышел из особняка Елизаветы Ворожеевой погруженный в размышления и охваченный подозрениями, но вместе с тем поверженный гневом и разбитый переживаниями.

— Домой! — приказал он своему кучеру.

Дома его более часа дожидался Василий Узоров. Едва Владимир вошел, на него посыпались вопросы и восклицания:

— Вольдемар, где ты пропадал? На тебе лица нет! Что с княгиней? Ну отвечай же!

— Ей, кажется, лучше, — сообщил Владимир. — В благодарение Богу.

— Это хорошо! Но почему такой поникший вид? Впрочем, не объясняй! Мне и так все ясно: ты вымотан и обеспокоен. У меня имеются интересующие тебя сведения, относительно Софьи Немяновой.

— Что ты о ней узнал?

— Начну по порядку, — произнес Узоров. — Она — владелица дамской лавки. Ну, там, всякие ленты, рюшки, платки, перчатки и тому подобное. Ее клиентами, а точнее — клиентками, потому как все это интересует, как правило, дам, являются известные и богатые дамы. И в частности, княгиня Ворожеева.

Владимир разочарованно вздохнул, своим вздохом показывая, что это ему уже известно.

— Непосредственно в лавке у Немяновой работают две девушки, продолжал Узоров. — Еще несколько человек занимаются поставками товаров. Кстати, лавка приносит ей неплохую прибыль. Впрочем, это, пожалуй, для нас неважно. А вот один прелюбопытный факт. Примерно пять или шесть месяцев назад лавка принадлежала тетке Софьи Немяновой. Тетка умерла, а наша дорогая Софья стала единственной и полноправной владелицей. Неплохо для бедной племянницы, которая до этого была на побегушках! Правда, никто не высказывал предположения, что тетка этой девицы умерла от насильственной смерти. Ну, скажем, от яда. Однако в её смерти есть что-то странное. Мне так показалось! Хотя, вполне возможно, она умерла своей смертью.

— Какое отношение сей факт имеет к Елизавете Ворожеевой?

— Сей факт — никакого, — ответил Узоров. — Но имеется другой, не менее любопытный факт. Одна белошвейка, что работает в лавке, сообщила мне, что у мадмуазель Софи имеется тайный — любовник или не любовник — не знаю, но какой-то мужчина. Имени его она никогда не называла, да и он сам никогда не представлялся. Софья обращалась к нему: «князь». Он заходил в лавку всего лишь несколько раз. Причем, старался быть незамеченным. Белошвейка дала мне его подробное описание. Этакий лысеющий, стареющий, полнеющий господин примерно сорока пяти лет, рост — средний, волосы — светло-русые, глаза — то ли серые, то ли зеленоватые, но, в общем, светлые. Судя по его повадкам, он из благородных. Одевается со вкусом. Ну как? Впрочем, тебе это описание вряд ли о чем-то говорит. Ты никогда не видел супруга Елизаветы Ворожеевой. А он очень соответствует этому описанию. Хотя, вполне возможно, это просто совпадение.

— Ворожеев! — произнес Владимир. — Ну конечно же, это он! Теперь я в этом уверен. У меня имелись догадки на счет его причастности к этому отравлению. Но это были только догадки!

Владимир резко вскочил.

— Я убью его! — голосом, полным ненависти, воскликнул он.

— Но, может быть, это не он, — возразил Узоров. — А даже если он, ты же не хочешь остаток своей жизни провести в Сибири? Я согласен, что он заслуживает смерти. Но не поганить же ради него свою жизнь!

— Я не собираюсь убивать его из-за угла, словно трус! — воскликнул Владимир. — Я вызову его на дуэль!

— И это будет большой ошибкой! Если ты его убьешь, весь свет будет говорить о том, что ты убил мужа, чтобы завладеть его женой. Хорошая же у тебя после этого будет репутация! Подумай, в какое положение ты поставишь бедную княгиню? А её сына!

— По-твоему, я должен безразлично наблюдать за тем, как это чудовище пытается убить любимую мной женщину! — возмутился Владимир. — Ты не представляешь, Василь, какой ад я пережил за последние сутки! Одна мысль о том, что я могу её потерять, приводит меня в ужас! Елизавета стала смыслом моей жизни. Она для меня — все. Она — мой свет, мое счастье, мое самое величайшее сокровище! Ни к одной женщине я не испытывал ничего подобного! Если я потеряю её, я потеряю все. Без неё мне не важен будет ни мой титул, ни мое богатство, ни, вообще, вся моя жизнь. Жизнь, которая с её появлением приобрела какое-то значение.

— Ты так её любишь, — с восхищением и в то же время с состраданием произнес Узоров. — Это удивительно и прекрасно, когда человек способен так любить. Но это так больно! Послушай меня, Вольдемар. Сейчас ты не должен принимать каких-либо решений, ради своей любимой. Ты можешь навредить и ей, и себе. Ты сейчас во власти гнева, отчаяния и переживаний. А чтобы что-то предпринимать, нужен ясный ум и холодный рассудок. Прими дельный совет: отправляйся спать. А завтра мы решим, как лучше поступить.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Владимир.

— Можно будет, приставить к Ворожееву людей, которые будут за ним следить и докладывать тебе о каждом его шаге, — предложил Узоров. — А если тебе непременно нужно будет его убить, то я согласен сам вызвать его на дуэль. Повод можно использовать любой. Например, я оскорблю его, затею с ним ссору.

— И ты сделаешь это ради меня?

— Ты же мой друг. И для меня ты тоже делал довольно много. Только сделаю это при одном условии: если ты немедленно поднимешься в свою комнату, отбросишь все свои мрачные мысли и уснешь. За меня не беспокойся: я займу свою обычную комнату, которая уже стала мне почти как собственная.

Владимир благодарно улыбнулся, пожелал другу спокойной ночи, и затем усталыми, тяжелыми шагами направился в свои покои.

Глава тринадцатая

Княгиня Элеонора Львовна Шалуева закрылась в своем кабинете и попросила всех домашних её не беспокоить. Из её головы не выходили слова Алексиса о том, что она в какой-то мере виновата в случившемся с дочерью. До этого она никогда не испытывала чувства вины перед дочерью, а если, порой, оно мимолетно возникало, то она гнала его от себя. А сегодня это чувство вины повсюду преследовало её, и прогнать его было не в её власти. Оно преследовало её в образе бледной и ослабленной дочери, которая почти чудом осталась жива, и в образе рыдающего внука, которого сломили переживания за жизнь матери и ужасное преступление собственного отца.

Элеонора Львовна была очень проницательной и догадливой. С первых же слов Алексиса она поняла, что произошло. Он каким-то образом узнал, что именно его отец пытался отравить его мать, и узнал это, по всей видимости, из таких источников, которые не оставляли сомнений в их достоверности. Впрочем, она сама изначально подозревала, что все не обошлось без вмешательства её зятя. Поведение внука лишь подтвердило её подозрения.

Алексис не ошибся, предполагая, будто двадцать лет назад она знала, что представлял человек, которому она вручала свою дочь. Она, действительно, знала если не все, то довольно многое о молодом князе Ворожееве. Но тогда это «многое» не представляло для неё никакой важности. Важность для неё представляли её финансовые дела, которые в то время находились в упадническом состоянии и которые она рассчитывала поправить при помощи этого брака. И потом, она полагала, что обаяние и чистота её дочери смогут переменить Дмитрия Ворожеева.

Элеонора Львовна добралась до сейфа, надежно укрытого от посторонних глаз в глубине книжного шкафа, отперла его и достала из него важные бумаги. Важность этих бумаг заключалась в том, что они содержали некие сведения, способные в одночасье отправить Дмитрия Ворожеева в каторгу. Княгиня Элеонора Львовна собрала эти сведения лет десять — одиннадцать назад, оформила их нужным образом и засвидетельствовала их достоверность у нотариуса. Таким образом, в её руках появились задокументированные доказательства, изобличающие Дмитрия Ворожеева в преступлении. Эти доказательства были необходимы Элеоноре Львовне, чтобы иметь власть над своим зятем, и в случае каких-либо неугодных деяний с его стороны воспользоваться этой властью. Но она никогда не думала, что однажды они станут единственным средством спасения её дочери.

О существовании этих бумаг не знал ни сам Ворожеев, ни Елизавета, ни Алексис. И хотя Ворожеев за это время совершал множество таких деяний, которые были неугодны Элеоноре Львовне, но она ни разу не воспользовалась этими бумагами. Она берегла их для крайнего случая.

Элеонора Львовна прижала к сердцу эти бумаги, словно надеялась, что они снимут с него тяжесть.

— Как просто… — размышляла она. — Всего лишь показать эти бумаги полиции, и все будет кончено. Это ничтожество наверняка угодит в тюрьму, а моя дочь… Конечно же, она сразу воспользуется этой ситуацией, чтобы добиться развода. С такими козырями сделать это будет несложно. О, ужас! Какой скандал и какое бесчестье для нашего рода! — Она вздрогнула. — Даже представить страшно. Но если с моей дочерью случится что-нибудь ужасное, а мой внук совершит преступление… Может ли быть что-то хуже этого!

Она провела в своем кабинете за размышлениями почти всю ночь. Под утро на неё накатила дрема. Элеонора Львовна скорчилась над столом, заслонив своим телом бумаги, словно птица своих птенцов.

Около шести утра в дверь кабинета робко постучали. Княгиня резко оторвала голову от стола и громко крикнула:

— Кто там?

— Ваш мажордом, ваше сиятельство, — ответил голос.

— Входи!

Мажордом вошел в кабинет госпожи.

— Уже утро, ваше сиятельство, — известил он. — Негоже это: всю ночь не сомкнувши глаз! Вы бы шли в свои покои. Вам отдых необходим и сон тоже.

— Не до отдыха мне теперь, — сказала княгиня. — Во всяком случае до тех пор, пока я не сделаю одно очень важное дело, и речи не может быть об отдыхе. Так, значит, говоришь: утро?

— Так точно-с, ваше сиятельство.

Элеонора Львовна поднялась с кресла и с лихорадочным оживлением произнесла:

— Мне нужно сейчас переодеться и привести себя в порядок. Где эта Устинья?

— Так она, почитай, ещё спит, ваше сиятельство, — сообщил мажордом.

— Она хоть когда-нибудь бодрствует? — возмутилась Элеонора Львовна. Всякий раз, когда она мне нужна, она спит.

— Но, ваше сиятельство, ещё только шесть часов.

— И самое время! Ладно, разбуди её. Пусть она приготовит мне платье.

— Слушаюсь, ваше сиятельство!

— И еще!.. Вели заложить экипаж. Часа через два, я думаю, буду готова.

— А позвольте полюбопытствовать, куда вы собираетесь ехать так рано? поинтересовался мажордом.

— В полицию. Только никому ни слова! Понял меня?

— Слушаюсь, ваше сиятельство!

Около девяти часов утра княгиня Элеонора Львовна уже находилась в здании Управления полиции. Она представилась и попросила препроводить её к гвардейскому генералу господину Кусинину, возглавляющему данное Управление.

— Приветствую вас, мадам? — вежливо поздоровался Кусинин. Признаться, весьма удивлен! Весьма удивлен! Позвольте полюбопытствовать, что привело столь знатную даму в столь раннее время в столь мрачное место?

— В столь мрачное место меня привели дела, — ответила княгиня в его манере. — И дела эти столь спешные, что не терпят отлагательства. Кроме того, они столь важные, что требуют моего личного и непосредственного участия в них, несмотря на мое столь знатное происхождение.

— Вы всегда были остры на язычок, любезная княгиня, — отметил он. Прошу вас, присаживайтесь.

Элеонора Львовна присела напротив него, положив перед собой свой ридикюль.

— Я желала бы сделать заявление, — негромким голосом произнесла она. Оно касаемо моего зятя — князя Дмитрия Кирилловича Ворожеева.

— Я слушаю вас, любезная княгиня.

Она немного помедлила, как обычно медлят перед важным шагом, собираясь силами и духом, затем ровным голосом произнесла:

— Мой зять двоеженец. У меня имеется тому подтверждение.

Возникла небольшая пауза, во время которой княгиня открыла ридикюль, достала из него аккуратно сложенные бумаги и протянула их Кусинину.

— Здесь имеется копия листа из церковной книги, — принялась комментировать она, — в которой отмечен факт венчания князя Дмитрия Кирилловича Ворожеева и девицы Полины Гаврииловны Солевиной. Обратите внимание, что верность копии подтверждена нотариусом. Однако коли вы захотите взглянуть на оригинал, то он находится в церкви Святой Иоанны, расположенной близ города Ревеля. Здесь также имеется копия из той же книги о крещении ребенка, рожденного от этого так называемого брака. Это девочка. Сейчас ей, должно быть, около одиннадцати лет. Она и её мать проживают в маленьком имении под Тверью. Если вы захотите с ними встретиться, я дам вам точное местонахождение этого имения.

Кусинин с интересом рассматривал бумаги. Семейные тайны, особенно когда в них фигурируют громкие фамилии, всегда вызывают интерес.

— Весьма занимательная история, — произнес он.

— Однако вы не должны забывать, что сия занимательная история носит внутрисемейный характер, — обратила внимание Элеонора Львовна. — И я бы хотела, чтобы все, отраженное в этих бумагах и сказанное мной, оставалось в тайне от широкой публики.

— Непременно, княгиня. Но, я вижу, здесь имеются и другие документы. И, как я понимаю, двоеженство — не единственный грех вашего зятя.

— О, у этого человека множество грехов! — заявила Элеонора Львовна. Он весь состоит из них. Однако вернемся к делу. Этот так называемый брак с девицей Солевиной был для него не самоцелью, а ловким ходом, чтобы прибрать к рукам деньги её отца.

— Следовательно, отец этой девицы был богат.

— Он занимался хлебной торговлей. Только мне неизвестно, в каких масштабах и какой имел доход от этой торговли. Мне известно лишь, что у него была бакалейная лавка. После так называемой женитьбы дочери Солевин доверил управление своими делами князю Ворожееву. Сам Солевин был уже серьезно болен и был не в состоянии управлять делами. Среди бумаг имеется письмо Солевина, составленное в соответствии с законом, о том, что он передает управление всеми делами своей компании своему зятю — князю Дмитрию Ворожееву.

— Я вижу это письмо, — подтвердил Кусинин.

— Ворожеев проявил неосмотрительность, не уничтожив его, — подметила она. — В течении нескольких месяцев Ворожеев присваивал себе доход компании. Затем он продал бакалейную лавку со всем товаром и инвентарем, а вскоре после этого исчез. Таким образом, Ворожеев не только двоеженец, но ещё и подлый мошенник и вор. Этот человек без чести и совести, ему не место в приличном обществе!

— Но позвольте полюбопытствовать, княгиня, откуда вам стало известно все это? — осведомился Кусинин.

— Мне всегда известно все, что касается моей семьи, — надменно произнесла она. — Но коли вас интересуют подробности… Впрочем, в этом нет ничего тайного. Во всяком случае, теперь, когда я выложила на стол все козыри. Лет десять — одиннадцать назад в одной из гостиниц города остановилась молодая женщина с ребенком, которая разыскивала князя Ворожеева. А у меня в городе имеются связи в различных кругах. Через эти связи я узнала об этой женщине. Все это показалось мне весьма подозрительным. Я решила встретиться с этой женщиной и узнать, что ей нужно от моего зятя. К своему огромному удивлению, я услышала от неё историю, которую менее всего ожидала услышать. Изначально я полагала, что эта женщина — бывшая пассия моего зятя, от которой у него имеется незаконнорожденный ребенок. Впрочем, так оно и есть. Но все оказалось гораздо серьезнее: двоеженство, мошенничество, незаконное присвоение чужого имущества.

— Вам стало известно это десять — одиннадцать лет назад, — выделил Кусинин. — И, как я понимаю, все это время вы хранили втайне преступления своего зятя. Почему же только теперь вы решили его разоблачить?

Вопрос привел Элеонору Львовну в замешательство. Он был ей неприятен, но ответить на него она все же посчитала нужным.

— Тогда мне показалось, что будет лучше сохранить втайне все это, неохотно произнесла Элеонора Львовна. — Поймите меня, я защищала честь своей семьи: свою дочь и своего внука. Мне пришлось в какой-то мере возместить Полине Солевиной то зло, которое причинил ей Дмитрий Ворожеев, и она обещала молчать. А сейчас… — Княгиня сделала паузу. — Мою дочь Елизавету Алексеевну Ворожееву пытались отравить. У меня нет доказательств, но, я уверена, это дело рук её мужа — князя Ворожеева. И коли потребуется, в дополнение к моему первому заявлению, я могу сделать и заявление о попытке отравления моей дочери. Я хочу, чтобы этот человек оказался изолированным от моей дочери. И как можно скорее! Только так я могу обезопасить от него свою дочь и, возможно, даже своего внука. Поскольку, как вы сами изволили убедиться, князь Ворожеев — человек без чести и совести.

— Должен вам сказать, княгиня, что правосудие на вашей стороне.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Однако мне необходимо кое-что уточнить и перепроверить. Нет, конечно же, я не сомневаюсь в достоверности ваших слов, тем более, что имеются такие бумаги. Но для большей убедительности неплохо было бы встретиться с Полиной Солевиной.

— Делайте все, что вам угодно, — устало сказала Элеонора Львовна, только скорее! Помнится, я уже говорила вам, что предоставлю вам точное местонахождение этой женщины. Впрочем, даже лучше будет, коли я предоставлю вам её саму.

Глава четырнадцатая

Выздоровление Елизаветы Ворожеевой проходило довольно быстро, к огромной радости её близких. Казалось, самое страшное позади. Постепенно утихли: и гнев, и переживания, и эмоциональные срывы. Но тем не менее все продолжали сохранять бдительность и осторожность. Прислуга Елизаветы тщательно следила за приготовлением блюд и напитков, которые поступали к их госпоже. Владимир Вольшанский установил тайное наблюдение за домом Ворожеева. Нанятые им люди контролировали каждый шаг несостоявшегося отравителя. Алексис старался повсюду сопровождать Елизавету в её оздоровительных прогулках.

Что касается самой Елизаветы, то угроза собственной жизни и вероломство Ворожеева беспокоили её гораздо меньше, нежели её близких. Существовали иные вещи, которые она считала более значимыми для себя: это душевное состояние её сына Алексиса и история графа Вольшанского о незнакомке-призраке.

После всех ужасных потрясений и разочарований, которые довелось испытать Алексису, в его юной душе что-то умерло. Что-то, что поддерживает веру в хорошее и справедливое, и что-то, что заставляет думать, будто чистота, честность и благородство сильнее лицемерия, злобы и низости. Елизавета как никто другой понимала своего сына, потому что когда-то давно ей тоже довелось испытать то ужасное чувство, когда в душе что-то умирает.

Но хотя Елизавета понимала боль своего сына, она все же не знала, как избавить его от этой боли. И это терзало её. Ей казалось, если она откроет тайну истории графа Вольшанского, она непременно сможет помочь своему сыну. Однако выведать что-либо у Владимира об этой истории на маскараде и о таинственной девушке было довольно сложно. Всякий раз, когда она заговаривала об этом, Владимир уходил от разговора. Впрочем, оно и понятно: когда дама твоего сердца очень больна, не слишком хочется обсуждать события давно забытой истории. Елизавете ничего не оставалось делать, как отложить разговор до лучших времен.

Эти лучшие времена, как ей показалось, наступили, когда Владимир нанес ей очередной визит и с нескрываемой радостью отметил, что она превосходно выглядит, и что от страшной болезни не осталось и следа. Этот комплимент означал для Елизаветы, что пришло время действовать.

— Пройдемте в гостиную, — предложила она Владимиру. — Мне необходимо с вами поговорить.

Елизавета была очень взволнована. Она не знала с чего начать разговор, какие подобрать подготовительные фразы. Владимир тоже, казалось, хотел о чем-то поговорить с ней. Это чувствовалось в его некоторой напряженности и невнимательности.

— Благодарю вас за то участие, которое вы принимали в моей судьбе все это время, — произнесла Елизавета.

— Не нужно меня благодарить, — улыбнулся он. — Вы мне небезразличны. И вам это известно.

— Да, — немного смутившись, произнесла она. — Именно за это я вас и благодарю. За то, что вы мне встретились. Хотя в данной ситуации мне следовало бы благодарить Бога, который позволил нам встретиться.

Она замолчала, не зная, как продолжить разговор. И здесь взял свое слово Владимир.

— Елизавета, я должен вам кое-что сообщить, — произнес он серьезным голосом.

— Да, я вас слушаю, — ответила она.

— Это касается вашего… Это касается князя Ворожеева.

— Князя Ворожеева?

— Несколько дней назад его арестовали. Сейчас он находится под следствием.

— Под следствием? — переспросила Елизавета. — Но за какое злодеяние? О том, что он причастен к моему отравлению, известно лишь нашему узкому семейному кругу и вам. Но никто об этом не заявлял в полицию.

— В полицию не заявляли я и Алексис, но, возможно, заявила ваша матушка, — предположил Владимир.

— Вы не знаете моей матушки! — возразила Елизавета. — Она не сделает ничего такого, что способно хоть как-то запятнать честь семьи. Может быть, сама Немянова на него донесла?

— Если бы это была она, её арестовали бы первой, — возразил Владимир. — Как-никак она непосредственная исполнительница.

— Но откуда вам стало известно об аресте Ворожеева? — спросила Елизавета.

Владимир помедлил с ответом.

— Уж не поставили ли вы человека — следить за ним? — предположила она.

— Вы же не будете на меня сердиться за это, Елизавета Алексеевна! извиняющимся тоном произнес он.

— Нет, не буду, — улыбнулась она. — Но почему вы не сообщили мне о его аресте раньше? Ведь вы сказали, что он уже несколько дней как арестован.

— Я беспокоился за вас. Тогда вы ещё окончательно не поправились. И потом, я не думал, что для вас это столь важно.

— Этот человек является моим мужем. Его арест может затронуть мои интересы и интересы Алексиса. Неизвестно еще, что он натворил!

— Простите, я не придал этому должного значения. Мне невыносимо осознавать, что он ваш муж, и что вы связаны с ним узами. Гораздо проще думать, будто он лишь ваш ненавистный враг.

— Поверьте, Владимир Елисеевич, мне ещё более, нежели вам, это невыносимо.

— Он должен быть благодарен этому аресту, — непроизвольно вырвалось у Владимира, и в его глазах вспыхнул зловещий огонек. — Он потерял свободу, но, возможно, сохранил жизнь.

— Что вы хотите этим сказать? — испуганно произнесла Елизавета.

— Ничего особенного, — успокоил её он.

Но Елизавета поняла все без объяснений.

— Выкиньте эту мысль из головы! — повелительным и в то же время умоляющим тоном произнесла она. — Он не стоит того, чтобы из-за него жертвовать собой и пятнать свою честь!

— Стоит, — возразил Владимир, — если это принесет свободу, покой и счастье той, которая дороже всего на свете.

— Для меня не будет свободы, покоя и счастья, если от этого пострадаете вы!

Владимир посмотрел на неё благодарным взглядом влюбленного, которому только что ответили на его чувства.

— В этом аресте есть много странного! — произнесла Елизавета, возвращаясь к главной теме разговора. — Если он находится под следствием не за это преступление, то тогда за какое? А если за другое, то почему его арестовали вскоре после того, как он совершил это?

— Я могу попытаться все разузнать, — предложил Владимир.

— Мне сделать это будет проще, — заверила Елизавета. — Я обращусь к адвокату Корнаеву. У него имеются связи в полиции. И потом, он мой адвокат.

— Что ж, пожалуй, вы правы, — согласился Владимир.

— Благодарю вас за столь важные сведения.

— Не нужно.

Владимир не стал долго задерживаться у Елизаветы. Он посчитал, что с его стороны это будет бестактно. Тема для разговора была одна: арест и преступления её мужа. А Владимир и без того был посвящен почти во все семейные проблемы и тайны своей любимой, и пытаться при помощи этого разговора проникнуть в другие проблемы и тайны — было бы крайне бестактно и неучтиво!

Известие, принесенное Владимиром Вольшанским, спутало планы Елизаветы. Ей так и не удалось поговорить с ним на интересующую её тему и раскрыть тайну того маскарадного происшествия. Правда, к этой тайне прибавилась и другая тайна, возможно, не столь значительная, но все же довольно интригующая, — тайна ареста князя Ворожеева.

Раскрыть эту тайну Елизавете удалось за два дня. Столько времени понадобилось, чтобы ей встретиться с Корнаевым и изложить ему ситуацию, а после чего ему добыть нужные сведения и предоставить их ей.

Елизавета отдыхала в своих покоях, когда ей сообщили, что в передней её дожидается господин Корнаев. Она быстро привела себя в порядок и вышла к нему. Вид у её адвоката был такой довольный, словно он получил крупный выигрыш. Это не укрылось от внимания Елизаветы.

— Ну как? — полюбопытствовала она. — Вы что-нибудь узнали?

— Да, — ответил он. — И даже больше, чем вы можете себе представить. Все это настолько невероятно! Мы можем где-нибудь поговорить?

— Да, конечно. Пройдемте в мой кабинет.

Они вошли в кабинет. Елизавета пытливым взглядом уставилась на Корнаева.

— Право, я не знаю, как начать этот разговор, — немного смутился тот. — Все это весьма неприятно.

— Понятное дело. Когда человек, которого считают твоим супругом, находится под следствием, — это не может быть приятно! — заметила Елизавета.

— Все так, сударыня. Но это может затронуть ваше самолюбие.

— И поэтому у вас такой довольный вид, господин Корнаев?

— Ни в коем случае, сударыня, — возразил тот. — Я доволен той работой, которую сделал для вас.

— Я тоже буду довольна, если вы наконец-то изволите говорить по существу, — немного раздраженно произнесла Елизавета. — А что касается моего самолюбия, то вряд ли какие-то из поступков этого человека, способны затронуть мое самолюбие более, нежели те поступки, которые его уже затронули. Итак, я вас слушаю!

— Вы изъявили желание знать, за какое злодеяние находится под следствием ваш супруг? Так вот, ваш супруг — князь Ворожеев находится под следствием за двоеженство и за незаконное присвоение чужого имущества.

— Двоеженство и незаконное присвоение чужого имущества, — медленно повторила Елизавета, пытаясь вникнуть в суть этих преступлений. Продолжайте, господин Корнаев!

— У него имеется другая жена, с которой он также сочетался церковным браком. Это произошло двенадцать лет назад. Ее имя Полина Гаврииловна Солевина, хотя оно вам вряд ли о чем-то вам говорит.

— Но разве такое возможно? — в недоумении спросила Елизавета.

— Разумеется, тот второй брак является недействительным. С точки зрения закона, его единственная законная супруга — вы, княгиня. И тем не менее нельзя игнорировать тот факт, что второй брак также имел место. И обряд венчания князя и той, другой женщины, был произведен в соответствии со всеми церковными требованиями. Почему церковь допустила такое святотатство? Мне доподлинно это неизвестно. Но могу предположить следующее: либо она находилась в неведении относительного его брака с вами, либо князь подкупил кого-либо из служителей. Но так или иначе, князь Ворожеев — двоеженец.

— Подождите, подождите! — остановила его Елизавета. — Дайте мне немного прийти в себя! Двоеженец… Другая жена… Подкупил служителей… Немыслимо!

Когда её эмоции немного усмирились, в действие вступил рассудок.

— Но зачем ему все это нужно было? — вслух размышляла она. — На сильные чувства он не способен. Вряд ли он совершил это святотатство из любви или из страсти. Что же его заставило на это пойти? Пари, трусость, корысть? Вы что-то говорили о присвоении чужого имущества? Неужели?..

— Вы правильно мыслите, — произнес Корнаев. — Князь женился на той девице, чтобы завладеть имуществом её отца. Сама дама ему, по всей видимости, была не нужна. Он покинул её, как только распродал имущество и прибрал все деньги к рукам.

— О, ужас! — с мучительным вздохом произнесла Елизавета. — Как это отвратительно! От него одно зло!

— Сударыня, ежели вас интересуют подробности этих событий, — прибавил Корнаев, — а я не сомневаюсь, что они вас интересуют, то я хотел бы представить вам одну особу, которая знает обо всем этом поболе моего.

— Что за особа? — поинтересовалась Елизавета.

— Минуту терпения, сударыня. Сейчас я приведу её. Она ожидает меня в коляске.

Корнаев на некоторое время отлучился, затем вернулся с женщиной лет тридцати — тридцати пяти, которая в нерешительности остановилась перед Елизаветой. Женщина была одета просто, несколько старомодно, но не бедно. Держалась она довольно скованно. По её внешнему виду и поведению можно было определить следующее: она провинциалка, среднего сословия и ей явно не по себе находиться среди знатных особ.

— Княгиня, — обратился Корнаев к Елизавете. — Женщина, которая находится перед вами, ответит на все интересующие вас вопросы. Позвольте вам её представить: это Полина Гаврииловна Солевина.

Полина как-то неловко и неуклюже поклонилась.

— Полина, — обратился к ней Корнаев. — Как вы уже, очевидно, поняли, перед вами её сиятельство княгиня Елизавета Алексеевна Ворожеева.

— И передо мной, как я поняла, тоже княгиня Ворожеева, — прибавила Елизавета.

Ее слова вызвали смущение на лице Полины.

— Ну что ж, Полина Гаврииловна, — заключила Елизавета. — Коли у нас имеется общий муж, у нас найдется общая тема для разговора.

— Да, сударыня, — почтительно произнесла Полина.

— Присаживайтесь, пожалуйста, в кресло, — предложила Елизавета. — И вы, господин Корнаев, тоже присаживайтесь.

Корнаев и Полина сели напротив Елизаветы.

— Итак, Полина Гаврииловна, — произнесла Елизавета, — мы обе пострадали от вероломства и подлости этого человека — князя Ворожеева.

— Да, сударыня, — подтвердила Полина. — Когда нас венчали в церкви, я не ведала о том, что он уже был женат. Иначе я никогда бы совершила такой грех.

— Я не сомневаюсь в этом, — сказала Елизавета. — Господин Корнаев вкратце рассказал о случившемся с вами. Вам, наверное, пришлось многое пережить? Князь Ворожеев поступил с вами самым отвратительным образом.

— Да, сударыня, — призналась Полина. — Батюшка так доверял ему, так гордился, что породнился с человеком из княжеского рода. А он — князь Ворожеев казался таким умным, воспитанным, элегантным. Одним словом, не чета нам, простым. В то время мы были очень богаты, а он… Он говорил, что его род обеднел, и кроме знатного имени у него ничего не осталось. Но для нас все равно была большая честь породниться с князем. Мы тогда и не предполагали, что он окажется таким подлецом. Батюшка в то время уже был очень болен и все свои дела передал моему мужу… Простите, сударыня, что я его так назвала.

— Не нужно извиняться за такую мелочь. И прошу вас, не волнуйтесь так! Успокойтесь. Вас никто ни в чем не обвиняет. Наоборот, вас понимают и сочувствуют вам.

— Благодарю вас, сударыня, — сказала Полина и её голос после стал ровнее и спокойнее. — Батюшка передал ему все свои дела, потому как я в делах ничего не смыслила. Батюшка считал, что это не женское дело. А после смерти батюшки князь Ворожеев вдруг исчез. А по прошествии некоторого времени я узнала, что все наше богатство больше нам не принадлежит. Князь все распродал и забрал себе все деньги от вырученного имущества. Вот так мы с дочерью остались ни с чем.

— С дочерью? — переспросила Елизавета. — У вас есть дочь от князя Ворожеева?

— Да, дочь Дашенька, — подтвердила Полина. — Ей сейчас одиннадцать лет. Только она сейчас осталась дома со своей гувернанткой.

Елизавета бросила на Корнаева упрекающий взгляд, который словно говорил: «Почему вы об этом не упомянули?»

— А князь знает о её существовании? — поинтересовалась она у Полины.

— Нет… То есть да.

— Так нет или да?

— Перед тем как он исчез, она ещё не родилась, — разъяснила Полина. Но он знал, что она должна родиться. Только не знал, что родилась девочка, что ей при крещении дали имя Дарья.

Елизавета тяжело вздохнула.

— И на какие средства вы живете с дочерью? — спросила она.

— Мы не бедствуем, — простодушно ответила Полина. — В благодарение Богу и её сиятельству мы ведем вполне достойный образ жизни. У нас имеется домик и свое небольшое хозяйство. Я могу позволить себе нескольких работников, и даже гувернантку для дочки. Нас все устраивает.

— Ее сиятельству? — переспросила Елизавета.

— Да, благодаря её сиятельству княгине Шалуевой, — объяснила Полина.

— Моя маменька вам помогает? — удивилась Елизавета. — Стало быть, ей все известно. И давно?

— С того времени как я с маленькой Дашенькой впервые приехала в этот город. Я тогда ещё не знала, что князь ваш муж, и разыскивала его. Кажется, прошло уже лет десять.

— О Боже! Как она могла! — шепотом произнесла Елизавета, затем в полный голос прибавила: — Моя маменька, очевидно, помогает вам затем, чтобы вы хранили молчание.

— Сударыня, поверьте мне, я ничего у неё не просила! Это она сама мне предложила помощь! И я никогда не угрожала ей, что все расскажу!

— Я ничуть не сомневаюсь в этом. И я ни в чем не обвиняю вас. Разве что, свою маменьку. Все это очень на неё похоже. Манипулировать людьми, покупать тайны, скрывать грязь под дорогой обшивкой — это в её стиле! Все средства хороши, лишь бы не пострадало доброе имя и честь семьи!

— И все же именно ваша маменька заявила в полицию о том, что ваш муж двоеженец, — вставил Корнаев.

— Что? — удивилась Елизавета.

— Да, именно княгиня Шалуева сделала заявление в полицию о том, что князь Ворожеев — двоеженец, — повторил Корнаев. — И представила документы, подтверждающие сей факт. И именно она привезла сюда Полину Гаврииловну.

— Да, сударыня, — подтвердила Полина.

— Чтобы моя маменька отважилась на такой шаг! — в недоумении произнесла Елизавета. — Разгласить тайну, которая способна запятнать честь семьи? Здесь что-то нечисто! А вам, Полина Гаврииловна, она случайно не говорила, почему решила вдруг все открыть?

— Нет, сударыня.

— Ну хорошо! — произнесла Елизавета, интонацией голоса давая понять, что на этом хотела бы завершить разговор, поскольку узнала все, что ей было нужно. — Спасибо вам, Полина Гаврииловна, за ваш рассказ. Все, что вы мне сейчас поведали, очень важно для меня, и, я уверена, в скором времени сослужит хорошую службу. А теперь мне хотелось бы узнать, как долго вы собираетесь пробыть в Петербурге и где вы остановились?

— Я остановилась в гостинице. А пробуду там до тех пор, пока буду нужна её сиятельству.

— В таком случае я бы хотела предложить вам остановиться в моем доме на все то время, что вы будете нужны.

— О, сударыня, как вы добры! — обрадованно воскликнула Полина.

— Это означает: вы согласны?

— Да, я согласна.

— Я распоряжусь, чтобы вам приготовили комнату. А пока можете поехать в ту гостиницу, где вы остановились, и забрать оттуда свои вещи.

— Благодарю вас!

Полина резво поднялась с кресла и направилась к двери.

— Подождите! — остановила её Елизавета.

Она взяла колокольчик и позвонила три раза. Через минуту в кабинет вошел Антип.

— Звали, ваше сиятельство? — спросил он.

— Да, Антип, — подтвердила Елизавета. — Отвези эту госпожу в гостиницу, которую она тебе укажет. Там ты её подождешь, пока она соберет свои вещи, а затем привезешь её сюда.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Сама не зная почему, но Елизавета чувствовала себя немного виноватой перед этой женщиной, словно она как законная жена несла ответственность за все дела своего мужа. Возможно, этим объясняется её доброжелательное отношение к Полине, пострадавшей от его вероломства. Однако чувство вины было не единственной причиной, побудившей Елизавету выказать доброе расположение к Полине, оказать ей гостеприимство и предложить экипаж с кучером. Другой причиной была личная выгода, которую желала извлечь Елизавета из тесного общения с этой бедной женщиной. Она увидела в ней свою союзницу и решила объединиться с ней в борьбе с их общим врагом — князем Ворожеевым.

Глава пятнадцатая

Дело о двоеженстве князя Ворожеева стало понемногу набирать свои обороты. И хотя князь отрицал свою связь с Полиной Солевиной, отказывался признавать её дочь своей, и тем более отрицал свою причастность к разорению их семьи, но все же неопровержимые доказательства взяли верх.

Информация об этом разбирательстве просочилась в светские круги. Слухи, домыслы, догадки поползли по разным домам, словно выпущенные из клетки грызуны. Почти в каждой светской беседе то и дело звучало имя Ворожеевых.

Елизавета стойко сносила всю эту шумиху вокруг своего имени. Более того, эта шумиха приносила ей своего рода облегчение. Она словно очищала её жизнь, подобно тому, как морской песок очищает воду, делая её вначале мутной, а затем медленно оседая на дно и утягивая за собой грязь. И точно так же, эта шумиха утягивала за собой из её жизни все скрываемое годами притворство, грязь и лицемерие.

Алексис относился ко всему происходящему с князем Ворожеевым так, словно тот был для него посторонним человеком. Казалось, Алексиса нисколько не волновало, что тот находился под следствием, и ему грозила каторга. Для Алексиса Дмитрий Ворожеев перестал существовать, как отец. И из всех скудных сыновних чувств, которые он когда-либо испытывал к нему, осталось только одно — чувство стыда за его низость, подлость и за все причиненное им зло. Молодой человек без бурных возмущений, а лишь с грустной усмешкой воспринял известие о том, что его отец двоеженец, и искренне пожалел Полину Солевину, которой выпала незавидная доля обманутой, покинутой и разоренной второй жены. Он посочувствовал матери, которая в очередной раз приняла удар от своего мужа, и выразил свое восхищение её стойкости.

Полина Солевина, как главная потерпевшая, вынуждена была принимать активное участие в этом скандальном разбирательстве. Однако, надо отдать ей должное, с выпавшей ей ролью она справлялась неплохо. Она с пылом и усердием отстаивала интересы княгини Ворожеевой и свои собственные, ставшие для них общими. Она с точностью выполняла все наставления и советы, которые ей давал адвокат Корнаев, благодаря чему ей удалось предстать в этом деле достойной и в то же время внушающей сострадание потерпевшей. И справедливость восторжествовала! Суд присяжных, рассмотрев это скандальное дело, признал князя Дмитрия Ворожеева виновным в двоеженстве и незаконном присвоении чужого имущества. Полина была очень рада, что именно её усилиями была достигнута эта справедливость, и рада, что сослужила хорошую службу Елизавете Ворожеевой. За время общения с Елизаветой Полина Солевина прониклась к ней такой симпатией, что готова была сделать для неё гораздо большее. Елизавету обескураживало и смущало такое, казалось бы, ничем не заслуженное отношение Полины к ней, но тем не менее она была очень признательна этой доверчивой и простодушной женщине.

В качестве благодарности за участие Полины в этом щекотливом деле Елизавета подарила ей некоторые из своих драгоценностей: брошь с изумрудом, бриллиантовые серьги и такой же бриллиантовый кулон с цепочкой. Это были фамильные драгоценности князей Ворожеевых, которые Елизавете оставил старый князь Кирилл Ворожеев.

— Эти драгоценности ваши по праву, — заявила Елизавета. — Как бы то ни было, ваша дочь принадлежит роду князей Ворожеевых. Следовательно, драгоценности принадлежат ей. Мне очень хотелось бы, чтобы она берегла их и дорожила ими. Их ценность не в том, что они стоят больших денег, а в том, что их носили её предки.

— Я обязательно ей это скажу, сударыня, — заверила Полина.

— И я думаю, вам причитается вознаграждение за все то, что вы для меня сделали, — Елизавета протянула ей пачку с ассигнациями.

— Ой, что вы, сударыня, не нужно! — принялась возражать Полина против такого щедрого дара. — Ее сиятельство княгиня Шалуева и так сделала для нас с дочерью слишком много. И потом, я уже говорила вам, что мы не бедствуем.

— Не забывайте, если бы не князь Ворожеев, ей бы не пришлось ничего для вас делать, — напомнила Елизавета.

— Но вы не можете быть в ответе за этого мерзавца!

— Возьмите, — настойчиво произнесла Елизавета. — Это от чистого сердца. А коли вы не желаете брать эти деньги для себя, возьмите их для вашей дочери.

— Не знаю, как благодарить вас, — сказала Полина, несмело забирая предложенные деньги. — Вы так добры к нам!

— Вы уже меня отблагодарили.

— Дай бог вам счастья и всяческих благ, сударыня! — искренне пожелала Полина.

— И вам того же.

— Как хорошо, что все это кончилось, не правда ли, сударыня? У меня словно тяжесть с души свалилась, — призналась Полина.

— Я чувствую то же самое, — сказала Елизавета.

— Ему теперь — каторга?

— Как знать, — с сомнением покачала головой Елизавета.

— Но его же признали виновным! — с тревогой произнесла Полина.

Сомнение, прозвучавшее в голосе Елизаветы, навело на Полину страх. Елизавета это почувствовала.

— Вы его боитесь, Полина? — спросила она.

— Если бы вы слышали, сударыня, чего он мне наговорил… Столько угроз…

— Мне необязательно слышать! Все его угрозы мне известны. Но жребий брошен, и нам остается его принять. А вы уже раскаиваетесь, в том что выступили против него?

— Нет, что вы! — живо возразила Полина. — Он должен за все заплатить! Однако почему вы сомневаетесь, что его ждет каторга?

— Видите ли, Полина, — принялась объяснять Елизавета, — существует такое понятие, как «давность». Это некий срок, по прошествии коего виновный в преступлении не может понести наказание. Меня в это посвятил адвокат Корнаев. Однако по выражению вашего лица я вижу, для вас сие понятие несколько сложновато.

— Простите, сударыня, я не так умна и образована, как вы. Я совершенно ничего не поняла из того, что вы только что сказали.

— Признаться, я сама не особо смыслю в подобных юридических тонкостях. Но адвокат Корнаев мне разъяснил, если бы Ворожеев совершил преступление недавно, то его бы, вне сомнения, ожидала бы каторга. Но поскольку прошло уже достаточно много лет… Его могут и освободить…

Елизавета не успела договорить. Ее прервал голос Корнаева, неожиданно вторгшийся в их разговор.

— Ни в коем случае, сударыня! — возразил он.

Обе дамы обратили на него свои удивленные взгляды.

— Добрый вечер, Елизавета Алексеевна, добрый вечер, Полина, приветствовал их Корнаев. — Прошу прощения за столь бесцеремонное вторжение. До меня из передней донеслись ваши слова, сударыня, и я не смог удержаться, чтобы их не опровергнуть.

В дверях показался силуэт лакея Елизаветы.

— Простите, ваше сиятельство, — принялся извиняться лакей, — что впустил этого господина без докладу, но вы говорили, что у вас с ним на это время назначена встреча. Я хотел было объявить вам о его приходе, но этот господин оказался проворнее.

— Все в порядке, — ответила ему Елизавета. — У меня, действительно, на это время назначена встреча с господином Корнаевым. Можете идти.

— С вашего позволения, ваше сиятельство, — пробормотал лакей и вышел из комнаты.

— А теперь объясните мне, господин Корнаев, что означают ваши слова, а точнее опровержения? — обратилась Елизавета к своему адвокату.

— Они означают, что никакая давность не распространяется на преступления вашего мужа — князя Ворожеева, — воодушевленным голосом произнес Корнаев.

— Поясните, пожалуйста, — попросила Елизавета.

— Извольте, — охотно согласился Корнаев. — Сила постановлений о давности не распространяется на вину вступивших в заведомо ложный брак и на виновных в присвоении себе не принадлежащего им состояния, должности, чина, ордена, почетного титула или имени. О сем гласит статья сто шестьдесят седьмая «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных»[27]. Давность не распространяется на том основании, что сии преступления являются беспрерывно продолжающимися, доколь виновные не обратились к долгу.

— О, умоляю вас, господин Корнаев, избавьте меня от сих сложных толкований, — вздохнула Елизавета.

— Но вы же сами попросили — пояснить, — сказал Корнаев.

— Да, но простым понятным языком.

— А простым понятным языком — ему не избежать наказания! — сказал он.

При этих словах Полина Солевина облегченно вздохнула.

— Простите меня, сударыни, что заставил вас понапрасну тревожиться, сказал он.

— В нашей жизни без тревог невозможно, — улыбнулась Елизавета. — И как хорошо, что они оказываются напрасными.

— А теперь, Елизавета Алексеевна, я хотел бы переговорить с вами с глазу на глаз, — произнес Корнаев. — Извините, Полина, вынужден вас просить оставить нас.

— Я как раз сама собиралась это сделать, — поспешно ответила Полина. Завтра утром мне предстоит дорога домой. А ещё необходимо собраться.

— Стало быть, вы завтра уезжаете, — произнес Корнаев.

— Не думаю, что есть необходимость мне долее оставаться. И дочка, наверное, скучает.

— Что ж, счастливой вам дороги! — пожелал Корнаев.

— Благодарствую.

Полина удалилась, а Елизавета с Корнаевым перешли в кабинет, где разговаривать о делах было гораздо удобнее.

— О, святая простота! — высказала свое мнение о Полине Елизавета. Она считает, что моя маменька слишком много для неё сделала. Ей неловко принимать от меня фамильные драгоценности князей Ворожеевых. А ведь именно один из Ворожеевых обманул её и разорил! Она благодарила меня и раскланивалась. А ведь ей следовало меня, если не ненавидеть, то, по крайней мере — остерегаться! Впрочем, оставим её в покое. Перейдемте к делу.

— Да, перейдемте к делу, — повторил Корнаев. — Я составил текст письма, который вам необходимо отправить в синод. Ибо теперь, когда ваш супруг — князь Ворожеев признан виновным в преступлениях, вы вправе с ним развестись. Тем более, что он совершил святотатство, осквернил священные узы вашего брака. Кстати, это непременно надобно отразить в письме.

— Неужели я скоро буду свободна? — с мечтательным выражением лица произнесла Елизавета. — Как долго я об этом мечтала!

— Ну, не знаю, насколько скоро. Для развода необходимо время.

— Что такое несколько месяцев по сравнению с двадцатью годами жизни?

— Приятно видеть вас такой радостной, сударыня, — произнес Корнаев. И особенно приятно, что я в какой-то мере способствую этой радости.

— Не просто способствуете, мой дорогой адвокат, — похвалила его Елизавета. — Вы творите для меня эту радость!

— Благодарю вас, сударыня. Однако мне придется немного омрачить вашу радость.

— Я догадываюсь, — вздохнула Елизавета. — Мне ещё наверняка предстоят трудности с моим разводом.

— Пожалуй. Однако то, что я сейчас вам сообщу, никоим образом не связано с вашим разводом.

— И что же вы собираетесь мне сообщить?

— Эта девушка, что пыталась вас отравить, — произнес Корнаев. — Софья Немянова… Дело в том, что она исчезла.

— Исчезла?

— Да. Сразу же после того, как арестовали князя Ворожеева. Какое-то время она жила в его особняке. Она продала принадлежащую ей лавку: в спешке и по крайне невыгодной для себя цене, а после чего исчезла в неизвестном направлении.

— Очевидно, она переняла подобную стратегию у своего сообщника, — с сарказмом произнесла Елизавета. — Только в отличие от него она продала свое имущество, а не чужое. Что ж, мне остается только пожелать ей попутного ветра!

— Вас это не беспокоит? — удивился Корнаев.

— Почему меня должно это беспокоить?

— Как знать? Возможно, она сделала так по указу князя Ворожеева. И впоследствии может как-то вам навредить.

— Сомневаюсь! Она сбежала от него, отчаявшаяся и напуганная. А вредить мне ей невыгодно. И честно говоря, мне жаль её. Он использовал её в качестве орудия для достижения своей цели, как в свое время использовал Полину Солевину, и даже меня.

— Однако вы оказались сильнее этих женщин, — заметил Корнаев.

— Это не так! — возразила Елизавета. — Довольно часто ему удавалось одерживать верх надо мной. Довольно часто я чувствовала себя уничтоженной этим человеком, сломленной и подавленной. Мне стоило больших усилий противостоять ему.

— Коли так, не стоит медлить с письмом в синод, — полушутя, полусерьезно напомнил Корнаев.

— Да, конечно, — спохватилась Елизавета. — Где составленный вами текст?

Корнаев передал ей текст письма. Елизавета положила его перед собой, взяла бумагу, перо и принялась писать. Аккуратным почерком выводя буквы, она думала о том, что с этим письмом связаны все её надежды на счастливое будущее. Она думала о графе Вольшанском, о своем сыне и о свободе. О прекрасной, всеохватывающей свободе от ненавистного ей человека! И хотя она ещё не была свободна, но уже наслаждалась этой свободой и чувствовала её легкость всем своим существом.

Глава шестнадцатая

«Сегодня все выяснится!»

Эту фразу Елизавета неустанно повторяла с самого утра. Ее сердце трепетало от страха и волнения, когда она думала о предстоящем свидании с графом Вольшанским в его доме. Это свидание должно было стать роковым и, пожалуй, самым значительным в её жизни. Оно не просто обещало положить начало соединению двух любящих людей, но и раскрыть самую большую тайну их жизни.

Елизавета тщательно подбирала наряд для этого свидания. Ей хотелось выглядеть роскошно и соблазнительно, но вместе с тем строго и элегантно. Ее выбор остановился на черном платье из муара с поперечными воланами. Лиф платья и воланы были отделаны серебристой отделкой. Четырехугольное декольте платья и короткие пышные рукавчики подчеркивали её изящество и хрупкость. Бриллиантовое колье и серьги довершали её наряд.

Карета подвезла её к роскошному особняку графа Вольшанского.

— Приехали, ваше сиятельство, — сказал кучер Антип.

Он слез с козел, открыл дверцу кареты и помог выйти своей госпоже. Едва она ступила на землю, как к ней подошел дворецкий графа, вежливо поклонился и предложил провести её до парадного входа, где её ожидал хозяин дома.

При виде Елизаветы лицо Владимира засияло счастьем. Он подошел к ней и с трогательной нежностью взял её ладони в свои.

— Вы пришли? — с искренней радостью и с некоторым неверием произнес он, словно её появление в его доме было огромным чудом. — Я так боялся, что вы не придете.

— Я не могла не прийти.

— Пройдемте, — пригласил он её. — Оставьте здесь ваш плащ и шляпку.

Тот же самый человек, что встретил её у ворот особняка и провел до парадного входа, принял у неё плащ и шляпку. Владимир на несколько минут отвел его в сторону, чтобы передать распоряжения относительно кучера его дорогой гостьи и приготовлений к ужину, после чего вернулся к ней.

— Вам очень идет это черное платье, — сделал ей комплимент Владимир. Оно так гармонирует с цветом ваших волос и оттеняет белизну вашей кожи.

Елизавета благодарно улыбнулась. Владимир предложил ей руку и она грациозно на неё оперлась. Он привел её в роскошную залу, в центре которой горел камин, а чуть далее находился стол с восхитительными яствами. Он усадил её за стол и сам сел напротив. По его едва заметному сигналу появился человек и разлил вино в их бокалы.

— Спасибо, — негромко сказал ему Владимир, затем ещё тише добавил: Можешь пока быть свободен. И сделай так, чтобы нас никто не беспокоил.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — сказал тот и удалился.

Ужин был великолепен. Елизавете никогда ещё не приходилось испытывать на себе такое красивое мужское обхождение. Его взгляд очаровывал её воображение, его голос — ласкал слух, а его внимание — приятно согревало душу. Однако несмотря на то, что обстановка этого ужина была довольно расслабляющей, Елизавета не могла избавиться от напряжения. Напряжение не позволяло ей в полной мере насладиться предложенными её взору и манящими своими аппетитными запахами угощениями. Она едва пригубила вино и испробовала некоторые из блюд.

— Вы так прекрасны при этом играющем свете камина, Елизавета, произнес Владимир, не скрывая своего восхищения. — Ваши глаза так необыкновенно сияют. Они похожи на звезды, сияющие на ночном небе. Именно такое определение я составил о ваших глазах, когда впервые в них заглянул. А сейчас эти звезды кажутся мне особенно яркими. В них словно застыла мозаика из неведомых мне чувств, и эта мозаика словно пытается что-то мне открыть.

Елизавета непроизвольно вздрогнула.

— Однако вы очень напряжены, — заметил он. — Я чувствую это. Почему? Вас что-то пугает?

— Нет, — возразила она.

— Вам известны чувства, которые я испытываю к вам, — с нежностью произнес он. — Я искренне люблю вас, Елизавета. Эта любовь пламенная, сильная, но в то же время добрая, нежная и чистая. В моей душе нет ничего такого, что могло бы вас напугать.

— Я знаю, Владимир, — глядя ему в глаза, произнесла она.

— Тогда расслабьтесь. Позвольте себе насладиться очарованием этого вечера, а мне позвольте насладиться тем, как улыбка играет на ваших устах.

Она почувствовала, как от его сладкого и упоительного голоса её окутало блаженство. Если бы не тайна, которую необходимо было раскрыть и раскрыть именно в этот вечер, она бы с головой окунулась в это блаженство и позволила ему затянуть её как можно глубже.

— Я не могу, — произнесла она. — Я должна с вами поговорить. Это очень важно.

— Хорошо. Я вас слушаю.

— Помните, вы рассказывали мне одну историю о девушке, с которой вы познакомились на маскараде и которая потом бесследно исчезла?

— Я уже жалею, о том, что я рассказал вам эту историю, — вздохнул он. — Вы приняли её слишком близко к сердцу. А она не стоит того, поверьте мне.

— О нет, стоит! — возразила Елизавета. — И вы хорошо сделали, что рассказали её мне. Скажите, когда это произошло?

— Очень давно, — неопределенно ответил он.

— Сколько лет прошло с тех пор?

— Двадцать или около того, — немного подумав, ответил он.

— Постарайтесь припомнить месяц, — почти умоляюще попросила она.

— Это было летом. Кажется, в августе. Да, точно: в августе.

При этих словах Елизавета резко поднялась из-за стола. Она не в силах была сохранять спокойствие, когда её со всех сторон душили эмоции. В волнении она сделала несколько шагов и остановилась у камина. Владимир проделал то же самое вслед за ней. Он был несколько удивлен и встревожен её странным поведением.

— Где, у кого происходил этот маскарад? — спросила она.

— Здесь, в Петербурге, в доме госпожи Лейтер. Только сейчас, кажется, этот дом принадлежит не ей.

Елизавета закрыла глаза и глубоко вздохнула.

— Все верно, — еле слышно прошептала она.

Охваченный любопытством и смятением от её вопросов, граф приблизился к ней и, глядя ей прямо в глаза, спросил:

— Почему вас это так интересует?

— На этой девушке было бледно-розовое платье из муслина с короткими пышными рукавами? — произнесла она с какой-то непонятной интонацией в голосе: то ли вопросительной, то ли утвердительной.

— Да, — ответил он, непонимающим взглядом впившись в нее.

— И на ней была маска, — прерывающимся голосом произнесла Елизавета. Вы не видели её лицо, даже когда были с ней близки.

— Да. Но откуда вам это?..

Елизавета не дала ему договорить. Она судорожно вцепилась в его сюртук и голосом, полным невыразимого волнения, воскликнула:

— Неужели вы ничего так и не поняли? Ведь это была я! Это я была с вами той ночью!

Ее слова прозвучали как пушечный выстрел, который оглушил Владимира. Его ошеломленный взгляд застыл на ней. С ледяным, завораживающим молчанием он, казалось, изучал этот загадочный женский образ и спрашивал себя: «Что это: наваждение или реальность?»

— Вы? — глухим голосом произнес он.

— Именно я была той девушкой, которая заставила вас потерять голову и предаться сладкому и запретному безумству. А вы были моим призраком, который оставил глубокий след в моей душе.

— Неужели… так бывает?

— Да, — подтвердила она. — В жизни ещё не такое бывает!

— О Боже! — произнес он, все ещё находясь в прострации от услышанного. — Это были вы! Невероятно! Девушка, которая много лет назад завладела моим сердцем и мыслями, и та, которая сейчас дороже мне всех на свете, одно и то же лицо. Ну как тут не поверить в руку провидения!

— О, да!

— Вы! Это были вы! — повторял он. — Мне казалось, я почти забыл эту историю, а если порой я вспоминал о ней, то только как о некоем романтическом событии в моей жизни. А сегодня в моей памяти возродилось все, что было той ночью. Я словно вижу все наяву: вижу очаровательную женскую руку в белой перчатке, которая слегка дотрагивается до моего плеча; вижу стройную фигуру в розовом платье; вижу эту маску, сквозь которую я тщетно пытаюсь разглядеть лицо незнакомки. Это были вы!

— Я тогда сказала: «Вы не могли бы стать моим кавалером на этом балу».

— И я согласился.

— Вы были прекрасным кавалером! — сказала Елизавета.

— А потом мы остались наедине в той комнате.

— Это была самая лучшая ночь в моей жизни, — призналась Елизавета.

— И в моей.

Она почувствовала, как на её глаза выступают слезы.

— О, вы не представляете, Владимир, — с огромной печалью произнесла она, — как я раскаивалась в том, что не позволила вам увидеть мое лицо, узнать мое имя и, наконец, в том, что оставила вас! Но я очень боялась. Боялась разоблачения, скандала. Я была юной и благопристойной. И в том моем понимании мой поступок казался мне ужасным. На этот маскарад меня привело не легкомыслие, а отчаяние. Я тогда не могла представить, что эта ночь станет для меня роковой.

Владимир ласково притянул её к себе и обнял.

— Не нужно ничего объяснять, — утешительно поцеловав её в висок, произнес он. — Я понял это ещё тогда. И поверьте, я никогда не держал на вас зла, несмотря на то, что ваше бесследное исчезновение причинило мне огромную боль. Я искал вас. Искал до тех пор, пока не потерял всякую надежду найти вас. Я хотел защитить вас, уберечь вас от того, чего вы боялись, заставить забыть то, что вы пытались забыть в моих объятиях.

От его упоительных речей слезы закапали из её глаз прямо на его плечо. Владимир усадил её на мягкий диван и подал ей белоснежный платок.

— Не нужно плакать, — с нежностью произнес он. — Мы нашли друг друга это главное. И сейчас мы уже не повторим прошлой ошибки. Сейчас я ни за что не позволю вам ускользнуть от меня, какие бы страхи и неразрешимые ситуации нас не преследовали, какие бы враги, сплетники и мужья не пытались отдалить нас друг от друга. А вы обещайте мне никогда не исчезать бесследно, даже на несколько дней!

— Обещаю, — покорно сказала она.

— Обещайте беречь себя.

— Обещаю.

— И обещайте, что когда вновь станете свободной, когда окончательно уладится это дело с разводом… вы выйдете за меня замуж.

— Обещаю.

От её ответа он резко встрепенулся. Он не рассчитывал, что так неожиданно и скоро его избранница согласится составить его счастье.

— Вы сказали: «обещаю»? — переспросил он, желая убедиться в достоверности её согласия.

— Да, я сказала: «обещаю», — подтвердила она.

— Вы станете моей женой?

— Да.

— Вы станете моей женой, потому что я оказался тем самым «вашим призраком»?

— Да. И ещё потому что я люблю вас.

— О, Елизавета! Моя дорогая, обожаемая Елизавета! — произнес он, заключая её в объятия.

Она ближе прижалась к нему. Его твердая и уверенная рука обвилась вокруг её талии. Она почувствовала его теплое дыхание на своем затылке. Приятное ощущение его близости, ощущение покоя и защищенности охватило все её существо.

«Двадцать лет! — с горечью подумала она. — Целая жизнь! Если бы тогда, двадцать лет назад в то утро я не ушла от него, моя жизнь была бы совершенно другой. И не было бы ни князя Ворожеева, ни угрызений совести, ни боли, ни унижений, а двадцать лет рая рядом с ним и нашим сыном».

— Сколько потеряно лет! — вздохнула она.

— Мы восполним эту потерю, — заверил её он.

Она пожала плечами и печально вздохнула, как бы выражая свое сомнение.

— Вы сомневаетесь? — воскликнул он. — Но почему? Мы любим друг друга. И теперь, когда мы нашли друг друга, когда мы сбросили тяжесть тайны, мы можем быть счастливы. Что вас пугает, Елизавета?

— Есть ещё нечто важное, что касается вас и меня.

— И что же это?

— Нет, я не смогу, — прошептала она, отвечая на собственные мысли.

— Если это касается меня, то вы должны мне сказать!

— Я обязательно вам расскажу, — пообещала она, — но не сейчас.

— Вы правы, — согласился он. — И хотя меня раздирает любопытство, но, мне кажется, на сегодня достаточно потрясений. Я до сих пор не могу прийти в себя.

— Благодарю вас за понимание, — произнесла она. — А теперь, я должна идти.

Она мягко высвободилась от его объятий и поднялась с дивана.

— Нет! Нет! — запротестовал он, удерживая её за руку. — Вы не можете уйти от меня теперь, когда все так прекрасно складывается. Я вам этого не позволю! Я таким чудом обрел вас не для того, чтобы снова потерять!

— Но я ухожу ненадолго. Мы вновь увидимся завтра.

— Но я не могу избавиться от страха, что вы снова исчезните, как двадцать лет назад.

— Ни за что! — возразила она. — Второй раз я не совершу такой ошибки. Я слишком дорого за неё заплатила. Но, поверьте мне, я должна уйти.

— Что ж, ваше желание для меня закон, Елизавета. К тому же у меня есть ваше обещание. Но знайте, я отпускаю вас с огромным сожалением.

— И вы знайте: я покидаю вас с огромным сожалением. Но это необходимо.

Она крепко его обняла. Некоторое время они стояли прижавшись друг другу, словно им предстояла долгая и тяжелая разлука. Затем она мягко отстранилась от него и с оптимизмом произнесла:

— Все должно быть хорошо. Я это чувствую.

— Иначе и быть не может, — с улыбкой сказал он. — Однако уже довольно поздно. А на улицах небезопасно.

— Но я в карете, и у меня надежный кучер.

— И тем не менее я хотел бы проводить вас. Я должен воочию убедиться, что вы благополучно добрались до дома.

— Мне ничто не угрожает, — заверила она.

— Не так давно вас пытались отравить, — напомнил он.

— Будь по вашему, — согласилась она.

— Я поеду верхом следом за вашей каретой. И как только вы окажетесь в своем доме, я немедленно уеду обратно.

Владимир сделал все в точности, как сказал. Подобно рыцарю, сопровождающему свою даму, он следовал верхом за её каретой до самых ворот её особняка. И едва его дама въехала в пределы своих владений, он развернул коня и поскакал обратно.

Елизавета вошла в свои покои. Она была взволнованна и переполнена эмоциональным восторгом. Ее лицо светилось от счастья, а глаза блестели от благодатных слез. Она преклонила колени перед иконой Божьей Матери. Обратив на икону благодарный взгляд и молитвенно сложив руки, она прошептала:

— Благодарю тебя. Благодарю тебя за то, что я нашла его. Нашла отца моего сына.

Глава семнадцатая

Алексис тихо вошел в покои матери. Почувствовав присутствие сына, она поднялась с колен и обратила на него взволнованный взгляд. На её лице ещё остались следы слез, и это немного встревожило Алексиса.

— Мне сказали, что вы только что вернулись, и я решил зайти к вам, объяснил он свое появление. — Вы ездили к графу Вольшанскому, не так ли?

— Да, к нему.

— Вы чем-то расстроены?

— Нет, — возразила она и в подтверждение своих слов улыбнулась. Милый, я должна с тобой поговорить. Это очень важно!

— Хорошо. Только, может быть, сначала вам лучше снять плащ.

— Да, конечно, — растерянно произнесла она и тут же принялась снимать плащ и шляпку.

Она небрежно положила уличную одежду на кресло. Затем присела на канапе ближе к краю и жестом руки пригласила сына присесть на другой край.

— Присядь, пожалуйста, — прокомментировала она свой жест словами. Разговор будет очень долгим.

Алексис послушно последовал её приглашению и присел на другой край канапе.

— О чем вы хотите со мной поговорить, матушка? Впрочем, я, кажется, догадываюсь. Граф признался вам в любви? — предположил Алексис. — Или, ещё значительнее, предложил вам руку и сердце?

— Нет! То есть да! — сказала она, запутавшись в ответе от его неожиданного вопроса. — То есть я хочу сказать, что он, действительно, предложил мне руку и сердце, но не об этом я собираюсь с тобой поговорить.

— Вот как!

— Я расскажу тебе одну историю. Эта история случилась со мной и с одним человеком. Но к тебе она тоже имеет отношение. Я никогда никому об этом не рассказывала. Я не могла об этом рассказывать. И ты поймешь: почему. Ты поймешь, почему я на протяжении двадцати лет я хранила тайну и почему только сейчас я решилась её открыть.

— Я слушаю вас, матушка.

Алексис придвинулся поближе к ней. Она взяла его руку и сжала её в своих ладонях.

— То, что я тебе расскажу, заставит тебя по-другому взглянуть на свою жизнь и на меня. Возможно, ты отдалишься от меня, разочаруешься во мне и перестанешь мне доверять.

— Этого не случится, — заверил её сын, — какие бы ужасы вы мне рассказали.

— И тем не менее, даже если я рискую потерять твою любовь и уважение, я расскажу тебе все. Ты должен знать.

— Я слушаю вас.

— Мне едва исполнилось шестнадцать лет, когда моя маменька объявила мне, что нашла для меня хорошую партию, — начала свой рассказ Елизавета. Я дала свое согласие на обручение. У меня не было причин, чтобы не соглашаться с выбором маменьки. К своему предстоящему браку я относилась как к необходимому и естественному событию, которое рано или поздно происходит в жизни каждой девушки. Но вместе с этим мне очень нравился мой жених. Он был молод, привлекателен и умел нравиться. Мне было приятно находиться рядом с ним. Тогда мне казалось, что я люблю его, но по сути — я его совсем не знала. Несмотря на то, что мы были официально обручены, мы очень редко встречались. А когда встречались, я видела в нем любезного, вежливого и влюбленного молодого человека, каким он хотел мне казаться. Мне и в голову не приходило, что он может быть другим, что его любезность, вежливость и влюбленность — насквозь пропитаны ложью. Тебе хорошо известно, сынок, что до своего обручения я воспитывалась в Смольном институте. Но ты и представить себе не можешь, до какой степени я была наивна и доверчива. Я знала лишь ту жизнь, которая была в пределах института. И это в какой-то мере стало причиной тех ошибок, которые я совершила. В институте мне привили хорошие манеры и правила поведения, меня научили послушанию и добропорядочности, но меня не научили, как отличать ложь от правды, как поступать с предательством и лицемерием. Я говорю тебе все это, сынок, не затем, чтобы оправдать себя в твоих глазах и ещё более очернить его, а затем, чтобы ты понял, насколько велико и болезненно было мое разочарование, когда я увидела истинную сущность князя Дмитрия Ворожеева.

— Вряд ли что-либо более способно очернить его в моих глазах, нежели то, что уже его очернило, — сказал Алексис. — А что касается разочарования, то мне хорошо известно, насколько оно может быть велико и болезненно. Но продолжайте, матушка. Я вас внимательно слушаю.

— Уже был назначен день нашей свадьбы, — продолжала Елизавета. — Со времени нашего обручения прошел почти год. Я немного научилась жизни. И я стала замечать неискренность в поведении своего жениха. Все началось с того, что однажды я случайно услышала, как он, уходя от меня, грубо выругался: «Черт бы побрал эту святошу со всеми её причитаниями!» А однажды, когда я в сопровождении своего кучера делала покупки для предстоящей свадьбы, я заметила, как в одной лавке две незнакомые девицы указывали на меня пальцем и о чем-то переговаривались. Девицы были явно не нашего круга: вульгарно одетые и ярко накрашенные. До меня дошли обрывки их разговора. «Представляешь, наш главный пройдоха женится на этой святоше», сказала одна их них. «Бедняжка! — посочувствовала другая. — Она такая чистая и невинная, что мне её даже жаль». «А мне нисколько! — злорадно сказала первая. — Ненавижу этих чистеньких и благородных барышень!» Больше мне ничего не удалось услышать. Они вышли, бросив в мою сторону насмешливые взгляды. Этот разговор запал мне в душу. Я приказала кучеру подождать меня, а сама проследовала за девицами. Они зашли в один странный дом. Это был обыкновенный бордель. Тогда я, конечно же, не знала об этом. Но мне один вид этого дома внушал нечто неприятное, от него за версту веяло запретом и непристойностью. И поэтому войти туда вслед за ними я не решилась. После этого случая я стала недоверчивой по отношению к своему будущему супругу. Я стала обращать внимание на мелочи, которым ранее не придавала значения: на пренебрежительное отношение к моим чувствам; на грубость, которая порой проскальзывала в его выражениях, и другие детали, которые ухудшали мое мнение о нем. Разговор двух незнакомых девиц на не выходил у меня из головы и этот дом, куда они вошли. Мне казалось, в этом доме заключается разгадка всего. И однажды поздно вечером я незаметно для всех покинула свою комнату и через ход для прислуги вышла на улицу. Не нужно объяснять, куда я направилась — в этот странный дом, который не давал мне покоя. Чтобы себя не скомпрометировать, я надела маску, шляпу с широкими полями и закуталась в плащ. Я не знала, что именно мне предстояло увидеть в этом доме. Меня словно направил туда какой-то внутренний голос. Я подошла к одной из девушек, что там работала, и спросила её о князе Ворожееве. Я уже не помню, что конкретно я спросила, но к моему удивлению, она ответила мне, что князь наверху и лучше сейчас его не беспокоить. Я поднялась наверх. Из одной из комнат раздавались голоса, отвратительный хохот и странные звуки, от которых меня бросало в дрожь. Я узнала голос своего жениха. Я осторожно приоткрыла дверь и заглянула в эту комнату. И я увидела его… в постели с кокоткой.

Алексис передернулся от отвращения. Елизавета это заметила и прервала свой рассказ.

— Тебе неприятно все это слышать, не так ли? — спросила она.

— Вы сказали мне не новость. Я знаю, каков из себя этот человек. Я просто представил, что чувствовали вы в тот момент. Чистая, наивная девушка, никогда не видевшая грязи и простодушно верившая в любовь своего жениха, неожиданно обнаруживает его в борделе с… Какая мерзость!

— То, что я чувствовала в тот момент, невозможно охарактеризовать, призналась Елизавета. — Я помню, как бродила по улицам города, как меня душили слезы и боль, а в голове была эта мерзкая сцена. Этой ночью я попала на маскарад, который происходил в доме госпожи Лейтер. Как я уже говорила, на мне была маска. Я слилась с толпой веселящихся людей и сама, подобно им, предалась всеобщему веселью. На этом маскараде я встретила молодого мужчину. Он тоже был в маске. Меня в нем что-то привлекло, едва я его увидела. И тогда я дала себе зарок, что этой ночью буду принадлежать ему. Так и случилось. Сейчас я не смогу объяснить, что заставило меня тогда отдаться этому неизвестному мужчине: то ли мой протест по отношению к правилам и нормам, по которым я жила, в которые верила и в которых разочаровалась; то ли желание отомстить своему жениху; то ли моя слабость и отчаяние, заставившие искать поддержки у сильного мужчины. Он был со мной галантен и почтителен, как истинный рыцарь; заботлив и внимателен, как лучший друг; нежен и страстен, как обожающий меня возлюбленный. Но тогда я не могла по достоинству оценить его галантность, заботливость и нежность. Слишком велика была моя боль и велико разочарование от того, что я узнала о своем женихе. Эти чувства заглушили все остальное. А когда боль стала понемногу затихать, я стала осознавать, как хорошо мне было рядом с этим мужчиной, как спокойно и сладко в его объятиях. И тогда я оценила его по достоинству. Но было уже слишком поздно.

— Поздно? Почему? — спросил Алексис.

— Потому что мы расстались, — объяснила Елизавета. — Расстались сразу же после этой ночи. Когда он заснул, я тихо оделась и незаметно ушла, не разбудив его и не попрощавшись с ним. О, если бы я тогда смогла довериться ему или хотя бы просто назвать свое имя и дать возможность увидеть лицо, все было бы по-другому! Но тогда я думала лишь о тех последствиях, которые могли бы произойти, если бы о моем ночном похождении стало кому-то известно. Я очень боялась. А тот мужчина был для меня чужим. Я не позволила ему снять с меня маску и взяла с него слово, что он оставит свои попытки узнать что-либо обо мне. Ранним утром, когда ещё все спали, я вернулась домой и незаметно прошла в свою комнату.

— И никто не обнаружил вашего отсутствия в ту ночь? — спросил Алексис.

— Ни у кого не возникло даже малейшего подозрения. Мне удалось сохранить полную тайну.

— А тот неизвестный мужчина? Вы не пытались его найти? поинтересовался Алексис.

— Я не знала ни его имени, ни то, откуда он и как попал на этот маскарад. Его лицо я видела только мельком. Найти его было почти невозможно, так же, как ему — меня.

— Как это печально! — промолвил Алексис. — Это, наверное, все равно что пройти мимо чего-то важного и не заметить этого. А потом, когда это важное окажется вне пределов досягаемости, внезапно остановиться и задаться вопросом: «Что же это было? Какое? Почему мне не удалось это распознать? Может быть, это и было счастье?»

— Все именно так, — вздохнула Елизавета.

В благодарность за его понимание она нежно ему улыбнулась и погладила его по щеке.

— Однако напрасно вы считали, что эта история заставит меня разочароваться в вас и по-другому взглянуть на жизнь, — с некоторой укоризной произнес Алексис. — Как видите, я умею понимать.

— Дело не в этой истории, — возразила Елизавета, — а в её последствиях.

— В том, что вы проявили слабость и вышли замуж за моего отца после всего того, что вы видели и что о нем узнали? — уточнил Алексис, снисходительно улыбнувшись. — Но вы были очень молоды, и вы были одна против всех. Я знаю свою бабушку, знаю, какое она имела влияние на вас.

— Дело не в твоей бабушке, — возразила Елизавета.

— Вот как!

Она немного помедлила, затем, собрав свое мужество, произнесла:

— Почти перед самым днем, на который была назначена моя свадьба с князем Ворожеевым, я обнаружила, что беременна.

— Что? — глухим голосом спросил Алексис, почувствовав, как внутри у него что-то замерло.

— Случайная ночь на маскараде со случайным мужчиной оставила след не только в моем сознании и моем сердце. Она оставила мне тебя.

— Вы хотите сказать, что я… — промолвил он и замолчал на полуфразе, не в силах продолжать.

— Богу было угодно, чтобы этот неизвестный, с которым я провела единственную ночь, стал отцом моего сына, — сказала она, вкладывая в эти слова остатки своего мужества, и добавила: — Твоим отцом.

Алексис посмотрел на неё расширенными от потрясения глазами. Все его эмоции и мысли, казалось, застыли от действия её шокирующего признания. Между матерью и сыном воцарилось молчание. Она с виноватым выражением лица наблюдала за ним и терпеливо ждала, когда он придет в себя от этого шокирующего известия и что-нибудь скажет.

— Стало быть, поэтому вы вышли замуж за князя Ворожеева, — наконец, произнес он. — Вы хотели при помощи этого брака сохранить свое доброе имя.

Его голос был спокойным и ровным. В нем не было ни упрека, ни обвинения, а какая-то глубокая грусть.

— Да, именно для того, чтобы сохранить свое доброе имя, — подтвердила Елизавета. — Если бы я отказалась от этого брака, а через какое-то время стало бы известно о моей беременности, ты не представляешь, какой бы разразился скандал. Мое имя было бы обесчещено, моя репутация — запятнана, передо мной закрылись бы двери всех приличных домов. Даже сейчас все это меня пугает, а тогда для меня это было страшнее смерти. Впрочем, я могла бы довериться своей маменьке. Она сделала бы все возможное и невозможное, чтобы избежать скандала. Она отослала бы меня куда-нибудь подальше, где я втайне от всех родила своего ребенка, а затем передала его на воспитание какой-нибудь наемной матери. Но я предпочла выйти замуж за князя Ворожеева, хранить свою тайну от всех и воспитывать тебя, как его наследника.

— И он никогда ни о чем не догадывался?

— Нет, — возразила Елизавета. — И этим я обязана его самоуверенности. Он всегда считал, что был единственным мужчиной в моей жизни. Он считал, что я не способна изменить ему с другим, даже из чувства мести, поскольку это противоречит моей природе. В его глазах я была до тошноты правильной и до глупости верной.

— И вы все это время несли груз этой тайны?

— Мне ничего другого не оставалось. Да, я, ненавидевшая ложь и лицемерие, все эти годы поддерживала уверенность своего мужа в том, что ты его сын, или, проще сказать, лгала. Ты не представляешь, как это тяжело: от страха скрывать и поневоле обманывать! Но, я и представить не могу, что было бы со мной, если бы я призналась во всем этому человеку!

— Я понимаю, — с сочувствием и грустью произнес Алексис. — Сколько же вам пришлось выстрадать, матушка!

— Поначалу я чувствовала за собой вину, — призналась она. — И чтобы как-то её загладить, я старалась быть заботливой и примерной женой. Я старалась забыть о его предательстве, о своей боли и своем разочаровании. Мне казалось, той ночью на маскараде я в полной мере расквиталась с ним за его предательство. Но помимо этого, я ещё чувствовала огромную вину перед старым князем Ворожеевым, который относился ко мне, как к родной дочери. Я хотела подарить ему настоящих наследников, но не смогла. Однако моему чувству вины и моим угрызениям совести не суждено было долго жить. Одно предательство моего мужа сменялось другим, третьим; неуважение ко мне перерастало в откровенные насмехательства; пренебрежение приобретало форму цинизма. В такие моменты я его ненавидела и считала себя полностью правой. А со смертью старого князя мое чувство вины и угрызения совести исчезли окончательно. Да, я страдала, но страдала по другой причине. Я страдала от неизвестности — оттого, что не знала, кто был тот мужчина на маскараде, и что его невозможно было найти; страдала от своего вынужденного смирения что мне приходилось молчаливо терпеть выходки своего ненавистного мужа; и ещё страдала оттого, что не могла ничего изменить.

— И все из-за меня, — с тяжелым вздохом произнес сын.

— Нет! Что ты говоришь? — возразила мать. — Если бы не ты, я не смогла бы вынести все это! У меня не хватило бы мужества и решимости, чтобы противостоять ему. Ты — смысл моей жизни. Когда мне очень плохо, я нахожу в тебе утешение. Когда грустно, ты приносишь мне радость. И так было всегда.

Алексис положил голову на её плечо, она нежно погладила его по волосам.

— Хорошо, что вы решились доверить мне эту тайну, — сказал он. Теперь мы будем нести её груз вместе.

— Нет, — резко сказала Елизавета. — Ты не понимаешь. Я рассказала тебе все это не потому, что хотела разделить с тобой этот груз. Мне известно, каково это — растить сына и не знать при этом кто его отец и как его найти. Никогда тебе такого не пожелаю.

— Тогда почему? — спросил он. — Что такого произошло, что заставило вас открыться?

— Я нашла этого человека. Нашла твоего настоящего отца. Теперь я знаю кто он и как его имя.

— Знаете как его имя? — с огромным волнением переспросил Алексис. — И вы можете мне его назвать?

— Да, — подтвердила Елизавета. — Это граф Вольшанский.

— Граф Вольшанский, — повторил Алексис. — Невероятно! Мой отец — граф Вольшанский. Тот, кто по-настоящему любит вас. Вы встретились спустя столько лет и полюбили друг друга. И открылась тайна. Даже самая бурная фантазия ничто в сравнении с этой историей — историей моего происхождения!

— Что ты сейчас чувствуешь?

— Не знаю. В моих чувствах полная неразбериха, впрочем, и в мыслях тоже. А граф? Он знает о том, что я его сын?

— У меня не хватило мужества сказать ему все сразу. Он знает только то, что я была той девушкой на маскараде. Но я обязательно ему все расскажу! И потом, я хотела прежде поговорить с тобой.

— Вы правильно сделали, — поддержал её сын.

— Ты сердишься на меня?

— Как я могу на вас сердиться! — возразил он, с сыновней нежностью обняв её за плечи.

— Но я столько лет тебя обманывала, и всех остальных! Ты считал меня самой лучшей, самой справедливой, самой честной.

— Я и теперь считаю вас самой лучшей, самой справедливой, самой честной. Ни мое уважение к вам, ни моя любовь не уменьшились. В том, что произошло, нет вашей вины. Вы стали жертвой провидения.

— Ты самый понимающий и самый чудесный сын на свете! — с восхищением и любовью произнесла Елизавета, крепко обняв его. — Когда Владимир узнает о том, что ты его сын, он будет счастлив. Он необыкновенный человек! Ты полюбишь его, милый. Все должно быть хорошо! Я это чувствую.

— Да, наверное, — задумчиво произнес он.

Его взгляд непроизвольно упал на часы. Он мягко отстранился от матери.

— Почти три часа, — сообщил он. — Вы, наверное, едва держитесь от усталости. Представляю, как вас, должно быть, утомили все эти события. А вы ещё недостаточно окрепли. Вам необходим отдых и сон.

— Вряд ли я сейчас смогу заснуть. Хочешь, я побуду с тобой?

— Нет, — возразил Алексис. — Я должен побыть один и сам во всем разобраться. Я хочу, чтобы вы крепко заснули и ни о чем не переживали. Достаточно с вас переживаний.

Поцеловав её и пожелав ей спокойной ночи, он вышел из её покоев.

Глава восемнадцатая

Елизавета не могла сомкнуть глаз. Она все время думала о сыне: как он воспринял неожиданное известие? что он чувствует? что собирается делать? Дверь его спальни была приоткрыта. Через это маленькое пространство просачивался тусклый и мерцающий свет свечи. Алексис, подобно своей матери, тоже не мог сомкнуть глаз.

Граф Вольшанский — его отец! Невероятно! Этот благородный, решительный и уважаемый человек, к которому он проникся симпатией, ещё не зная — кто он, который искренне любит его матушку, — его отец. Он должен был бы радоваться, что этот человек его отец. Но он не испытывал радости.

С одной стороны, Алексис испытывал огромное облегчение, что князь Ворожеев в действительности оказался не его отцом. Еще с детства холодная вражда между родителями болью отзывалась в его душе. В мыслях он осуждал отца за пренебрежительное отношение к матери, за легкомысленное поведение и недостойный образ жизни. Но только в мыслях! Потому что в словах или действиях пойти против отца ему не позволяло духовное благородство и дворянское воспитание. И хотя Алексис никому не признавался, но его давно тяготило, что он сын такого человека; а после того, как он узнал, что тот пытался отравить его мать, — стало для него невыносимо.

Но с другой стороны, он испытывал какую-то тяжесть, что граф Вольшанский, о существовании которого он до последнего времени не подозревал, оказался его отцом. От Алексиса требовалось немного — принять его как отца. Принять, потому что тот тоже никогда не знал о его существовании, потому что не по своей воле расстался с его матушкой, потому что любит её и потому что с ним она счастлива. Но Алексис слишком хорошо знал, что такое — принять разумом, но не принять сердцем. А сердцем принять графа Вольшанского он не мог, хотя тот и вызывал у него дружескую симпатию, восхищение, уважение и доверие.

Князь Ворожеев и граф Вольшанский. Алексис мысленно сравнил эти два образа: один образ — полная противоположность другому. Один — бесчестный, подлый, коварный, бездушный; другой — достойный, благородный, отзывчивый, понимающий. И между ними он — считающийся сыном одного, являющийся сыном другого, и не испытывающий сыновней любви ни к одному из них.

Сыновняя любовь к отцу. Это чувство вряд ли было знакомо Алексису, потому как он не испытывал к князю Ворожееву, которого все эти годы считал своим отцом, даже доли той любви и привязанности, что испытывал к матери. Однако как примерный и воспитанный сын, он относился к нему с должным почтением и преданностью. И вот, нечто подобное ему предстояло и теперь. Не испытывая сыновних чувств к графу Вольшанскому, относиться тем не менее к нему с должным почтением и преданностью. Казалось, одно лицемерие сменялось другим. И это было тяжело для Алексиса.

Алексис не заметил, как его долгие размышления постепенно сменились сном. Он проснулся в начале девятого утра. Приведя себя в порядок и одевшись, он спустился в столовую. Елизавета была уже там.

— Доброе утро, милый! — произнесла она.

— Доброе утро, матушка!

— Анфиса, поставь прибор для молодого князя, — распорядилась Елизавета.

— Князя, — усмехнулся он. — Какой я князь!

Елизавету очень задели его слова, но она сделала вид, что не обратила на них внимания. Анфиса поставила прибор и быстро удалилась, оставив своих хозяев одних. За завтраком мать и сын не перемолвились ни словом. Лишь под конец Алексис произнес:

— Матушка! Я думаю, мне необходимо уехать в деревню в наше имение на какое-то время.

— Но почему?

— Я должен разобраться в себе: в своей жизни, в своих чувствах, ответил он. — А среди размеренной и спокойной деревенской жизни на лоне природы мне будет легче это сделать. К тому же там наверняка накопилось много дел, требующих моего вмешательства. Сенокос, уборка урожая…

— Ты очень страдаешь, сынок?

— Я не страдаю, — возразил он. — Но поймите меня правильно, матушка! Я не пятилетний ребенок. Я не могу со счастливой улыбкой и распростертыми объятиями принять человека, который вдруг оказался моим отцом. Я очень уважаю графа, ценю и восхищаюсь им, но принять его как своего отца… Мне это нелегко!

— Я все понимаю, — сказала Елизавета. — Твои чувства вполне естественны. Сейчас в твоем сердце пока ещё не определилось место для графа Вольшанского. Но из-за этого ты не должен бежать!

— Я не бегу, — возразил Алексис. — Я просто хочу разобраться и привести в порядок свои мысли и эмоции.

— Что ж. Коли ты так решил, я не буду тебе перечить. Когда ты думаешь отъехать?

— Сегодня. Я хотел бы уехать до того, как вы расскажете графу правду.

— Хорошо. Я расскажу ему правду после того, как ты уедешь, — пообещала Елизавета.

В три часа по полудню Алексис был уже полностью собран в дорогу. Коляска, запряженная парой лошадей, ждала его у ворот особняка. Елизавета вышла его проводить. И в это же самое время другая коляска подъехала к воротам особняка княгини Ворожеевой. Елизавета и Алексис остановились в растерянности. Еще издали они узнали в человеке, сидящем в коляске, графа Вольшанского.

— Добрый день, граф! — приветствовал его Алексис.

Елизавета в знак приветствия кивнула головой и улыбнулась несколько напряженной улыбкой.

— Добрый день, сударь! Добрый день, Елизавета Алексеевна! — ответил тот.

Алексис вел себя с ним как обычно. Ничто в его поведении, словах или жестах не выдавало той огромной перемены по отношению к Владимиру Вольшанскому, которая произошла в его душе за последнюю ночь. Алексис был учтив, вежлив и непринужден. Во всяком случае, с виду.

— Я гляжу, вы куда-то отправляетесь, сударь? — заметил Владимир.

— Да, я отправляюсь в деревню в наше имение, — ответил Алексис. — Там накопились некоторые дела, требующие моего участия и контроля.

— Понимаю.

— И коли уж мне довелось вас встретить перед своим отъездом, граф, могу я попросить вас сделать кое-что для меня?

— Я вас слушаю.

— Я оставляю здесь самое дорогое мне существо. — Он взглянул на Елизавету. — И мне будет гораздо спокойнее, если я буду знать, что оставляю её под вашей защитой.

— Но Алексис! — возмутилась Елизавета и слегка покраснела.

— Она не так сильна, как кажется, — продолжал тот. — Она очень ранима. Ей нужна ваша забота и поддержка. Особенно сейчас.

— Ни о чем не беспокойтесь! — произнес Владимир. — Однако вам не нужно было просить меня об этом.

— А теперь, извините меня, но мне пора ехать.

Он легко запрыгнул в коляску, в которой уже находился его маленький багаж.

— С богом! — произнесла Елизавета.

Он бросил на неё оптимистический взгляд, который словно говорил: «Все должно обернуться хорошо. Иначе и быть не может».

«И он уверяет, что не бежит», — подумала Елизавета, когда коляска её сына стремительно выехала из ворот.

Владимир нежно обнял её за плечи.

— Вы огорчены его отъездом? — спросил он.

— Ему это необходимо.

— Вы ему рассказали о нас, не так ли?

Елизавета кивнула головой.

— Я очень хотел бы с ним подружиться, — после некоторой паузы произнес он. — Мне нравится ваш сын, Елизавета. Он так похож на вас. Может быть, поэтому мне так легко с ним.

Его слова приятно взволновали Елизавету. Она ближе прижалась к нему и положила голову на его плечо. На её губах сияла блаженная улыбка.

— За то время, что мы не виделись, я уже успел соскучиться, признался Владимир. — С самого утра я не находил себе места. Мне так хотелось увидеть вас. Я не выдержал этой разлуки и приехал.

— Я так рада, что вы приехали!

Он крепко обнял её и какое-то время продолжал держать в своих объятиях.

— Я должна сказать вам нечто важное, — промолвила Елизавета.

Его руки медленно выпустили её из сладкого плена.

— Что вы хотите мне сказать? — спросил он.

— Не здесь. Это не слишком подходящее место. Пойдемте.

Она привела его в гостиную и плотно закрыла дверь. Она была взволнованна и не сразу начала разговор. Владимир молча и терпеливо ждал.

— Я вчера сказала вам, — наконец, произнесла она, — что есть ещё нечто важное, что касается вас и меня.

— Да, я помню.

— Это также касается Алексиса. После той ночи на маскараде… Вернее в ту ночь на маскараде… Так случилось, что он был зачат в ту роковую ночь. Алексис — ваш и мой сын. Вы его настоящий отец, а не князь Ворожеев.

Глаза Владимира округлились от удивления. Он ожидал услышать от неё все, что угодно. Но такое!..

— Мой сын… — произнес он. — Ваш и мой… Нет, так не бывает!

— Ему сейчас девятнадцать лет, — продолжала Елизавета. — Он родился семнадцатого мая: через девять месяцев после той ночи. Когда я выходила замуж за князя Ворожеева, я уже знала о том, что беременна. Именно поэтому я и вышла замуж.

— О Боже! — прошептал он.

— Алексис ваш сын, — ещё раз повторила Елизавета, выделив слово «ваш», — можете в этом не сомневаться.

Владимир с нежностью посмотрел на нее.

— Я ничуть не сомневаюсь в ваших словах, Елизавета, — Просто все это настолько… Я даже предположить не мог о таком продолжении этой маскарадной истории.

— Ну почему? Мы же были близки. И вероятность зачатия, хоть и небольшая, но все же существовала. А вы никогда не задумывались над тем, что от этой связи у вас может быть ребенок?

— Нет, — откровенно признался Владимир. — Возможно, это прозвучит безответственно, но я над этим не задумывался. Я думал о девушке, которая завладела моим сердцем, но о том, что у неё может быть мой ребенок… Нет, об этом я не думал.

— И я, признаться, тоже об этом не задумывалась. До первых симптомов.

— Бедная моя, — с невыразимой нежностью и благоговением произнес он. Сколько же вам пришлось принести жертв, сколько выстрадать! А меня не было рядом. Смогу ли я когда-нибудь возместить вам все это?

— Возместить? — с улыбкой и со слезами счастья на глазах произнесла она. — Ну что вы такое говорите? Это мне надобно вам возмещать, то что вы долгое время были лишены великой радости — растить своего сына.

Он крепко сжал её в объятиях. Его охватило необыкновенное чувство счастья. Он словно только что осознал значение всего того, что сказала ему любимая женщина.

— Мой сын… — произнес он, и его лицо от этого слова просияло счастьем. — Плоть от плоти моей, кровь от крови. Я так мечтал об этом. И теперь… Подумать только: все это время он рос вдали от меня, а я даже не подозревал о его существовании! Мой сын… Уже такой взрослый!

— Ну, не такой уж ещё и взрослый, — возразила Елизавета, и её лицо тоже просияло счастьем. — У него ещё вся жизнь впереди. И хотя в свои юные годы он уже многое испытал, познал боль от разочарования, но это не значит, что он стал неуязвимым и ему не потребуется помощь, сильная воля и ум его отца.

— Я так хочу его увидеть! Мне нужно столько ему сказать! Как вы думаете, Елизавета, как он все это воспримет, когда узнает, что я его отец?

— Дело в том, что…

— Да я понимаю, необходимо немного подождать, — сказал Владимир. Ему, пожалуй, не следует это говорить, пока все как-то не уладится. Пока ваш брак с Ворожеевым не будет аннулирован.

— Дело в том, что он все знает.

— Как знает?

— Я ему все рассказала: и про маскарад, и про то, что вы его отец. Я рассказала ему сразу же после того, как вчера приехала от вас. У нас был долгий разговор. Я посчитала, что он должен все узнать и узнать именно от меня.

— Что ж, — сказал Владимир. — Коли вы так посчитали, значит, это правильно. Вам, как никому другому, известна душа нашего сына.

— Нашего сына, — медленно произнесла Елизавета. — Как прекрасно звучит!

— Поистине прекрасно, — согласился он. — А как он отреагировал на все это?

— Сейчас ему очень трудно, — неопределенно ответила она. — Он ещё не может прийти в себя после всех этих событий с отравлением и двоеженством. Он очень хорошо к вам относится, но он пока ещё не готов принять вас, как своего отца. На это нужно время. Но, я думаю, это обязательно произойдет, и произойдет очень скоро.

Он прижал её руку к губам и с благоговением поцеловал. Затем он посмотрел на неё теплым, нежным взглядом. Его взгляд словно проник ей в душу и освободил от последних оков тайны. Голосом, полным любви и благодарности, он произнес:

— Благодарю вас. Вы не представляете, какой огромный дар вы мне преподнесли.

Владимир пробыл у Елизаветы до самого вечера. Они откровенничали, делились впечатлениями и радовались. И все их откровения, впечатления и радости были связаны с Алексисом.

Окрыленный и воодушевленный после этой встречи, Владимир возвратился в свой особняк. Он был счастлив как никогда. Судьба не просто благоволила ему, она сделала его своим избранником, потому что только своему избраннику судьба способна преподнести такие огромные дары, как любовь женщины, которая для тебя дороже всех на свете, и сына, о котором ты так долго мечтал. Своего собственного сына — плоть от плоти, кровь от крови! Сына, у которого похожий характер, похожие способности и наклонности, сына, который является продолжением тебя самого! Владимир и раньше испытывал симпатию к Алексису, но теперь он любил его всем сердцем. И причиной этого стало одно единственное слово. Слово, которое связывало их неразрывными и прекрасными узами. И хотя Владимир понимал, что ему предстоят ещё трудности в борьбе за преподнесенные судьбой дары: нужно было добиться разрешения на брак с Елизаветой, добиться любви Алексиса и каким-то образом дать ему свое имя, но эти трудности его не страшили.

Подобно Владимиру Елизавета также чувствовала себя окрыленной и счастливой. Небывалая легкость переполняла её существо. Словно юная девушка, Елизавета закружилась в гостиной, раскинув руки в стороны, а затем побежала через комнаты в свои покои.

После долгих лет она наконец-то сбросила маску, скрывавшую огромную тайну её жизни, маску, довлевшую на неё со страшной силой и заставлявшую её поневоле обманывать.

Глава девятнадцатая

После того, как Елизавета открыла последнюю и самую важную тайну Владимиру, он больше не появлялся в её доме. Прошло три дня, а от него не было никаких известий. Обычно Владимир навещал её по любому поводу, а теперь, когда поводов появилось предостаточно, он исчез. Елизавета уже начала всерьез беспокоиться. Она даже написала ему письмо, в котором просила объяснить причину его молчания, непонятного и тягостного для нее. Однако отправить это письмо она не успела. Едва она окончила его писать, как лакей принес ей письмо от графа Вольшанского. Елизавета вскрыла конверт и прочла:

«Моя самая дорогая, нежно любимая и милая моему сердцу Елизавета! Надеюсь, мое обращение не покажется вам немного дерзким и несвоевременным. Мне безумно захотелось назвать вас своей и осыпать вас теплыми и прекрасными словами, коих вы заслуживаете. Простите, ежели вызвал ваше недовольство. Однако какой-то внутренний голос подсказывает мне, что вы ничуть не сердитесь на меня, а даже, наоборот. Я словно вижу, как улыбаются ваши губы нежной и трогательной улыбкой, как сияют ваши глаза, когда вы читаете эти строки. На вашем лице нет и следа недовольства, так же как в моих словах нет дерзости, ибо самые прекрасные порывы нашей души нельзя считать дерзостью. Я счастлив, окрылен и влюблен! Я все более и более осознаю, как это необыкновенно, удивительно и прекрасно, — что с нами произошло много лет назад и что происходит теперь! Однако мое счастье так хрупко и неопределенно. Вернее — наше счастье, ибо теперь мы — единое целое. И я должен сделать все возможное, чтобы обезопасить это хрупкое и неопределенное, но такое дорогое счастье. Именно поэтому мне необходимо на некоторое время покинуть вас. Покинуть, чтобы потом навсегда обрести: вас и нашего сына. По этим словам вы, наверное, догадываетесь, куда устремлены мои намерения. Я желаю, чтобы вы и наш сын носили мое имя. На данный момент я имею весьма смутное представление, как это можно сделать. Здесь в Петербурге я обращался к некоторым влиятельным и сведущим в данной области персонам, однако их влияний и сведений оказалось недостаточно. Кроме того, мне необходимо уладить ряд дел, так или иначе связанных с предстоящими изменениями в моей жизни. Я думаю, вы меня понимаете.

Искренне ваш, граф Владимир Вольшанский.

P.S. Простите меня за трехдневное молчание, которое было вызвано уважительными причинами, иначе его никогда не было бы».

Прочитав письмо, Елизавета прижала его к сердцу. На её губах светилась нежная и счастливая улыбка.

— Как он бесподобен, мил и очарователен! — восторженно произнесла она. — И как я его люблю!

А между тем это «некоторое время», о котором говорил в письме Владимир Вольшанский, растянулось на целый месяц. Этот месяц по сравнению с двумя предыдущими, бурными и насыщенными всевозможными событиями, показался Елизавете застойным и монотонным. И действительно, после резких перемен, полностью перевернувших её жизнь, наступило столь же резкое затишье. С одной стороны, подобное затишье было необходимо Елизавете, чтобы отдохнуть от событий, привести в порядок свои мысли, восстановить нормальное течение жизни, а с другой стороны, весьма резкий переход от перемен к затишью подготовил благоприятную среду для душевной апатии. Елизавету охватывали разные и совершенно противоречивые чувства: надежда, обновление и радость или же внутренняя пустота, одиночество и неуверенность.

Алексис по-прежнему оставался в деревне. Он регулярно посылал Елизавете письма, а она регулярно на них отвечала. В одном из первых писем она поведала сыну о своем разговоре с Владимиром Вольшанским, о том разговоре, в котором сделала важное признание. При этом она не преминула отметить, как обрадовался Владимир, узнав, что он его сын. Елизавета заметила, что её сын в своих письмах старается избегать упоминания имени графа Владимира Вольшанского и всего, что связано с маскарадной историей и его происхождением. Алексис писал о хозяйственных делах, об объемах урожая, о полученных доходах, о своем досуге, но ни слова о том, чего более всего интересовало Елизавету. И хотя она на него не оказывала давления, однако нельзя сказать, что подобный уход от столь важной темы её не беспокоил.

Кроме всего прочего, дело о преступлении её пока ещё супруга князя Ворожеева было передано на ревизию в сенат[28] и обещало задержаться там на неопределенный срок. На Елизавету, как на супругу, свалились все его имущественные дела. Они находились в таком беспорядке, что ей требовалось корпеть над ними целые дни напролет, разбирая долговые расписки, закладные, документы о совершенных сделках, приобретенные банковские облигации, записывая все данные в расходной книге и подсчитывая стоимость имущества.

По решению суда Ворожеев обязан был возместить Полине Солевиной все то, что он когда-то у неё украл. Для этого необходимо было определить хотя бы приблизительно размер состояния Солевина и получаемый им доход от торговли на тот период. Проделать кропотливую работу по изучению частично сохранившихся документов хоть и выпало не на Елизавету, но ей достаточно от этого перепало.

Таким образом, Елизавета, замкнувшись в своем доме и почти никуда не выезжая, погруженная в скучные и неприятные дела, чередуемые с душевной апатией, размышлениями, редкими визитами Корнаева и ещё более редкими визитами матери, провела этот бессобытийный месяц вдали от сына и любимого человека.

Владимир появился в доме Елизаветы неожиданно. Она сидела за письменным столом в своем кабинете, когда вошел лакей и сообщил:

— Ваше сиятельство, к вам их сиятельство граф Вольшанский пожаловали. Прикажите принять?

На губах Елизаветы от столь приятного известия засветилась радостная улыбка. Подобно невольнице, перед которой только что распахнулись двери темницы, Елизавета выпорхнула из своего кабинета и побежала навстречу Владимиру. Он ожидал её в передней, медленно похаживая.

— Как же долго вы отсутствовали! — воскликнула она, и в её голосе прозвучал легкий упрек, перемешанный с радостью.

— Вы не представляете, как мне приятно, что вы меня так встречаете, произнес он.

— Я рада вас видеть! Но пойдемте в гостиную. Негоже моему будущему супругу оставаться в передней, словно посыльному. Я собираюсь засыпать вас вопросами. И потребовать от вас объяснения.

Она взяла его за руку и повела за собой в гостиную. Она усадила его в кресло, позвала лакея и распорядилась, чтобы для неё и графа Вольшанского принесли чай, сладости и какое-нибудь легкое угощение. К кофе у неё с некоторого времени пропала охота, да у Владимира с этим напитком ассоциировались неприятные воспоминания. Оставшись с Владимиром наедине, Елизавета как можно ближе придвинулась к нему.

— Итак, — произнесла она, устремив на него свой шутливо-строгий взгляд.

— Ежели вы будете на меня так пронзительно смотреть, — с улыбкой произнес Владимир, — сомневаюсь, что смогу дать какие-либо объяснения.

— Хорошо, не буду так смотреть, — согласилась Елизавета.

— Прежде всего, должен вам сказать, — начал Владимир, — мне удалось выяснить, что надлежит сделать, чтобы Алексис носил мое имя. Это не так сложно, как я вначале предполагал.

— Да? — удивилась Елизавета.

— Однако все, на первый взгляд, несложное нередко за собой скрывает определенные трудности. Сие применимо к данному случаю.

— Объясните, пожалуйста.

— Существуют довольно простые способы признания незаконнорожденных детей. Лучший из них, на мой взгляд, это жениться на матери ребенка и, соответственно, дать ей и ему свое имя. Возможно также, официально объявить во всеуслышание о нем, как о своем сыне и наследнике. Однако у столь простых способов имеются трудности. Я не могу на вас жениться, потому как вы все ещё являетесь супругой другого человека. И я не могу признать официально своего сына, потому как он считается сыном другого человека.

— Преступника, имя которого обесчещено, — прибавила Елизавета.

— И, тем не менее, для всего света, как это ни прискорбно для меня, этот человек — отец моего сына. И я не знаю, как это изменить. И потом, признав своего сына, я запятнаю вашу репутацию, Елизавета. А я не могу этого допустить. Это какой-то лабиринт, у которого имеется вход, но не имеется выхода.

Во время их разговора бесшумно вошел лакей с наполненным подносом. Он расставил десертные приборы, сладости и угощения, после чего, произнеся: «Извольте откушать, ваши сиятельства», удалился.

— Не огорчайтесь, Владимир, — произнесла Елизавета. — Ведь не вечно же так будет. Однажды все изменится. Нужно только подождать. Я понимаю, для вас, как и для любого мужчины, нет ничего важнее появления сына, о котором вы так долго мечтали, единственного наследника и продолжателя рода. Ваше желание объявить всем о нем, вполне понятно. Но вы забываете, что помимо вашего желания, есть ещё желание Алексиса. И с ним нельзя не считаться. И все же самое главное — не в том, чтобы свет считал Алексиса вашим сыном, а чтобы он сам так считал.

— Да, это правда, — согласился Владимир. — Мой сын — не малолетний ребенок, а взрослый молодой человек с собственными взглядами и суждениями. И я, увы, не имею ни влияния на него, ни родительской власти над ним, ни права на его любовь. Конечно, все это не придет, едва только он станет носить мою фамилию. Но мне хотелось бы, в тот день, когда он примет меня, и я смогу заключить его в свои объятия, предложить ему все то, чего он был лишен долгие годы. Вы не должны думать, Елизавета, будто все это я делаю ради собственных амбиций! Для меня, прежде всего, важны интересы моего сына. Я никогда не стал бы ничего предпринимать, не посоветовавшись с ним и с вами.

— Я в этом ничуть не сомневаюсь, — сказала она. — Однако пойдемте пить чай.

— Пойдемте, — ответил он на её приглашение.

За чаем их разговор переключился на другую тему. Елизавета принялась рассказывать о всех событиях, происшедших за последний месяц: о том, что имущество Ворожеева временно перешло под её опеку; о том, что на неё свалился огромный объем дел; о том, что его оставшееся состояние, часть или все целиком, должно перейти Полине Солевиной. Она также рассказала ему о письмах Алексиса, о своем волнительном ожидании известий, касающихся её развода, и даже об одолевавшей её временами апатии. Владимир внимательно её слушал, как способен слушать только любящий человек, для которого даже мельчайшее событие жизни любимой имеет большое значение.

Глава двадцатая

Елизавета держала в руках заветный документ, свидетельствующий о том, что князь Дмитрий Кириллович Ворожеев более не является её супругом.

Наконец-то она свободна! Она закрыла глаза и перед ней пронеслась её жизнь в этом ненавистном браке: все её обиды, разочарования, слезы и унижения. Некоторые неприятные и скверные эпизоды её жизни восстали из руин прошлого и обратили на неё свои отвратительные лики. Но если раньше подобные лики вызывали у неё боль и обиду, то сейчас — месть.

Сколько же боли причинил ей этот человек! И эта боль не давала ей покоя. Желание отомстить на протяжении долгих лет не покидало Елизавету. И хотя ей удалось возвыситься над своим мужем и даже подчинить его, но в своей мести она не чувствовала себя полностью удовлетворенной. Ей хотелось растоптать его так, как он всегда топтал её.

В суровых и мрачных стенах следственного изолятора в комнате для посещений Елизавета ожидала своего бывшего супруга, чтобы сообщить ему то, что она скрывала от него все годы их брака.

В сопровождении конвоя Ворожеева привели в камеру для посещений и посадили напротив Елизаветы. Затем по просьбе Елизаветы конвоиры удалились, оставив наедине двух непримиримых врагов, которых разделяла железная решетка. Для арестанта Ворожеев выглядел не так плохо, как ожидала Елизавета. Ни следов страданий, ни бледности на его лице она не обнаружила. Мало того, едва он увидел её, как его лицо расплылось в улыбке насмешливой и шутовской, которая была так ненавистна Елизавете.

— Bonjour, mon epouse chere[29], - своим обычным насмешливым тоном приветствовал он её. — Вы пришли навестить меня в этом грязном и отвратительном месте? Как это мило с вашей стороны! Я тронут!

— К моему великому счастью, я уже не ваша супруга, — надменно произнесла она. — И вот документ, свидетельствующий об этом.

— Comme cela malhonnetement et perfidement![30] — упрекнул её он, скорчив презрительную гримасу. — Стоило мне попасть в беду, как вы немедленно воспользовались этим. Вы бросили меня на произвол судьбы в этом грязном и отвратительном месте. Вместо того, чтобы поддерживать меня в моем, точнее — в нашем несчастье, как того нам велит супружеский долг, вы подло отреклись от меня. Куда девалась ваша честность и порядочность, моя обожаемая Эльза, я уже не говорю о простом христианском милосердии?

— Кто мне читает нравоучения о честности и порядочности? — возмутилась она. — Двоеженец, мошенник, вор и душегуб!

— Вы не должны верить всем этим гадостям, в которых меня обвиняют, сделав невинное лицо, произнес он. — Я невиновен. Меня незаслуженно отправляют на каторгу.

— Каторга — это самая малость, которую ты заслуживаешь за то зло, что ты причинил другим. Тяжелая работа, суровые условия жизни пойдут тебе на пользу. Однако я пришла сюда не затем, чтобы позлорадствовать или посмеяться. Хотя ты всегда смеялся надо мной, словно над глупым и ничтожным созданием, и сейчас мне представилась возможность ответить тебе тем же, но я этого делать не буду.

— А зачем же вы пришли, моя обожаемая Эльза, позвольте полюбопытствовать?

— Затем, чтобы сообщить тебе нечто, о чем ты даже не подозреваешь.

— Как интересно! Нечто, о чем я даже не подозреваю. Что же это такое? Я прямо весь сгораю от любопытства!

— Насмешничаешь! Что ж, смейся! Пока. Потому что после, когда я сообщу тебе это, ты вряд ли сможешь смеяться.

— Я ещё больше сгораю от любопытства! Сообщи же мне скорей!

— Ты всегда считал меня до тошноты правильной, — начала Елизавета. Ты называл меня «святошей» и при этом кисло кривил губы. Ты без всякого зазрения совести нередко повторял мне, что как женщина и как мать я никуда не годна. Ты не скрывал от меня свои любовные похождения. Более того, иногда ты словно нарочно при мне упоминал о них, демонстрируя тем самым свое пренебрежительное отношение ко мне. Ты ни во что меня не ставил, смеялся надо мной, топтал мою душу, а я страдала от этого. Ты причинял мне боль, но самое отвратительное, что моя боль приносила тебе наслаждение!

— О, моя драгоценная Эльза, — демонстративно зевнул Ворожеев. — Какая отменная проповедь! Только не надо её продолжать, ибо её суть я уже уловил. Я был для тебя плохим мужем. Каюсь!

— Ты считал и, пожалуй, до сих пор считаешь, что я была тебе верна, хоть и ненавидела тебя, — продолжала Елизавета, не обращая внимания на его ехидство. — И ты даже не подозреваешь о том, что в моей жизни был другой мужчина. И не просто был! В его объятиях я испытала истинное наслаждение. Именно от этого мужчины я родила Алексиса.

Громкий хохот Ворожеева прервал её.

— Что за чушь! — пренебрежительно фыркнул он. — Какой блеф! Ты пытаешься уверить меня, что Алексис не мой сын?

— Я не пытаюсь уверить, — без тени смятения заявила она, — потому что так оно и есть. Он не твой сын!

— Он родился через девять месяцев после нашего брака. А в то время ты меня любила и всегда была при мне.

— Если ты хорошо посчитаешь, то обнаружишь, что он родился не через девять месяцев, а через восемь.

— И что это значит? — вызывающе спросил Ворожеев.

Елизавета почувствовала, что в нем закипает гнев. И это принесло ей наслаждение.

— А то, что он был зачат до нашего брака, — спокойно заявила она, другим мужчиной.

— Вздор! Не было никакого другого мужчины! И тем более до нашего брака. Ты забыла, что до нашего брака ты воспитывалась в Смольном институте? А там не было никаких мужчин. Другой мужчина! Какая чушь! Да ты даже на расстояние пушечного выстрела не приближалась к мужчине! А коли приближалась, то в присутствии своей маменьки — этой старой интриганки, которая меня сюда засадила! А восемь месяцев — это ничего не значит! Дети иногда рождаются раньше срока.

— Но не в этом случае, — возразила Елизавета.

— Однако позволь, моя дорогая Эльза, но ты была девственницей в нашу первую брачную ночь! — отчаянно отбивался он. — Я это точно помню!

— А ты помнишь, в каком был состоянии в нашу первую брачную ночь? парировала она. — Если нет, то я тебе напомню. Ты был пьян. Ты грубо и бесцеремонно овладел мной и уснул мертвецким сном. Это было достойно грязного, похотливого самца, а не дворянина высокого происхождения.

— В каком бы я ни был состоянии, я бы обнаружил, что до меня тебя уже кто-то лишил невинности. Я знаю в этом толк. У меня было много женщин!

— Но ты ничего не обнаружил.

— Ты лжешь!

— Я познакомилась с тем мужчиной на… — продолжала Елизавета представлять ему новые факты его лжеотцовства. — Впрочем, неважно где именно и при каких обстоятельствах я познакомилась с тем мужчиной. Важно, что он сумел очаровать меня настолько, что я в тот же вечер нашего знакомства ему отдалась. Маменька, разумеется, ничего об этом не знала и не знает до сих пор. Это обстоятельство свершилось в таком месте, куда она ни за что не дозволила бы мне пойти. Я пробралась туда тайно. Я вышла из дома поздно вечером, а вернулась только рано утром. Я была очень осторожна. Никому даже не пришло в голову, что я не ночевала дома.

— Пробралась тайно, говоришь? В какое-то запретное место? — с недоверчивой ухмылкой принялся уточнять он. — И там отдалась кому-то в первый же вечер знакомства? И старая интриганка ничего об этом не знала? Я не настолько идиот, чтобы в это поверить!

— Еще какой идиот! — презрительно усмехнулась Елизавета. — К тому же рогоносец! И хотя у тебя одни рога, но зато какие! Крепкие и тяжелые. Такие рога стоят сотни моих!

— У тебя ничего не выйдет! — из последних сил сохраняя невозмутимость, произнес Ворожеев.

— Когда-то ты тоже считал, что у меня ничего не выйдет с разводом, напомнила Елизавета. — И вот, я разведена.

— Это совсем другое. К тому же, тебе помогли обстоятельства. Эльза, ну перестань нести этот нелепый бред! Я же хорошо тебя знаю. Ты никогда не сделала бы того, о чем говоришь!

— Возможно! — резко ответила Елизавета. — И даже наверняка я бы этого не сделала! Но я была в глубоком отчаянии! Я узнала, какой ты есть на самом деле. Что ты не тот обходительный и влюбленный человек, окруживший меня своим вниманием, а бессовестный лицемер и распущенный мерзавец. Более того, я увидела собственными глазами тебя в борделе со шлюхой! Есть от чего прийти в отчаяние! А в порыве отчаяния человек способен сделать даже то, на что, казалось бы, он не способен. И потом, тот мужчина был таким внимательным, нежным, заботливым. А мне тогда это было так необходимо!

— Ты лжешь!

— Как думаешь, почему я вышла за тебя замуж? Если ты сейчас пороешься в своей памяти, то, возможно, вспомнишь, что примерно за месяц до нашей свадьбы я вдруг стала как-то странно себя вести. Я отказывалась видеться с тобой и даже чуть было не расторгла нашу помолвку. А потом перед самой свадьбой неожиданно переменилась. Дело в том, что я обнаружила, что беременна. Ну, сам понимаешь, дело весьма щекотливое. Оно затрагивало мою честь, да и не только честь, но и мое будущее. И нужно было как-то выкручиваться. О том мужчине я ничего не знала. И тогда мне пришлось выйти замуж за тебя. А как иначе я могла скрыть свое ночное похождение?

— Грязная потаскуха! — вне себя от ярости воскликнул Ворожеев.

— По сей бурной реакции, я могу судить, что ты начинаешь мне верить, с нотками ехидства произнесла Елизавета.

— Нет! Я не верю ни единому твоему слову! — возразил он, стараясь не признавать свое поражение. — Все это блеф! И меня он выводит из себя!

— А ведь Алексис совсем не похож на тебя: ни внешностью, ни характером, ни повадками. И ты сам не раз признавал это.

— Он полное твое подобие, — с ненавистью произнес он. — Ты сделала его под стать себе.

— Если бы он, действительно, был твоим сыном, не думаю, что мне удалось бы сделать его таким, какой он есть сейчас. Твои качества все равно рано или поздно дали о себе знать. А теперь, поразмысли над тем, что я тебе сейчас рассказала. Сопоставь все факты. Хотя, я думаю, в душе ты уже понял, что Алексис не твой сын, только не желаешь открыто признать это.

— Дрянь! Мерзкая потаскуха! Как я тебя ненавижу! — трясясь от ярости, закричал он.

— Это чувство полностью взаимно! — сохраняя хладнокровие, несмотря на его оскорбления, ответила она.

— Ты пожалеешь об этом! Ты заплатишь мне за все! Моя каторга не вечна. Однажды я вернусь. И тогда берегись! Вы все мне заплатите! И эта старая интриганка, и эта дурочка Солевина, возомнившая из себя ровню мне, и этот твой адвокатишка, но больше других — ты!

На его громкие, угрожающие крики вбежали конвоиры. Они схватили его с двух сторон и заломили ему руки за спину. Сквозь железную решетку его бывшая супруга наблюдала за этой сценой. Внешне Елизавета казалась спокойной, но внутри неё осело какое-то жуткое ощущение от всей этой обстановки, от угроз и криков. Она подумала, что однажды этот человек, действительно, вернется, и что в своей мести он способен быть поистине ужасным. Он она тут же постаралась отбросить эти мысли, заменив их другими: вряд ли что-то существенное против неё и её семьи способен сделать бывший каторжанин, лишенный всех прав состояния, и потом, он вернется ещё нескоро.

Елизавета не заметила, как к ней подошел Корнаев и спросил:

— Вы в порядке, сударыня?

— Да, я в порядке, — ответила она. — Князь немного разбушевался. Выражает свое недовольство мной. Пойдемте отсюда, господин Корнаев.

Они вышли из камеры для посещений и направились по коридору. До них донесся дикий вопль Ворожеева, переполненный гневом и ненавистью. Странное чувство охватило Елизавету, когда она услышала этот вопль. Этот вопль словно очистил её от всей той грязи, которой Ворожеев обливал её на протяжении долгих лет супружества. В её глазах засветилось торжество, а на губах заиграла легкая победная улыбка.

Глава двадцать первая

Шалуевское имение, принадлежащее Елизавете и её сыну Алексису, было расположено в благоприятном черноземном районе. Это было красивое и спокойное место. С одной стороны, поля, засеянные клевером, маком и овощными культурами; с другой, березово-осиновый лес; и внутри этого леса, ревниво спрятанное от посторонних глаз, удивительно чистое озеро.

Что касается непосредственно особняка, то это было светло-серое здание, построенное ещё во времена Екатерины II, и с тех пор почти не подвергшееся каким-либо архитектурным изменениям. Здание сумело полностью сохранить стиль своего времени, не смешав его ни с ампиром, особо модным в начале девятнадцатого века, ни с готикой 30-х годов, ни с какими-либо другими входящими в моду стилями. И хотя здание с момента постройки не подвергалось реконструкции или капитальному ремонту, оно находилось в довольно нормальном состоянии, что свидетельствовало об аккуратности его хозяев.

Алексис любил приезжать в имение, особенно летом. И любому, кто хоть сколько-нибудь ценит очарование природы, чистый воздух и деревенскую отрешенность, было бы понятно — почему. Но на этот раз он задержался в имении на довольно продолжительное время. Уже стояла поздняя осень. Урожай был весь собран, трава скошена, вода в озере день ото дня становилась все холоднее, да и погода была такая, что только в особняке у камина просиживать.

Именно в описываемую пору Елизавета и Владимир приехали в имение с целью увидеть своего сына. С того времени, как Алексис узнал, что граф Владимир Елисеевич Вольшанский его отец, а граф Вольшанский узнал, что Алексис Ворожеев его сын, прошло около трех месяцев. Но отец и сын так и не имели возможности поговорить друг с другом по душам.

Алексис радушно встретил дорогих гостей. Он горячо обнял Елизавету и дружелюбно улыбнулся Владимиру.

— Матушка, как я рад вас видеть! Добро пожаловать в наше имение!

Алексис немного смутился. Он не знал, как теперь следует обращаться к графу Вольшанскому. Он не мог обратиться к нему как прежде — «граф», и в то же время не мог сказать ему — «отец». И поэтому, он решил для себя первое время пока обойтись без обращения.

— Как тебе живется в имении? — поинтересовалась Елизавета.

— Неплохо, — ответил Алексис. — Спокойно и умиротворенно. Вот, на досуге занимаюсь чтением. Последнее время увлекся античной и современной философией. Впервые для себя обнаружил, что в ней много занимательного. А что у вас?

— У нас для тебя новость, — сообщила Елизавета, и её лицо при этом осветилось радостью. — Через пять дней состоится наше венчание.

— Вот как! Я очень рад за вас!

— Церемония будет очень скромной, — продолжала она. — Для всех наше венчание — тайна. Я не сообщила ничего твоей бабушке. Я опасаюсь, если она узнает, то непременно попытается что-то сделать, чтобы помешать этому венчанию. Никто из прислуги даже об этом не знает.

— Пожалуй, это правильно, — согласился Алексис. — Если бабушка узнает о венчании, то еще, не приведи Господь, ворвется в церковь со свитой и потребует прекратить церемонию, или задумает похищение. От неё можно всего ожидать!

— И ещё мы боимся недовольства со стороны духовного ведомства, прибавила она. — Ведь я только что развелась, и вот — снова под венец. Любой шум может все разрушить.

— Это верно.

— И хотя наше венчание будет напоминать скорее какой-то ритуальный обряд, нежели истинное венчание, — подытожила она, — но оно очень важно для нас. И мы хотели бы, чтобы ты присутствовал на нем.

— Если для вас это важно, то важно и для меня, — ответил Алексис.

— Благодарю тебя, милый. А теперь, с тобой бы хотел поговорить…

Подобно своему сыну Елизавета так же смутилась, не зная, что ей следует в данной ситуации сказать: «твой отец» или «граф Вольшанский». И подобно своему сыну она решила ничего не говорить. Она подвела отца и сына друг к другу и торжественной интонацией голоса, которую несколько смягчили нежные нотки, произнесла:

— Я думаю, вам нужно многое сказать друг другу. А я пока ненадолго вас оставлю.

Она ушла, оставив отца и сына наедине друг с другом. Алексис жестом предложил Владимиру присесть на диван, расположенный напротив камина. Владимир присел на один край, Алексис — на другой. Некоторое время они молчали, затем Владимир первый произнес:

— Никогда не думал, что со мной такое может случиться! Вдруг после стольких лет узнать о том, что у тебя есть сын, да ещё такой взрослый. Для меня это было огромной неожиданностью! Впрочем, для вас было не менее неожиданно узнать, что вы не сын князя Ворожеева!

— Да, это было неожиданно.

— Мы были разлучены при таких обстоятельствах, в которых нельзя никого винить.

— Я все знаю, — сказал Алексис. — И я никого не виню.

Владимир с восхищением и нежностью посмотрел на него.

— Ты замечательный! — произнес он. — Ты не возражаешь, если я буду обращаться к тебе на «ты»?

— Разумеется, не возражаю. Вы же мой…

— Твой отец, — произнес за него тот.

— Да.

— Я всегда мечтал о таком сыне, — откровенно признался Владимир. — Я очень рад, что все так сложилось. Я рад, что ты мой сын! Мою радость омрачает лишь то, что я не знал тебя раньше.

— У вас все так легко и просто, — с какой-то печалью сказал Алексис.

— А у тебя, как я понял, все очень сложно, — заметил Владимир. — И я тебя понимаю. Наверное, все так и должно быть.

— Понимаете? — с недоверием произнес Алексис. — Как вы можете понимать, то что я сам не понимаю?

— Видишь ли, Алексис, любовь родителей несколько отличается от любви детей, — объяснил Владимир. — Родительская любовь появляется тогда, когда появляется на свет их ребенок. И даже ещё раньше. Он ещё не появился на свет, а его уже любят. Любят, потому что он продолжение их, часть их, потому что он несет в себе радость и по многим другим причинам. Любовь детей же появляется тогда, когда их окружают заботой, теплом, вниманием. Я люблю тебя, потому что ты мой сын. Впрочем, ещё до того, как я узнал, что ты мой сын, я испытывал к тебе большую симпатию. И я не раз говорил об этом Елизавета. А когда я узнал, что ты мой сын, со мной произошло что-то необыкновенное и прекрасное. Но для того, чтобы с тобой произошло подобное, я должен стать для тебя хорошим отцом.

— Пожалуй, это так, — согласился Алексис. — Однако это ещё не самая большая сложность.

— Какая же тогда самая большая?

— Я никогда не любил князя Ворожеева, — признался Алексис. — И я часто испытывал угрызения совести по этому поводу. Как благородный человек я считал, что не любить родного отца — значит не любить род, от которого ты происходишь, не уважать своих предков. Вам известно, какое значение имеет для любого дворянина понятие «род»? Огромное. В нем заключается смысл его дворянского происхождения. Для меня все это тоже имело огромное значение. Возможно, этим объясняется то, что я проявлял до последнего времени почтительность по отношению к князю Ворожееву. Но в душе я часто осуждал его, злился на него. Иными словами, я чувствовал одно, я вел себя по-другому. И мне от этого было скверно. И теперь нечто похожее происходит в моей душе.

Алексис виновато опустил глаза.

— Продолжай, — произнес Владимир. — Я тебя внимательно слушаю.

— Теперь, как выяснилось, у меня другой отец. Следовательно, я происхожу от другого рода, у меня другие предки, другие корни, и я должен их любить и почитать. Но все это мне совершенно незнакомо! Если раньше я должен был почитать то, что мне не нравилось, чем я не мог гордиться и восхищаться, то теперь я должен почитать то, что мне незнакомо и чуждо. В этом есть нечто похожее! Вы не находите?

— Нахожу, — согласился Владимир.

— Я чувствую себя так скверно!

— То что ты чувствуешь, вполне естественно, — с нежной отеческой улыбкой произнес Владимир. — Любой бы в подобной ситуации чувствовал себя так же. И не нужно винить себя!

— Здесь не только чувство вины. Меня будто бы чья-то могущественная рука переметнула на другую сторону. И я, как подчиненное ей существо, должен принять эту другую сторону, словно свою собственную.

— А твоя душа противится её принять?

— Моя душа не противится её принять, — возразил Алексис. — Моя душа противится подчинению. В общем, все смешалось. И я сам не могу в этом разобраться да и, пожалуй, объяснить как следует, не могу.

Владимир всерьез задумался над словами сына.

— Я хотел бы дать тебе один совет, — произнес Владимир. — Возможно, я слишком тороплюсь взять на себя роль, которую пока ещё не заслужил. И все же я возьму её на себя. Алексис, запомни хорошо: никто не должен заставлять себя любить кого-то или что-то. Любовь — это чувство, которое возникает само. И если этого чувства нет, в том не твоя вина. То же касается уважения, восхищения и других чувств, которые возникают в нашей душе без нашей воли. Ты говоришь, что испытывал угрызения совести. А за что? За то что, твоя душа не подчинялась каким-то общепринятым нормам?

— Пожалуй, да, — ответил Алексис и опустил глаза.

— Нельзя испытывать угрызения совести оттого, что в твоем сердце нет любви или восхищения. Можно испытывать угрызения от каких-то своих действий или поступков, но не от своих чувств. Стало быть, твои угрызения совести неуместны, ни ранее, ни тем более сейчас.

Алексис выслушал его и улыбнулся. Его улыбка приятно взволновала Владимира, — ничто так красноречиво не способно было сказать о возникшем расположении сына к нему, как эта дружелюбная и светлая улыбка.

— Как удивительно! — с восторгом и восхищением сказал Алексис. — Вы сейчас будто проникли в мою душу, сумели разобраться в моих переживаниях и даже прогнать их. Вы будто знаете меня так же хорошо, как самого себя.

— Ну, в этом нет ничего удивительного. Ведь ты — это часть меня.

— Верно.

— Я хочу, чтобы ты знал, — приняв серьезное выражение лица, сказал Владимир, — что всегда и во всем можешь рассчитывать на мое участие и мою помощь. Все свои переживания, тайны можешь смело доверять мне. Конечно, у тебя есть твоя матушка, с которой у тебя более доверительные и теплые отношения, которая лучше знает и понимает тебя. И все же существуют такие переживания и тайны, которые более понятны мужчине, нежели женщине, либо о которых иногда трудно поведать женщине из определенных соображений. Мне будет очень приятно, если ты обратишься ко мне.

— Я обязательно обращусь! — заверил его Алексис.

Владимир взял руку сына и с благодарностью пожал её.

— Благодарю тебя! — произнес он.

— Но что я такого сделал? — удивился Алексис.

— Ты позволил мне войти в твою жизнь. Это именно то, чего я желал. А все остальное, о чем мы с тобой говорили: любовь, уважение, преданность придут своим чередом. Во всяком случае, я надеюсь на это и буду стремиться к этому.

— Мне стало так легко после разговора с вами! — признался Алексис.

— Это заметно по твоему лицу. И я этому очень рад.

— Пойдемте, сообщим матушке, что мы поладили, — предложил Алексис. Пусть она не тревожится.

— Пойдем.

Они вышли из каминной комнаты с радостными лицами. Когда они проходили через холл, Алексис откровенно сказал отцу:

— А все-таки хорошо, что вы женитесь на моей матушке! Хорошо не только потому, что с вами она обретет счастье и радость. Хотя, это, конечно, самое главное. А хорошо ещё и потому, что мы с вами теперь станем одной семьей.

— Да, это очень хорошо! — согласился тот. — Это не просто хорошо, это прекрасно, замечательно! Я не перестаю благодарить Бога за то, что у меня появились вы!

Услышав их голоса, Елизавета вышла навстречу. Ее лицо осветилось счастьем при виде двух дорогих ей мужчин в прекрасном настроении. По их настроению несложно было догадаться, что они достигли первого взаимопонимания.

— Приятно видеть вас такими! — сказала Елизавета. — А теперь прошу вас пожаловать в столовую. Через несколько минут подадут горячий обед. Правда на обед будет не изысканное кушанье, а простые деревенские щи. А после чай с ватрушками и вареньем.

— Я так соскучился по простой деревенской пище! — сказал Владимир. — В деревенской трапезе есть своя прелесть. Беседы у самовара за чаем с вареньем проникнуты каким-то домашним теплом и уютом. Вы не находите?

— Я с вами согласен! — поддержал Алексис. — Мне, вообще, более по душе деревенская простота, нежели блеск и вычурность света.

— Что весьма нетипично для человека твоего возраста и происхождения, заметила Елизавета. — А что касается меня, не скажу, что мне более по душе деревенская простота, но я согласна, что беседы у самовара проникнуты теплом и уютом. Особенно со сдобными ватрушками, только что вынутыми из печи.

Эта обеденная деревенская трапеза получилась именно такой, какой обещала быть и какой представлялась в воображении каждого из её участников: теплой, уютной и простой. Каждый внес в неё частицу своей души, а получил понимание и счастье. Она положила начало добрым, дружественным отношениям этой начинающейся зарождаться семьи.

Глава двадцать вторая

В маленькой церквушке, расположенной в нескольких верстах от имения графа Вольшанского происходил священный обряд венчания Елизаветы и Владимира. Обряд был тайным и скромным: без единого намека на роскошь. Его вполне можно было назвать мрачным, если бы не светящиеся счастьем лица жениха и невесты. Кроме счастливой пары, священника, адвоката Елизаветы господина Корнаева и друга графа Вольшанского Василия Узорова в церкви больше никого не было. Однако вскоре после начала церемонии появился ещё один человек. Это был Алексис. Он неслышно вошел в церковь и остановился чуть поодаль от своих венчающихся родителей.

Церемония подходила к завершению. Елизавета и Владимир повернулись лицом друг к другу, чтобы надеть друг другу кольца. Взгляд Елизаветы случайно упал на Алексиса. Ее лицо расцвело в радостной улыбке при виде сына. От волнения и неожиданности её рука вздрогнула в руке жениха, когда он надевал кольцо.

— Что с вами, любовь моя? — вполголоса спросил он.

— Он здесь. Он пришел.

Владимир посмотрел туда, куда был направлен её взгляд, и увидел Алексиса. Алексис приветственно улыбнулся ему. Владимир ответил ему такой же улыбкой.

— Я в этом не сомневался! — сказал он Елизавете. — Он не мог омрачить такой день своим отсутствием.

Наконец, церемония была окончена.

Алексис подошел к родителям.

— Как я рада тебя видеть! — сказала ему Елизавета, крепко обнимая его.

— Мы оба рады! — поправил Владимир.

— Я уже боялась, что ты не придешь, — призналась Елизавета.

— Как я мог не прийти! — возмутился Алексис. — Правда, я немного опоздал к началу, зато не пропустил самое главное. Я бы мог объяснить причину моего опоздания, но, мне кажется, момент для этого не подходящий, да и место тоже. Надеюсь, вы не в обиде на меня?

— Не в обиде! — в один голос произнесли Елизавета и Владимир.

— В любом случае, приношу свои извинения! — сказал Алексис. — От всей души рад за вас! Преодолев все трудности, вы наконец-то обрели друг друга. Вы заслуживаете счастья!

Алексис пожал руку Владимиру и тихо произнес:

— Берегите ее! Сделайте её счастливой! Она этого заслуживает.

— Обещаю!

Елизавета оперлась на твердую и уверенную руку своего супруга, и они вышли из церкви, возглавляя небольшую процессию. Немногочисленные присутствующие принялись одаривать их поздравлениями и выражать свое восхищение. Узоров подкрепил свои поздравления несколькими дружескими напутствиями, а Корнаев — вопросами по долгу службы и предостережениями. Он отвел Елизавету от основной группы и серьезным тоном, который никак не соответствовал её счастливому настроению, произнес:

— Сударыня, извините, что в такой день досаждаю вам вопросами. Но как ваш адвокат, защищающий ваши интересы, я должен находиться в курсе ваших намерений.

— Намерений относительно чего?

— Как долго вы собираетесь сохранять в тайне ваше повторное замужество?

— Сейчас я не могу ответить на ваш вопрос, господин Корнаев. Предоставлю решать это своему супругу.

— Однако я не советовал бы вам торопиться с оглашением вашего брака, сказал Корнаев. — Вы должны понимать… Женщина, сочетающаяся новым браком, спустя ничтожно малое время после получения развода… Это чревато пересудами и сплетнями.

— Я это понимаю, — вздохнула Елизавета. — Но что поделать!

— Вы решительная! — с восхищением сказал Корнаев.

— В данной ситуации меня более беспокоят неприятности с законом, нежели сплетни.

— Меня, признаться, тоже. Я весьма опасаюсь, как бы ваш новый брак не был признан недействительным. И хотя видимых оснований к этому нет, разве что — короткий срок… Однако помимо этого…

Корнаев в нерешительности остановился. Подобная его манера была довольно хорошо знакома Елизавета, и означала она, что ему необходимо поговорить о некой личной и деликатной проблеме, что для него весьма неудобно.

— Говорите же, господин Корнаев! — подбодрила его Елизавета. — Ни о чем не беспокойтесь.

— Это касается вашего сына.

— Говорите.

— Насколько мне известно, сударыня, граф Вольшанский собирается признать его и дать ему свое имя.

— Это так.

— Весьма опасаюсь, как бы ваш бывший супруг — князь Ворожеев не воспользовался этим фактом и не обвинил вас в сговоре. Более того, он может выставить себя жертвой вашего обмана.

— И это несмотря на то, что он обвинен в двоеженстве и мошенничестве? — возмутилась Елизавета.

— Однако он может заявить встречное обвинение, в том что вы, простите, сударыня, были далеко не образцовой женой. И на сем основании синод может пересмотреть свое решение о разводе.

— Что значит — пересмотреть? — почти в ужасе переспросила она. — Уж не хотите ли вы сказать, что я могу вернуться к этому ненавистному браку, от которого я с таким трудом избавилась?

— Это маловероятно, — убедил её Корнаев. — Однако в формулировке может быть изменено основание развода, а соответственно, и последствия. Это может негативно сказаться не только на вашей репутации, но и на вашем настоящем браке.

— О нет! — мучительно вздохнула Елизавета. — Ничего больше не говорите об этом!

— Однако, возможно, это всего лишь мои опасения, — успокоил её Корнаев. — И никому в голову не придет ничего подобного сделать. Однако я должен был вас в них посвятить.

— Да, конечно.

— Простите меня, сударыня, что я омрачил столь радостное событие, виновато сказал Корнаев. — Но я ваш адвокат. Я должен был.

— Не извиняйтесь, господин Корнаев! Вы правильно сделали.

— А теперь, позвольте мне откланяться, сударыня.

— Благодарю вас, что вы присутствовали на этой церемонии.

— Всегда к вашим услугам, сударыня! И ежели понадобится моя помощь, вы можете во всем на меня рассчитывать.

Елизавета проводила его встревоженным взглядом. Затем её взгляд переметнулся в сторону мужа. При виде этого дорогого образа с полюбившимися чертами лица её тревога мгновенно рассеялась.

«Мой муж, — с гордостью и блаженством подумала она. — И он любит меня. А я люблю его. Люблю так, как никого никогда не смогла бы полюбить, потому что никто не сможет сравниться с ним. И я его жена! Из всех женщин мира она выбрал именно меня! А все остальное: основание развода, моя репутация… Как все это ничтожно и мелочно, по сравнению с тем, что мы сегодня стали мужем и женой!»

— Нет! Столь радостное событие ничто не в силах омрачить, — тихо произнесла она.

От внимания её супруга не укрылось, что её взгляд, излучающий любовь и восхищение, обращен на него. Нежной и счастливой улыбкой он вознаградил её за этот взгляд, затем подошел к ней, обнял её за талию и произнес:

— Мы можем ехать.

— Поезжайте, — с улыбкой произнес Алексис, вслед за ним подошедший к Елизавете. — А мне нужно возвращаться в Шалуевское имение. — Он повернулся к Узорову и предложил: — Не окажете ли мне честь, сударь, остановиться в нашем имении?

— С превеликим удовольствием, — ответил тот.

— В таком случае, можете располагать местом в моей коляске.

— Благодарю вас.

— Всего вам самого наилучшего! — пожелал Алексис своим родителям.

— Всех благ вам! — произнес Узоров. — Мое почтение, княгиня… О, простите! Мое почтение, графиня.

Через несколько минут от церковного дворика отъехали два экипажа. Один направился в Шалуевское имение, другой — в родовое имение графа Вольшанского.

Карета графа и графини Вольшанских остановилась у высоких ворот. Лакеи графа Вольшанского немедленно поспешили открыть ворота господам. Карета въехала во владения и по выложенной ажурной каменной плиткой дорожке поехала к усадьбе, расположенной на небольшом возвышении. У лестницы карета остановилась. Владимир вышел и подхватил свою супругу на руки прежде, чем её ноги успели ступить на землю. Он пронес её на руках через парадный вход и аккуратно поставил на пол перед дверями гостиной.

— Добро пожаловать в наше гнездышко, графиня! — произнес он.

— Как-то все это удивительно, — в смятении произнесла она.

— Что вас удивляет, любовь моя?

— Я, и вдруг новобрачная, — с каким-то неверием произнесла она. Словно молодая девушка перед первой брачной ночью… Словно нет позади мучительного брака с князем Ворожеевым длиной в двадцать лет, и словно нет позади целой жизни.

— Быть может, так оно и есть, — сказал её муж. — Наша жизнь впереди.

— Да, правда! — согласилась она.

Она с наслаждением прижалась к его плечу. Подобно бризу её окутывало необыкновенное тепло, которое может исходить только от любимого и дорогого человека. Какое же это счастье — чувствовать своей рукой его твердую и уверенную руку; видеть, как его нежный взгляд подобно лучу солнца скользит по твоему лицу и проникает в твои глаза; и осознавать, что этот человек часть тебя самой!

Его сладостные поцелуи погрузили её в состояние блаженной прострации. Она почувствовала, как её тело оторвалось от пола и, поддерживаемое сильными мужскими руками, воспарило в пространстве.

Он принес её в роскошную спальню, состоящую из двух отделений. Спальня была оформлена в теплых светло-розовых тонах и обставлена со вкусом и изяществом. В первом отделении для новобрачных был приготовлен столик с вином и угощениями. Во втором — их ожидала просторная и удобная постель.

Владимир бережно, словно драгоценную жемчужину, усадил Елизавету на постель. Он снял свой фрак и узкий, туго накрахмаленный галстук, расстегнул крахмальный воротник. Елизавета нежно провела рукой по его крахмальной сорочке. Она положила голову ему на плечо. Он принялся разбираться с потайными застежками, завязками женского платья. Она пришла ему на помощь. Она ловко расстегнула все застежки и сняла верхнее и нижнее платье. Затем она отвязала крепящиеся на талии нижние юбки с кринолином и осталась в очаровательном dessous, украшенном оборками и вышивкой.

Владимир нежно погладил её по плечу и заметил, что она дрожит.

— Ты вся дрожишь! — обеспокоенно произнес он.

— Все это пустяки, — смутилась она. — Я просто немного волнуюсь. Мне не слишком привычны подобные ощущения. Я испытывала их лишь единственный раз в своей жизни.

— Кажется, я знаю, когда, — улыбнулся он.

— А я теперь знаю, кто подарил мне их. Знаю, кто разжег во мне тот огонь, о существовании которого я даже не подозревала; кто был так нежен и внимателен со мной; и в чьих объятиях мне было так уютно и сладко. И подобные ощущения готовы повториться! Только на этот раз они обещают быть более яркими и более восхитительными. Ну как тут не испытывать волнение!

— В самом деле, — согласился Владимир.

Его взгляд, полный обожания и умиления, скользнул по её лицу.

— Подожди минутку! — интригующим голосом произнес он.

Он удалился в смежное отделение покоев, а через минуту вернулся с двумя бокалами вина.

— Попробуй! — предложил он. — Это уменьшит твое волнение.

Елизавета взяла бокал и сделала глоток.

— Какое приятное! — сказала она, делая второй глоток. — А ещё мне бы хотелось съесть что-нибудь из тех угощений, которые находятся за этой перегородкой. Я так голодна!

— Ну… конечно, — смутился он.

Она резво подбежала к столику и принялась с аппетитом налегать на угощения.

— О, Боже! Какой же я невнимательный! — с негодованием и огорчением произнес он. — Возможно, я тоже немного волнуюсь.

Это случайно вырвавшееся признание в своем волнении необычайно тронуло Елизавету. Она подошла к нему и обняла его. Ее губы слегка коснулись его уха.

— Я люблю тебя, — нежно прошептала она.

— И я люблю тебя, — в такт её словам прошептал он.

Их губы потянулись друг к другу и соединились в восхитительном, завораживающем поцелуе. Ее тело подчинилось его объятиям, как мягкая глина подчиняется волшебным рукам гончара. Просторное и уютное ложе приняло их под своим покровом. Его нежные руки принялись освобождать её от батистового dessous[31]. Она почувствовала упоительную сладость, когда её обнаженное тело прикоснулось к его обнаженному телу. Чарующий поток нежных, сладостных, восторженных и страстных чувств охватил её изнутри. Его поцелуи и прикосновения разжигали в ней божественный огонь, превращая её в неземное существо, а она, сама того не осознавая, преподносила этот огонь ему, открывая в нем великого избранного. Они окунулись в волшебный мир любви мир поцелуев и блаженного восторга. Сжимая в экстатическом порыве обнаженные тела друг друга, они шептали друг другу сладкие слова любви и нежности. Они словно растворялись друг в друге, теряя границы каждого в отдельности и объединяя эти границы в единое целое. Они уже не различали собственное «я» от «я» другого. Их дыхания, биения их сердец и движения их тел, слитые воедино, полностью принадлежали каждому, но по отдельности не принадлежали никому.

Стихия любовного слияния подошла к своему лаконичному, расслабляющему завершению, а они продолжали держать друг друга в объятиях, словно боялись выпустить тот волшебный мир, в который только что окунулись. Ее голова умиротворенно покоилась на его плече. Его губы слегка касались её виска, свободной рукой он перебирал её длинные волосы, разбросанные на его груди, другая же его рука была соединена с её рукой в надежный узел. Их лица сияли счастьем.

— Никогда не думала, что я способна так любить, — призналась Елизавета, — отдаваться любви всем своим существом. Я всегда была сдержанна, стыдлива и в какой-то мере холодна. А теперь… Во мне все так изменилось, что мне кажется, словно это не я.

— Это одна из величайших тайн любви, — произнес Владимир, нежно проведя рукой по её плечу. — В объятиях того, кого любишь и страстно желаешь, все происходит совершенно по иному. Когда любишь, мир становится иным: ты по иному смотришь на вещи, по иному мыслишь, по иному поступаешь.

— Я люблю тебя! И я так счастлива! — блаженно потянувшись, произнесла она.

— Ты не представляешь, как счастлив я.

Она улыбнулась. Но неожиданно её лицо вдруг погрустнело.

— Что с тобой, любовь моя? — обеспокоенно спросил он.

— Я подумала о нем. Он меня ненавидит и жаждет мести. И однажды он вернется.

И хотя она не назвала имени, но Владимир понял, что она говорит о своем бывшем муже. Воспоминание об этом человеке, который чуть было не убил обожаемую им женщину, черной, зловещей тучей накатилось на него. У него больно защемило внутри, когда он представил, что все это может вернуться.

— Я сделаю все возможное, чтобы защитить тебя, — заверил он жену. Этот человек — зло. И все же он не достаточно могущественен, чтобы разрушить наше счастье. Для этого одного лишь зла недостаточно.

От его убедительных и ласковых слов её тревоги рассеялись. Она крепко прижалась к его телу и уснула безмятежным сном.

Глава двадцать третья

Княгиня Элеонора Львовна почувствовала что-то неладное, когда до неё дошли сведения, что её дочь Елизавета оставила свой столичный дом и уехала в деревню.

«Что ей понадобилось в деревне в такую пору? — размышляла Элеонора Львовна. — Только что выпал снег. Каких-либо важных дел не предвидится до весны. В деревне сейчас смертная скука. Что Алексис в деревне — это ещё куда ни шло! Он частенько туда наведывается. Но Елизавета?»

А между тем завершалась вторая неделя отсутствия Елизаветы. Через свои особые источники осведомления Элеонора Львовна узнала, что граф Владимир Вольшанский также оставил свой столичный дом и уехал в загородное имение, причем приблизительно в одно и то же время с её дочерью.

«Она с ним! — сразу же догадалась Элеонора Львовна. — Конечно же, она с ним! Какое легкомыслие! Ей мало того скандала, что разразился вокруг нашей семьи и не утихает по сей день! Она ещё провоцирует новый. Едва развелась с мужем, уже уехала куда-то с любовником. Если об этом станет известно в обществе, я не представляю, что станет с её репутацией и без того уже запятнанной преступлениями мужа».

Не так давно Елизавета откровенно призналась матери, что они с графом Вольшанским любят друг друга и собираются пожениться, как только с её браком с князем Ворожеевым будет покончено. Элеонора Львовна не имела особых возражений против женитьбы её дочери и графа Вольшанского. И хотя она не была лично знакома с избранником своей дочери, но уже успела собрать о нем необходимые ей сведения. Через свои особые каналы ей стало известно, что у графа имелось богатое состояние, он принадлежал благородному семейству и пользовался уважением в обществе. По всем параметрам он подходил в супруги её дочери. Однако княгиня Элеонора Львовна настоятельно советовала Елизавете подождать с замужеством хотя бы год, пока не улягутся страсти вокруг их семьи. А самой тем временем вести тихий и замкнутый образ жизни, как и подобает разочарованной женщине, супруг которой оказался низким обманщиком и преступником. Но, видимо, Елизавете совет матери пришелся не по душе.

«Я не могу это так оставить! — сказала себе Элеонора Львовна. — Нельзя давать повод для нового скандала! Но где же они могут быть? Нужно узнать, где находится загородное имение графа Вольшанского».

Узнать местонахождение имения графа Вольшанского не представляло особой сложности для княгини Шалуевой. Владимир был весьма популярен светских кругах, и о том, где было расположено его имение, знали многие. К тому же, он никогда не делал из этого тайны. Элеоноре Львовне достаточно было всего лишь нанести пару светских визитов и за посиделками выведать интересующие её сведения. И как только Элеонора Львовна получила эти сведения, она незамедлительно отправилась в имение графа Вольшанского.

После пятичасового путешествия по трудной, заснеженной дороге коляска княгини Шалуевой подъехала к воротам имения графа Вольшанского. Элеонора Львовна оценивающим взглядом оглядела особняк. Здоровый, неповоротливый парень открыл ворота и с любопытством уставился на прибывшую незнакомую, но по виду знатную барыню.

— Поговори с ним! — приказала княгиня Элеонора Львовна своему кучеру. — Скажи, что у меня важное дело к его господину — графу Вольшанскому.

Кучер слез с козел и подошел к парню. Как ему велела княгиня, он осведомился о графе Вольшанском и сказал, что у его госпожи важное дело к графу. Искоса взглянув на даму в коляске, парень громко произнес:

— Его сиятельства графа Вольшанского в настоящий момент нет в имении. Но коли вам будет угодно, я доложу о вас графине.

— Графине? — удивилась Элеонора Львовна, которая прекрасно слышала слова парня.

Кучер Элеоноры Львовны вопрошающим взглядом взглянул на нее.

— Доложи! — громко сказала она парню. — Е желает видеть Княгиня Шалуева.

Через несколько минут Елизавета сама вышла навстречу матери. Лицо Елизаветы светилось счастьем. И это сразу же бросилось в глаза Элеоноры Львовны. Она не могла припомнить, когда видела дочь такой. Елизавета вся была словно наполнена счастьем. Счастье было в её улыбке, в её светящихся серо-синих глазах, в её летающей походке и легких движениях.

— Маменька! — радостно и немного удивленно воскликнула Елизавета. — Вы здесь? Как вы?.. Впрочем, я очень рада вас видеть! Пожалуйте в имение! Я распоряжусь, чтобы позаботились о вашем кучере и напоили лошадей.

Княгиня Элеонора Львовна проследовала за дочерью. Елизавета провела её в роскошную комнату для приема гостей.

— Не желаете ли отобедать? Я прикажу подать обед, — предложила Елизавета.

— Для обеда слишком позднее время, — заметила княгиня Шалуева. — К тому же я не голодна.

— В таком случае, я прикажу поставить самовар.

Елизавета вышла на несколько минут, чтобы дать распоряжения прислуге. После чего вернулась и села в кресло напротив матери.

— Может быть, объяснишь мне, что все это значит? — спросила Элеонора Львовна.

— Что именно, маменька?

— Твое нахождение в этом доме и, в частности, фраза: «Я доложу о вас графине».

— Я вышла замуж за графа, — просто объяснила Елизавета. — И теперь я графиня Вольшанская.

— О, какое безумие! — тяжело вздохнула Элеонора Львовна. — И где только свершилось подобное святотатство? Кто отважился обвенчать женщину, ещё недавно бывшую замужем за другим? Ну зачем потребовалось так спешно венчаться? Неужто нельзя было подождать какой-то несчастный год?

— Нельзя, — с очаровательной улыбкой ответила Елизавета.

— Тебе счастливо, беззаботно, — с упреком сказала мать. — А я, как обычно, должна что-то придумывать, чтобы не пострадала твоя репутация.

— Маменька, прошу вас, не сердитесь на меня! — мягким тоном голоса произнесла дочь. — Я так счастлива!

И, действительно, несмотря на упреки и недовольство матери, глаза дочери по-прежнему сияли, и улыбка не сходила с её лица. Казалось, даже самые резкие замечания не в состоянии были омрачить её счастье. Элеонора Львовна окинула дочь изучающим взглядом. И невольно на строгом, серьезном лице матери промелькнула радостная улыбка.

— Стало быть, счастлива? — переспросила Элеонора Львовна.

— Очень счастлива, маменька!

— Ну что ж! Это хорошо! Ты заслуживаешь счастья, после всего того, что тебе пришлось испытать. Я рада за тебя, Елизавета!

Видя, что её мать смягчилась, Елизавета хотела было обнять её и поблагодарить, но внезапно остановилась. Ей захотелось, чтобы мать сделала это сама.

— Маменька, вы не хотите обнять свою дочь? — ласковым голосом спросила Елизавета.

Не говоря ни слова, Элеонора Львовна подошла к ней и заключила её в объятия. Это было так прекрасно! Она пыталась припомнить, когда в последний раз так обнимала дочь, но не могла. От подобного проявления нежности строгая княгиня Шалуева едва не прослезилась. Но ей удалось себя сдержать. Она отстранилась от дочери, глубоко вздохнула и кашлянула.

— Маменька, я хотела бы выразить вам большую благодарность, произнесла Елизавета. — Ведь это вам я обязана своим счастьем. Если бы вы не сделали заявление в полицию и не обвинили бы моего бывшего мужа в двоеженстве, мне не удалось бы развестись. И сейчас я по прежнему оставалась бы его женой.

— Если бы он не повторил попытку с отравлением или не задумал бы чего-нибудь похуже, — вставила Элеонора Львовна. — И тогда ты вряд ли оставалась бы его женой.

— Вы совершили отважный поступок! Я представляю, чего вам это стоило! Вы, всегда так дорожившая честью семьи, сами обвинили своего зятя в бесчестье. Мне как никому другому известно, что значит для вас понятие «скандал в обществе». В все же вы пошли на него.

— Это лучше, чем потерять свою единственную дочь, — сказала Элеонора Львовна. — Я боялась за тебя. Быть может, я не была для тебя хорошей матерью: нежной и понимающей, но ты мне очень дорога. Ты и Алексис.

Елизавета взяла в свои ладони худые, но жилистые руки матери и нежно сжала их. Ей впервые открылось, что за видимой строгостью, холодностью и даже некоторой сухостью её матери может скрываться такая теплая и нежная любовь.

— О, маменька! — с приятным волнением произнесла Елизавета.

— А знаешь что? — резко произнесла Элеонора Львовна, чтобы при помощи этой резкости прогнать нахлынувшую на неё сентиментальность. — Я, пожалуй, останусь до прихода твоего супруга! Мне не терпится с ним познакомиться.

— Я очень этому рада! Но пока его нет, я хотела бы предложить вам горячего чая. Самовар и сдобный пирог уже давно дожидаются вас. А затем, если вы пожелаете, я покажу вам дом.

— С удовольствием.

Владимир появился вечером. Увидев рядом со своей супругой незнакомую даму, он почтительно ей поклонился.

— Маменька, позвольте вам представить моего супруга графа Владимира Елисеевича Вольшанского, — произнесла Елизавета. — Княгиня Элеонора Львовна Шалуева — моя маменька.

Элеонора Львовна окинула графа надменно-оценивающим взглядом и вежливо наклонила голову.

— Весьма рад знакомству с вами, княгиня, — произнес он, почтительно поцеловав её руку.

— Вот, стало быть, что представляет из себя человек, заставивший мою дочь потерять голову, — произнесла Элеонора Львовна, — и пойти на это безумие.

— Под «безумием» вы, очевидно, понимаете наш священный союз? предположил Владимир.

— Под «безумием» я понимаю безумие, — возразила она. — Безумие — едва получив развод, вступать в новый брак.

— Маменька, прошу вас, — взмолилась Елизавета.

— А что касается вашего священного союза и непосредственно вас, граф, — продолжала княгиня Шалуева, — то я рада, что моя дочь сделала достойный выбор.

— Весьма польщен, — улыбнулся Владимир.

— Разумеется, в своем выборе она руководствовалась не теми мотивами, которыми следовало бы руководствоваться даме её круга и происхождения, прибавила княгиня Шалуева. — Для неё желание быть счастливой и духовные чувства всегда были важнее положения в обществе, титула и состояния. А вот для меня — наоборот. Для меня важно то, что неотъемлемо принадлежит мне, что я могу реально увидеть и ощутить. Что такое счастье? Дуновение ветерка. Подул этот ветерок в мою сторону, и я счастлива; подул в другую, и нет моего счастья. Но это мое личное суждение. Вам не следует особенно к нему прислушиваться. Итак, Владимир Елисеевич, должна вам сказать, я рада, что избранник моей дочери сочетает в себе все качества и достоинства, которые важны, как для нее, так и для меня.

— Мне очень приятен столь высокий отзыв обо мне, — поблагодарил он.

— А теперь, — сказала Элеонора Львовна, — поскольку наше первое знакомство удачно состоялось, я хотела бы с вами серьезно поговорить.

— Может быть, нам лучше отложить серьезный разговор? — предложила Елизавета.

— Серьезный разговор лучше не откладывать никогда, — возразила Элеонора Львовна. — Иначе может быть слишком поздно.

— В таком случае, давайте поговорим серьезно после ужина? — настаивала Елизавета. — А пока позволим себе немного расслабиться и насладиться просто общением друг с другом.

— Общением насладимся в другой раз, — заявила Элеонора Львовна. — И на ужин я, пожалуй, тоже не останусь. Мне нужно уехать.

— Как, маменька, разве вы не останетесь у нас? — удивилась Елизавета. — Вы проделали такой дальний путь и такой же вам ещё предстоит проделать! Прошу вас, останьтесь у нас хотя бы до завтра. Я распоряжусь, чтобы вам приготовили комнату. Не гнушайтесь нашим гостеприимством!

— Вы не можете вот так уехать, княгиня! — поддержал супругу Владимир.

— Прошу меня простить и понять, — извинилась Элеонора Львовна. — Я никоим образом не хотела вас обидеть. Просто в мои планы изначально не входило оставаться в вашем имении, а лишь нанести краткий визит. Далее я предполагала заехать в Шалуевское имение, чтобы навестить внука, а заодно и узнать, как там обстоят дела. Я не была там уже бог весть сколько времени. Шалуевское имение находится здесь неподалеку. Если бы мне было хоть что-то ведомо о таком повороте событий, я составила бы свои планы иначе. Но коли уж я решила обойтись кратким визитом здесь и остаться на пару дней там, то я не переменю своего решения. Я дама очень пунктуальная. И моя дочь это хорошо знает. Впрочем, ещё в самом начале моего визита я предупредила её, что останусь лишь до вашего прихода, Владимир Елисеевич.

— Что ж, коли вы так решили, мы не будем настаивать, — сказала Елизавета.

— А теперь, к делу, — властно произнесла Элеонора Львовна. — Хотелось бы побыстрее все обсудить, чтобы мне не так поздно пришлось ехать в имение.

Все участники расселись за большим гостиным столом. Елизавета и Владимир обратили покорные взгляды на княгиню Шалуеву.

— Итак, что вы намерены делать дальше? — спросила она.

Елизавета и Владимир переглянулись. Казалось, чего ещё требовалось от них делать дальше, когда самое главное они уже сделали: они поженились, они вместе и они счастливы? Разве что оставаться счастливыми на долгие годы.

— Вы же не собираетесь вечно скрывать от всех ваш тайный брак? конкретизировала свой вопрос Элеонора Львовна. — Когда-нибудь о нем все равно станет известно.

— Вы правы, — согласился Владимир. — Мы не собираемся скрывать от всех наш брак. В следующем месяце мы хотим устроить грандиозное торжество, на котором во всеуслышание объявим о том, что мы поженились.

— Устроить торжество?

— Торжество состоится в моем, то есть теперь уже в нашем Петербургском доме, — пояснил Владимир. — Там соберется весь свет общества. И там я представлю графиню Елизавету Вольшанскую — мою супругу.

— Это очень смело и очень рискованно, — с сомнением произнесла Элеонора Львовна. — Это может повлечь за собой весьма неприятные последствия.

— Какие же?

— Я, как мать, беспокоюсь за свою дочь. Ее репутация и без того довольно пострадала в связи со всеми недавними событиями. А теперь ещё ваш тайный брак. Он роняет её честь в глазах общества. И вы не должны об этом забывать, Владимир Елисеевич.

— Тогда и вы не должны забывать, княгиня, что теперь ваша дочь носит мою фамилию, — сказал Владимир. — Она графиня Вольшанская. Следовательно, её честь — это моя честь. Если кто-то проявит неуважение к моей супруге, следовательно, он проявит неуважение ко мне. А уж я сумею постоять за свою честь и защитить свою супругу.

— Ну что, маменька, у вас имеются ещё какие-либо возражения на столь убедительные доводы моего супруга? — с обычно не свойственным ей озорством спросила Елизавета.

— Может быть, стоит немного повременить с этим торжеством или сделать его не столь пышным? — предложила Элеонора Львовна. — Меньше шума — меньше неприятностей.

— Над этим следует подумать, — сказал Владимир. — Но все же я считаю, временить не стоит. Лучше скорее объявить во всеуслышание о нашем браке, иначе невесть откуда может просочиться подобная информация и расползутся ненужные слухи.

— Ну, что скажете, маменька?

— Пожалуй, вы правы, — вынуждена была признать Элеонора Львовна. Поступайте так, как считаете нужным. А что касается торжества, я хотела бы оказать вам некое содействие в его организации. Мои советы, знания и знакомства вам необходимы.

— Если они окажутся полезными, то мы обязательно ими воспользуемся, заверила Елизавета.

— А теперь, поскольку мы обсудили наиболее важные моменты, подытожила Элеонора Львовна, — я вас покидаю.

Все участники разговора поднялись из-за стола и вышли в вестибюль, чтобы проводить дорогую гостью. Элеонора Львовна распрощалась с дочерью и зятем, дала им последние наставления и пожелания.

— Передавайте Алексису наши самые горячие приветствия, — сказала Елизавета.

— Обязательно передам, — заверила мать.

Перед тем, как окончательно покинуть имение графа Вольшанского и её дочери, Элеонора Львовна посмотрела на счастливую супружескую чету долгим, одобрительно-оценивающим взглядом и произнесла:

— Приятно ещё раз убедиться, что моя дочь сделала правильный выбор.

Глава двадцать четвертая

В Петербургском доме графа Вольшанского устраивали званый вечер. О том, по какому случаю устраивали этот вечер, знали лишь немногие из приглашенных гостей. Остальные строили правдоподобные и неправдоподобные предположения, основываясь на слухах и домышляя их своими фантазиями. А причина, побудившая графа Вольшанского устроить подобное торжество, заключалась в Елизавете, о браке с которой он собирался объявить всем присутствующим, и в Алексее, которого он собирался признать своим сыном.

Парадная гостиная дома наполнилась приглашенными. Кругом слышался шорох женских юбок, стук каблуков, звон бокалов и приглушенные разговоры. Все ждали появления хозяев устраиваемого вечера.

Елизавета, Владимир и Алексис находились комнате, прилегающей к гостиной. Перед тем, как выйти к гостям, они остановились.

— Ты готова? — тихо шепнул Елизавете на ухо Владимир.

— Да, — ответила она. — Только немного волнуюсь.

— Положись на меня, — успокоил он её. — Главное: не показывай свое волнение. Тебе не придется ничего говорить. Произносить речь буду я. Ты только радушно улыбайся, там где это необходимо.

— Это я сумею.

— А ты готов, Алексис? — спросил он сына.

— Да.

— Тогда вперед! — призвал Владимир. — Наш выход.

Процессия из трех человек, возглавляемая графом Владимиром Вольшанским, вошла в парадную гостиную, наполненную приглашенными. Между гостями проворно передвигались слуги, разнося бокалы с разными сортами вин, с фруктами и легкими угощениями. Княгиня Элеонора Львовна Шалуева находилась в гуще приглашенных и, используя всевозможные способы и ухищрения, подготавливала почву для выхода членов своей семьи, а между делом прислушивалась к разговорам. Василий Узоров также находился среди приглашенных. Он внимательно следил за настроением в светских кругах и настороженно ждал развития событий. Ему отводилась особая роль в этом вечере — разряжать накалы страстей.

С появлением главных участников устраиваемого торжества внимание гостей переключилось на них.

— Добрый вечер! Очень рад вас всех видеть! — громко произнес Владимир, приветствуя приглашенных гостей. — Мне приятно, что вы почтили своим присутствием этот дом. Этот вечер очень важен для меня. Я устраиваю в честь дорогих мне людей.

Он подошел к Елизавете, взял её под руку и вывел в центр.

— Дамы и господа! — произнес он. — Позвольте вам представить эту прекрасную даму. Даму, которую многие из вас уже наверняка знают. Но сегодня я хотел бы представить её, как свою супругу — графиню Елизавету Алексеевну Вольшанскую.

После этих слов установилось напряжение, сопровождаемое перешептываниями и недоуменными тихими возгласами.

— Графиня Елизавета Алексеевна Вольшанская — моя супруга, торжественно повторил Владимир.

Василий Узоров первый нарушил возникшее напряжение. Он подошел к Елизавете и почтительно ей поклонился. Елизавета очаровательно ему улыбнулась.

— Мое почтение, графиня, — произнес он.

Вслед за Узоровым некоторые из ближайшего окружения Елизаветы и Владимира Вольшанского подошли к супружеской чете и одарили своими благожелательными улыбками, комплиментами и добрыми напутствиями. Когда обстановка стала более свободной и дружелюбной, Владимир продолжил свою речь.

— Я хотел бы рассказать вам нашу историю, — ровным голосом произнес он. — Многие, вероятно, считают, что я и моя супруга впервые познакомились несколько месяцев назад. Однако это случилась гораздо раньше: двадцать лет назад. Да, двадцать лет назад! Мы были очень молоды и влюблены друг в друга. Мы должны были стать супругами ещё тогда двадцать лет назад. Но по прихоти судьбы мы были разлучены на долгие годы. Все эти годы мы ничего не знали друг о друге. Мы потеряли всякую надежду когда-либо встретиться. И вот, судьба свела нас вновь, неожиданно и непредсказуемо, так же как когда-то разлучила. И теперь мы счастливы!

Среди гостей раздались негромкие одобрительные и высокомерные речи: «Браво!», «Как романтично!», «Ну и история!», «Чего только не случается!»

— Но это ещё не все, — сказал Владимир. — Некоторое время назад я представил вам свою супругу — графиню Вольшанскую. Позвольте мне также представить вам ещё одного человека.

Владимир подошел к Алексису и вывел его в центр.

— Мой сын — Алексей Вольшанский! — торжественно объявил Владимир. Сын, о существовании которого я до недавнего времени ничего не знал, и который также ничего не знал обо мне.

То же напряжение, сопровождаемое перешептываниями и недоуменными возгласами, что и при представлении Елизаветы, только более тягостное, установилось в гостиной. В продолжение этого молчания Елизавета услышала стук собственного сердца и почувствовала нервную дрожь в коленях.

Ее глаза встретились с глазами матери. Княгиня Шалуева волновалась ни чуть не менее дочери и даже, пожалуй, более. О том, что Алексис сын графа Вольшанского, княгине Элеоноре Львовне было уже известно. Елизавета сообщила ей это шокирующее известие накануне торжества. Правда, она упустила подробности, касающиеся её тайного побега из дома, ночного происшествия на маскараде и неизвестного мужчины в маске, имя которого она не знала. Она сказала ей почти то же, что Владимир объявил присутствующим здесь гостям, а именно: что она знакома с графом Вольшанским очень давно, что двадцать лет назад они тайно любили друг друга и должны были обвенчаться, что именно от него она зачала своего сына Алексиса, и что по прихоти судьбы они были разлучены на долгие годы. Поначалу княгиня Шалуева была в негодовании, но когда её негодование утихло, она устало вздохнула и произнесла фразу, которая глубоко поразила и приятно удивила дочь: «Какая разница, кто настоящий отец Алексиса — князь Ворожеев или граф Вольшанский, от этого он не перестает быть моим внуком».

Любопытные, удивленные, недоверчивые взгляды устремились поочередно то на Елизавету, то на Алексиса, то на Владимира. Но ни Елизавета, ни Алексис, ни Владимир не смутились от этих взглядов, а встретили их смело и с достоинством.

Слегка накалившуюся обстановку разрядил некий почтенный господин, который с радушным видом подошел к Алексису и представился:

— Князь Петр Александрович Кунецкий — советник его императорского высочества и друг вашего батюшки.

— Очень приятно, князь, — немного смущенно произнес Алексис.

— Скажу вам по секрету, молодой человек, что я один из немногих присутствующих, кто уже знал все о вас, — признался князь Кунецкий, — до того, как ваш батюшка представил вас этой публике.

— Вот как!

— Именно я по просьбе своего друга — графа Вольшанского хлопотал о том, чтобы вас официально признали его сыном.

— Примите мою благодарность за ваши хлопоты, князь.

Между князем Кунецким и Алексисом завязался оживленный диалог. Владимир находился чуть поодаль от них и краем глаза наблюдал за ними. Он был охвачен любопытством и заинтригован, что его сын и советник так быстро нашли общий язык. Любопытство подтолкнуло его подойти к ним.

— Приятно видеть вас, князь, на этом приеме и особенно приятно видеть с моим сыном, — приветственно произнес Владимир.

— Я очень желал познакомиться с этим молодым человеком, о котором я много слышал от вас, но не имел чести знать его самого, — сказал князь Кунецкий. — И надо сказать, он произвел на меня хорошее впечатление.

— Мне приятно это слышать, — улыбнулся Владимир.

Извинившись перед Алексисом за прерванный разговор, князь Кунецкий отвел Владимира в сторону и откровенно признался:

— Вы очень смелый и решительный человек, граф. Ваш поступок заслуживает восхищения. Признать вот так открыто перед всеми своего незаконнорожденного сына, который к тому же все это время считался сыном другого человека и носил другую фамилию… Не каждый на такое способен!

— Благодарю вас за столь лестный отзыв.

— Хорошо, что вы не занимаете важный пост в государстве, — отметил князь Кунецкий. — Иначе это могло бы отрицательно сказаться на вашей карьере. Скажу вам откровенно: вся эта история о давнем знакомстве с вашей настоящей супругой и внезапное появление вашего сына, о котором вы ничего не знали, — многим может показаться все это весьма странным.

— А вам? — поинтересовался Владимир.

Князь Кунецкий не ответил на его вопрос. Он его даже не услышал. Его взгляд и внимание были обращены на графиню Елизавету Вольшанскую, которая в этот момент о чем-то беседовала со своей матерью.

— Ваша супруга очаровательна! — с восхищением произнес князь Кунецкий.

— Мне это хорошо известно, — согласился Владимир, послав своей супруге влюбленный и подбадривающий взгляд.

Елизавета радушно встретила этот взгляд и послала ответный, не менее влюбленный и подбадривающий. Затем она призналась матери:

— Я рада, что все это кончилось. Мне даже безразлично теперь, какие слухи пойдут обо мне.

— Не очень хорошие, можешь в этом не сомневаться, — сказала Элеонора Львовна. — Но дело сделано. Ты знаешь, как сильно я возражала против того, чтобы твой супруг вот так перед всеми признал Алексиса своим сыном. Одно дело — объявить во всеуслышание о вашем тайном браке, другое — о сыне. Это все равно, что публично изобличить тебя в обмане и бесчестье. Но вы настояли на своем. И теперь пожинайте плоды своих поступков!

— И пожнем!

— Quelle legerete et quelle indifference![32] — упрекнула мать.

— Вы снова за свое!

— Похоже, только меня одну заботит твоя репутация. И похоже, только мне придется всеми силами и средствами вытаскивать её из трясины, куда она попала по вине твоего легкомыслия и самоуверенности твоего мужа.

— Вы полагаете, её ещё можно вытащить? — съязвила Елизавета.

— Да, — уверенно ответила Элеонора Львовна. — Если в ход пустить: интриги, хитрость, смекалку и, конечно же, влияния. И я начну прямо здесь и сейчас, потому как слухи распространяются с невыразимой быстротой. Особенно, когда касаются чести.

— Маменька, может быть, не стоит этого делать? — попросила её Елизавета. — Мы избавились от тайн, не для того, чтобы…

Но Элеонора Львовна не собиралась её слушать. Она отошла на несколько шагов и пристроилась к небольшой группе весело щебечущих дам. Елизавете недолго пришлось находиться в одиночестве. Почти срезу же к ней подошла Марианна Пилевская.

— La mien cher! — с льстивой улыбкой обратилась к ней Пилевская. — Vous comme etes toujours charmants![33]

— Je vous remercie,[34] — улыбнулась Елизавета.

— Признаться, вы нас очень удивили, княгиня. О, простите, графиня. Я по старой привычке назвала вас «княгиня».

— Ничего.

— Поначалу я подумала, что это розыгрыш. И даже уверила в этом своих приятельниц. Но потом поняла, что нет. Однако все это весьма странно! Ведь это именно я представила вас и графа друг другу. И мне показалось, что вы были незнакомы. А оказывается, все совсем наоборот.

— Мы просто не хотели раскрывать нашу тайну, — с некоторым напряжением в голосе произнесла Елизавета. — Тем более до того, как вы представили нас друг другу, мы не виделись двадцать лет.

— Примерно то же самое я сказала своим приятельницам. И я хочу, чтобы вы знали, моя дорогая: что бы там не говорили, я на вашей стороне.

Елизавета горячо поблагодарила её за поддержку. Они перебросились несколькими вежливыми фразами, затем плавно рассеялись среди приглашенных.

Пока Елизавета выслушивала от разных людей вопросы и замечания: любопытные и коварные, упрекающие и поддерживающие, и вежливо отвечала на них, княгиня Элеонора Львовна со скучным выражением лица бродила между гостями, перекочевывая от одной группы разговаривающих к другой: то подключаясь к их разговору, то проходя мимо. Целью княгини было разузнать, какая молва идет о её дочери. А молва была разная. Кто-то восхищался ей, кто-то осуждал её, кто-то завидовал, а кто-то не доверял.

Несколько дам, объединившись в тесный кружочек, злословили о Елизавете, не скупясь на едкие замечания и коварные предположения. В этом кружочке наиболее выделялись две дамы, которые, собственно, и вели разговор, остальные — либо одобрительно кивали либо усмехались. Этот кружочек не мог не привлечь внимания Элеоноры Львовны.

— Кто бы мог подумать? — возмущалась одна дама. — За безупречным поведением княгини Ворожеевой скрывалась лживая и бесчестная особа. Ее мужа всегда считали развратником и бесчестным человеком, а по мне так — он всего лишь испорченный, шаловливый ребенок по сравнению со своей хищницей женой.

— Ты права, Зизи, — согласилась её подруга. — Она настоящая хищница! Мало того, что она обманула мужа, разорила его, так она ещё отправила его на каторгу. А сама вышла замуж за другого. Да не за кого-нибудь, а за графа Вольшанского!

— Я никогда не верила в её безупречность!

— Выдать чужого ребенка за сына своего мужа и после стольких лет признаться в содеянном, да ещё чувствовать себя при этом победительницей! Quelle effronterie et quelle depravation![35]

Не выдержав столь резких обвинений и грязных отзывов по отношению к дочери, княгиня Шалуева бесцеремонно вторглась в их разговор.

— И это вы говорите о бесстыдстве, сударыня! — возмутилась она. — Вы, которую пару месяцев назад муж в своем же собственном доме застал в объятиях любовника! Вам удалось избежать скандала только потому, что он мог повредить политической карьере вашего мужа. А для него карьера дороже собственной чести.

— Что вы такое говорите, княгиня? — с оскорбленным видом пыталась ей возразить уличенная в супружеской измене дама.

— А вы, сударыня! — обратилась Элеонора Львовна к её собеседнице. — Вы назвали мою дочь «хищницей», в то время как сами неизвестным образом сумели завладеть состоянием, на которое не имели никакого права. Согласитесь, весьма странно, что некий знатный, старый помещик, у которого вы находились в услужении, перед самой смертью завещал вам все свое имущество?

— Вы, как обычно, собираете сплетни, княгиня, — с едким замечанием произнесла она.

— А вы, как обычно, их разводите, — не осталась в долгу Элеонора Львовна. — Однако предупреждаю вас, если о моей дочери пойдет дурная слава, вам это не сойдет с рук.

Элеонора Львовна круто развернулась и отошла от их группы.

«Все же иногда полезно быть в курсе всего», — отметила она про себя.

Глава двадцать пятая

Уставшая от неприятных расспросов графиня Елизавета Вольшанская уединилась в одном из уголков дома. Незаметно к ней кто-то подошел и обнял её за плечи. Она вздрогнула и повернулась лицом к подошедшему. Увидев перед собой своего супруга, она улыбнулась.

— Ты так напряжена, — заметил Владимир.

— Сегодня напряженный вечер, — ответила она.

— Мне кажется, все прошло не так плохо.

— Пожалуй, — согласилась она. — Признаюсь, я была готова к худшему. У меня такие противоположные чувства от этого вечера. С одной стороны, я чувствую легкость, а с другой — невероятную усталость.

— Так и должно быть. Потерпи ещё немного. Скоро все кончится. Разойдутся гости, и мы останемся одни.

— А ты был великолепен! — отметила она. — Твоя речь произвела впечатление на всех.

— Именно этого я и добивался, — улыбнулся он.

— А как Алексис? Каково ему после всего этого!

— По-моему, у нашего сына все в порядке. Он пользуется успехом. Причем, как у знатных персон, так и у юных барышень. Когда я шел сюда, я случайно увидел, как он о чем-то любезно беседовал с одной темноволосой юной особой. А ещё раньше я заметил, как эта темноволосая юная особа подошла к нему.

— Как когда-то на одном маскараде к тебе подошла другая темноволосая юная особа и попросила стать её кавалером, — прибавила она. — Нет, только не это! История не должна повториться!

— Разве ты сожалеешь о том, что тогда произошло?

— Конечно же, нет! — возразила она. — Я сожалею о другом. О долгих годах без тебя.

— Знаешь, в чем заключается суть человеческой жизни? — спросил он и сам же ответил: — Настоящее счастье, настоящая любовь и, вообще, все настоящее и прекрасное не дается человеку просто так. Все это нужно заслужить, выстрадать.

— Как ты жесток! — возмутилась она. — Мне не хотелось бы, чтобы Алексис прошел через то же, что и каждый из нас. Мне кажется, мы оба достаточно выстрадали, чтобы самим быть счастливыми и получить счастье для него.

— Какие мрачные предположения о будущем нашего сына! И все оттого, что к нему подошла какая-то девица. Кстати, он идет к нам. И он один. Очевидно, барышня его не слишком заинтересовала, раз он её так быстро оставил. Помнится, я тогда не оставлял тебя ни на минуту. Таким образом, можно смело утверждать, что история не повторится.

Алексис подошел к ним.

— Вы здесь! — каким-то радостным и воодушевленным голосом произнес он. — А ваши гости тем временем развлекаются без вас. Если слово «развлекаются» применимо к различного рода сплетням, ядовитым замечаниям, обсуждениям и домыслам. И этот пытающийся разгореться пожар охлаждает своим острым язычком извечная блюстительница фамильной чести — княгиня Элеонора Львовна. Но, надо признаться, не одна бабушка на нашей стороне. Некоторые вами восхищаются. Вы не представляете, как забавно за всем этим наблюдать!

— Представляем! — в один голос сказали Елизавета и Владимир.

— Полное единодушие! — отметил Алексис.

— Нам приятно, что у тебя хорошее настроение, — сказала Елизавета.

— И что все эти сплетни, ядовитые замечания и тому подобное тебя лишь забавляют, — прибавил Владимир.

— Как я вижу, вам все это тоже нипочем, — заметил Алексис.

— Для нас самое главное, что все разрешилось, — сказал Владимир.

— Мы сбросили груз всех тайн прошлого, прибавила Елизавета, — и теперь с легкостью принимаем наше настоящее.

— А хотите узнать ваше будущее? — предложил Алексис.

Владимир и Елизавета в недоумении переглянулись.

— Если оно не омрачит наше настоящее, — ответила Елизавета.

— Подождите минуту! — сказал Алексис.

Он убежал, а через некоторое время вернулся с темноволосой дамой лет тридцати пяти с восточным типом внешности.

— Я так понимаю, это и есть та юная особа, с которой ты видел нашего сына? — вполголоса сказала на ухо супругу Елизавета, ещё издали увидев эту женщину с Алексисом.

— Судя по её платью, да, — подтвердил он.

— Она не более юная, чем я, — съязвила Елизавета. — И явно не в его вкусе.

— Стало быть, я обманулся, — пожал плечами Владимир.

Алексис подвел неизвестную даму к родителям и торжественным голосом произнес:

— Позвольте представить вам мадам Сусанну Маленскую. Она прорицательница. Мне она уже предсказала будущее. Вы можете последовать моему примеру.

— Вы, действительно, можете предсказать будущее? — недоверчиво спросила Елизавета.

— Если графиня того пожелает, — вежливо ответила та.

— Поведайте нам, наш брак будет счастливым? — поинтересовалась Елизавета.

Прорицательница взяла в руки её ладонь, повернула её тыльной стороной к себе и принялась изучать линии. Все с интересом выжидали её предсказания.

— Да, — наконец, произнесла она, — вы будете счастливы. У вас будет взаимопонимание и любовь на протяжении всей жизни.

— Но мы это и без предсказаний знаем, — ухмыльнулся Владимир.

— А скажите, пожалуйста, — с запинкой и волнением произнесла Елизавета, — мой бывший муж — князь Ворожеев не причинит нам зла?

Прорицательница, все ещё продолжавшая держать ладонь Елизаветы в своих руках, закрыла глаза и погрузилась в какой-то транс.

— Я чувствую его, — не выходя из транса, произнесла она. — Он вернется. Его душа будет переполнена ненавистью, злобой, желанием отомстить… Его месть будет витать вокруг вас, она будет очень близко от вас… Но она вас не достигнет! Что-то или кто-то помешает ей.

Прорицательница открыла глаза и отпустила ладонь Елизаветы.

— Невероятно! — произнес ошеломленный Алексис. — А вы можете вот таким же способом увидеть и описать ее?

— Кого — ее? — поинтересовалась Елизавета.

— Девушку, которую я полюблю, — объяснил Алексис. — Сусанна увидела в моей руке сильное чувство, огонь, страсть.

— Дайте мне вашу руку, сударь, — произнесла прорицательница.

Алексис протянул ей ладонь. Прорицательница закрыла глаза и погрузилась в транс.

— Я чувствую её, — наконец, произнесла она. — Я чувствую её блестящий ум, её внутреннюю силу, её страстность и её страдания. Она из тех роковых женщин, которые оставляют глубокий след в душе мужчин. Она очень красива. У неё светлые волосы. Вокруг неё множество разных образов: мужчин, женщин. Но ваш образ выделяется среди остальных.

Прорицательница открыла глаза и отпустила руку Алексиса.

— Благодарим вас, мадам Маленская, — произнес Владимир.

Когда прорицательница ушла, Владимир, Елизавета и Алексис некоторое время находились в какой-то заторможенности. Каждый из них молча размышлял над услышанным.

— Меня немного потрясывает, — поделилась своими впечатлениями Елизавета. — А когда она держала меня за руку, у меня дух захватывало. Ну как здесь не уверовать в магию?

— Пойдем к гостям, — предложил Владимир. — Пока их ядовитые замечания и сплетни не зашли слишком далеко.

— Действительно, — согласилась Елизавета. — Негоже хозяевам исчезать от своих гостей.

Они направились в гостиную. Алексис немного задержался. На его лице светилась мечтательная улыбка.

— Светловолосая красавица, — сладким шепотом произнес он. — Роковая женщина… Блестящий ум, страстность… Когда же это произойдет? Надо было спросить, сколько месяцев или лет мне придется её ждать?!

Примечания

1

Торцовая мостовая — деревянное покрытие из бревен диаметром 30–35 см, распиленных на чурки высотой 20 см. Чуркам придавали 6-угольную форму, напоминающую ячейку из пчелиных сот. Швы между торцами наполнялись смолой.

2

Гавелок — длинный мужской или дамский плащ без рукавов с пелериной, названный по имени английского генерала Генри Гавелока (1795 — 1857).

3

Шуте — дамская шляпа с широкими полями.

4

Дессу (фр.) — название всего, что относится к дамскому нижнему белью.

5

Моя дорогая! (фр.)

6

Она прекрасна! (фр.)

7

О, да! (фр.)

8

Очень рад, что мне улыбнулось счастье познакомиться со столь знаменитой и уважаемой дамой (фр.)

9

Не думала, что обо мне идет такая приятная слава (фр.)

10

Маловероятно, княгиня (фр.)

11

Ничуть, граф! (фр.)

12

Ну, отчего же? (фр.)

13

Полное ничтожество! (фр.)

14

Абсурд! (фр.)

15

Добрый вечер, граф! (фр.)

16

Добрый вечер, сударыня!.. Мне очень приятно, что меня почтила знаком внимания столь очаровательная дама. Я бы сказал — самая очаровательная их всех присутствующих здесь, если бы она не сочла меня слишком дерзким (фр.)

17

Это вдвойне приятно (фр.)

18

С удовольствием (фр.)

19

Мы принимаем ваше приглашение (фр.)

20

преувеличивает (фр.)

21

Ничуть (фр.)

22

О, моя дорогая, прелестная и строгая супруга! (фр.)

23

Ну, что ты! (фр.)

24

Отец? (фр.)

25

А что тебя удивляет, сын? (фр.)

26

Аппарат по выявлению мышьяка, созданный английским химиком Дж. Маршем в 1836 г.

27

«Уложение о наказаниях уголовных и исправительных» 1845 г.

28

Дела о преступлениях дворян передавались на ревизию (пересмотр) в сенат.

29

Добрый день, моя дражайшая супруга (фр.)

30

Как это бесчестно и коварно! (фр.)

31

Дессу (фр.) — название всего, что относится к дамскому нижнему белью.

32

Какая ветреность и какое безразличие! (фр.)

33

Моя дорогая!.. Вы как всегда очаровательны! (фр.)

34

Благодарю вас (фр.)

35

Какая наглость и какая испорченность! (фр.)

Content

Мариена Ранель
Маски сброшены

Предыстория

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Примечания