Федор Метлицкий

Остров гуннов

Часть первая

Катаклизмус

Да, скифы мы! Да, азиаты мы,

С раскосыми и жадными очами!

Александр Блок

1

Это случилось в маленькой стране на затерянном острове посреди океана, где уровень представлений местного населения, ограниченного пределами пространства и времени, не поднимался выше слепой зависимости от вещей предметного мира.

По законам множеств равнодействующие силы истории этой страны пребывали в точке кризиса. Свободная в выборе, она, подобно ветру, на самом деле безвольно неслась в общем потоке неизвестно куда. Саморазрушение замедлилось и застопорилось, титульный род перестал рожать, и лишь на окраинах неудержимо размножались племена. Время перестало идти, образуя заводи, покрывшиеся болотной тиной, и расплескать ее могло лишь одно – взрыв тлеющего вулкана посреди этого острова, и затем последняя гигантская волна, которая затопит все.

Прошло много времени с тех пор, как я попал в эту страну, где теперь, в темнице, жду приговора. Врата тюрьмы – это вход в ад, установленный мистической силой общественного договора, где и жертва, и даже надзиратель уже не принадлежат себе. Замкнутый в клетку клубящийся кошмар болезненного состояния, утягивающий в безумие. Здесь задача – не вернуть человека к нормальной жизни, а довести его до дна падения.

Мне теперь это на руку. Спасительная могила, где похоронил себя после смерти той, которую любил.

Но это ничто по сравнению с природным катаклизмом, поколебавшим этот остров. Скоро исчезнет ненависть, и не будет виноватых. Жизнь – это уже не отсрочка абстрактной смерти, а внезапная догадка, что и любовь, и все твое противостояние, ленивые надежды, рассчитанные на неопределенное время, уже бесполезны, все просто провалится в небытие, оставив развалины надежд и неоконченных дел, которые казались такими важными.

Я заканчиваю мои, может быть, последние записки. Кому они нужны, написанные для себя, не знаю. О чем хотел поведать? Что прожил зря, не оставив по себе ничего заметного? Когда думаешь о смерти, все-таки первым встает банальный вопрос, может быть, еще без осознания полной картины: что оставляю людям? Но это сейчас не проходит. Оставить заметное – бессмысленно. Накроет лава вулкана, и мы исчезнем под стометровой толщей пепла.

Может быть, это последняя попытка ухватиться за щепку, пахучую исцеляющую щепку, чтобы выплыть в великое одиночество ожидания.

2

А было так.

Я очнулся на кромке берега, у носа плескались волны. Болела голова, я потрогал затылок, там был синяк.

Плоская первобытная земля, как будто попал во времена, когда еще не зародилась жизнь. Далеко невысокие неприметные сопки, и возвышается странная гора, из которой идет дым. Может быть, этот остров вулканической природы? А сзади только водный горизонт перед глазами – бесконечный океан, серьезный, не допускающий легкомыслия. Он навевал одиночество, словно за этим горизонтом новый горизонт, и нет ему конца. Здесь хорошо начать новый человеческий род, если бы рядом оказалась Ева.

Потрогал себя, комбинезон высох. Летнее тепло. Что случилось? Да, был в командировке на краю моей земли, куда-то летел и потерпел крушение. Наверно, попал в быстрое теплое течение, вроде Гольфстрима, оно унесло неведомо куда. Что это за берег?

Странное ощущение: забыл весь объем своей жизни, наверно, выросшей из какой-то истории, – амнезия, отчего возникло отчаяние полного одиночества во вселенной. Амнезия – страшное состояние. Все, чем болел, страдал, что любил, – все исчезло, и только подземный гул напоминал о чем-то погибшем и похороненном.

Побрел вдоль берега, испуганный однообразным плеском волн.

Шел долго, и меня все больше наполняло одиночество. Где я? Куда исчезло покойное ощущение общности, откуда меня недавно выбросило? Я задыхался, как рыба на песке, из-за отсутствия человеческого.

Шел уже третий день. Ночью, озябнув от дыхания моря, спал на сухом валежнике, наброшенном волнами на берег, а днем шел.

Первые дни надеялся кого-то увидеть, пока окончательно не обессилел, потерянный в пространстве и времени. Сосал настоящий голод. Рот сухой, язык склеился от жажды. Икры ног болели, тяжесть в ногах замедляла шаги.

Казалось, останусь здесь навсегда, и буду глядеть в безнадежный горизонт, пока не покинут силы.

Удовлетворение понижает энергию, неудовлетворение – повышает (кажется, Фрейд). Одиночество – взрывает душу отчаянием. Пронзило такое одиночество, словно я единственный, кто остался на земле. Один! Живому существу невозможно остаться совсем одному, когда некого любить, некого терять, не с кем ссориться, обманывать, изменять, быть недовольным.

Потом потерял надежду. Ночью, лежа на валежнике и глядя в звездное небо, стал грезить. Вообразил себя далекой звездой на краю всего – самой одинокой. После Большого взрыва материя стремится к самосохранению и развитию, и эта ее сторона подхвачена живыми существами в таком эмоциональном порыве, что любое удаление равносильно смерти. Чтобы добраться до собратьев на ближайших звездах, потребуется преодолеть миллионы световых лет. И живая душа панически вырывается оттуда – в общую игру энергий, близость и любовь, чтобы выполнить свое предназначение и умереть. Может быть, Большой взрыв, если таковой был, произошел от дикого одиночества – великого Вакуума. Дуализм образовавшейся материи (инь и ян) породил жажду близости и продления.

Каким-то углом зрения видел себя со стороны: надо же, схожу с ума, как оставленный на скале отец Федор из романа «Двенадцать стульев». Может быть, я – звезда, уже умер много веков назад, и только отраженный свет меня светит кому-то?

Что такое одиночество? За этим кроется нечто необъяснимое. После четырех фундаментальных свойств взаимодействия материи пятое – отсутствие взаимодействия. Самое страшное во вселенной.

Разве не ужас одиночества толкает нас к другим живым существам? Можно жить только в удивительном устройстве человеческой теплой среды, где ее поддерживают естественно и просто, создают живое тепло в жилищах с помощью водопроводов и газовых горелок, дают зарплату, борются с эпидемиями, спасают от пожаров, наводнений, от педофилов… В тепле нравственного закона внутри нас.

Только там, где соединяешься с общим, открывается безграничное поле для игры самой жизни. Можно быть индивидуалистом, карабкаться по лестнице карьеры, гордясь или завидуя, любить и изменять, увлекаться предметами роскоши, и в драйве молодости, накаченной адреналином и травкой, кружиться в пляске кажущегося бессмертия в дискотеках, расцвеченных фальшивыми зайчиками разных цветов на потолке, – бездумно совершать ритуал привычного существования, не ищущего ничего вне его. Как же это оказывается хорошо!

Внезапно я что-то вспомнил – пронзила сильная боль! Какую-то потерю в прежнем мире, которая стала причиной моей амнезии. Боль одиночества рождает поэзию, чтобы спастись. Из меня стали выходить строчки, горчайшие и счастливые: «Я умираю – это не смерть, это лишь силы гаснут на солнце…»

Что это за потеря?

Вдруг за бугром, у впадины залива открылся город, уходящий вверх по склону. Трудно описать, что со мной произошло! Люди! Носители сознания! От сердца сразу отлегло, появились свежие силы, снова вернулся покой общности с миром. Даль, где светила покинутая мной родина, затопила животная бодрость спасения.

То было странное поселение, не похожее на исторически вырастающую архитектуру, – беспорядочно расположенные коробки зданий, знающие только примитивную символическую матрицу квадрата – земли и круга – неба. Нагромождение однообразных домов, переплетение кривых улочек, переулков и тупиков, продуваемые площади. Как будто здесь не знали, что такое удобства, чувство красоты и гармонии, не считали это важным, адекватным их бытию.

Увидел купающихся девчонок. Те с визгом бросились наутек, забыв свою одежду. Что они во мне увидели?

На окраине – нелепые монстры дачных домов, выглядывающие над толстыми кирпичными кладками заборов, как грибы с высокими ножками и огромными шляпками крыш, с башенками и круглыми окошками. Видения фантастического мира – некоего фарса, выросшего из древних органических построек.

Я брел по аллее, мимо толстой стены из красного кирпича, окружавшей большой темный замок с множеством грозных башен. У железных ворот стоял охранник в черной форме с погонами, обвешанный побрякушками медалей, с хлыстом в руке. Что-то сдержало меня – туда заходить не стоило.

С другой стороны аллеи мне приглянулось сооружение, похожее на древний монастырь, окруженное толстыми стенами из теплого розового кирпича. Вошел в открытую калитку, и оказался в анфиладе с колоннами, сквозь них открылся ухоженный тенистый сад. Увидел испуганную девчонку, которая купалась в море, она спряталась за спиной человека в халате с цветными геометрическими узорами. Тот изумленно посмотрел на меня.

– Можно увидеть хозяина?

Я упал окончательно обессиленный.

Открыв глаза, увидел себя лежащим на тахте, комнату, похожую на келью с покатыми белеными стенами, несколько человек в расшитых узорами халатах. Они, смиренные, как индуистские монахи, с любопытством разглядывали меня, и мой серебристый комбинезон, прилипший к телу.

Старец с седой бородой, похожий на библейского пророка, смотрел на меня мудрыми впадинами глаз.

– Кто вие?

– Не знаю, – просто ответил я, удивленный его «вие». – Тот мир, откуда я, как будто исчез.

Но одиночества уже не было. Мне было достаточно увидеть людей, речь которых понимал.

На белых покатых стенах – что-то вроде парсун или икон: старинное аскетическое божество в музыке сфер… скрестивший ноги Будда с округлыми формами и улыбкой бесконечного добра… вычерченный тонкими линиями китайский мудрец с редкой бородкой, похоже, Конфуций… суровый бородач с прекрасным лицом – Мухаммед, в чалме и халате с узорами райских цветов. Знакомые сакральные светочи мирового мистического устремления к свету.

С самого зарождения люди, – некстати подумал я, – не только шарахались от враждебных демонов, но претворяли желание выжить и выразить себя – в одухотворенных образах своей немыслимой мечты о себе.

– Амнезия? – участливо спросил один из смиренных, поднося чашку с горячим мясным бульоном. Никогда не было так вкусно.

– Так и мы не памятуем, – неожиданно сказал старец. – Разкажи о твоем исчезнувшем свете.

В его голосе медлительная старославянская интонация. Что за язык?

Я слабым голосом сказал, пытаясь что-то вспомнить:

– Моя земля такая большая, что на ее просторах чувствуешь себя свободным, не ограниченным ничем. Только просторы и небо. Помню только ослепительную бесконечность.

– У нас все живут так, без памяти минулого и без будущего, в состоянии безсмертия.

Мое отчаяние от потери родины сменилось любопытством – я оказался в неведомом мире!

Старец погладил белоснежную бороду.

– Страна наша е остров, в безкрайнем океане около. Не имеем представы за время и пространство, малкая наша земля или большая. Мы привыкли, что нищо на свете, кроме нея, нет, и небо та океан, даже там, за хоризонтом хоризонтов, самота, одиночество ожидания. Нешто что-то случится. Всегда знали, что другой мир погиб. И тогда – увидели тебя! То означает, мы сами не едни? Е друга история! Ты для нас – сензация.

Какая-то смесь слов русского и довольно понятного славянского языка.

– Какой сегодня год?

– Лето-то? Лето 13019 от Великого Похолодания.

Я вздрогнул. Попал на 10 тысяч лет в будущее! Нет, это же допетровский календарь (почему-то в мозгу оставались такие нелепые детали). И если христианский календарь введен в 1700 году, то сейчас… примерно одно и то же время.

Со слабой надеждой я попросил:

– Помогите вернуться на родину!

Все в комнате смотрели на меня с любопытством.

– Ако ми скажешь, где она.

– Я думал, вы что-то знаете.

Старец задумался.

– Кабы мы знали… Что же с тобой справить?

Я понял, что эти смиренные помочь не могут.

– Мне надо где-то устроиться.

Старец кряхтя привстал, монах помог ему.

– Можешь жить у нас, сколько хочешь. Оправишься, покажу твою килию. Може, получится найти твой дом.

За дверью послышалась возня, и ввалился толстяк в черной форме с погонами и медальками на груди, с мощным затылком и плотными цепкими руками, за ним еще двое черных. Видно, из того большого дома, где я увидел охранника с хлыстом.

– Така че вы перехватили шпионина?

Кто этот диковинный толстяк? Мне он показался смешным, прячущим добродушие.

Монахи воззрились на него отчужденно. Тот грубым голосом предположил:

– Может, это пилот из шпионского само-лета, сваленного в наших территориальных водах? Трябва предать его властям. Там из него вытрясут всякое тое.

Монахи стали в ряд, закрыв меня.

– Оставь нито, атаман. Он не может встать. Потом, потом…

Атаман недобро-оценивающе глянул на меня.

– Мы еште зайдем. Таков общественный договор!

Они вышли. Видно, у соседей давнее недоброжелательство.

– Новые гунны, – коротко ответил старец на мой вопрос в глазах. – Так они себя называют.

Я был благодарен, что меня оставили в обители доброго старика. И знал, что уже никогда не буду в абсолютном одиночестве.

Вокруг стен монастыря толпились зеваки, стараясь увидеть невиданного пришельца. Весть о нем уже успела разнестись.

Старик сразу принял во мне участие.

Я продолжал расспрашивать о его необыкновенной стране. Он улыбался.

– Ее ти узнаешь борзо. Мы происходим, как и вы, из звездных отпадцев, из которых получилась земя, удобная для происхода жизни. Только само зарождение нашего живота пошло неправильно – обрекло на поедание одних колоний другими. В чем-то Господь ошибся. И, как говорится в древней книге, изгнал нас из Эдема. Теперь мы живем в дурном круговороте пространства, позабыли, что есть время. Может быть, ты из другой ветви жизни

– Но как же вы не исчезли?

– Так ядящие поумнели во время дурного цикла. Започали оставлять рабочие колонии на будущее. Они не могут не кормить их, или сами будут унищожени.

* * *

Меня кормили местной диетой: рыбными блюдами с зеленью, медом и квасом, видимо, привычной здесь пищей. Переодели в одежду, в которую окончательно превратилась история их моды – свободно ниспадающий цветной халат, из-под него выглядывали коротковатые штаны. Но без нижнего белья, здесь еще до него не додумались. Стало легче, перестал отличаться от местного населения. Правда, не мог не бриться. Просьба о бритве почему-то озадачила монахов.

Когда мне стало лучше, я в сопровождении «монаха», приставленного стариком, вышел в город. Он сразу поразил мельканием странных цветных «колесниц», как называли здесь машины-самоходы, темными улицами, крытыми потрескавшимся асфальтом, однообразными коробками домов, словно кто-то давил архитекторам на мозжечок, заставляя кроить здания по одному лекалу. Правда, изредка горделиво возвышались круглые ребристые высотки, презирающие мелочевку внизу.

Лохматые люди с заросшими волосом скуластыми лицами и вздернутой верхней губой, – все в одежде одинаково темного цвета и бесформенных уборах на голове, погружены в себя, нелюдимые в толпе. Женщины в темных балахонах, закрытые до шеи. Им не давали растекаться бесчисленные ограды и заборы, огораживающие офисы, доходные дома и частные владения, – тупо обрезающие взор толстые, как стены средневековых замков, и тонкие ажурные с пиками наверху, притворяющиеся искусством.

Редко по заборам пестрели цветные рекламные плакаты призывами – выкриками из самих недр бессмертия: «Виждь, сколь е вкусно! Сколь красиво!», «Купи терем с эдемским садом, где, наконец, нарадуешься концом истории», «Забудь всичко в небесной бане!», с изображением сказочных товаров и услуг, голубых бассейнов с кукольными дамами в застегнутых по горло купальниках, – безмятежной страной, способной ввести в столбняк провинциала, только что вылезшего из своей берлоги.

Не начало ли эпохи рекламы? В крытых лавках местные торговцы соблазняли разнообразием вещей, где преобладали хомуты и мыло.

На вечевой площади стояла геометрически выверенными рядами конница тумена, самой большой военной единицы, на низеньких лохматых лошадках, одетая в стилизованные под древность шкуры. И – рядами – истуканы солдат с перьями на касках и самострелами за спиной, похожими на скорострельные автоматы, только стреляющие дюжинами маленьких стрел вместо пуль, смазанными ядом. Во главе тонюкук – генерал с хвостом яка на каске, машущий жезлом, увенчанным золоченой головой волка.

Вверху, на зиккурате стоял одутловатый узкоглазый вождь – шаньюй с серьгой в ухе. Его окружал отряд «новых гуннов», их щиты с зубцами сверху похожи на заборы. Их называли «забороносцы».

Был праздник – «День рождения Шаньюя». Толпы заполнили площадь, везде бело-черные флаги открыто и вызывающе трепетали на постоянном островном ветру. Это было красиво и волнующе – несомненное единение народа.

Справа от зиккурата, показывали из зудящего проектора на огромном белом полотне «зрелище»: меняющиеся картины идущих в атаку стройными рядами войск со знаменами, под музыку, напоминающую безоблачно радостный ритм «Легкой кавалерии» Штрауса, и падающий со знаменем сраженный герой. Зрелище называлось «Нация и судьба». Это был единый порыв народа, объединенного в одно действо, где все сомнения тонули в чувстве мистической непобедимости страны среди враждебного океана.

Я погрузился в бездумный уют празднично марширующей колонны солдат, покорной командам старшины. Надо же, вспомнил, что был в армии!

3

В обитель ворвались несколько человек в черной форме, и, несмотря на протесты монахов, меня скрутили и повезли куда-то на дребезжащей служебной «колеснице».

Дом допросов не отличался от общего серого фона зданий, серое длинное здание с угрюмыми башенками по углам.

Меня подхватили под руки и привели в кабинет с вывеской «Разследовательный орган». Это было голое помещение с большим прямоугольным столом и крашеными деревянными скамейками по бокам, как будто сделанными одними и теми же равнодушными руками. За столом сидели люди в черных мантиях с погонами, с рядами медалей на груди. Такую одежду могло создать только суровое воображение, странно соединенное с ребячливостью.

Знакомый толстяк-атаман, неуклюжий и короткошеий, смотрел настороженно.

– Так откуда ти?

– Моя страна исчезла.

– Никак, Атлантида? – усмехнулся толстяк.

– Ти пришел с севера?

– Не знаю.

– А-а, там, где имам пустыню, – удивился атаман. – От там е вылезти трудно.

Вихрастый бойкий следователь весело сказал:

– Новый начин шифрования себя. Таковой в картотеке еще не встречался.

Меня подвергли перекрестному допросу.

– Национальност?

– Человек мира, – улыбнулся я.

– Професия?

– Исследователь.

– Позиция в обществе?

– Иерархия? У нас нет иерархий.

– Случалось ли быть на чужбине?

– В вашей стране.

– Каковы верования?

– Верю во вселенную.

– Вот видишь, никакой амнезии у тебя нет. Всичко виждишь.

Вихрастый махнул волосатой рукой.

– Мы его не разкроем. Нужно его на детектор.

В комнате с обставленными приборами меня проверили на «детекторе лжи», недавно изобретенном самоучкой и распространенном, видимо, из-за насущной необходимости – постоянного вранья здешнего населения. Налепив на тело и голову наклейки с проводами, задавали те же вопросы, проверяя показатели по приборам. Я был холоден, как лед, и удовлетворенно ощущал пустоту в голове. Детектор лжи оказался примитивным прибором. Так и не смогли определить, к какому племени на острове я принадлежу, или – из какого конца света прибыл. Почему-то в их глазах было удовлетворение, что из меня нечего было выбить. Может быть, думают, что я могу быть держателем каких-то секретов неведомого мира, опасных для них?

Я ждал нелепых действий, вплоть до избиения. Что может быть томительнее ожидания?

В их комнате слышал бурные споры. Наконец, меня отпустили «под гарантию о невыезде». В постановлении было предписание: немедленно известить, если амнезия будет проходить. Что бы это значило?

В обители старец хмурился.

– То е счастливо, что имеешь амнезию. Но странно, что освобожден. Ти чужденец, може да принесешь какие-нибудь неведомые представления, чего они боятся. Ведь, никто у нас не ведает, что имеется другая земя. Те не оставят тебя так.

* * *

К тому времени молва о пришельце с моря распространилась.

Меня решил показать Орган «зрелищ и позоров», который использовал неслыханное в их мире техническое изобретение для зомбирования мозгов аборигенов – проектор с живыми тенями и звуком, передающимися на расстоянии. Тени казались настоящими, хотя и не были цветными, и наводили ужас и благоговение.

В «зрелищах» обычно смотрят развлекательные действа, эксплуатирующие обезьянье свойство личности вовлекаться в загадку, кто затеял преступление и чем кончилось, или поражающие в самое сердце патриота события: «героические картины» походов крутых «новых гуннов» против злых соседних племен, которых механически режут и закалывают – карточных персонажей, не достойных жить; мистические фильмы о победах над монстрами по ту сторону океана. Зрители свято верили в реальность героев, насаждающих добро, и даже засыпали Орган зрелищ и позоров письмами к героям с просьбами о защите и материальной помощи.

Меня привели на «позор» – так называют дискуссии на людях, в отличие от «зрелищ», где кучкуются по интересам. У каждого «позора» есть его «лицо» – энергичные ведущие, умеющие закрутить спор на ровном месте, известные куртуазные дамы с застывшими лицами от наложенной на них молодящей мази «Клеопатра», оживающими в темах любовных интриг.

Передача должна быть в блоке, называющемся «Жареные новости» – особой форме снимания актуальных мутных пенок: о грабежах и разбоях, посадках бунтующих оппозиционеров, эпизодах психологической войны с гиксосами, народом на противоположном конце острова. Здесь политики выходили, как на арену, на поединки с противниками, чтобы не слыша один другого криками оттачивать свои эфемерные идеи.

Меня ввели в высокий коридор, откуда был слышен этот галдеж. Я волновался, о чем говорить с неизвестными мне аборигенами. Их представления, наверно, недалеки от древних греков, хотя считают себя современниками, видя прошлое далеким, как Платон видел Атлантиду.

Наконец, подошла моя тема, вытолкнули в яркий зал с ослепившими передвигающимися голыми лампами. Я думал, что расскажу о том, как прекрасна моя родина, и если не помогут найти ее, то постараюсь обрести здесь то, что потерял. Но открытость арены, может быть, всей стране испугала.

На меня бритого, с голым лицом, воззрились скуластые волосатые люди с зачесанными сзади в хвосты волосами, как показалось, с изумлением, что есть еще земля, кроме их Острова, и с добродушным приятием очередного чуда. Правда, на многих лицах было видно скрытое подозрение и усмешки превосходства над гастарбайтером. За кого они меня принимают?

Лицо программы – ведущий, коренастый и коротконогий, со зверской от решительности кривой улыбкой произнес ударную фразу по-русски (признак образованности, на нем говорила их «элита»), довольно потирая руки от предстоящего обострения спора:

– Так вот он, пришедший в нашу вечность гость! Какая враждебная нам сила подослала со шпионскими целями? Выкладывай.

Он неожиданно загоготал.

Я был ошарашен нападением.

– О чем вы?

– Все хотят узнать, как ты здесь появился.

Я пересказал то общее впечатление о родине, что помнил:

– Моя страна похожа на безграничное пространство мегаполисов – огней цивилизации под открытым небом. Там есть все – и множество племен, достигших мира, плюрализма и мультикультурности, и великое искусство, и господство права, где нет нужды терпеть жестокие необходимости. Но про свою жизнь не помню.

– Что так?

Я попытался быть искренним.

– Со мной что-то случилось. Как с пациентом у глазника, который показывает буквы, а тот молчит. Что такое? «Буквы вижу, но забыл, как они называются».

– Свой человек! – вскричал ведущий. – Мы тоже пялим глаза, ничего не понимая. А зачем понимать, разве что изменится?

В зале хохотнули от наивной бесхитростности гостя.

– Ну, хоть что-нибудь. Какие инструкции давала разведка?

Я обозлился.

– Инструкции были такие: не поддаваться провокации.

Зал одобрительно зашевелился. Ведущий ощутил, что из такого поворота ничего острого больше не выдавит.

– Ну, тогда что скажешь о нашем мире? Первые впечатления. Смелее, все как на духу!

Наверно, он привык находиться в агрессивной стойке, готовый к отпору в мгновенно вспыхивающей убежденности, – или от безнаказанности, или от презирающего взгляда сверху.

Я попытался собрать разрозненные мысли.

– Вы меня приняли, спасибо. Но здесь что-то застилает глаза. Горизонт того, что есть, понижен, как будто намеренно

– Ну, ну, – поощрял ведущий. – Вжарь, чтобы нас расшевелить.

Я не понимал странного оживления в студии. Как будто я сказал что-то, о чем они не знали.

– Что ты имеешь в виду? – радостно искривился ведущий, предчувствуя оглушительный катарсис.

– Ваш мир мне показался стоячим, как болото, – лез я в петлю.

Молодые интеллектуалы в заднем ряду, в коротких модных фуфайках и мятых штанах, стали аплодировать.

– Вы сталкиваетесь друг с другом, как слепые. Как будто сидите в пещере, не догадываясь, что можно выйти на волю.

– Как пауки в бане! – торжественно провозгласил ведущий.

– Это мысль Платона, а не Достоевского.

Мое предложение вслушаться в гул земного шара и шорох космоса вызвало у них непонятный шум.

Искомый катарсис наступил. В рядах было радостное веселье.

– Так мы только это и делаем! – от смеха выдавил ведущий. – Слушаем гул океана.

Присутствующие облегченно отвалились от меня, не увидев во мне ничего нового и опасного.

Из студии я вышел в недоумении – что это было? Что за насмешки?

Ко мне подошла группа молодых интеллектуалов.

– Мы неоградные (по-нашему «Не ограда»), – решительно представился один, остроносый, от этого как бы устремленный вперед. – Меня зовут Тео. Охранители устоев называют нас подзаборными. Не обращай на них внимания. Ты нам понравился – повеяло чем-то совершенно другим.

Наверно, они увидели во мне иной чудесный мир, который, оказывается, реален.

– И я здесь увидел другое, – растерянно сказал я.

– Смотри, как бы оно не засосало, – засмеялся парень в очках, с длинными шелковистыми волосами до плеч, в обернутом через шею белом шарфе. Его называли Эдеконом.

Они повели меня на тусовку, как они выразились, «Общества не оград».

Я все время ощущал затылком, что кто-то следит сзади, упорно идет за нами.

Мы внезапно свернули в калитку за высокий зеленый забор, внутри было неприметное здание. Там, в большой комнате со старыми стульями у сдвоенных столов собрались разные люди, в основном молодые.

Меня встретили аплодисментами.

Наверно, я возбудил ненужные мечтания, они считали, что я – из неоткрытой, более высокой цивилизации. Их великий мореплаватель проплыл дальше всех, но ничего, кроме воды, не нашел. Их само-летающие машины покрывали несколько тысяч верст, но возвращались обратно, потеряв время.

Обсуждали, что делать, чтобы исчезла однообразная тягота существования. Как мне показалось, вечный неразрешимый вопрос для тех, кто не догадывается сначала ответить на вопросы: кто мы? кто – здесь? Хотя и эти вопросы неразрешимы. Но здесь я чувствовал себя в безопасности.

Большинство было за то, чтобы завертеть какую-нибудь бучу, может быть, захватить власть, через внедрение в структуры власти «вои» из своих сторонников в регионах.

Судя по всему, они не были связаны узкими партийными обязательствами, у них не было одной идеологии. Но было одно желание – освободиться от тяготящего нищего однообразия, как им казалось, сдерживающего энергию жизни. Так бывает, когда засиживаешься на одном месте, пока вдруг, в путешествии, не откроется мир.

Я не мог понять их настроение, ведь, есть пространство океана и неба, и за окном зеленая дымка леса вдали, и пути в небывалые страны по океану, о которых они догадываются, а я не могу вспомнить.

– Здесь есть то, что вы ищете. Первобытный райский уголок, правда, подпорченный присутствием человека. Зеленые сады, океан. Что мешает счастью?

Представитель революционных смыслов по имени Тео, тот самый с острым носом, как бы устремленным вперед, удивился.

– Ты разве не знаешь о системах подавления человеческой личности?

– Да, не знаю. У нас об этом не думают, на свете так много удивительного, стоит только подняться над планетой и открыть бесконечность мира.

Длинноволосый Эдекон, или Эдик, в обернутом через шею белом шарфе, кося глазами и стесняясь, сказал:

– Мы тоже этого хотим. Но так устроен мир, что у нас это невозможно. Кругом вода, а в середине беда.

Это загадка. Зачем человеку видеть только беду, вовлекаться в общественную тусовку вечного дележа благ и полномочий, кучковаться в бессмысленной борьбе за власть, которая и при победе одних над другими ничего не изменит?

– Разве вы не можете жить в стороне от «забороносцев», как вы говорите, свободной жизнью?

Тео нетерпеливо прервал:

– А кто ж нам даст жить в стороне? Ты что?

– Дышать ворованным воздухом? А как же нищий народ?

Сказавшая это девушка с тонким золотым обручем на волосах выше лба, в длинном балахоне-платье, перевязанном пояском на тонкой талии, как бы отстранилась в независимой позе.

Она была совершенной красавицей, с необыкновенно изящной фигурой и чистым лицом, как из куртуазной картинки. Но смешные конопушки на носу делали ее домашней.

Ее звали Ильдика.

От «неоградных» пахнуло чем-то знакомым, естественной средой, как в саду, где не надо напрягаться и мысли текут свободно, не ограничиваемые заботами о выживании.

Когда я пришел в мое убежище, старик посмеивался.

– Е, как? Интересно, как встретили девственный ум?

– Я говорил то, что думал. Но почему-то все ржали, как лошади. Только Общество не оград, кажется, понимает меня.

Старец засмеялся.

– Ильдика? Будь внимательным, к ней чувствует симпатию сам шаньюй.

Я покраснел.

– Ну, и что?

– С виду ти, момче, наивный. Но нещо в тебе есть.

– Что?

Если бы я мог вспомнить, что. Но чувствовал расположение снисходительного старца.

* * *

Особенно интересовался мной коротконогий «свободный художник», делающий «жареные» видеопередачи, со зверской решительностью на лице, которого называли Савел (кратко от «Савелий»). Он умел мгновенно превратиться во внимательного собеседника, и тогда исчезала его показная наглость, хотя его неискреннее лицо настораживало. Чем я его привлек, не знаю.

– Ты у кого остановился? – спросил он, как будто собирался помочь.

– У старого Прокла.

– А… У нашего святого. Пророка и совести нации.

– Разве? – удивился я. – Не знал.

Я хотел понять, что это за страна, и расспрашивал Савела.

Как он успел рассказать, эта страна происходила из древних народов исчезнувшего государства, которых объединяли гунны. В их состав входили многие восточно-сибирские, тюркоязычные и монголоидные племена, угры, сарматы, и народы Ближней Европы: булгары, остготы и даже славяне анчийцы (нынешние украинцы). Гунны кочевали по землям и не имели своего места. Работать на земле они исторически еще не умели (или не желали) и, чтобы выжить – что делали? угадал! – видели своей благородной задачей освободительную борьбу от пищи и одежды встреченных на пути племен. Отчего государство развалилось, и наиболее непримиримые вынырнули на этой земле и возродили государство гуннов. Это была славянская ветвь.

Сейчас система дошла до понимания, что можно обуздать натуру гуннов только Общим договором, то есть помещением в прокрустово ложе закона, с умерщвлением противников по принятым правилам (не начало ли демократии?). У нас неплохие центры науки, где изучают хрематистику, то есть, как устроена экономика, чтобы заработать. Есть книгопечатание, центр языков, где изучают «законы буквенности» и странность второстепенного значения гласных, и особенно бранную речь – окно в иной мир, грубый и предельно искренний, выражающий подлинные истины жизни.

Правда, на другой стороне Острова живут чужие племена – южные варвары гиксосы, которых называют «черноголовыми», хотя мы сами весьма смуглые. Они не знают связи причин и последствий, относятся к гуннам с превосходством, хотят поколебать устои нашей «нутряной демократии».

Он сказал, что меня хочет видеть местная элита – публичные лица, политики, а также деловые люди. И взялся опекать меня.

Образованная элита, то есть нахватавшаяся всякого рода информации, зарабатывает суждениями в книгах, на «позорах», и другими способами прочистки мозгов, что здесь называется воспитанием патриотизма. Хорошим стилем считается коллективизм, индивиды должны тщательно скрывать подлинные мысли, тем более свои чувства одиночек.

Здесь на полках книжных лавок лезут прямо в глаза произведения представителей элиты – «нобилей»: политиков, куртуазных дам, создателей мод, рестораторов. Непонятные произведения ученых-книжников, которые пытаются отвечать на глубинные вопросы бытия, не имеют спроса, их кратко пересказывают в зрелищах для кучки интересующихся. Таких авторов отсылают в глухие места провинции ловить рыбу, или в котельные, где они в промежутках между забрасыванием в печь местного серого уголька могут думать о «духовной доблести».

Обычно знания здесь черпают из «живых картинок» – зрелищ и «позоров», из огромного рынка слухов, откуда берут то, что нравится.

Оказывается, и здесь ускоряется время, и уже не хватает его ни на что. Поэтому продвинутая интеллектуальная элита задумывается, не исчезнет ли у населения глубина постижения мира, и что тогда будет.

Савел привел меня к терему с уходящими ввысь готическими стенами к сияющему светом куполу.

Внутри помещения, озаряемого таинственным светом цветных окон-«роз», за большим пиршественным столом сидели «нобили» в черных бархатных шапочках на головах, расшитых золотом одеяниях с орнаментом кусающих и пожирающих один другого фантастических зверей, и куртуазные дамы со сложным сооружением волос на голове, в пышных платьях с фижмами. Сбоку, на галерке, тоже сидела куча народу за длинным столом. Видимо, средний класс.

Стол был заставлен громоздкой посудой из золота, серебра и белого нефрита – скифскими и римскими изделиями, какие я видел в музее, найденными в раскопках.

– Вот, – представил меня Савел. – Пришелец из неведомой земли. Имеет оригинальный взгляд на все.

Представители элиты с удивлением уставились на «пришельца». Я, в неловкости из-за простого халата и коротких штанов, подаренных монахами, разглядывал диковинную креативную часть населения с опасением Марко Поло, заброшенного в монгольско-китайское ханство Хубилая.

С балконов грянули, свешиваясь вниз, длинные трубы музыкантов. Прислуга, выстраиваясь в очередь с чашами над головами, юрко разносила еду на стол.

Подавали оковалки мяса и рыбу, зажаренную в горячем песке, вино (его пьют богатые), мед, а также специи – символ статуса заведения. Я попробовал рыбу – свежайшую, какую, вспомнил, ел на сейнере, только что выловленную и пожаренную на жаровне.

Чисто выбритый красавец в модном халате с декоративным «звериным» орнаментом – когтистыми лапами, клювами и зловещими оскалами, с золотой шейной гривной и браслетом на руке, вкусил вина в бокале чувственно шевелящимися губами, и спросил меня:

– Какое блюдо вам нравится?

Они разговаривают в основном по-русски, низшие слои пользуются русским и смесью языков, оставшихся от древних гуннов.

– Жареная картошка, – бухнул я. Тот воззрился в недоумении.

– Адский плод?

Сидящие за столом насторожились. Я ощутил какое-то отчуждение. Ах, да, они еще не знают картофеля, завезенного от гиксосов, посчитали его чем-то скверным, поев верхних шариков-плодов.

– Наша пища в основном такая же, – поспешно добавил я. – Только больше уклон на технологию сохранения скоропортящихся продуктов, в вакуумной упаковке.

Это их не особенно интересовало. Им было трудно вообразить что-либо иное, чем вековые обычаи соления, хранения в холодных подвалах и закупоренных глиняных кувшинах.

– Расскажешь о ваших рецептах?

– Если вспомню.

Красавец любил изобретать новые кулинарные рецепты, даже создал свою марку вина. У нас заподозрили бы в нем либерала, выглядящего бессмертно успешным, как будто в него внедрили чипы нанотехнологий.

Наконец, он нарушил нашу идиллию:

– Вот ты утверждаешь, что мы сидим в пещере, не догадываясь, что можно выйти на волю. Что это такое? Я доволен своим положением, и в тревоге, как бы нас не сожрали гиксосы, и я прав. Думать о том, что не нужно человеку? Мы никогда не вырвемся из пределов человеческого кругозора.

Я тоже был в тревоге за себя.

– Как раз кругозор вашего Острова меня удивляет.

– Да, наш кругозор уходит до представимого мира – горизонта бесконечного океана вокруг нас. Как у древних греков, которые жили на своих островах в круге бессмертия. Наверно, все относительно, есть другие представления. Может, поведаешь?

Оказывается, здесь не считают философию никчемной. Видимо в разных ответвлениях живого в космосе идут какие-то одинаковые, хотя и не равномерные, процессы.

– Постмодернистский релятивизм? – неожиданно вспомнил я термин (видимо, так же набит информацией, как он). – Как это он забрел к вам?

– Пост… что, что? – не понял красавец.

– Когда философы не знают, где истина, и это считается нормой.

Сидящий рядом с ним бизнесмен (здесь их называют «купец») – крепыш со щетиной на круглом лице и бегающими глазами, удивился.

– Е, че, имеете норму – стоять раком?

Я напрягся.

– Имею в виду слепоту разума, не умеющего выскочить из предрассудков.

У меня странная память – вырывает из небытия куски общего смысла идей и событий, но не помнит подробностей моей жизни. Я забылся и стал рассказывать, что вспомнил, о разнообразии идей в моем мире, постмодернизме, допускающем бесконечное число истин, и о нанофилософии, объясняющей нанонауку – манипуляции материалами на атомном или молекулярном уровне и создание искусственной материи. Конструируется новый человек с помощью чипов и нейроудлинителей, встроенных в мозг и тело, он делается добрым, наделяется сверхвозможностями. Наши люди – из других уровней жизни, их души дружески светят из нездешних корней. Человечество достигает подлинного нано-Эдема.

– Что такое чипы? – удивился «либерал».

– Протезы в мозгу и теле, повышающие эффективность человека.

– Это как искусственная челюсть? – потрогал он свои гниловатые зубы. – Не противно постоянно ощущать в себе посторонние предметы?

Бизнесмен-купец перестал обсасывать рыбий хребет.

– И создаете оружие за убийство?

– Да, есть нано-оружие.

«Либерал» скептически улыбнулся.

– Так и вы недалеко от нас ушли!

– Еще приходится защищаться.

Я сам сомневался, чем это может у нас кончиться. Облегчит ли конструирование человека его жизнь или убьет его личность?

Мои откровения были неслыханными. Не демон ли пришелец, обладающий сверхъестественной силой? Это был испуг глубоких провинциалов. Дамы отодвинулись, пряча за спиной свои расшитые жемчугом сумочки.

Я опомнился и замолчал, чтобы не завернуть им мозги в ненужную для меня сторону.

Купец, с бегающими глазами, юркий и нервный, с неуверенным убеждением возвысил голос:

– Няма друга альтернатива. Есть свобода, неравенство, господство сильных – и несвобода, равенство, выживание наислабых. Хрематология предпочитает сильных. Так нас научил великий философ Макавелий, поборник идеологии хуните.

Замшелые мысли выдавались как открытые впервые, но я уважал их относительную новизну. Он не знал, что опоздал на столетия. Когда-то у нас так рассуждала школа социал-дарвинизма, основанная на принципах естественного отбора и борьбы за существование.

– Правильно, – благодушно сказал «либерал», попивая вино. – Но хищная натура гунна должна быть ограничена общественным договором.

Безоблачное детство красавца и учеба в бурсе для избранных, удачливая карьера способствовали возникновению вольных мыслей о демократии, которая только еще вызревала. Здесь еще не знали, что демократия лучшее из зол, но уже есть идеи получше.

Щетинистый купец неуклюже повернулся к нему.

– Знаем, ти пятая колонна, пособник хиксосов с их идеи за договор.

Савел, поедая мясо, оживился.

– Сейчас будет схватка скифских акынов! Ату его!

Разгоряченные «либерал» и купец едва взглянули на него.

– Может быть, я шпионин гиксосов, – скривил в усмешке влажные губы «либерал». – А ты не соблюдаешь общественные правила.

Савел рассказывал мне, что купец для строительства ребристой высотки – доходного дома собирал взносы дольщиков. Строительство почему-то затормозилось, и смутно вырисовывался риск потери вкладов. Было ли это аферой, или он действительно хотел добиться результата, в этом уже разбиралось следствие.

Купец, жестикулируя перед самым лицом отодвигающегося «либерала» и задевая его руки и грудь, доказывал господствующую здесь теорию, напоминающую евразийскую: народы должны управляться могучей и всеобъемлющей идеей, а не анемичными учреждениями. С помощью идей, а не громоздких и неповоротливых бюрократических механизмов или трудно контролируемых массовых движений. Только радикальное обновление народной самобытной гуннской души, под водительством вождя, шаньюя!

Я добро засмеялся.

– У нас, напротив, – главная ценность – человек, а не идеологии.

И обвел взглядом всех присутствующих.

– То есть, вы и есть вечно цветущее древо жизни, источник идей. Вам бы только пробежать несколько столетий за короткое время.

«Человекам» это понравилось.

Щетинистый купец почему-то обозлился, бросив на меня острый настороженный взгляд:

– В купечестве няма человеческой ценности. И приятельства дружбы няма. Боже опази! Тогда не може править дело. То е совсем различно.

Зря строил пирамиду аргументов, впав в обычную иллюзию доказывания своей истины другому, который не способен услышать.

– Близость между людьми заложена в их природе, – пытался я улыбаться дружески. – Как и любовь. Аттила убил брата. Жалел ли он его? Думаю, да. Была же между ними дружба. Только пересилила алчность и власть. Это и есть преграда между людьми.

Худенький ученый-книжник с венчиком волосков на лысине, «Летописец», как здесь его называют, беззащитно оглядываясь, поддержал меня.

– Хун – звучит гордо! Тое по природе добр. От древни времена това е желание найти светлую земю Эдема. Сейчас родится новый дух просвещения и открытий.

Мне стало интересно. Присутствовал при рождении идеи гуманизма, чего-то вроде эпохи Ренессанса. Меня привлекали не упертые, застывшие внутри своих убеждений, а только те, кто не знает, где правда. Незнание правды понуждает к прорыву куда-то за пределы местечковой антропоцентричности, не могущей удовлетворить.

Щетинистый делец глянул на Летописца с насмешкой.

– Как бы отнова не тлеть в глухой дыре, профессор кислых щей. Там тебя разместят.

Летописец принял жертвенно-гордую позу выразителя народных чаяний. Ему действительно было разрешено вернуться из провинции за смирное поведение.

Мне хотелось заступиться за него.

– Некоторые тоже могут сесть.

У купца перестали бегать глаза.

– Всичко е относительно. И ты тоже. Был, и няма тебя.

– Как и тебя, – осмелел я. Не выношу, когда нехорошо давят. – Ты что, застрахован?

– А ты трюк! Я произвожу полезный продукт.

Лицо купца неприятно исказилось. Он не терпел урона самолюбия. Вдохновляясь своей нарочитой убежденностью, стал выкрикивать что-то, вставляя матерки (наверно, это для них естественный язык), о темных чужденцах, сующих нос в наши дела. Он не давал вставить слово. Странный метод спора!

– Ты чего? – примирительно бросил «либерал». – В нашей эпохе терпимости!

Я успокоился. Неужели наблюдаю зачатки толерантности?

Он вальяжным жестом приветствовал новое роскошное блюдо – миндальное пирожное, которое древние римляне приносили в жертву своим богам. Миндаль и специи поставлялись из страны гиксосов, с которыми, несмотря на напряженность отношений, шла бойкая торговля.

Мой новый приятель Савел играл лицом, как зверь, приготовившийся к прыжку.

– Тихо! Может быть, он пришелец с неба. Имейте уважение.

Спорящие замолчали. Ведущего «позоров» побаивались.

Их недоумение и настороженность испугала. Впервые осознал, что меня могут принять за ведьмака и судить по их законам. Представил какое-то аутодафе, костер, невыносимые языки пламени по телу, и содрогнулся.

Понял, что, хотя сам был в начале самопознания, вокруг меня жестокие дети средневековья, – в сравнении с тем невообразимым великим и грозным, что произойдет в нашей цивилизации, чего не могу вспомнить. Услышал стук колес какого-то вагона-теплушки, холодное бездомное небо войны.

Я старше их на столетия. Они даже не носят нижнего белья! Какая глубокая провинция! Ее ясные идеи угнетали меня, не помню, когда. Они представляют будущее в виде гладкого прогресса, где будет все лучше и лучше. Во всяком случае, мир никогда не оборвется, как в мышлении древних греков. Даже в ожидаемом ими апокалипсисе их жестокое божество поставит ошую – грешников, а одесную – праведников, и праведники будут ходить в цветущих садах. Они еще не знают грядущих разрушений, куда приведет хищное нутро идеи хрематологии (неведомо как попавший сюда термин Аристотеля об экономике наживы).

Я рассказал о стычке старцу Проклу. Он встревоженно помолчал, поглаживая седую бороду.

– У нас верят и пню, даже нобили. Смотри, как бы не взяли в оковы. Меня тоже подозревали в сношениях с демонами.

Во мне мелькнуло нехорошее предчувствие.

– И что, истина не интересует?

– Действительно только то, что творится на самом деле.

Старик вздохнул.

– Сейчас меньше суеверий. Стала преобладать хрематистика, то есть культ денег. В свете е безмилостная конкуренция. Ее камени-жернова смалывают всех. Свет много сложнее, его трудные шаги отвергают нравственные хвиляния. Возможны ли моральные подходы? Аз не знам, аз не знам.

4

Чтобы впредь не попадать впросак, я перерыл всю библиотеку открытий и догадок, собранных в обители старца, открыл в ущелье хранилища-подвала залежи заплесневелых книг по истории, экономике, в том числе этой земли. Здесь были даже глиняные таблички, кто знает, может быть, из самой Александрийской библиотеки. Нашел много философов и экономистов, от Аристотеля до Канта, но, наверно, не позже. Они знают нашу историю! Оказалось, многое из истории моей страны – общее. Откуда? Неужели существовал какой-то тоннель, через который мы были некогда связаны?

Мой взгляд аутиста открыл в залежах книг и летописей калейдоскоп странного постоянства кровавых событий.

История новых гуннов развивалась ровно, в отрыве от остальной дерущейся цивилизации, но общие с ней тенденции прослеживались.

Она остановилась на каком-то этапе. Еще не закончился «железный век». Промышленность – на уровне средних веков: преобладают фабрики типа «свечных заводиков», паровые машины, солеварки и ветряные мельницы. На причалах самого большого порта, куда я ходил в надежде выбраться из Острова на родину, вечно громыхают примитивные краны, описывая своими руками круги с грузом, чтобы попасть ими в трюмы пароходиков, перевозящих рыбу, пеньку и специи. Странен вид движенья железного, заслонившего веру Творца, так остывшего, отяжелевшего у грустящего скучно лица.…

Для археологов и историков Остров был бы чудом, сохранившим многие древние обычаи почти в неприкосновенности.

До сих пор бытуют языческие верования, древний обычай сжигать своих умерших. Правда, за деньги – и сюда проникло общество потребления. След анимистического взгляда на природу – тотем волка остался на знаменах государства.

Когда-то поклонялись идолу вроде Священного Пня, мученика, чье туловище было жестоко отрезано, он страдал и завещал терпение. В него еще верят старые люди, но Пню стали поклоняться «новые гунны». В роскошных капищах молились на древние золоченые деревянные идолы, иногда необыкновенно изящные – божества вечности и бесконечной пустоты ожидания.

Здесь есть веротерпимость. В основном верят во всевидящего и жестокого Господа Мира, выбравшего гуннов в качестве избранного народа, отделив от нечестивых других. Я бы назвал его дохристианским, хотя видел у Прокла сонм разных богов на парсунах. Поклоняются Великой Лани. Продвинутые верят в Демиурга, устроившего гармоническую вселенную. Мир гуннов все еще целиком погружен в атмосферу страха наказания за грехи, заключен в оболочку времени, озаряемую чудом за бугром.

Но у всех глубоко внутри сидит языческий Священный Пень.

Здесь преобладает чувство национальной исключительности. Идентификация нации произошла из-за объединяющих походов за добычей, их косички на затылке появились, чтобы удобнее было резать врагов. А сейчас – отбирать на стороне не у кого, кругом вар – вода. Только у конкурентов-купцов и чужаков-гиксосов, живущих на южной стороне Острова, тоже потомков одного из воинственных племен исчезнувшего государства, не имевшего ничего на голых плато, где справедливым считалось тотальное истребление завоеванных племен. Поэтому продолжалась борьба за объединение в одно государство с гиксосами. Война была неизбежна, потому что те навязывали свою цивилизацию и культуру, якобы, превосходящие другие.

Выработалась психология смертников, не ставящих жизнь ни во что. Смертная казнь – любимое развлечение. Все убеждены: «Преступник должен лежать на плахе». Я вообразил топор, внезапно обрушенный на живой организм не только обозленный на мир, но и мечтавший о счастье, и почувствовал нехорошее бодрящее волнение.

Поражала почти механическая природная жестокость отношения гуннов к ближним. Могли запросто бросить на пику, посадить на кол, залить жидким оловом глотку, затравить псами бродягу или разбойника. Хотя, мне казалось, у них все-таки были задавленные угрызения совести. Против человеческой природы не попрешь.

Суды неизменно составляли обвинительные приговоры, не было слышно ни об одном оправдательном. Здесь организована система лечения, но не предупредительного, а когда уже поздно лечить. Никто не хотел видеть страдающих, их отсылали за пределы города, или в далекую окраину. Туда бросали на произвол судьбы стариков. Голодных детей-сирот собирали за пределами города в нищих детских приютах, давно ограбленных прислужниками, где воспитывали в спартанском духе, то есть поркой. Усыновлению ставили такие бюрократические препоны, что отбили всякую охоту.

Мой старец Прокл рассказал, как в молодости к ним в бурсу привели старого седого героя с топорщащимися во все стороны усами и широкими красными лампасами – атамана гуннов. На вопросы бурсаков он молчал, и неожиданно поднял вверх кусты усов и отрывисто прохрипел:

– Меч выдернул – рраз! И напополам! Разпался в различные стороны.

Да, тот еще багаж привезли на Остров!

Странная вещь! Народ страстно хочет жить в благодатной земле, вся культура тоскует по иной жизни, где было бы всего «от пуза» и от этого всеобщая близость и доверие. Главной в его культуре была Священная степная книга, подобная Библии, с мифами об отпадении Адама и Евы от рая, и о Лани, показавшей гуннам брод через залив Меотиду в благодатную землю – Эдем, где можно было упокоиться навсегда. Но, судя по всему, благодатной земли так и не достигли.

Но что же не дает жить?

Я вывел из книг библиотеки старца Прокла некий закон систематического торможения их истории.

Свойство вселенной быть живой, в горячем возбуждении приносящей радость обновления, существует наряду со свойством быть разрушительной и застывшей. История перемежается этими течениями.

Философы гуннов привезли на Остров или открыли объективированный взгляд на мир. Прорывалась вера в разум, трезвый взгляд об относительности познания. Своего рода начало местечкового антропоцентризма Возрождения, где человек становится центром вселенной, хозяином природы, обладателем ее несметных золотых россыпей. Мечта гуннов о захвате мировых богатств.

Реальность предметного мира существовала до человека. Человек творит, открывая и обозначая новый предметный мир: вещи, знаковые системы, обозначения, азбуку. Здесь, на Острове, обществом гуннов овладела идея рационализма, то есть холодного расчета. Материальный предметный мир превратил его в раба своей собственной сущности, впавшего в зависимость от вещей, перестал быть собой. И образование стало рациональным, средством для воспитания делового хитрована. Этот культ оказался выгоден существующему строю.

Настало время бездушного вещного мира, устраняющего человека ржавыми технологиями, движущими прогресс.

Страх перед нищенством и жажда спасения путем обладания предметных благ, породили хрематистическую экономику, выраженную в культе денег, тугриков, ведущих начало от амулетов и золотых монет времен древних монголов. Цветные теплые фантики – виртуальное средство обмена, превратились в метафору благополучия, вздымая в груди волнение, не разделимое на составные части предметного мира и духа.

Я оценил слова старца о том, что их ветвь жизни пошла не туда, в чем-то Господь ошибся.

Одухотворенный воздух мифов, кораблик детства уплывал в блеск воды, и нет возврата.

Но незыблемо оставалась вера в существование Создателя миров – упорядоченной вселенной (сублимация сурового дохристианского Божества). Для простых гуннов это была одновременно вера в вождя.

Некоторые безумцы осмеливались покуситься на незыблемую истину Создателя и вождя, утверждая, что человек со всеми его потрохами – центр всего, и мы подрубаем вечно цветущее древо жизни, подавляя волю человека. Единство самобытностей в множественности миров! За эти идеи сингулярных особей сажали в камеры (вот откуда странный прием, устроенный мне элитой!).

В последний век стало видно, что борьба шла за естественное развитие племен и общин – путем самоуправления, которого не хотела окутанная тайной загадочная властная элита. Она ненавидела анархию, спасением от которой было ужесточение системы ограничивающих форм и правил.

То, что мы называем демократией, здесь приобретает ценность. Ее благотворное влияние, распространившееся независимо, может быть, из зыбкого воздуха всех мыслящих сообществ иных ветвей цивилизации, раскрывало возможность терпимости, пока не начался экономический кризис. Что, конечно, вызвало ненависть к демократии у большинства – сообщества «новых гуннов».

Странная смесь средневековья и новых веяний. Возможно, человечество развивается по одной осевой линии, все конфликты одинаковы, исходят из природы человека, и способности сознания уравниваются. На других экзопланетах, наверно, живые мыслящие существа развиваются примерно так же, как мы, и никто во вселенной не может вырваться вперед, ибо разум не может перепрыгнуть ее общую историю, начавшуюся 14 миллиардов лет назад. Вряд ли ветви «хомо сапиенс» могут развиваться бесконечно, раздробляясь и расходясь в бесчисленные новообразования. Есть общая фрактальная конечность образований, результат приспосабливания к окружающей среде.

И все же что-то внутри не позволяло верить летописцам и книжникам. Может быть, они изображали гуннов свирепыми потому, что были интересны только походы и убийства, а не обычная повседневная жизнь рядовых гуннов, в которой не было никакого интереса. События – это то, что поднесено к глазам зрителей и становится видным сознанию. Из таких симулякров состоит история.

Монахи возражали:

– Так сказано в древних летописях.

– А летописец – не человек? – горячился я. – Какой-то переписчик, товаровед в конторе истории нацарапал, и это закон?

Первое впечатление покоя и общности, которое я почувствовал, увидев нелепо застроенный город, сохранилось независимо от того, что прочитал. Почему я должен видеть только темное, что записывали летописцы, может быть, страдавшие от запора?

* * *

Встал вопрос: что делать? Я не мог долго пользоваться добротой обители и старца Прокла, хотя казалось бессмысленным что-то здесь делать, кроме смутного утопического желания помочь расширить горизонт умов насельников этого острова.

Меня не оставлял в покое Орган расследований. Тянулась занудная полоса регистрации и контроля за исполнением гражданских обязанностей подданного, которые обычно сопровождают всю жизнь гунна. Поскольку я мало что мог вспомнить о моей стране, мне предложили вести записи о впечатлениях «путешественника-инородца», особенно о разговорах с инакомыслящими. Но я записывал только то, что накопал в источниках: об их ментальности, связанной с глубинным подсознанием древнего гуннского народа. Например, о ненасытном присвоении предметного мира, природного и технологического, сопровождаемом борьбой добра со злом, то есть расталкиванием локтями злых, чтобы получить их добро. Отсюда своеобразный тип мышления – не слышание другого.

Во мне видели человека из иной страны, возможно, более высокой цивилизации, и смотрели с изумлением, о чем бы я ни говорил. Было опасно принимать меня на работу, тем более в государственные органы (здесь все учреждения называют «органами», как определенные части человеческого тела).

Наконец, с помощью сочувствующей мне элиты, удалось внештатно устроиться в Орган пророчеств и предсказаний при Совете старейшин. Возможно, и с подачи власти, желающей оценить будущее страны свежим взглядом пришельца, а может быть, выудить из меня какие-то ноу-хау – угрозы для их страны и, наверно, обо мне.

Офис представлял собой длинный коридор, по бокам его за стеклянными перегородками сгибались за столиками сослуживцы. Почему-то подумалось: их держало и радовало отличие от древних гуннов, не имевших постоянного обиталища.

Там трудились астрологи и календаристы, занимавшиеся предсказаниями по звездам, парадам планет, гадатели, которые толковали знамения, давали рекомендации «счастливых» и «несчастливых» дней, как избежать ритуальных загрязнений, болезней и порчи, даже гадали на кофейной гуще.

Они повиновались мановениям их своеобразной интуиции и уверенно выкладывали нелепые заключения о будущем страны, из «нутряной» правдой гунна. Они покорны медленно убивающему времени на однообразной работе, с одними и теми же действиями для достижения проходного результата, вскоре становящегося устарелым. Со стороны глядят на странное бессмысленное буйство «не ограды», энергия которых непонятна.

Только сосредоточение всех в одной цели, правда, сомнительной, восстанавливало целостность мироздания. Это была целостность монотонности дела, за которым смутно чувствовалось сакральное – карьера и деньги, произошедшие из поклонения древних амулетам.

Но когда общее дневное сосредоточение оканчивалось, они мгновенно разлетались. Подлинными и свободными они были только в своих уродливых жилищах: забывали об обязанностях, дружбе, товариществе и прочих бессмысленных вещах. Смотрели на яблони в своих садиках, радуясь, что все тут свое, и ревниво следили, чтобы сосед не оттяпал ни сантиметра их владений. Это была настоящая свобода, выше которой ничего нет.

У меня оказалась особенность, которой не было у сослуживцев: чувствовал, что дело не идет, и это заставляло меня тянуть его до воплощения в приемлемую форму, да еще тащить сослуживцев. Добросовестность – не из усилия, а неумения делать плохо и неряшливо. Такое же чувство испытывал я и ко всей их стране, явно ребячливой в своем постоянном внимании к потреблению и зависти к власти.

Это сразу заметили. Облысевший шеф, настоящий профессионал, то есть постоянно озабоченный клерк в налокотниках, целиком погруженный в серую бездну мелких деталей дела, которые он скрупулезно сравнивал с действующими нормативами и безошибочно делал выводы, внушавшие робость даже специалистов. Кроме этого маленького торжества, он не имел других радостей, другой любви, что могла бы вытащить его из этой ямы. Он всегда хотел сбагрить на другого часть своей ноши, и назначил меня своим помощником.

Я избегал обострения споров, навязываемых Савелом, набившимся в мои приятели, об их системе, прогнозах конца света, потому что не верил, что я изменю что-то своими предсказаниями.

Савел обычно задирал меня:

– Где твое благоговение перед жизнью, творящей добро? Где разрушающее зло? Это миф, такой же, как вечный мрак не только после нашей смерти, но и в конце света.

– У нас знают смысл, чувствуют что живут полной жизнью. И у вас он должен быть.

Он едва сдерживал смех.

– Наш род живет, как живется, растит детей, добивается благ. Мы сидим по нашим углам, наслаждаемся своим уютным гнездышком, потаскивая в него что-либо модное, и точно знаем, что другие так же замкнуты в своих гнездышках, и не придут на помощь, если лишимся этого уюта. Потому и порвем за него. Наш девиз: живи, пока не помрешь. В этом наша национальная идея. Так будет вечно. Другой нет.

– Я говорю о смысле для всех, а не для отдельной ячейки. Люди живут без руля и без ветрил, когда нет цели, достойной существования на земле.

– Мир бесцелен. Ты рассказывал, что когда-нибудь погаснут звезды, погибнет вселенная. Глубина и тонкость души, о которой ты говоришь, явление мимолетное. Она исчезает в быте, где в основном чувства толстые, когда обыватель тупо убежден в чем-то сугубо практичном. Да, у неотесанных это постоянное состояние, и только иногда промелькнет вдохновение. Когда покажут денежку.

– Убежденность обозначает застой. В мозгу не вырабатываются новые связи. Застой в развитии – это устаревшая правда. Только взгляд в неведомое прочищает мозги.

– Но бывает, что убежденность опережает сегодняшний день.

– У знающих истину с рождения, как ты, совсем нет одиночества. Они в вате оптимизма, в которой исчезают все чувства.

– Ты говоришь, как наша куртуазная красавица – лицо любовных «позоров», призывающая к новым чувствам.

Он был уверен, что одержал верх.

* * *

Первое время у меня были психологические проблемы. Испытывал страшные неудобства: надо было спать на лежаке, без простыней, укрываясь тяжелой дерюгой, которая жестко тыкалась в нос, мыться из кувшина, садиться на горшок или на навозные кучи в коровнике, или выбегать в сад. Жить в полутьме колеблющейся свечи, в добродушной грубости окружающих. Вообразил, что забываю мой язык, повадки интеллигентного человека. Кем я стану? Но это неизмеримо лучше, чем одиночество погасшей, но еще светившей звезды, кем себя ощутил, приставши к острову.

Вскоре освоился с примитивной жизнью. Правда, улетучивались привычки цивилизованного человека, хотя регулярно делал зарядку и брил лицо, к удивлению гуннов.

Сослуживцы уже привыкли к пришельцу, хотя мои высказывания казались им необычными.

Я испугался, ощутив, как засасывает тесная раковина скованных представлений средневековья, не знающего о прорыве грядущих столетий.

Обычно с возрастом перестаешь открываться, на всякий случай, то ли из пришедшей целомудренной скупости существования, то ли опасаясь непонимания или кулаков насилия. Стал подлаживаться под насельников какого-то Острова, чтобы не быть «белой вороной», даже ощутил общее желание отнять земли гиксосов.

Каким стало мое мироощущение? Смотрю в окно на длинный серый дом с рядами темных одинаково узких окон, как будто за ними одинаковые камеры с униженными страдальцами в цепях, и возникает странное подавленное состояние.

Перестал видеть золотую бухту детства, хотя еще бегал на причал Острова, надеясь на что-то, оглушенный равнодушным грохотом кранов. С ужасом обнаружил, что новизна диковинного острова стала проходить, теряю интерес к странной чужой среде, к привычным общественным тусовкам, куда меня звал Савел, и только ирония и желание посмеяться делали их привлекательными. Я смирился в ритуале, и не хотел выделяться. Время для меня остановилось. Идеал общества гуннов.

Моя амнезия очень хорошо ложилась на природную амнезию насельников Острова. Они, рождаясь, прямо входят в идиотскую радость безмыслия. Выхватывают одно, что всосали с молоком предания. Не оттуда ли их самоуверенность?

Но я не мог быть похожим на типичного гуннского обывателя, погруженного в свое ограниченное существование и лелеющего свои предрассудки. У обывателя амнезия естественная, он не ищет из нее выхода.

Снова возникла невыносимая тоска по свежему воздуху будущего, то есть современному мне. Только там, на бескрайнем материке, где родные голоса соплеменников, не было бы тяжелого чувства несовместимости с чужой средой.

Как уйти от этой невыносимости? Избавиться от амнезии, воскресить себя, историю, в которой жил?

Я словно сжался, как, по-моему, все на этом Острове, экономил себя для будущего, из опасности быть раздавленным этим миром.

Вечерами мне удавалось вырваться к новым друзьям, называющим себя «неоградными». Они скорее были для меня отрадными, потому что среди них я не боялся за себя. Они как будто чувствовали во мне своего, и почему-то относились почтительно.

Я рассказывал им о моем мире, что мог вспомнить. О переходе к глобализации, то есть чудесном порыве к единству и гармонии, когда мир уже избавляется от ужасающей отчужденности деловой занятости, и уже есть покойное чувство полноты на земле, где окончились войны; о сознательном объединении Европы в одно целое, помогающей отстающим; о начале свободы в моей стране, далеко шагнувшей от тоталитаризма.

Многое было им непонятно, но они жадно слушали. Больше всего поражались изменчивости нашей истории.

– И вообще, все дело в осознании, что мы не одни в мире. Хотя бы, есть еще мой мир, который вы не знаете.

Эдик сказал:

– Ты влияешь на нашу жизнь своим присутствием. Власть же боится, что все узнают об иной стране с высшей цивилизацией.

Я рассказал о своих походах на тусовки с «нобилями», они насторожились.

– Ты их берегись! Среди них могут быть летописцы доносов.

Мы с Ильдикой переглядывались. Я завороженно отдавался ей взглядом, и она поддавалась, радостно смеялась мне в лицо. И тут же отворачивалась, словно стряхнув наваждение. Мое сожаление о ее недоступности исчезло.

В ней я вдруг ощутил целостность благоприятных противоположностей. Она была необходимой частью разбитого целого.

Без моего приятеля Савела, кажется, я уже не мог обойтись. Он знакомил меня с местным искусством.

Разглядывали парсуны с героями на конях, резко очерченными линиями, – с маленькими головами и огромными телами. В живописи и скульптуре поражало неумение художников передать движение, найти правильные пропорции фигур. Это знаки, останавливающие время, а не реальность. И в то же время живут традиции поисков желанного берега – Эдема. Порой взмах резца или кисти оживлял образ так, что была видна рука великого мастера. Здесь знали только натуралистический метод, и было много повторений одних и тех же замыслов и сюжетов, в них Савел находил мельчайшие отличия, которых я не видел.

В концертах на вечевой площади известных бардов и менестрелей я замечал своеобразие средневековья, но никак не мог понять, ради чего они поют.

На сцене они – чопорное подобие наших стремительных магов массового искусства, – в куртуазных костюмах, осыпанных блестками, плавно кружились, как на придворном балу. Известный певец тонким голосом кастрата пел о любви и расставании так, словно не было большого мира, и на этом кончалась маленькая жизнь человека зала. Он пел самоуверенно, уловив нутряной тренд в простом народе. Его поклонницы пожилые дамы плакали и бросали на сцену цветы.

Только театр показывал настоящее «зрелище» о роке и стойкости перед неизбежной судьбой – «Прометея» неформатного Эсхила.

5

Чем дальше, тем больше я убеждался, что эта страна находится внутри своей истории, как внутри муравейника, куда муравьи тащат свои былинки. Эта история для них – все. Заменила им историю самой вселенной, где есть другие развития, более грандиозные, но которая ничего не может дать, «ни съесть, ни выпить, ни поцеловать», хотя она внутри них, всей своей таблицей химических элементов Менделеева. Так мне представилась их слепота, ограниченная пространством и временем.

Их летописцы-исследователи копаются в кровавых событиях отдельных судеб завоевателей, принимаемых за историю. Но земля со стороны космоса – маленький беззащитный драгоценный сапфир, который можно закрыть большим пальцем (как это сделал космонавт, ступивший на Луну), и в круговом движении фантастических планет, готовых сорваться со своих орбит, кроются другие конфликты, несравнимые с возней в муравейнике.

Впрочем, большинство считает, что знает историю и без изысканий летописцев. Им ли не знать! Потому не придают ей значения. Их настоящий интерес – свое гнездо, семья (они, как японцы, считают родственные узы более крепкими, чем общественный договор).

Политикой государства гуннов является поддержание высоких истин – скрижалей морали и нравственных ценностей, данных Богом их истории и спрятанных в ларце-ковчеге. История с ее культурой – сакральное место для их выражения, ее деяниями прикрывают самое серьезное – хищные инстинкты. Ею, как завесой, прикрываются для успокоения совести все темные и явные делишки политиков, публичных кумиров и простого народа, тайные слезы в частных владениях и пылкие речи на народных трибунах, где бьют себя в грудь, воюя за истину. Совесть – понятие растяжимое, как растяжима вселенная.

Известно, недоговаривают все. Ты открываешь рот и выдаешь только ту часть правды, которая требуется для слушающего. Здесь же выражение истин не скрытые симулякры, а открытое деловое использование их в своих целях. Это прачечные для отмывания темных доходов. Подушки для амортизации социальных протестов.

Борьба за истины держит страну в постоянном напряжении, на острие горячих сиюминутных событий. Их надо постоянно доказывать, чтобы сохранять зыбкое равновесие между правящей кастой, малочисленными представителями списка самого известного рейтингового журнала удачливых людей «Бóгат», и послушным большинством населения. Великий дух исторического романтизма успешности скрывал импульсы экспансии.

Вторая сигнальная система здесь появилась только для того, чтобы скрывать правду, которая без языка становится на виду, как у животных.

Поэтому подлинная правда простого гунна выражается мычанием, протоязыком, богато сдобренным матом (от слова «матерный», то есть порочащий мать). К нему примыкал и солдатский язык гуннского воинства, только тот был ограничен рамками сухой и прямолинейной лексики «Статута солдата и моряка».

Бранный язык произошел из древней истории гуннов, из тяжелого бранного труда грабежей, когда приходилось с проклятьями запугивать племена. Это противовес упрощающим стандартным клише слов, ублажающим жизнь и уничтожающим грубую уникальность личности, не дающим ничего для взаимопонимания. Недаром властные структуры запрещают мат, пользуясь клише для успокоения населения. Потому долгое время, до прорыва матерного языка, не было выражения подлинной правды.

Во время зрелищ и «позоров» на устройствах с экранами перед носом обывателей отображались картинки жизни, то есть двигающиеся отпечатки схваченной верхушки волн сиюминутных страстей, желаний мгновенной известности и славы. Вываливалась наизнанку выражения самых темных правдивых желаний, всей матерной подноготной отдельного существования, вся мощь отрицания того, что устоялось веками.

В мате, произносимом простыми людьми не замечая, словно он приклеен к языку, особенно энергично прорезается грядущая уникальность личностей насельников этой страны. Хотя споры на этом языке ни к чему не приводят, кроме драки. Даже высокие заключения индукции и дедукции – из того же материала.

Мстительная правда мата стала широко изучаться учеными. Савел рассказал, как наш знакомый Летописец, работающий в Центре изучения языка, ступил на подготовленный грунт дороги, и укладчики покрыли его четырехэтажным матом. Он снял очки и вытащил свои таблички для записей.

– Молю, повторите това, което сказали!

Сторонники такого языка честили во все корки стыдящихся куртуазных дамочек – блюстителей нормы, считая их кастрированный язык лицемерием, недосказанностью и ложью.

Запрет мата властью ничего не дает. Все равно правда вырывается наружу грязным потоком.

* * *

Ко мне подошел подслеповатый Эдекон (Эдик), в очках, с волнистой шевелюрой до плеч, с которым познакомился на собрании «не ограды». Он работал в моем офисе, вернее, сидел в одной из ячеек за стеклянной перегородкой и, перебарывая сонливость, уходил в детское состояние озарений, светлых сферических миров, которые предчувствовал за пределами Острова, занося карандашом на бумаге строчки стихов. Он чем-то родственен мне: обладание вещами его не захватывает, физиологические потребности так малы, что если что-то будет угрожать смертью, он не приложит малейших усилий помешать этому.

Он стал читать стихи, сразу внушив мне, что не все потеряно.

На краю земли или в космосе —

Высоко над бездною вод,

В новизне небывалой утесы

Одиноко встречают восход.

Как я мог подумать, что здесь не найду родственную душу? А ведь он увлечен социальной борьбой, которая мне претила.

– Тебя зовут на утес. Единственное самое высокое место, откуда виден весь Остров и горизонт океана. На нем жили средневековые художники света, там достигали великих прозрений.

Я стал встречаться с «отрадными». Чувствовал, что моя зажатость, готовая к сопротивлению, тает, и могу быть естественным в их молодом воодушевлении. Но скорее всего, это было влечение к девушке, Ильдике.

Мы с Эдиком шли долго, продираясь через сельву. Дорога к утесу была почти непроходимой. Но Эдик знал незаметные, тайные тропки.

Долгий путь в гору я преодолел запыхавшись. Наверху в упор увидел Ильдику. Она вгляделась как-то особенно.

– А ты ничего!

Видимо, поразила раскрывшаяся ей моя мужская жизненная энергия.

Ее присутствие близко, и казавшийся рядом у глаз безграничный океан смешивались в одно странное чувство. Она была так притягательна, словно в ней могли счастливо утонуть все вопросы, которые мучили меня.

Чувствуя, что можно, я взял ее за узкую талию и прижал.

– Что означают эти поползновения? – отодвинув мою руку, спросила она.

Внешняя восхитительная неприступность женщины – из свернутого в ней будущего, она не может допустить решительного шага, чтобы не напороться на не того самца, могущего обрушить жизнь. Не говорю о любви, она опасно ломает все страхи.

На вершине, площадке с одиноко гнущимся от ветра ковылем, открывался бескрайный океан, и сзади весь Остров. Там, в середине его возвышалась гора, потухший когда-то вулкан, образовавший этот остров. Но сейчас он дымился.

Мы долго, молча смотрели в слепящее марево океана.

Эдик, подвывая, читал свои стихи:

Только чайки парят над утесами,

Только ветер, лишь ветер поет.

Что ж туда – уже не вопросами,

А печалью неясной влечет?

Мне опять остро что-то напомнило, но уже не было привычной ностальгии.

– Здесь хочется произнести клятву, – сказал Эдик. – Земля так прекрасна перед бесконечной вселенной, и мы на вершине ее, и я не знаю, как защитить ее. Давайте поклянемся – посвятить себя ее защите.

Лицо Тео надменно застыло.

– Нас погубит слюнтяйство массы. Романтика утопии.

На меня смотрели, как будто я знал ответ. Я не знал, что ответить. Откуда они взяли, что могу быть арбитром? Стать ни на чью сторону? А ведь могут подумать, что осторожничаю.

– У меня впечатление, что здесь нет времени. Вы застыли, считая ваше состояние вечным. Это иллюзия.

Тео сказал:

– Правильно! Нужно определиться. Впереди жертвенная борьба.

Тео всегда уверен в себе, заранее зная истину, словно родился с готовыми убеждениями. У него нет экзистенционального чувства одиночества. Он внук замученного вождя революции, которая разразилась здесь много лет назад. И пепел деда стучал в его сердце.

Я попытался быть откровенным:

– В мире, откуда я пришел, тоже до сих пор не знают, что делать. Мы пытаемся глубже понять, что было и что происходит.

Тео сухо сказал:

– Мы творим историю, а не разбираемся в ней. Победим, если во всеобщем упадке духа появится тот, кому поверят, и пойдут за ним. Вождь! И его партия.

Я чувствовал в нем гордыню исключительности. У него постоянное нетерпение – решить эту чертову задачу пробуждения народа, застрявшую в голове. Это и в моем характере – нетерпение закончить даже не захватившее дело, забывая обо всем.

– Тогда я первый выйду из игры, – фыркнул косоглазый Эдик. – Хотите нового шаньюя?

Лицо Тео с острым носом медально застыло:

– Когда «новые гунны», глянув на непокорных, кивком решают их судьбу: на кол его! тогда нет смысла молча возвышаться над ними. Пока мы будем совершенствоваться, нас передавят.

– Почему? – я вдруг легко обошел железную стену его убеждений. – Горизонтальная оппозиция полезна. Всю жизнь прожить в одиночестве, и вдруг на митинге увидеть свои глаза в чужих… Когда возникает множество чистых глаз – вот что неодолимо.

– Что же, полагаться на естественное развитие? – непоколебимо стоял Тео. – Когда просыпаешься с чувством несправедливости, и где-то по утрам в подъезде обнаруживаются спешащие серые люди, с которыми мы можем с усмешкой поговорить, и тут же забыть. Как тут отвратить от зла?

Мне не нравилась тупая убежденность.

– Нужно брать выше – бороться за спасение земли. И за себя – от нас самих.

На меня смотрели с недоумением. Моя харизма несколько поколебалась.

В окружении Тео роптали, меня просто не поняли.

– Можешь уходить, – сказал Тео. – Если мы тебе не нравимся.

– Наверно, я здесь чужой, – испугался я.

Ильдика страдальчески сморщилась.

– Вы не неоградные, а дворовые пацаны. Вечный раздор оппозиции! Пришелец несет в себе новый мир!

Эдик, глядя в сторону, сказал извиняющимся тоном:

– После революций старые представления уходят в подсознание, и держатся так крепко, что возвращаются снова. Но у многих уже прояснилось в голове: нужно обновление. Хотя трудно быть в постоянном напряжении, к которому их призывают.

– Вот и пробуждай сознание! – сдержанно-страстно сказал Тео. – Пока еще цел.

Ильдика поддержала Эдика:

– Он прав. Всегда есть чем жить, и быть счастливым, если не впадаешь в уныние. Это не конец, чтобы уничтожать друг друга.

Как она чудесно держится! И в этом мире есть просветы, куда входишь, как домой. Я словно знал Ильдику там, изначально.

Меня не поняли, потому что чувствовали нечто вместе с Тео, что невозможно выразить.

Эдик повернулся ко мне.

– Ты должен нас понять. Ведь мы ощущаем себя свободными только на этом утесе.

Наверно, эта легкость свободы и есть настоящая родина, ибо я уже не чувствовал себя покинутым.

6

Мой приятель Савел пригласил меня на региональное вече, то бишь конференцию, которые обычно организуют хитрые производители услуг при государственных органах, налагающие дань на каждого участника в виде организационных взносов. Я вспомнил, что у нас уже давно применялись телеконференции, где в спорах идеи разносились в воздухе по всем углам безграничной земли, и там же в воздухе затухали, разрешаясь в компромиссах. Здесь же обсуждали отдельные проблемы, не в силах сконцентрировать их вместе и открыть главное – тупиковость решений – страсть логики охватить глубину, диктовать сырой жизни, такой неохватной, что ни ума, ни бумаги не напасти.

Тема была интересная: «Как помочь бедным? Благотворительность и подаяние». Я взял у шефа разрешение на командировку, хотелось своими глазами увидеть страну, о которой много узнал от летописцев.

Вокзал! Я вспомнил заряженность его гулких залов странной человечьей энергией: там витает ожидание счастливой встречи, на чемоданах на конвейере видишь пылинки дальних стран.

Но вокзал оказался большой избой со спящими на жестких скамейках злыми пассажирами. Мы с Савелом, ставшим моим гидом, выехали из города в ржавом скрипучем вагоне-кибитке, поезд волок пыхтящий, черный от копоти монстр, похожий на аппарат Черепанова. Вагон с надежно прикрученными деревянными скамьями, чтобы не унесли, был кропотливо изрезан гуннской матерщиной.

Проплыли мимо на крутой насыпи огромные буквы «Слава Шаньюю!»

По сторонам вдоль дороги у океана мелькали самодельные хибарки пригорода, сляпанные из подручных материалов – кривых листов железа, каких-то голых кривых кольев – даров моря, которыми огораживали и клочки земли с посаженными кустиками.

Неужели тянется хвост древних кочевников – не умеют налаживать быт и работать?

– Это брошенные деревни, – сказал Савел.

– Идет урбанизация?

– Переселение в города. Оставшиеся жители выживают сами.

Мы вышли на заросшей сухой крапивой станции. Снег уже припорошил мятую зелень погибшей травы, как в первый день оледенения. Вороны хрупали по насту лапами.

У станции увидели небольшой рынок. Бородатые рыбаки в фартуках, наброшенных на короткие халаты, зябли за прилавками из досок, предлагая рыбу. Савел сказал, что таких называют купцами. У нас все купцы! Нищая старушка-купчиха предлагала пучки лука. Они торгуют у дорог, у общественных мест, кто рыбешками, икрой или зеленью, кто домашним скарбом, прогоняемые стражниками, если не дадут им на лапу.

– Гля, сезон снега подошел! – приветствовал нас рыбак в грязноватой робе, но явно расположенный к нам.

Здесь, в провинции, измеряли время не по часам, а по светлым дням и сезонам.

Купцы оказались широкими натурами.

– А, знаем! Чужденец. Слава от вас тут, как о пророке. Мы смекнули, что има и друга, прекрасна страна. Рыбак, пахнущий луком, со скупыми движениями, выработанными многолетней однообразной работой, пригласил нас в избу. Мне очень хотелось взглянуть на жизнь простых гуннов изнутри, и Савел нехотя поплелся за мной.

В избе была одна комната, в центре очаг. Поперек комнаты протянута перекладина, где висели котлы, вдоль стен – глиняные кувшины.

– Сожалеем, не можем правильно угостить, нечего жрать. Ядим постную рыбу да корневища растений, как праведные.

И подал миски с черной икрой, пиво и мед.

– У нас в лавках только хайвер да рыба. Не имам хлеба от ржи или пшеницы, а государство кажет: «Ако няма хлеба, то ядите рыбные деликатеси».

– Дефицит хлеба, – шепнул Савел, – наследие предков-кочевников, не желавших заниматься земледелием. И результат страшного мора от «огня святого Августина», из-за паразитического грибка в колосках ржи. А черной икры (хайвера) навалом – перевыполнили продовольственную программу, авралом развели одних осетров в речках.

Они были сердечны, но не угодливы. Значит, это было неправдой! У них нет никакой агрессии гуннов. Видимо, подлинное чувство только то, что испытываешь при непосредственном узнавании. Когда судишь о людях, надо поставить себя на их место.

В них спокойно дремала неизбежность, они пассивно поддерживали систему. Наверно, не знали никого, могущего изменить их существование, кроме их жестокого Господа Мира и вождя нации.

Как мне рассказали, здесь полная свобода, в глухих углах власти нет. Пока не нагрянут отряды «новых гуннов», вселяя ужас, и мытари (от слова «отмывать» налоги местными старейшинами в обмен на реальные продукты недр).

В провинции по старинке официально покупали должности. Наместники провинций «сажались» без жалованья, на «кормление», и через некоторое время бедный чиновник становился богатым, а провинция бедной. С тех пор взятки, доходные места стали привычными.

После одной из побед над гиксосами те долго платили большую дань. И сейчас они тоже платят – уже взятки чиновникам, принимающим решения, чтобы оттянуть нападение на них превосходящими силами гуннов.

В городке были хорошие гужевые дороги. По сторонам нагромождение однообразных домов, с продуваемые кривые улицы и площади (Гуннстрой не учитывает «розу ветров»), на окраинах те же самодельные хибарки, сляпанные из подручных материалов, огороды. Магазины с простыми названиями «Продукты», «Рыба», «Хайвер», «Пряности» (различные специи и приправы, в том числе вывозимые из страны гиксосов).

Поселились в гостинице уездного городка. Я испугался одиночества в грязном гостиничном номере. В окне внизу на карнизе набросанный дрязг, неровные булыжники дороги. И выбежал вон, где меня никто не ждет.

Вече собралось в беломраморном здании наместника центральной власти по провинции.

Большой зал ослепил светом голых электрических ламп по стенам.

Раздали программы и готовую резолюцию. Ее формулировки были оптимистичными, зовущими к дальнейшим свершениям дополнительно к уже свершенному.

– Так было всегда, – с ядовитой улыбкой говорил Савел. – Веками создавались планы и что-то строилось. Беспрерывно перекапывали и зарывали землю, и до сих пор все разворочено, везде остовы строек. Так и помрем, не дождавшись результата.

Я видел больше хижины за городом, где бородачи, веря только своим заскорузлым клешням, спасались плодами своих сетей, огородов и садов.

Савел разглагольствовал:

– После эпохи существования за счет грабежей и убийств обладателей имущества, прошли сотни лет. Что-то создавали, но призывали удвоить усилия, и без того удвоенные, – вот-вот создадим Эдем на земле! Но странно, все оставалось так, как и сотни лет назад. Все те же хижины, та же рыба. Но аборигены на окраинах – наши восточные народности размножаются быстрее, чем в центре. Вот загадка-то!

Он ожидал моей реакции, но я благоразумно молчал, читая вынутую из папки для гостей газету «Спешите делать добро!» Там были отчеты выездных приемных «Добрая традиция» о помощи нуждающимся: бесплатные поздравления, цветы и подарки инвалидам войн, выдача билетов ветеранам на круизы вокруг острова.

Меня, как личность известную, хотя сомнительную, посадили в президиум во второй ряд, вместе с ведущим «позоров» Савелом. Я, с измененным сознанием перед гипнотически загадочными взглядами зала, думал о словах Савела: мистическом разрыве между неутомимой работой власти по увеличению благосостояния и самим благосостоянием народа.

Грянул гимн гуннов «Достигнем обетованной земи!», все встали. То и дело раздавались клики – приветствия шаньюю, участникам местной власти.

Произнесли приветственные слова «столичные штукари», по выражению Савела, и сразу уехали по своим государственным делам, то есть на банкет к наместнику провинции. Разочарованные местные ораторы запоздало проговаривали свои предложения центру, от которого все зависело, отмечались выражениями преданности в опустевший президиум.

Обсуждали проблему дальнейшего улучшения жизни в провинции.

– Как помочь бедным? – вопрошал с трибуны знакомый красавец, которого я назвал Либералом, чмокая чувственным ртом. – Все знают, что природа гуннов воинственна и беспощадна. Суть человека – злобная и хищная. Поэтому идея добра должна быть навязана воспитанием, начиная с бурсы. Стремление основной массы к добру, терпение воспитывается в бурсе культурой, стремящейся быть благонравной. Иначе не выживем, перебьем друг друга.

Хищное и злобное вече взорвалось аплодисментами.

Понравившийся мне худенький ученый-книжник – Летописец с венчиком волос на лысине, воззвал тонким звенящим голосом:

– Ние треба запалить отново факел!

Зал насторожился.

– Запалить факел образования трудом, – успокоил летописец. – Тихий дискретний труд хуните – това е поддержка державы. Создает материальные блага – то и ценно.

– Правильно, воспитание у нас не предусматривает благотворительности, – радостно ощерился Савел.

– Но добро да буде с кулаками! – с места поднял мощный кулак щетинистый бизнесмен-купец с бегающими глазами. – Не позволявайте, чтобы зло отнимало наше добро.

Савел шепнул мне: «Его могут посадить в долговую яму, поэтому он так старается».

Дали слово представителю Органа позоров и зрелищ.

– Сейчас все иначе, – насмешливо начал Савел. – добрые дела взяло на себя государство. Оно, как отец, берет на себя заботу о стариках, нищих и немощных. Бродяги выселены из городов. Теперь нет у нас нищих, и все тут!

– Да, впервые подавали бедным частные собственники, – громко возмущался бизнесмен. – Заслужил – се получай, но отработай. А сегодня требуют свое, отнимают.

– Вот-вот, – подзуживал Савел. – Не стало морали и ценностей. Люди стыдливо отворачиваются от просящего, якобы не замечая. Хотя, была ли вообще частная благотворительность? При наших-то наклонностях.

– Если не располагаешь миллионом тугриков – пошел в зад! – воодушевился бизнесмен.

Савел радостно подхватил:

– Кто еще не хочет в зад? Записывайтесь!

Все-таки хорошо, что на гуннских скуластых лицах всегда наличествует желание делать добро. Правда, за «свое» добро перегрызут горло.

Все выступающие говорили так, словно способны – прямо сейчас! – насытить население провинции. Откуда такая уверенность?

– Живот становится все добре и добре, – говорил круглолицый и узкоглазый заместитель наместника. – Теперь все ядят черную икру.

И здесь нашлись возмутители спокойствия.

Кто-то в зале выкрикнул:

– А что вы сделали?

– Всички проблемы поставлены под специальный контроль!

– Зачем нагоняете тоску! Уморили от вербального поноса!

С галерки послышалось:

– Вы восторгаетесь, что делаете доброе! Бойтесь революции, лицемеры!

Местный отряд «новых гуннов» бросился к возмутителям. В президиуме кричали:

– Откеда ви? Из комитета «подзаборных»?

Арестованных быстро уволокли куда-то.

Савел усмехался.

– И что, схлопотали? С рогаткой на вечные устои.

В перерыве Савел убеждал меня:

– С чего взяли твои друзья, что виновато государство – несколько десятков олигархов, правда, с тучей чиновников? Государство – нечто мистическое в головах людей. Оно распоряжается тем, что награбит, и после своих расходов не может, как бы ни старалось, накрыть своими плодоносными крыльями всю страну. Материальные блага вырабатывает только народ, как правильно сказал наш летописец. Иллюзия надежды на вождей! Не дают средств? А как раньше жили древние, кому не на кого было полагаться? Наверно, не только грабили. Но и прятали все, что можно спрятать, тем и жили. Но почему-то государство веками делает вид, что оно благодетель, может все. Тут скрыт какой-то секрет.

– Почему же народ недоволен?

– Ты не прав, – подзуживал Савел. – Народ пассивен, его нужно подгонять к Эдему. Пусть это и безрезультатно, зато все в движении, все заняты. Это лучше, чем провалиться ко всем чертям.

Возражать ему не хотелось.

7

Регулярные вызовы в Орган расследований наводили на тревожные мысли.

Снова казенное учреждение со стандартными столами и голыми деревянными скамьями, спертым воздухом, порожденным вековой тягомотиной скученных вместе людей, все время занятых изнурительной писаниной судебных бумаг.

На этот раз я составлял анкету с неожиданными вопросами о личной жизни и участии в движениях, докапывающихся до чего-то самого интимного, нужного их самопожирающему богу.

И снова вихрастый бойкий следователь в серой мантии дружелюбно глянул из-за бумаг:

– Ты оставил 20-верстовую зону. То есть преступление.

– Мне разрешили…

– У тебя было предписание, до какого места можно ходить.

Наконец, следователь радостно выложил, зачем пригласил на беседу.

– На тебя подали в суд. За клевету на существующую систему. Твои знакомые нобили. Пока можешь быть свободным. Но нельзя выходить из дома. Ты под домашним арестом. Имай, это честь для преступника, и мы пошли против воли раздосадованного населения.

И выписал мне повестку.

У меня было чувство, как, наверно, у Галилея перед Святой палатой инквизиции.

Свободный художник Савел посмеивался.

– Все естественно. Насилие заложено в природе. Ты сам рассказывал что-то неслыханное о космосе. Сплошь жуть! Планеты вонзаются друг в друга – дрызг! А солнечный ветер? Дыхание смерти. Так что, опалит, если окажешься рядом. Слава богу, сама собой смерть не приходит, даже в старости. Только при сшибке миров, природных ли, человеческих.

Я не был согласен.

– Каждое энергетическое тело совершает свой круг. Преждевременно ничего не должно совершаться. Может быть, только у вас.

– Откуда ты знаешь, что преждевременно? Другая сила, чтобы не погибнуть преждевременно, сохраняет себя, сталкивая другую в бездну.

– Так было в варварские времена становления вселенной. Сейчас все планеты крутятся по своим орбитам.

– Вот видишь, и ты за консервацию! Кто же потерпит, если все, что создано, полетит коту под хвост.

– В моем мире нет такой ситуации.

– Главное, не быть одному. Меня с детства воспитывали в общине. Совместный труд на полях в провинции, отряды юных гуннов, общие цели. Все были вовлечены в общее дело.

– Вот и воспитали в ксенофобии. То есть в ненависти к опасному чужому.

– Ну, и что? – вздохнул он. – Ты вот говорил о каких-то фашистах. Но что делать, если только в общности, людной казарме уходит страх? Не хочется потерять род.

Взаимное раздражение было непонятным. В точке мироздания нарастал конфликт, и никто из нас не знал, где его корни. Только сейчас я увидел его беспокойное лицо, без признаков подлинного чувства – выражения души. Есть люди, у которых нет сомнений с рождения.

* * *

Орган пророчеств, вернее я, пользуясь богатыми архивами библиотеки в обители и на службе, провел кропотливые изыскания и подготовил доклад – долгосрочный прогноз развития страны. Это должно было быть нечто вроде доклада Римского клуба.

Утомленный непробиваемой рутиной равнодушной среды, я разразился откровениями. Не хотите слышать о неприятном? Нате вам пророчество!

История гуннов безвозвратно изменила их психологию. Никто не отвечает ни за что, ничего не желает, кроме уединения в своих нелепых жилищах и садиках. Весь настрой нашей жизни – это длительный, может быть, навсегда, упадок энергии.

В холодной, безучастной к людям стране во всех ее уголках, где жизнь движется механически, как жернова, которых надо опасаться, чтобы не засосало, а лучше всего бежать без оглядки в скорлупу своего уединения, – в этой стране назревает взрыв…

Наш вулкан Колоссео – это метафора изменчивости времени. Потревожили магму самой сути природы, добывая энергию набегами на нее. Сейчас катастрофа не очевидна, и потому все думают краткосрочно, не понимают, перед чем стоят.

«Нобили» живут разнообразным обжорством тела и духа, катаются в масле бессмертия, за счет все более скудных удобств большинства. Усыпляют себя развлечениями для умственных недорослей, считая, что так будет всегда. Несмотря на прозрения стариков, которые стали преобладать в результате демографического сдвига.

У населения Острова, прозябающего под густым облаком вулкана, в сгущающемся зловонном дыме примитивных «свечных заводиков» над задыхающимися городками, в бедной рассеянности окраинного населения, застыла многовековая привычка к одному и тому же состоянию его скудного существования.

Мы не готовы к угрозам, которые несет странная нестабильность Острова, оставленного в одиночестве среди мирового океана.

Стремясь избежать мистики (то есть возможности сожжения на костре), я обосновывал пророчество ясными фактами и цифрами – показателями перехода системы за пределы ее возможностей, а затем – резкого спада. Сам предел не изменится при его превышении, да и система вряд ли изменится – просто исчезнет. Все определится скоро – при нашей жизни.

И в то же время это было желание изменить застывшее пространство и время в умах гуннов, выросших из порочных корней. Самое болезненное ощущение – это осознание, что надо менять привычки.

Наверно, от доклада веяло пророчеством того времени, когда грозный и беспощадный Бог сжег Содом и Гоморру. Но мой руководитель Органа пророчеств нашел в нем призыв к улучшению нравов. Доклад разослали по инстанциям под грифом «Секретно».

Я сделал ошибку. Послал доклад в здешние печатные издания, мало изменившиеся со времен Гуттенберга, но те сообщили, что материал не входит в их формат. В виде заметок он вышел в подпольной газете оппозиции, выпускаемой на нескольких листках второсортной бумаги и с расплывающимися буквами.

Наступило странное затишье. Казалось, заметки не произвели на публику никакого впечатления.

Здесь действовал закон всеобщего взаимодействия, в котором каждый подозревает другого, как носителя угроз – как бы «они» не проглотили «нас». Так животное подозревает, что его кормят, чтобы съесть. Крупные торговцы проглатывают мелких, навязывают свои товары, чтобы мы зависели от них. Из этого возникла Большая теория заговоров. Какие-то могущественные силы управляют нами и хотят погубить.

Смешно верить, что чуждые элементы вроде меня, объединенные недоверием к власти, могли быть благожелательны к ней, протянули бы руку помощи.

Но атмосфера смягчилась зарождающимся плюрализмом мнений и толерантностью, и сейчас пророков обычно долго обсуждают в обществе и судах, и, наконец, все заканчивается общим осуждением и изгнанием тех, «кому больше всех надо», с работы и посадкой. Я испугался, что перешел все границы. Понял того беззащитного летописца, которого изгоняли на край света.

За мной явно следили. «Госдеп не успокоится, пока нас не сожрет». Оказывается, что-то помню из моей прошлой жизни! Откуда эта фраза? Что она напоминает?

* * *

Ко мне в кабинет вихрем ворвались двое: ангельски невинного вида девица с микрофоном и коротенький живчик оператор, сразу начавший устанавливать неуклюжую треногу допотопного проектора живых теней и прицеливаясь в меня ее глазком.

– Мы из «позора». Хотим познакомить зрителей с человеком не от мира сего, с ярко выраженной чертой гениальности – аутизмом.

Я был ошарашен вошедшими без приглашения, но присутствие женщин неизменно расслабляло. Красота всегда красота – и в средневековье, и в катастрофических превращениях будущего.

– Какая радость увидеть красивую девушку! Вы разгоняете скуку.

– Так будет конец света? – глядела она прекрасными рыбьими глазами. – Мы-то живем себе, и не знаем, что скоро нам – крышка.

– Мы не говорим о конце света, – глупо степенно начал я, все еще ошарашенный внезапным вторжением. – Только прогнозируем скорое проедание ресурсов и природную катастрофу.

– Как можете говорить об этом, когда мы победили и наслаждаемся солнцем, и всего кругом полно?

– Это так, когда смотрю на вас.

Я попытался пробиться сквозь толщу девичьего оптимизма.

– К сожалению, люди видят не объективный мир, но то, что сами обнаруживают как реальное.

– Это что-то непонятное, – почему-то заспешила она. – Мы о вас сделаем передачу. Станете знаменитым.

Вихрь вывернулся из кабинета, оставив неприятный след.

А на следующий день в «Жареных новостях» та же девица с рыбьими глазами весело рассказала, как познакомилась с заумным пришельцем, забывшим, откуда он родом. И крупно – мое лицо ловеласа, и отвратительно растерянный взгляд. Это сопровождалось картинками тайной сходки фанатов «Не оград», и на утесе их клятвой изменить родине.

– Чужденец приставал ко мне. И такие люди представляют оппозицию.

Я вообразил зрителей передачи, их страсть утром включать передачи «позора» и жадно слушать новости. Странное использование второй сигнальной системы, заглушающей их естественное нутро!

Сон не приходил, внутри сидела заноза страшного оскорбления.

Меня добивал Орган расследований. После показанного зрелища с рыбьеглазой корреспонденткой мне пришла очередная повестка.

Вихрастый бойкий следователь в мешковатой серой мантии был дружелюбен.

– Так у вас бойко обходятся с леди? Интересно узнать.

Мне было невыносимо упоминание об этом.

– Да уж получше, чем у вас.

– Вот тут вы сказали… гунны не видят реальный свет, но то, что сами обнаружили как реальное. Что вы толкуете? Что наша держава – не настоящая?

Для меня, вытащенного из сада обители в тихих струях фонтана, он показался одним из темных существ агрессивного мира.

– Я только хотел сказать, что мы видим то, что представляем.

– Значит, ваши приятели представляют наше устройство по другому начину?

– Как и вы, по-своему.

– Е, добре… А что значит предстоящий конец света? То есть исчерпание ресурсов. Что ты знаешь? При исчерпании ресурсов всегда случаются бунты.

– Так не надо доводить.

– Ну-ну…

Следователь благожелательно протянул повестку.

– Будем разбираться дальше. Ты не должен исчезать.

– Рад бы, да из этого острова некуда.

– Мы не считаем, что наша страна «этот остров».

Я вышел на воздух. Разновидность вяло текущего холодного подсознания исчезла в превращениях облачного неба.

Мой приятель свободный художник визуализации Савел, оказалось, все время пасется в Органе расследований, добывая материал. Он прочитал мои заметки о впечатлениях от этой страны, и пригласил в таверну.

Встретил меня словами:

– Ваш утес – рассадник несбыточных желаний. Художники, которые там жили, принесли в нашу жизнь мечту, которая никогда не осуществится. Пространство задавило нас, и время исчезло. Есть другая реальность.

Я удивился, откуда он узнал, что я был на утесе.

За столиком он восхищенно потирал руки.

– Так держать! Главное – сделать из содержания форму, наворачивать на провокацию самопровокацию.

Почему-то принял мои заметки за провокацию. В его голове, заряженной на создание бешеного круговорота «жареных» фактов, виделись яростные схватки зомбированных людей.

Странно, мои впечатления были приняты как положительная характеристика народа, крепко стоящего на твердой почве его реальной депрессивной психологии. И начал понимать, зачем позвали заниматься предсказаниями. Хотели, чтобы народ, услышав правду, воспрянул от спячки.

Действительно, гнетущая отчужденность обывателей, занятых потреблением продуктов продвинутых средневековых технологий, извращений от скуки и лени обернулись отсутствием мужества и ответственности, начались ссоры в семьях, частые смены половых партнеров, зависть, и жить стало скучно. В мирное время отпускает вдруг и сразу, все недуги выбрасываются на поверхность. Начинаются депрессии, усталость и уныние.

Снова стала возвращаться ностальгия по древним инстинктам захватов и сопротивления, сильным личностям, героям, стойким и в поражениях.

Эти древние инстинкты ощущал в себе мой приятель Савел.

– Пришла пора мобилизации! – размахивал он вилкой. – Надо отбросить все те качества, которые ты откровенно заметил. Хватит расшатывать волю общества. Смысл нашего существования – встряхнуться для новых свершений. Маленькая победа – вот что взбодрит нас.

– Я знаю другую модернизацию, – осторожно сказал я. – Без завоеваний.

– Нужно объединиться с гиксосами – на наших условиях.

– Опять насилие? Один убийца сказал: когда убиваешь, пропадает чувство невинности. Как будто все навсегда изменилось.

Савел внимательно посмотрел на меня.

– Ты же знаешь, что это утопия. Из твоего утеса. Нет невиновных.

– Это ваша история, – зачем-то доказывал я. – Да, она основана на жестокой реальности. Но вы ее представляете естественной.

– Молодец! Реальных истин нет. Есть феномены массового сознания. Нынешний кризис – психологическое явление. Это глобальная паника. Под влиянием сформированных бессилием ожиданий.

Надо же, он предугадал будущую истину.

* * *

К монастырю подкатила черная «колесница». Вошли двое бородатых здоровяков с плетками.

Встревоженный старец подозвал меня.

– За тобой пришли.

– Кто? Зачем?

– Ак шаньюю, – коротко сказал бородатый.

Меня усадили в колесницу, грубо нагнув голову.

Подъехали к дворцу правительства, и меня провели через множество непонятных помещений-кубикул.

Они выходили в атрий, где был большой бассейн. Мне приказали подождать. Рядом сидели, позевывая, старейшины-министры в черных халатах.

Шаньюй, коротенький толстый человечек, одиноко плавал в личном бассейне, куда не разрешалось входить никому. Он приоткрывал узкие глаза и бурно отплевывался. Я смотрел на его покойное плавание. О чем он думал? О детской отвязанности от всего в прохладной воде, пока не натыкался на препятствие? Или о счастливом одиночестве свободы на вершине власти, когда никто уже не мог им помыкать, и любое его желание тотчас претворялось в жизнь? Видимо, он жил тут один, вольготно, или его семейную жизнь никому не показывали. Зловещий признак!

Отплавав и вытираясь белым махровым полотенцем, перешел в большое помещение, где висели колчаны со стрелами, аркебузы и стояла катапульта. Пометав дротики и побегав по дорожке, он отстранил взглядом топтунов и, вытирая пот, пригласил меня позавтракать. Это было неслыханное нарушение этикета. Я ожидал всего, но не этого.

Еда была простая, но экологически чистая: овсянка, творог, фрукты.

– Из моих садов, – улыбнулся он, беря яблоко. – Сам собирал. Так откуда ты? Презираешь нашу систему, нашу культуру? Встречаешься с моими противниками?

Аппетит пропал. Это было тяжелое обвинение. Я почувствовал смертельную опасность, сейчас, возможно, решится моя судьба.

– Я всего лишь тот, кто потерял родину.

Расспросив меня о моей стране, о которой он знал из секретных докладов отдела экстрасенсов, и, не добившись вразумительного ответа, он, казалось, несколько разочаровался, и стал ворчливо откровенничать перед инородцем, не могущим ему повредить, об ограниченности плодородных земель на острове, о фатальной изоляции его государства среди морских просторов, оторванности от человечества.

Видимо, его раздирали неразрешимые противоречия. Он уже знал, что бездонная чаша народного богатства не бездонна, его предшественники вычерпали ее до дна.

– Я прочитал твои заметки. Все верно, и о пределах роста. Только все вы не даете решений, программ. А решение тут одно – взять безвыходную ситуацию в скрепы. Как это было в старину.

Я наивно спросил:

– А вы не пробовали поговорить с народом?

Тот воззрился на меня.

– Ты с нами или против нас?

– У нас применяют диалог, – храбро сказал я. – Консенсус.

Он глянул неприязненно.

– Люди не хотят работать. Они вечно голодные, и нельзя никого приблизить, то и гляди устроят переворот. Пора возрождать древние воинственные инстинкты, нужна энергия, патриотизм.

Я почему-то ощутил сочувствие к нему, и на миг забылся.

– Вам нужно немного любви.

Шаньюй встрепенулся, и потеплел.

– Думаешь, я люблю свою работу? Куда вести страну? Как накормить всех? Отнять и поделить? На всех все равно не хватит. Приходится держать народ в строгих рамках правил. Откуда взять любовь?

– А если переложить эти заботы на людей?

– И что? Вот увидишь, тогда противоречия перейдут в войну. Да започне борба!

Кажется, ему понравилась моя независимость.

Оставив меня в прихожей и не дав указаний обо мне, после часа дня он, надев парадную ленту и ордена, вышел через парадную дверь, в чужую и опасную ликующую толпу, и сел в огромную расписную «колесницу» (и здесь погоня за объемом и размером).

Я, спасенный, одиноко вышел, и меня сразу оттеснили топтуны.

8

Внезапно по всему организму прошел сильный толчок. Заходила земля – плитки пола, люстры словно сошли с орбит. По длинному коридору бегали люди-муравьи, выскочив из своих застекленных ячеек-кабинок.

В кабинете шеф поморщился, оглядываясь, и продолжал свою работу.

– Это странно, такого еште не было, – перешел он на свой язык. – Так что суд?

– Меня пытаются обвинить. Выезжал за пределы зоны.

Он удивленно поднял голову.

– Учтите, я за вас заступаться не буду. Откажусь, что позволил. Отвечай за себя сам.

Я слушал невнимательно.

– Разве не чувствуете, что происходит?

Шеф поморщился.

– Никогда ничего не будет. Мир не рухнет, пока есть крепкая власть. Она позаботится. Скажите всем, чтобы работали.

Во мне не было обиды. Почувствовал к нему почтение. Вся его работа, заморившая человеческие чувства, была клочком тверди в океане, внушающей надежность терпения своей неумолимой прочностью.

После похождений по бурному мечущемуся городу мы с Савелом усталые зашли в его дом, такой же безобразный, как и другие. В нем было три этажа, где во множестве комнат легко было затеряться. Я еле нашел туалет, и потом пришлось аукать. Что-то в нем было от Острова: вневременное растянутое пространство, где нет уюта.

Мы сидели в одной из затерянных комнат и пили пиво. Я отдыхал от пережитого страха.

Рядом его худая жена с испугом прислушивалась к дыханию вулкана.

Савел казался таким же разбросанным, как и его дом. В его постоянном сарказме не было стержня, словно в нем разные люди, и могли совершать любые противоположные поступки.

Раньше Савел весело говорил:

– Да, я коллаборационист, как ты это называешь. Человек – широк! Эта власть дает мне жить, делать мою работу. А что будет, когда придут ваши? Не вижу другую власть, где мне позволят иметь свое. Разве не видишь, что люди – за себя? Их не трогают – и пусть все катится к чертям. Но когда потревожат их муравейник, тогда держись! Не люблю моих соотечественников.

Я мог бы возразить, приведя всю цепочку моих умозрительных убеждений. Но внутри – сам становился таким. В меня проникла вневременность бытия здешнего населения. Возникло чувство, что и я не меняюсь, да и есть ли в жизни изменения судьбы, иллюзии молодости? Родина тускло теплилась в мороке существования.

Сейчас Савел был встревожен, словно в нем что-то сдвинулось вместе с природой.

– Да, я такой. Даже не пошел за гробом умершего ребенка. Всегда был уверен, что сижу в глубокой заднице первобытного состояния ума.

Он рассказывал, что родился в самом глухом углу Острова, где особенно устойчивы предрассудки, и было отбито какое-либо желание развеять их путем усердного самопознания. Его детство, мальчика, гордящегося своей особостью, прошло в кислом запахе бедности.

Семья бедствовала, собирали и ели черемшу, она не переваривалась, стебли вылезали из зада, и их приходилось выдирать рукой.

В двенадцать лет его выбросили на улицу – в семье итак были лишние рты. Но он не бросил учебу, молодым бурсаком бегал летом и зимой в одной прохудившейся хламиде, и в стужу перебегал от одной лавки в другую, чтобы добраться до бурсы.

– Боялся, чтобы не пропал кусок хлеба, изворачивался и поспевал к раздаче. Вся жизнь прошла в изворотливости ума и тела, избегающего напарываться на болезненные углы. И вечном приспосабливании к неуловимой середине, где оптимально жить. А теперь это во мне, как кровь. Все время пытаюсь выкарабкаться, что-то понять. Это не трусость, до нее еще надо было дорасти, когда жизнь испугает навсегда.

– А я думал, что такие, как ты, всегда счастливы.

– Был. А сейчас нет. Ты что-то понизил во мне.

– Просто ты увидел себя в настоящем свете.

– Может быть, встретил тебя, и вошел в ауру чего-то иного, чего не понимал раньше.

– У меня же амнезия, – смутился я.

– Амнезия – во всех нас. Я ничего не помню. Из себя не вырваться. Мой инстинкт самосохранения поедает меня.

Он вдруг подмигнул мне.

– А я знаю про твою художницу. Умна и красива! Обычно у нас девицы выходят замуж за богатых – для денег и успеха. А что? Это правильно: молодой хочется обеспеченности, и блистать. А старику с мошной – молодое тело, напоследок. Все квиты. А твоей – что надо? Отвергла даже шаньюя! Ты же нищий подследственный.

И он нелепо загоготал.

* * *

«Не ограда» собиралась у старца Прокла. В обители становилось людно, и старец оживал.

Продолжались старые споры. Все еще воодушевленные борьбой с «новыми гуннами» молодые снисходительно слушали старого Прокла, жалевшего неопытных юнцов.

– Я прожил много, поверьте. Всички революции в истории оказывались преждевременными. Неразумие ставит вместо одного верховенства мафии другие. Много катастроф в свете оттого, что развитие грубо обрывается.

Тео упрямо смотрел мимо. В его окружении роптали, энергия молодости требовала выхода.

– Ну, и что будет? – сердился старец. – Вас посадят на кол, и они будут по-прежнему повелевать, одним кивком головы. За ними пока не пробиваемая сила. Вот эту силу и надо отвратить от зла.

Но теперь все молчали. Эдик скосил глаза куда-то вбок.

– Над нашим ясновидящим пришельцем сгущаются тучи. Толпа «новых гуннов» хочет аутодафе, для них он колдун. И для власти выход один – чтобы его не было. Пока он не избавился от амнезии. Для нас он человек будущего. Что делать?

Все притихли. Мне стало совестно.

– Человек будущего с пережитками прошлого.

До меня дошло – это серьезно.

Тео заговорил о моих опубликованных заметках.

– Там сказано о нас многое, что мы не замечали. Очень откровенно. Извини, что я сомневался в тебе.

И уверенно сказал:

– Мы наших не сдаем. В случае чего, спрячем в провинции, в одной из наших ячеек.

Я сказал бодро:

– Что дальше? Всю толщу предрассудков конспирологов не перешибешь. Если уж поверили, что колдун…

Моей показной бодрости, кажется, не поддержали. Старик добродушно улыбнулся.

– Выход всегда найдется.

Когда все расходились, Ильдика подошла и взяла меня под руку.

– Не жилец ты здесь. Жалко мне тебя.

Мне стало легче.

– Ведь и ты не отсюда. Мне больше и не надо.

Она зажала мой рот ладонью.

– Капитань, пойдем со мной.

– Есть, матроз! – сказал я на их манер.

Мы шли между садов, в которых цвели вьющиеся кусты роз, скрывшие заборы, и в наших поцелуях не было ничего случайного. У меня, видимо, был опыт общения с женщинами, но не такой чудесный. Их я помнил смутно.

Ее дом отличался от уродливых грибов с несоразмерно большими шляпками, бедный и простой, как древние органические постройки.

Дома у нее было чисто и бедно, на стене висели парсуны, и было много книжных полок.

На столе лежали кисти, по углам – картины, повернутые изнанкой.

На мое желание посмотреть картины, она сказала: «Старье!» И небрежно повернула лицом одну из них. На меня накатила волна тепла. Это были светлые лики божеств, неясные бездны неба и океана, напоминающие мое детство у залива, слепящего глаза. Она сказала, что смутные искания группы молодых художников «Без оград», куда она входила, привели к мысли, что изображать одиночество ожидания – неправильно.

И показала новые иконы, которые почему-то вызвали длительные моральные страдания «забороносцев» от их непонятности, и мстительное желание дать невозмутимой неформалке в морду и даже распять.

Она спокойно сказала:

– Мне мало смотреть на одно и то же, нравится необъяснимое, которое никто не выразил.

– Тебе, как ребенку, нравится покопаться в неизвестном, что там.

– Неправда, мой метод негатива высветляет суть веры. Божественные сущности становятся белыми масками, а охранители устоев почему-то видят богохульство.

Я вспомнил чувство постоянной влюбленности в тех женщин, которых встречал – они были чем-то близким, куда бросался, убегая от одиночества. Некоторые делались бесстрастными, что обозначало неизбежное их исчезновение, когда осознавали, что не могут получить то, что хотят, или у меня кончались деньги. Это не значит, что они были плохи, скорее, я не был в их вкусе. Странно, что секс можно эксплуатировать, меняя партнера и причиняя страдания. Они не шли ни в какое сравнение с Ильдикой.

Я пытался отвлечься, просматривая старые уникальные книги.

– Откуда ты их взяла?

– Их дал старый Прокл. Говорят, что когда-то просвещенные гунны унесли их из библиотек завоеванных племен.

Листая книги, я почему-то пустился в рассуждения о новых теориях фундаментального взаимодействия между энергиями материального мира, о квантах любви, которые переносятся в другого, и возникает ощущение друг друга, взаимное влияние.

Она слушала старательно. Мне показалось, что и она сделалась бесстрастной.

– Нет, это не рациональная теория науки, которая ведет в тупик, – продолжал я смущенно. – Кажется, я открыл еще одно фундаментальное взаимодействие – такое тяготение, где сила притяжения независима от материальных тел, составляющая Великую единую теорию взаимодействия. Это сила любви, особенно проявляющаяся в живых существах. Слабая энергия в космосе, действующая, когда родственные частицы любви обнаруживают друг друга, но способна к бифуркации – термоядерной реакции.

– Вот где ты витаешь! – усмехнулась Ильдика. – Зачем тебе я, земная?

Я совсем смутился.

– Это так, в тебе больше правды, чем в моих философских изысканиях.

Она успокоила меня:

– Когда я пишу, тоже об этом думаю.

Я развязал ее поясок. Она двинула плечами, и ее длинное платье упало к ногам. Под ним ничего не было. Чудесно, что здесь не носят нижнего белья. Ее тело было как у лани, что увела в рай через залив Меотиду.

Есть женщины, в которых мужчина осознает свою суть. Любовь к ним преображает сексуальное наслаждение в порыв бесконечной близости. Мы ушли в начало всего, когда только создавалась вселенная.

Я очнулся.

– У тебя кто-то был?

Она испуганно глянула.

– Я тебя тогда еще не знала!

– Ты его любила?

– Нет. Он был сильнее.

– Кто, шаньюй? – вспомнил я разговоры.

Она не хотела говорить. Да и мне было невыносимо продолжать.

Я стал бесчувственным. Кто-то до меня обнимал ее дивное тело. Горечь ревности не отменима в природе. Она связана с жизнью и смертью.

Вдруг снова пронзила боль какой-то потери. Той, что не могла вылечить любовь Ильдики.

И не смог ответить на ее вопрошающий взгляд. Она отстранилась.

– Ты любишь другую!

– Как могу любить другую, ведь я даже не помню?

Только сейчас я почувствовал, что не одинок на этом острове.

Утром, когда я уходил от нее, показалось, что из каждого дома смотрят настороженные глаза.

9

К обители приближалась толпа бородатых «новых гуннов» в штанах с лампасами и с плетками. Он кричали из-за ограды:

– Прокл, отдай пришельца! Он насылает порчу.

– Судить его! Наш суд самый скорый и справедливый!

– Не имам его, – повысил голос старец. – Ушел.

– Отдай по-хорошему!

«Вот и все», – замер я. Глубоко спрятанный первобытный ужас, оказывается, никуда не уходил.

Старик повернулся к стене, что-то сделал, и стена медленно сдвинулась, открыв проход. Он втолкнул меня за стену, и она закрылась.

Здесь, в просторной пещере, горели свечи, был стол и кровать.

В полутьме и неизвестности, я еще раз пытался обдумать свое положение. Как же мне нужна Ильдика! Что-то во мне изменилось. С моей амнезией, опустившей меня на эту серую землю.

Мозг – это лабиринт, где возникают или исчезают нейронные цепочки озарений, порождаемые болью любви, требующей выхода, среди заторов мертвых предрассудков ума, не переварившего чуждый мир. Я пытался заглянуть за их углы, где скрываются гениальные прозрения.

Я вел что-то вроде дневника. На самом деле применял практику «делания себя», как исихасты. Не замечая, что пишу гусиным пером, вгрызался, словно киркой, в серые пласты мироощущения, за которыми чудилась исцеляющая ясность, и мысли нагромождались, опровергая друг друга.

«В душе гунна нет драмы, потому что все его естество боится ее. Он еще не воспринимает себя как отдельную личность».

«Интересы гуннов – обдурить смерть, уходя в коллективное. Отсюда парады войск, переодевания в карнавалах, пустые споры в политике, прятанье истины, иллюзия бессмертия».

Находя верные определения, фиксировал вспышки откровений, но утром все выглядело легким, слишком личным. И вдруг все стало ясно. Озарение пришло внезапно, помимо усилий кирки. Может быть, толчок дает нечто извне: мои прозрения возникают, когда перед глазами раскрывающий безграничную близость взгляд Ильдики?

«Передо мной не мир насилия, в нем таится некая основа, духовное тело, детское и нежное, которое нельзя не любить. Это Ильдика! Разве она – не воплощение гуннской души? Это она изменила меня. Я увидел мир иным».

«Вернулось чувство близости к миру гуннов, и того, что мешает! Оказывается, я был в полосе депрессии!»

Амнезия отступила неожиданно – моя темная судорога мысли исчезла. Это был выход из сна разума. Вдруг без усилий вспомнил прежнюю жизнь.

Выплыло детство в приморском городке, у ослепительного залива. Книги классиков литературы в большой домашней библиотеке, заполонившие душу, как мой сияющий залив.

Что это? Я хотел избавиться от амнезии, вернуть сознание. И вдруг понял, как это сделать. Приоткрыть окно в голубой безграничный мир, куда устремляется все живое.

Материнским теплом

моя родина вечно у сердца,

краем, где над городом море во мгле.

Все, что было потом —

отлученье безверца,

жизнь лимитчика,

тяжесть несущего по земле.

Но всплывает родина —

средиземным своим побережьем,

Словно в ней источник один —

материнская даль…

Оттуда – трепет рождения нигде не бывалого леса, а не из корней или семени, что умирает в продлении. Туда вечно устремляется жизнь – вознесением Христа, порывом великих поэтов и музыкантов.

История человечества – разновидность чего-то, что слепо течет в неведомых превращениях космоса. Нужно увидеть человеческую психологию равной космосу, из элементов которого мы созданы и являемся частью его сущности.

Снаружи, кажется, все затихло. Отверстие в каменной стене отворилось.

– Мы тебя достанем, пéдал! – услышал я крик уходящих «новых гуннов».

В моей памяти снова исчезла найденная ясность, подробности воспоминаний. Не помню почвы и корней, и даже то, как любил.

10

Продолжались подземные толчки. Посреди города молнией протянулась трещина. На вершине вулкана появился небольшой огненный конус, изрыгающий дым и камни.

В обители старца Прокла собралась «Не ограда». Взволнованные, уселись на полу по стене.

Тео ликовал, поднимая длинный нос:

– Рушится старый мир! Наконец, наступает развязка. Пусть все летит в тартарары!

Ильдика тревожно глянула на меня.

– И мы вместе с ним.

Воодушевление споткнулось о панический страх. Впервые каждый остался наедине с собой: никто не поможет! Этот теплый мир может исчезнуть.

– Что делать?

Ильдика прижалась ко мне. Во мне затаилась не уходящая скорбь. Ее не будет, и нечем будет жить. Не нужно мучиться поиском родины, упрямо делать какое-то дело, в котором нет озарений, любить, терять, ссориться, обманывать, изменять, быть недовольным. И самого одиночества тоже не будет. Потому что не будет нас.

Старец был скорбен.

– Още было в древни времена. Вибрация земи. Целая земя е разделена, като купа (чаша). И след това ужасная волна смыла Атлантиду, и страну шумеров. Исчез град Сибарис, где жили разнеженные сибариты. Так природа наказывает безумных, които не внимаваше, отиде против. Многие преступления извершили люди, отклонившись от ветви развития, созвучной с природой. Забыты богове подземные и водные, и небесные, което древние умилостивили.

– Но мир выжил! – возразил Тео.

– Сейчас все по-другому, – сказал я. Эдик посмотрел на меня.

– Как ты был прав! Догадался, что надо думать о спасении земли, а не о нашей победе

– А что делать, сдаться? – не слушал Тео. – Режим будет мешать, как фашисты, о которых ты рассказывал. Погибая, в агонии продолжит сажать инакомыслящих, как ни в чем не бывало.

Его сторонники были в тревоге.

– Есть ли смысл в революции?

Эдик вдохновенно сказал:

– Нужно создать комитет спасения.

Старец скорбно продолжал:

– Целия живот искал я нещо, което излечит страдания моего народа. И достиг заключения, че той трябва только едно – найти смысл истории, чрез самопознание. Практики разработаны, например, христианством и хиндуизмом. Искал значения имен Создателя мироздания, апофатические (това е отрицающие, что Его человеческий ум може помыслить и представить), и катафатические (може представить). И помыслил, че наименовать возвышенное, неотчетное и неизобразимое, превышающее человеческое разумение, това е неможно. Но можно приблизить Неизреченное долгим и болезненным обучением, – когда в душе е такой энтузиазм, че уже няма нужда в думах.

Тео усмехнулся.

– Ну, и что это дало?

– Да, може, сейчас нищо не е необходимо в условиях глобального катаклизмуса. Мы опоздали, потонув в несовершенстве.

Тео встал.

– Нельзя опускать руки! Если погибнем, то в борьбе!

Он был бледным.

* * *

Толчков уже не было. Власть воспрянула. И, как дубинноголовая сила, в которой навеки засела сухая идея, упрямо продолжала делать свое дело наведения порядка отрядами «новых гуннов».

Их отряды собрались на главной площади у здания правительства, в поддержку власти.

«Забороносцы» были испуганы. Атаман «новых гуннов», тот самый толстяк с мощным затылком и плотными цепкими руками, в черной форме с погонами и медальками на груди, визжал, как боров, у которого отнимают жизнь.

– Нова компания гуннов, или смерть! Рушатся освященни традиции!

Вездесущий Савел, как всегда в гуще актуальных событий, скривил коварную улыбку.

– На то они и священные традиции, чтобы их рушить. Погоди, я, конечно, тоже не хочу попрания святынь, но чего ты так боишься смерти? Как ни крути, все там будем.

– Ти… ти чего? Сам за себе я? Слоеве традиции…

– И пласты традиции рушатся. Раньше, вон, поклонялись пню, а теперь где они? Вырубили. Вот как дербалызнет наш вулкан Колоссео, и кто вспомнит традиции. В толще пепла будем существовать вечно. Если не откопают люди из мира пришельца, в виде залитых в полости гипсом корчащихся фигур, и выставят на обозрение.

Атаман звякнул саблей на боку.

– Това е дружок твой, или нещо такова

– И он исчезнет с нами.

– Не исчезнет, ништо его взема. Мы тут организовали охрану улиц, множество поддержало. Оскверневание святынь не допустим.

Кто-то вякнул:

– Спасаться надо, а не поддерживать святыни.

Но хор возмущенных голосов заглушил его.

Резкий голос Савела, сделавшего зверское лицо, перекрыл всех.

– Кто может построить новый Ноев ковчег? Вы думаете, только власть, всеми ее ресурсами? Могут и «подзаборные». Не только шуметь призывать к бунту. У них нет ни программы, ни плана, ни ресурсов, да и чертежей не могут начертить. Но вместе с народом…

Толпа безмолвствовала. Кто-то сказал:

– Они возьмут только собственных. А мы с вами останемся едни с катаклизмусом. Думаешь, тебя возьмут?

– Что делать, – фаталистически ответил Савел. – Умрем, если будем только орать.

На острове прошел слух, что власть строит Ноев ковчег – для «золотой тысячи».

Вдруг все очнулись: нас оставляют одних!

Улицы заполнили борцы за права жить в своих в домах, сносимых из-за пролагаемой по ним государственной трассы, за свои лужайки и вырубаемые рощи, на которых олигархи строят доходные дома, а сейчас прямо покушаются на жизнь, заполнили улицы вдоль заборов, и наконец вышли к мощным каменным оградам белого здания правительства.

Положение страны стало угрожающим.

Впервые был собран Большой Круг власти. Пригласили стихийную силу, отстаивающую свои местечковые интересы, и требующих обновления.

Огромная вечевая площадь была набита битком. На зиккурате сидела верховная власть в черных мантиях, ниже на ступеньках «нобили».

Общее настроение выражалось в тревожной, но непробиваемой ребяческой уверенности, что мы будем жить вечно, несмотря на умозрительное предчувствие близкой смерти.

Наверно, один шаньюй, сидящий во главе стола, равнодушно принимал все происходящее. Он вспоминал умершего отца, ремнем вбивавшего гуннские устои, безответную мать, любившую его поверхностно, внешней заботой, без боли в глубине души, отряд «юных гуннов» в зеленой полевой форме, и все лозунги патриотической общности, которые он выполнял с наслаждением, не вдаваясь в смысл.

В сущности он был один, и помрет один. И близкая катастрофа была ему почти безразлична. Она будет концом его холодного отчаяния.

– На повестке один вопрос – как нам сохранить стабильность? – деловито зачитал бумажку лысый секретарь.

Старейшины в черных мантиях, увешанных медальками, приготовили свои бумаги для письма.

Старейшина Органа Заборов остро глянул из-под своих бумаг, показав крючковатый нос.

– Время затягнуть пояса. В условиях безпрецедентного криза на всех не будет достаточно.

Из рядов «обновленцев» крикнули:

– Мы со времен дикарей застегиваем пояса!

– Что делать, перемога е двигатель прогреса.

Шаньюй разлепил узкие глаза.

– Тут вопрос глубже. Куда отидем – по пути мобилизации всички сил на спасение, и тогда треба взять народ в скрепы, или пустить на свободу, и смиренно ждать нашей судьбы.

Красавец Либерал, слывший вольнолюбцем, робко предложил:

– Олигархам нужно отдать народу средства на строительство ковчега для всех.

Костлявый старейшина Органа коррупции испугался:

– Ти что, вражина, предлагашь? Чтобы мы погибли? Разве все выживут?

Удивительно, как собравшиеся вместе сразу слепнут в обсуждении общих задач. Как будто возможно определить логическими строчками планов свою судьбу.

Приглашенный свободный художник Савел, сдерживая лицо, поднялся.

– Ну, теперь все ясно. Или отдать народу власть, и тогда кто-то из вас не спасется, или все взять в свои руки и строить Ноев ковчег. И вы в шоколаде.

Шаньюй хмуро взглянул на него. Одетые в мантии одобрительно загалдели.

Кряхтя встал Старец Прокл, совесть нации. Все замолчали. Есть люди, мнения которых ждешь с нетерпением, отбрасывая всю свою суету.

– Настало время прозрения. Теперь треба ясности всички, что старые формы организации кончились. Экономическая система, основанная для наживания, отворяет свои корни эгоизма. Всеядная культура, от массы до нобилей, показала незнание благородной цели. Наша замора не может продолжиться. Нема никакого смысла возвращать нас в древнюю историю. Теперь, когда мы стоим на краю, нам треба увидеть един другого, простить и покаяться, ведь мы все единое семейство, несем начало от Первоматери. Только внезапно отворенная принадлежность, любовь единого с другим еще может спасти. Объединенная сила универсальной любви – то е Платформа, на коей все спасутся. Она, подобная Лани, отведет нас в плавание к другим плодородным брегам.

На него зашикали.

– Вашето время закончилось, совесть нации! Говорите дело, как избягать!

Стихийная сила на галерке воодушевилась.

– Сейчас же, призвать всех строить платформу!

– Сила в единстве!

Кто-то вякнул:

– Долой Шаньюя!

Встал массивный старейшина Органа безопасности в мантии, увешанной медальками.

– Кой е сказал? Взять его!

Отряд «новых гуннов» разостлался по проходам.

– Без строгой дисциплины вы все утонете, как беспомощные котята!

Невозмутимый председатель Комитета обороны с сухим аскетическим лицом коротко сказал:

– Имам другой изход. Большой Круг затворяется.

Было принято единственное решение, что могло спасти народ – тотальное искоренение возмутителей спокойствия и строительство нового Ноева ковчега для тех, кто способен сохранить и продолжить великий народ гуннов.

Поведение власти в этой ветви человечества было задано с самого начала ее возникновения – истреблением племен и захватом их имущества, чтобы выжить самому, ибо кочевники тогда не знали, что можно добывать пищу самим, работая оседло, то есть не на седле, а на земле. Сейчас власти правомерно кажется, что все рассыплется, если дать населению свободу. И уже нельзя повернуть назад, начать сначала, потому что созданное рассыплется и начнется хаос.

11

Наступил новый сезон – гонений. Толерантность показала свои клыки. Толстяк атаман Общеостровного добровольческого войска «новых гуннов» рыскал по городам и весям со своими отрядами в модных шкурах, у них были щиты с зубцами поверху, действительно похожие на заборы.

Население испытывало тот ужас, который, наверно, наводили древние гунны, ворвавшись в деревеньку, заросшие и дурно пахнувшие, заносящие безжалостный меч над головой.

«Неоградные» тайно собрались у Прокла.

Обсуждали политическую обстановку. То есть куда бежать.

– Где Тео? – заволновались прибывшие.

– Собирает силы, – сказал Эдик.

Но всем становилось ясно. Пропустили время для подготовки к самому страшному – концу света.

– Вот бы сейчас найти алюминий, построить корабль и улететь отсюда ко всем чертям, – вздохнул Эдик, кося глаза куда-то мимо. – Когда-нибудь, кто останется жив, научится строить такие корабли, чтобы навсегда улететь и забыть о катастрофах земли.

Я вспомнил что-то.

– Такие корабли уже создали, где-то у нас.

Лицо Ильдики было серьезно. Она шепнула мне.

– Я убежала от преследования.

– Кто!?

– Шаньюй.

Я был растерян.

– Срочно переезжай в обитель. Я переговорю с Проклом.

Мои друзья разбежались по острову, хоронясь у родственников, и в развалинах. Много оппозиционеров пребывали вблизи вулкана, куда боялись заходить войска.

Мы с Ильдикой прятались в монастыре, в обители старца. Тут были тайные пещеры, о которых никто не знал. Совесть нации не смели трогать, во избежание всенародного бунта.

Я поражался деловитости Ильдики. Она не возмущалась. Трезво смотрела на наше положение, словно ее детские чистые ожидания давно выгорели, и осталось только одинокое счастье быть рядом с близким человеком. Она, как предчувствие продолжения рода, не могла быть иной. Даже если бы ее смыло волной.

Что такое близость между нами? Это что-то вне эпохи гуннов. Я представлял нас примерно так: ликующая волна энергии рождения и развития в океане вселенной, которая когда-то растает, а за ней возникнет новая ликующая волна. Сексуальная энергия «инь» и «ян». Наверно, это необходимое свойство в бытии – приманка для продолжения развития.

Ильдика посмеивалась надо мной.

С ней приближающаяся катастрофа меня не пугала. Казалось, сила любви бессмертна, словно в уголках галактики всегда ей найдется райское место, полное цветов. Ведь такой рай должен где-то существовать по закону бесконечного многообразия.

– Мы еще увидим мою родину. Там так просторно, и люди забыли о распрях. Это и твоя родина.

Она соглашалась, что и она оттуда же.

– Наверно, моя родина там. Но там твоя семья! – отстранялась она. – Как ты совместишь меня с семьей? Ты не будешь любить меня!

Я не думал о прежней жизни, словно давно похоронил ее.

– Там привязанность родственников, с кем уже ничто не может разлучить.

– Но была любовь!

Я не знал, что сказать.

Несмотря на наше положение, она слишком любила и ревновала, чтобы быть объективной. Боялась расспрашивать о моей чудесной родине, сравнивая и находя параллели, убеждающие в моей нелюбви к ней, и что я не могу простить того, что до меня у нее кто-то был.

Действительно, мне ударяло в голову от мысли, что к ее телу прижимался другой.

На что опереться? Мы жили одним днем, забывая о тупиках, поднятые волной любви в вечно надежное, не подлежащее прекращению. Обнимали друг друга, словно прощаясь. Я обрел новую родину, и вот теперь приходится прощаться. Ничто не делает так бесконечно дорогим другого, как страх потерять его.

– Это не страх потери, а сама смерть, – сказала она.

Единственно, что было первоочередным – найти наших рассеянных по острову друзей. Вместе можно было что-то придумать.

Она порывалась пойти искать их одна, потому что я был только гостем, и мне угрожал самосуд.

Старец Прокл не мог смотреть на нашу счастливую обреченность, был того же мнения – нельзя сидеть и ждать. Большая толпа «новых гуннов» с зачесанными назад волосами, завязанными в хвостик, одетых в штаны с лампасами, окружила обитель. И видел выход только в побеге.

Он решительно стал открывать вход в стене, большой камень отъехал в сторону. Осторожно ступая, мы пошли во тьму, старец освещал путь шахтерской лампой.

Мы вошли в грот. По гипсовымм стенам были вырыты странные углубления, в них зловеще отсвечивали белеющие скелеты в остатках саванов, черепа отделены от скелетов.

– Древние погребения жертв гуннов, – сказал старый Прокл. – Такой был обычай у семейств погребать здесь своих.

Я вообразил, как на них набрасывались с мечами. Неисправимый след прошлого! И был поражен постоянством характера девиантной ветви развития «хомо сапиенс». Это было еще одно подтверждение, что человеческое существо по натуре своей такой же хищник, как и все выживающее живое. Да, животные, начиная с динозавров, жуют себе подобных, как пищу, преодолевая помеху дерганья и криков.

Ты хочешь сказать, что таково естество человека? А кто те, кто отзывается страданиям, кто кричит от боли?

Старик вел нас в темноте своими путями, спокойный, словно потерял страх, выполняя свою последнюю миссию. Видно, знал все эти проходы с детства, в выпавшую ему эпоху резни племен.

Вскоре открылся еще один грот, со свежими захоронениями.

– Здесь есть и мои роднини, – сказал Прокл. – Давно старик, а все еще боюсь, что старшие будут ругать. Каждый год проводим страву (поминки). Вот какие цепи висят на целой нашей жизни. Факты новых трагедий, которые скрывают властные. И теперь этот свет скоро исчезнет.

Мы постояли, с тяжестью на сердце, и снова побрели нескончаемыми кротовыми норами темной вселенной. Где-то под нами земля была горячей, и глухо ворчала. Но температура была постоянной и прохладной.

Наконец, увидели свет. Оттуда нас ослепило. Радостные возгласы вернули нас к людям. Это были наши «отрадные».

Нас обнимали. Эдик болтал:

– Мы думали, что вас захватили! Живы!

Ильдика уложила обессилевшего старика на рогожу.

Тео деловито сказал:

– Мы кое-что успели сделать. Наши ячейки по всей стране пробудились. Я боялся, что почувствуют бесполезность борьбы. Но нет, несмотря на открытые преследования местных властей с их ресурсами, сопротивление усилилось. И у томящихся в срубах нет безысходности. Мы сейчас создаем план спасения. Поможет заграница, у нас там много друзей. Родина или смерть!

– Родина или смерть! – закричали все вокруг, зловеще отсвечивая в свете факелов. Видимо, во все времена этот лозунг звучит одинаково.

Мы с Ильдикой отвлеклись от мыслей о гибели. Снова жизнь показалась бесконечной.

12

Мы пробирались в кротовых норах туннелей, так долго, что они уже стали нашим существованием. С неотступным ощущением голода и жажды.

Наконец, вышли в ослепительный свет.

Воображали опасную границу с гиксосоми, где мечутся «черноголовые» абреки на быстрых лошадях, там чудилась страшная страна с частоколом зловещих боевых орудий, не вызывающих сомнений. Снаружи увидели людей, смуглых, одетых в зеленую защитную одежду, бритых и в париках. Они молча защелкнули наручники на наших руках.

– Незаконное пересечение границы! – сказал один из них, словно прочитал приговор. Они знали язык гуннов.

Нас повезли на колеснице по зеленой равнине. Оказывается, это земля гиксосов.

Вскоре мы оказались в пригороде столицы. Дверь открылась, и нас повели в одноэтажный дом с колоннами, и парком. На его куполе колыхалось синее знамя с белым крылатым сфинксом.

Нас встретил подтянутый смуглый старик в белом парике со спускающимися вниз ушами, одетый в костюм, похожий на современный.

– Сар, – сказал стражник. – Адон всего нашего народа. Поклонитесь.

Сар подал нам руку. Это был верх демократии.

– Жертвы деспотизма? Изменники родины? Иностранные агенты? У нас тут целая колония.

Тео сдержано рассказал о массовой резне противников гуннского режима и нашем бегстве.

– Деньги есть? – неожиданно спросил Сар.

Тео сказал:

– Есть касса повстанцев.

– Тогда предлагаем поселиться в отелях у моря. Платить будете вы, власть не располагает лишними средствами, и не имеет влияния на бизнес.

Мы поселились у моря в колонии изгнанников, в дешевом отеле. В каждом номере была крошечная гостиная, спальня, кухонька и ванная. Пол покрыт пыльным зеленым подиумом, не чищенным, наверно, десятилетиями. Сразу обнаружились большие черные тараканы.

Наконец, мы с Ильдикой оказались в безопасном пространстве, где нет постоянной угрозы гибели. Это было самое счастливое время нашей жизни. Не хотелось думать о будущем.

Мы были отпущены на свободу, как в командировке, выходили на улицы, залитые электрическим светом реклам, мимо блистающих ярких и шумных борделей, магазинов, где было много товаров, которые только могли предчувствовать бедные воображением гунны. У кассы улыбающийся молодой человек в модном парике торжественно нес в кассу голую резиновую женщину, натуралистичную до мельчайших подробностей, как в криминалистической скульптуре. Продавщица даже не покраснела, здесь это ходовой товар не удовлетворенных естественным сексом.

Разговаривали в кафе с опрятными смуглыми посетителями, бритыми (здесь за бороду брали пошлину) и в париках.

Посещали музеи с артефактами древних племен, где видели мумии забальзамированных вождей гиксосов. На выставке современного искусства вглядывались в гармонические черные брызги на вечном белом фоне – полотно местного художника-авангардиста, пытающегося избавиться от натуралистических картинок-образов, чтобы выразить суть своего мироощущения. Я стал понимать картины Ильдики: она шла к себе. И я хотел всю жизнь избавиться от бездумно засасывающей картинки внешнего мира, пробиваясь в немыслимую мечту о себе. Как трудно отвязаться от внешнего, убрать это препятствие натуральности, стать свободным! Авангардизм времени – это попытка увидеть его суть, не заслоняемую образами-картинками. Гунны преследуют авангард потому, что не желают вырваться из привычных представлений.

Чего мы хотели, одинокие в этих чужих мирах? Чтобы нас не разлучали и не мешали любить.

Как рассказали нам колонисты-диссиденты, суть системы этой страны – крайняя степень полной свободы. Главное – индивидуальное творчество (делай что хочешь!), которое путем сближения и отталкивания само отрегулирует отношения в обществе, а в какие новые формы гармонизации и нового гуманизма они превратятся, покажет будущее.

Когда-то у них было божество – Сетх, изображаемый человеком с головой осла, олицетворявший стихийные силы природы, бог грозы, воитель с огненным копьем. С тех пор природное естество свободы стало нутром этого народа.

Это был мир холодной открытости отношений, с нередкой стрельбой увесистых пистолей-«пушек» конкурентов, и оттаскиванием убитых («извините, ничего личного»). Ибо свобода тесно повязана взаимодействием «своего» и «чужого». Одна национальная идея: разбогатеть. Пусть неудачник плачет! Они приветствовали друг друга словами: «Привет, как преуспел?»

Защищенность гуннов ореолом показной нравственности и веры здесь не работала. У гиксосов вообще не было понятия истины, нравственных ценностей. Они тут были не нужны. Нет культа чего-то высшего, оценочные стандарты высокого и низкого уравниваются в правах. Высшее – это лишь достижение передовых технологий, позволяющее насладиться новинками, богатым в первую очередь.

Предельно правдивое дно откровенности и абсолютной естественности, лишенной провинциального стыда гуннов, под его покровом вершащих постыдное. Только правда рациональности. Полная свобода от любви – голый секс. Что-то уже не человеческое, безжалостное и роковое, как – вспомнил! – в Освенциме. Изнанка жизни.

Но было в гиксосах своеобразное обаяние: совсем не было лицемерия и лжи, при таком образе жизни им неоткуда было появиться. И совсем не употребляли мата, его заменяла опасная интеллигентность речи. Постоянное присутствие голой правды обходилось без него.

У гиксосов гуманные законы, вернее, их совсем не было, как не было и суда. Они бы мешали свободе. Главным был деловой контракт, он обозначал все. Неудачник сам вершил суд – кончал с собой.

Здесь жили гораздо богаче. Успех стал признаком достоинства и добродетели. Утвердившаяся дарвиновская теория естественного отбора – элиминации особей, отклоняющихся от средней нормы, давала успешным право быть честными.

Здесь тоже считали, с большей правотой, что гунны нарушают права человека, и обвиняли их в коррупции. Ее тут не могло быть. Коррупцией считалось, если Сар не делится со своей элитой.

Гиксосы гордились своей свободной страной, и считали, что так должно быть во всем мире. Противостояние с соседями перешло в этические и психологические формы, хотя никто не знал, зачем оно. Просто пушки были наведены друг на друга. Видимо, это было выражением животной жажды захватить новые пространства, полные сокровищ.

Мы уже не бежали панически от такой обнаженности. В ней была некая честность, лишенная лицемерия. Не здесь ли истина, в этом оскале бездны?

У гиксосов я был известен как пришелец из неведомой земли. Был интересен, и местная элита разбирала меня нарасхват. Меня приглашали на встречи местные интеллектуалы. Они мало отличались от элиты гуннов, но в них было нечто благотворное – широта и разнообразие стоически и безнадежно сражающихся со временем. Их девизом было древнейшее гиксосовское учение «Ничего не дорого, кроме сладостной жизни» и «Все бренно, живи и радуйся, пока не умер».

В их культуру входили легенды и ритмизованные стихи-предания:

«Никто еще не приходил оттуда,

чтобы рассказать, что там.

А потому утешь свое сердце,

следуй его желаньям.

Свершай свои дела на земле – себе на благо.

И не изнуряй себя трудом»

Но до сих пор сохранился древний обычай бальзамировать умерших – след древней веры в загробную жизнь.

И здесь я рассказывал им о нашей чудесной науке, хотя все больше сомневался в информационно-визуальных технологиях. Не происходит ли исчезновение человека в мире, как и здесь на Острове? Высохнет ли наша живая душа или, наоборот, безгранично обогатится, ибо все будет делать за нас сверхспособная техника, и мы станем жирными, как коты, и духовное нам добавит все та же техника. А где же буду я, моя уникальность? И могут ли технологии сделать более прекрасной мою Ильдику?

В отличие от гуннов они отнеслись к моим рассказам серьезно. Подсуетились бизнесмены, смекнув, что из меня можно извлечь выгоду.

Они предлагали мне остаться, но я уже принял в свое сострадательное сердце культуру гуннов, и не мог остаться с гиксосами.

«Неоградные» жили только одним – скорым возвращением. Власти гиксосов не мешали нам – им было все равно, они готовили корабли к отплытию. Да и были не против заслать к гуннам их врагов.

Ильдика тоже капризничала. Мы ссорились.

– Я знаю твою ахиллесову пяту, – зло бросала она. – Ты всегда будешь одиноким – слишком погружен в себя.

Я понял, что она беременна.

13

Этот день пришел, когда Колоссео вновь изрыгнул пламя, и затряслась земля.

Мы были возбуждены. «Неоградные» кричали:

– На родину! Теперь все изменится!

Назад мы шли тем же путем, по тоннелю. Тео зарисовал карту, и мы петляли в темноте, светя фонариками. И снова эта глубокая тьма стала нашим существованием.

Наконец, дошли до грота, куда привел меня с Ильдикой старец Прокл. Мы ничего не знали о нем, и что там творится. Прежде, чем выйти, послали разведчиков.

Снаружи послышались выстрелы, и сдавленный крик нашего дежурного. На входе в пещеру появились одетые в черное.

– Руки!

Тео крикнул:

– Запасной выход!

Все ринулись в секретный тоннель. Раздались выстрелы.

Я увидел, как Ильдика удивленно оглянулась на стрелявших, и кинулся к ней. Она не спешила, шла с достоинством, я тянул ее, увлекая к толпе.

И вдруг она стала валиться на меня. Я в ужасе ощутил на руках кровь. Этого не может быть. Я не могу остаться один!

Я держал ее теплое тело, с простреленным ребенком, которого успел полюбить, и качал на руках, словно умер, и словно нетронут, и твое бессмертье во мне. Что мне теперь? Стало все равно, возьмут или не возьмут.

По всему острову подземные толчки вызвали разрушения. Белые здания-дворцы власти незыблемо стояли, как будто все было заранее предусмотрено, но за городом много нелепых коттеджей с толстыми кирпичными заборами рухнули, и толпящимся около жильцам это казалось немыслимым.

Впервые жители с тревожным любопытством смотрели на пробудившийся дымящий вулкан, ожидая новых толчков. Но паники не было.

Власть боролась с надвигающейся гибелью от геологической катастрофы иным путем. Из радио и экранов доносились призывы вспомнить предков и сплотиться для устранения разрушений. Пришла пора мобилизации! Хватит расшатывать волю общества. Смысл нашего существования – встряхнуться для новых свершений.

Гремели боевые марши. Озвучивалась программа властей по мобилизации и модернизации строительства нового Ноева ковчега. Правда, умалчивалось, смогут ли поместиться туда все, кто не входит в «золотую тысячу»

Меня вместе с несколькими пойманными повстанцами доставили во дворец.

Шаньюй сидел за обычным столом в своем рабочем кабинете, его круглое лицо было усталым от бессонной ночи. Узкие настороженные глаза уставились на меня, показалось, с сожалением.

– Зачем? – спросил он в недоумении. – Зачем вы прете на рожон? Ведь это глупо идти против самой природы истории. Или у вас, как представителя иной цивилизации, есть ответ, куда нам идти?

Мне было уже все равно, что со мной сделают. Что теперь до мести этой метафизической силе, когда погас свет?

– Во всем виноваты гнилые корни, породившие вашу систему.

– Согласен, – сказал шаньюй. – Начало было не очень моральным. Но что теперь делать? Мы не знали другого пути, кроме того, что получили от предков. Создана устойчивая система, не дающая государству рухнуть в хаос. И теперь нет иного пути, как отвести от бездны.

– Мне жаль вас, – с горечью сказал я. – Невозможно долго жить в системе, в которой нет света. Это не проект в будущее.

– Я не против, – вздохнул шаньюй. – Но где выход?

– Не в том, чтобы вы держались вечно.

– Так подскажите, – играл со мной он.

Говорить с ним надоело.

– Я мог бы поведать вам, что произойдет в будущем. Правда, оно тоже не даст ответа.

– Вот-вот. Есть ли оно вообще? Взгляните на историю, она всегда одна и та же – кто бы ни пришел к власти, все скатывается в одну колею.

– Вашей истории конец. Это уже не зависит от вас.

Он нахмурился, видимо, потеряв интерес.

– Жаль, что вам нечего предложить. Кстати, куда ваши спрятали Ильдику?

Я вспомнил все.

– Разве не вы убили мою жену?

Шаньюй оторопело посмотрел на меня, и на его лице проглянуло страдание.

– Уберите, – устало сказал он и сделал отстраняющий жест рукой.

И вот я лежу на каменном полу в тюрьме, той самой, что видел на службе из окна, занятый своим мироощущением. Не думал, что окажусь здесь!

Убийца-природа не вызывает ненависти, но невозможно смотреть в глаза сознательному убийце.

Так история расправляется с теми, кто стоит на пути завоевателей, становящихся легендами. Изменить что-то значит совершить почти невозможное – изменить историю этой страны, стать достойным себя, чтобы понять тех, кого мы готовы простить. Но и в этой невозможности есть тепло бесконечной надежды. Убийца же природа не оставляет надежд, даже самой истории.

Мне было уже все равно – пожирающий поток времени остановился. Я уединился здесь, в ране воспоминаний об Ильдике, похороненной в пещере замученных предков в обители старца Прокла. Вспоминал, как мы с ней шли вдоль покрытых вьющимися розами ажурных оград, и этот путь казался вечным. Где взять силы, что помогли бы туда вернуться?

Не знал, что она вошла в меня так глубоко. За короткое время прожил с ней все, что должен был прожить мужчина с женщиной, в любви, ревности, ссорах и даже ожидании рождения нового человека, и цикл замкнулся.

Я умираю. Это не смерть, – повторял я. – Это лишь силы гаснут на солнце.

То, что держало меня, куда-то исчезло, я был пустой оболочкой. И не мог представить, как встану на следующий день, буду есть баланду, о чем-то думать. Тяжелый камень тянул и тянул вниз, туда, где можно спокойно вытянуться и замереть.

И вдруг без усилий вспомнил родину – прежнюю жизнь: сборище сослуживцев в офисе, шкафы с файлами, журналы и сборники, собранные мной в командировках на конференциях, – привычный и ясный мир ухода от мыслей об одиночестве. Я задумывал международную конференцию об экополисах, которыми должна быть покрыта вся страна, чудесные сады грядущего земного рая, – синтез всего, что наработал за всю жизнь, плутая в тупиках мысли, и в озарениях.

И возвращение домой, в уютное одиночество квартиры, где уже не было ничего, привязывающего нас с женой, потерявшей ребенка, и сны: вот моя доченька, которую держу на вытянутых руках, ее испуганное лицо, и она уплывает в темные воды. И отдалялся оглушающий ясный гул на работе, тускнело мое чудесное дело. После смерти ребенка мы лишились многого, что дано человеку для полноты жизни: перестали встречать новый год, не могли слышать счастливый смех детей, видеть простые радости семьи, да и мы с мамой стали уже не так нужны друг другу, разве для оберегания друг друга. Однажды она сказала: «Давай разойдемся».

В юности хотел, чтобы меня понимали, и потому любили. О моей любви к другим, конечно, речи не шло. За что мне любить их, и за что им любить меня, если наше лучшее застегнуто на все пуговицы? Наверно, и не надо.

Права была Ильдика, что я не люблю людей. При таком складе натуры не мог иметь много друзей, кроме родных, которые за меня могли бы вилами заколоть, и самых близких. Но мне дает радость жить расположение к людям, так и живущим тысячелетиями в темноте и нищете, несмотря на энергичные преобразования, затеваемые властью. Я сострадаю их боли и тревогам, чувствую в них неведомый мир, который еще предстоит открыть, или никогда не открою. Достоевский болел за всех, это было сострадание и возмущение, но не та любовь, о которой говорю.

Есть разные градации расположенности к ближнему.

Например, русский в любой стране распознает своего соотечественника, и от радости выпьет с ним.

Чиновник по своей обязанности, может быть и нехотя, делает положенную ему часть добра, отметая то, что ему не предписано.

Признательный больной несет дорогой подарок своему доктору.

А за что мы так расположены к ребенку, мудрым старикам? Почему не можем не помочь упавшему? Есть тепло нравственного закона внутри нас.

Но есть особое чувство, что только и может исцелить душу. Не знаю, как его назвать. Может быть, близость любви, самой интимной, ибо мало кто может до конца понять ближнего. Так полюбить можно только женщину, и самых близких, но по-другому.

Любовь – это не только счастливая общность, но и трагедия, которую должен пережить только сам. С потерей любимых все остановится, буду помирать на старом продавленном диване, который не хотел менять.

И снова возникли строчки, горчайшие и отдающие надеждой.

Схоронено мое горе,

как Атлантида – на дно,

в глубины любви, которой

достичь никому не дано.

Так искренно, так ненароком,

и грубо, кому не лень,

так в душу лезут жестоко,

что делают только больней.

И что ни слово – все мимо.

Сочувствие – ложь выдает,

по ране словами чужими,

как будто булыжником, бьет.

Кто вылепил нас из глины,

вдохнул безрассудность любви,

и нас разделил, и покинул,

чтоб жить лишь собой меж людьми?

Бездонна души Атлантида.

Друг друга нам не понять,

и тем, кого то же постигло.

И надо ли понимать?

Наверно, в этом истина.

А что значит та родина, о которой мечтал в амнезии, оказавшись на Острове? Иллюзия? Тот идеализированный образ моего мира, который я представлял «неоградным», вовсе не такой прекрасный и влекущий.

С моей родины спал туман. Она полна печали, и я не был там счастлив. Оказывается, в моем прежнем мире та же напряженность. Там всегда был натянут, как струна, словно летел в машине, чтобы не задеть, не врезаться во что-то опасное, в гонке неопределенности за лобовым стеклом. Там – колебания единства Европейского союза из-за кризиса, вызванного расслабленностью сытого населения, забывшего, что надо вкалывать по-черному.

В моей родной стране стала рваться завеса демократии, обнажив бездну соблазняющей всех жажды обладания вещами и властью. И почему-то росло предубеждение к чужому дальнему континенту, который свои интересы выдавал за всеобщие.

И мировая непримиримая борьба религиозных вер, неспособных подняться над своей слепотой, считающих иноверцев нечестивыми. И фетва, то есть приказ духовных отцов находить и резать мыслителей, трезво оценивающих мифы религии, в каком уголке земного шара они бы ни были.

Моя родина оказалась изменчивой во времени, то есть несовершенной.

Я так и не понял, кто я. К какой эпохе принадлежу? Ясно, что к обездоленным после страшных войн, как во времена падения Рима, когда только отчаяние погибающего народа породило христианство – великую мечту о всеобщей любви. Может быть, я из тех, кто до сих пор ранен жестокостью на земле? Скептичных к происходящему и не верящих ни во что?

Говорят, поколение выражает время. Человек времени – это выразитель предрассудков и утопий на определенной ступени развития. Диктатор удивлял современников: зачем ему посадки? Зачем расстрелы? Может быть, так и надо? А на самом деле никто не знал, что это бандит.

А тогда что такое старина? Как быть с ностальгией по прошлому – той эпохи, которая выплакала себя в песнях? Почему так остро воспринимают разрушение старинных зданий или замещение их новоделами? Есть во времени нечто вечное.

Я человек вне времени.

Ко мне зашла делегация интеллектуальной элиты, и с ними Савел.

– Тебе надо покаяться, – сказал Савел. – Зачем умирать?

– В чем? – глянул я на них снизу, сидя на каменном полу. – К революции не призывал.

– Дело в намерениях. Ты явный противник системы. А без нее будет хаос.

– Наверно, уже мое присутствие здесь – протест. Не вижу в вашей истории выхода из хаоса.

Савел вытер слезы.

– Я просто хочу тебя спасти.

Меня подняли и повели под конвоем. Неужели придется гореть на костре? Нет, это ведь для устрашения толпы. Побоятся огласки, сейчас не то время.

Шел тяжелыми ногами, ожидая самого ужасного.

Все те же потертые деревянные скамейки и суровые столы казенного учреждения, сзади возвышения судьи золотистый герб с головой волка. Все тот же темный рок неумолимого закона, не знающего снисхождения.

Напротив меня развалился на стуле знакомый толстый «свидетель» в мундире с медальками – атаман, с могучей шеей и руками, края его зада свисали со стула.

Возвышаясь за столом на постаменте, молодая судья в черной мантии, отринув признаки женщины, с неподвижным лицом Немезиды открыла заседание суда.

Были соблюдены все формальности. Обвинитель, в застегнутом до шеи синем мундире и тяжело вооруженный солидными папками, зачитал свидетельства вины подсудимого.

Обвинения касались образа мыслей подсудимого.

В опубликованных им и широко распространенных пророчествах о судьбе Острова прослеживается желание разрушить общество.

Связь с «подзаборными», замышляющими бунт, говорит о виновности подсудимого (откуда они узнали подробности моих речей, в которых я призывал к спасению земли?)

Приписали даже в качестве опасного преступления нарушение запрета выезжать за 20-верстовую зону города.

Нелепость обвинений (их можно применить к любому гражданину) привела меня в горячечное состояние. Странно, только что падал на дно, желая замереть. Тело еще сопротивлялось! Я что-то говорил, стараясь быть спокойным, что-то отрывистое, еще более опасное, убеждающее суд в справедливости обвинений.

Где столь необходимая ясность мысли? Как стать выше чудовищного клубка обвинений?

– Скажите, кто заранее заказал меня? Шаньюй?

Судья резко окрикнула:

– Только по делу! Не усугубляйте.

– Я по делу. Если он, то подождите, дайте с ним поговорить.

Все заржали.

Наконец, судья встала, и все шумно поднялись.

– Именем великой гуннской республики, приговорить… к пожизненному затвору.

Свидетель-атаман был взбешен мягкостью приговора. Судья строго сказала:

– Власть проводит политику терпения. Потому приговор такой мягкий.

Белая акула коснулась меня носом, раскрывая огромную пасть.

14

Из туннеля зарешеченного окошка в толстой стене я увидел густой черный дым вулкана, обрезанный рамами, и оттого кажущийся огромным, на все небо. Моя камера содрогнулась от взрыва. Закачался мир, со всеми его жестокими установлениями и тюрьмами.

Железная дверь с окошечком разверзлась.

Я вышел на волю, заросший, бородатый, как истинный гунн. Какая яркая толпа, какое безумно синее небо!

На улице – толпы, словно прорвало плотину. Народ, кого я считал безучастным ко всему, не узнать. Люди проснулись, привычный ритуал общественной жизни с обязательностью скучных дел, рассудочной важностью спешащих высказаться речей на собраниях, то, что угнетало шелухой привычных идей, – все исчезло.

Открылось, что все зрелища и «позоры», прикладные мысли книг представителей элиты – политиков, куртуазных дам, создателей мод, рестораторов, непонятные творения ученых-книжников, пытающихся отвечать на глубинные вопросы бытия, все проекты, уходящие в бесконечность, к божественному совершенству, которыми люди заполняют свою жизнь, делая ее осмысленной, – все оказалось ребяческой иллюзией безмятежного бессмертия. И теперь безжалостно падало в пропасть геологической катастрофы.

Во всей прошлой суете не оказалось места ответственности за планету, с которой и надо было начинать.

Только сейчас люди ясно осознали, что не ради них жила власть. Оказалось, что сейчас она даже не в стороне, а прямо убивает их.

Владельцы заводов, пароходных компаний, доходных домов, земли и огромных стад скота ощутили ничтожность их богатства, осознав, что всего не ухватить, унести бы ноги самим. Но мало кто, наконец, освободился от обаяния богатства.

Власть разбежалась с одной мыслью – о своем спасении.

Противники власти осознали, что потратили жизнь на ничтожную борьбу впустую. Подлинная борьба оказалась не за ступеньку социального переустройства, а гораздо сложнее – борьбой за спасение планеты.

Приспособленцы снова уверились, что были правы: вмешайся – лишились бы всего, что имели, не прожив в довольстве и этого отрезка времени до момента конца света, лишавшего саму жизнь.

Но это не было освобождением. Исчез спасительный вектор безвременья.

Злоба и ужас отмели все гнетущие ритуалы гуннского мира, и обнажилась мятущаяся одинокая душа. Всем казалось, что огнедышащий Колоссео – это зримое наказание их жестокого Господа Мира, оно отмело все внешние признаки безверия и рационализма, и заполыхало только одно – горячая мольба о спасении. Каждый молил о своем, а не общем спасении. Я подумал, что только христианство видело спасение в соединении людей верой любви.

На площади, полной народа, с трибуны выступали предводители повстанцев. Тео оказался настоящим пламенным оратором, стоящим слишком высоко от того, кого я знал.

Меня узнали и встретили аплодисментами как героя. Наверно, в моем лице агнца было выражение невинного страдальца – аура небесного святого. Оказывается, у всех была та же мечта, что и у меня – о другой чудесной стране, которую я представлял.

* * *

Во главе страны стал Теодорих Второй – наш остроносый радикал Тео.

Народ требовал срочно достроить Платформу. Предлагали повесить всех на заборах, кто откажется строить общий ковчег.

Госресурс оказался небольшим по сравнению с ресурсом народа. «Золотая тысяча» строила свой ковчег, а народ – Великую платформу. В ее строительстве участвовал каждый.

По всему берегу рассыпались строители Платформы, из глубины острова свозили остатки леса, под слабые вскрики агрессивных защитников природы:

– Вырубили родину!

Старались не забыть никого – для этого задействовали весь имеющийся в наличии флот.

На волнах у берега, со стороны зданий правительства, уже покачивался Ноев ковчег для «золотой тысячи». Его защищали отряды «новых гуннов», рассчитывающие попасть в ковчег.

На палубу вышел торжественный шаньюй и помахал рукой берегу.

– Племя гуннов восстанет, как Феникс из пепла! Мы возродим его дух!

И жестом подал сигнал к отплытию.

Власть пала, не сумев развернуть войска. По всей площади валялись поваленные плакаты: «Жизнь замечательная!», «Покупайте хоромы!» и т. п., разбросанные канцелярские бумаги. Я поднял пачку. Там были свежие секретные отчеты о положении страны, статуты о распределении дружин «новых гуннов» на десятки и сотни, предписания, как вести войну в кварталах, о сгоне арестованных на большой стадион в центре города, об уничтожении повстанцев в тюрьмах.

Люди сметали магазины, покупали крупы, консервы и свечи со спичками. Банды мародеров метались по разрушенным домам, словно муравьи с ношей за спиной. Ходили «бутерброды» с плакатами на груди и спине «Приобретайте прощальный комплект!» и показывали содержимое набора: мерзавчики «гунновки», бутыль воды, пузырек с валерьянкой, банку с икрой, свечи, спички и пакеты презервативов.

Земля содрогнулась, открылась и разошлась бездонная трещина, и туда устремились карточные домики, которые только что незыблемо стояли на месте трещины. Там заблистала вода, спокойная, как будто так было всегда.

Я со всеми вместе таскал крепкие бревна, стучал кувалдой по могучим скобам (их в избытке наработала плановая промышленность), намертво скрепляя бревна.

И вдруг увидел рядом бывшего приятеля Савела. Он радостно оскалился.

– Ты обратил меня!

– Не я, а катаклизмос!

– Победа!

И он кинулся в гущу работающих.

Это был единственный случай, когда я обнаружил в себе непоколебимую убежденность в правоте борьбы за правое дело.

И вот настало время отплытия. Наша гигантская платформа, полная отдавших все силы самоотверженных героев-строителей, несчастных потерявшихся людей, в мольбе поднимающих руки к небу, плачущих детей, закачалась на безграничной глади надежды. У всех почему-то воскресла вера в сурового Господа Мира, словно Он никогда не умирал. Молились все.

С южной стороны острова уже давно качались на воде корабли гиксосов. Это уже была братская страна по несчастью, и все претензии к ней казались смешными.

Что будет? С этим теплым островом – моей новой родиной, в которой рождалось и жило живое человеческое тепло, где оставлял могилу той, кого любил?

Мы были вместе с моей новой семьей – моим дорогим старым Проклом, бессильно лежащим на рогоже, Эдиком и другими «отрадными».

– Моя библиотека! – прошептал старец.

– Здесь она, – успокоил я его.

Здравствуй, солнце, и небо, и вечный горизонт океана, – вы одни настоящие, вечная надежда, где исчезает неприкаянность!

Но почему мы, как пловцы после кораблекрушения, оставленные в холодных волнах, знаем, что никогда не достигнуть берега?

Вот же они, солнце и небо, манящая даль, все, что казалось исцеляющим! Но вы так далеко, в вечно отчужденном сиянии.

Может быть, для рождения нового мира нужна катастрофа, как миллионы лет назад от столкновения горячей Земли с другой планетой, после которого возникла вода, и зародилась жизнь.

Может быть, я найду свою родину, то безмерное пространство, где так вольно жил раньше.

Я знал, что и эта моя эйфория – иллюзия. Но есть нечто, что, наконец, станет истиной. Открыта истина – за гранью нашей были, и стало ясно: весь гнетущий дым истории, избравшей путь насилий, рассеется, оставив тень беды.

… Когда наша платформа была уже на таком расстоянии, когда не стало видно Острова, за горизонтом раскололось небо, и оглушил взрыв вулкана Колоссео, и поднялся столб огня и черного дыма, пронизываемого молниями. Где-то у берега вскипел белый пар. Вода стала вздыматься, наши сердца зашлись так, что мы задохнулись, забыв, какими были раньше, невероятная волна цунами подняла нас, и мы вознеслись до самых небес, в иное измерение.

Часть вторая

Свободная зона

Понять себя и тем самым жизнь при свете, а не безумствовать в темноте.

Исайя Берлин

15

В сезон начала лета неожиданно почернело небо, пошел снег, и скоро страшно похолодало.

Толпы гуннов выскочили на улицы.

Что это? Мир сошел с ума!

Снова накрыл пережитый ужас всеобщей катастрофы, проснулись дремавшие тревоги – вот-вот потухнет колеблющийся огонек существования. Время уплотнилось, обнаруживая тесноту близости людей. Нас по-прежнему преследовало жестокое божество древних гуннов.

Вскоре завалило снегом недавно отстроенный большой дворец, почтовый центр с парком почтовых колесниц, длинную темную тюрьму, времянки-хижины и кибитки. Кое-где сугробы по самую крышу. Почернела зеленая листва могучих дубов.

Кто раскачивает маятник погоды? Куда еще стихия нанесет удар? По ком звонит рында на площади?

Я гадал: в моей стране, которую стал ясно представлять, ожидают потепления, наводнений от таяния снегов на полюсах. Почему же здесь снег? И догадывался: это последствие нового извержения вулкана Колоссео, однажды чуть-чуть не накрывшего мгновенно испаряющей мозги пирокластической волной лавы, и засыпавшего пеплом Остров – наше прежнее обиталище. Мавзолей моей Ильдики, где она лежит под стометровым слоем пепла, стала пустотой в пемзе, как в древних Помпеях.

Наивный художник и скульптор из кружка «неоградных» живописцев, влюбленный в Ильдику, подарил мне выточенный из дерева ее маленький бюст. Приблизь глаза – наивный срез резца, но грубой деревяшки соразмерность так чудно теплоту передает, что нет сомнений – то немалый мастер. Она была такой живой и прекрасной, что я хотел и не мог расстаться с бюстиком, носил его с собой.

Наверно, сдвиг природы распространился на весь регион океана вокруг нас. Надо ожидать волну цунами?

А что будет потом, когда придет цунами? Затопит берега нашего нового Острова-2, реки выйдут из берегов, начнутся паводки. Сельчане не успеют вывести скотину. Выплывут из могил гробы дорогих людей, умерших в пути сюда.

Тьфу, сказывается вредная привычка предугадывать, еще с работы в Органе предсказаний.

Чувство опасности взбодрило меня, отвлекло от непреходящей тоски по Ильдике. Я встрепенулся, снова готовый сражаться, как при строительстве Великой платформы.

Вскоре небо прояснилось, стало быстро теплеть. Понятно, что это еще не конец, и у гуннов, до этого переживших катастрофу исчезновения прежнего родного дома, наступило веселое облегчение. Ничего особенного не случилось!

Какая радость – это дивное кружение планеты, подставляющей бока близко к солнцу, что вызывает весну и божественный фотосинтез растений с их первым зеленым пушком листвы!

Разгребали завалы снега у дворца шаньюя, у теремов и хором новых «нобилей», разбогатевших на поставках. Слабонервных отправили в лечебные приюты.

Жизнь на Острове-2 быстро восстановилась. Огромный муравейник припал к своим малым делам, выходящим в общение с другими и дающим вознаграждение за труд. В золотом шаре бессмертия, как древние греки.

* * *

Наступило трезвое лето 13026 от Великого Похолодания. Странное хрупкое образование племен гуннов и гиксосов не пропало. После долгих лишений, изматывающей штормовой погоды на Великой платформе мы выплыли к новой земле. Думали, что это неизвестный материк, но он оказался большим островом. Похоже, в бескрайнем океане разбросаны острова, как греческий архипелаг, но только бесконечно далекие от материка.

Гиксосы по-прежнему расселились на юге нового острова. Мы стали дружественными странами.

Все изменились, когда народ после пережитого потрясения оставил зло в прежней жизни, может быть, в Ноевом ковчеге властной элиты, исчезнувшем где-то в океане. След пережитого не забывается. Большинство, даже молодые, осознали, что они не вечные, и стали дорожить каждым днем жизни. Кроме многочисленной касты «новых гуннов», не знающих о своем сиротстве. Эти и после катаклизмуса остались теми же, живущими вечно.

Впервые при новом шаньюе народ сам избрал парламент – законодательный орган, который должен был выразить все желания народа в Общественном договоре. В него вошли по квотам представители всех слоев общества, в основном активных крестьян, рабочих-строителей и кухарок, желающих управлять государством. Ученых гуннов там было очень мало, и они не имели веса. Это была настоящая власть народа.

Несчастье не только сплотило, но и связало родственными чувствами собратьев. Никогда так дружно не восстанавливали новый быт.

Новая среда обитания пока освоена по-походному, как в древние кочевые времена номадов – гуннов: расселились в шатрах, кибитках. В то же время шло кипучее строительство: уже возведены основные здания – белокаменные дворцы парламента и правительства из карьеров, найденных вблизи, тюрьма, почта, терем проекторов живых теней, огромная арена для зрелищ с полукруглым амфитеатром на склоне холма. Разобранных бревен огромной платформы, на которой мы прибыли сюда, хватило на строительство целого города.

Новый остров застраивался по-прежнему хаотично. Выжившие архитекторы по привычке воспроизводили терема и хоромы с аляповатыми башенками «для красы», на основе квадрата – земли и круга – неба. Застройка шла без плана, по желанию заказчиков. У нынешних гуннов нет боли за утерянную культуру естественной застройки – произведения искусства народа, жившего много веков назад. Как у мэра Лужка из моего будущего, порушившего дух исторической Москвы ради «псевдокрасы». Хаотичное «окультуривание» ведет к уничтожению истории. Нечего спасать, если утеряно чувство системности и гармонии.

Среди олигархов-строителей выделялся мой старый знакомый купец-ростовщик с круглым щетинистым лицом и бегающими глазами, он по-прежнему финансировал строительство теремов и хором для богатых, наживающихся на поставках.

Мы же, оставшиеся «неоградные», обустраивали восточную часть Острова-2, с густыми лесами, осетровыми реками и пустынным берегом океана. Свободную зону, отданную нам для экспериментов, чтобы на ней построить автономный и самоуправляемый гармоничный мир.

Это было, когда я выходил из амнезии – сна разума, в котором был погружен вместе с гуннами.

Мои рассказы пришельца о потерянной родине, то есть о будущем гуннов (уверен, что мир развивается в целом в одном направлении), как-то повлияли на умонастроения, особенно после ужасного исчезновения на глазах нашего прежнего обиталища и необходимости начинать заново.

Рассказывал о естественной свободе, в которой живут люди моей страны, где нет вранья и лицемерия, жуткого холода в отношениях между людьми. О прекрасных женщинах, избалованных почитанием мужчин. О чудесах познания: новых идеях устройства мирового сообщества; открытии клетки жизни, расшифровке генома человека; «антропоцентрическом повороте» в философии, отвергшем разделение мира на объект и субъект, превратив рациональную науку в единый взгляд на человека; о всемирной информационной паутине мгновенной связи – интернете; о высадке на луну человека, впервые увидевшего нашу планету, похожую на маленький сапфир, который можно закрыть пальцем руки, и аппарате, оседлавшем летящую вокруг солнца с бешеной скоростью комету, на ее мертвой поверхности собравшем доказательства, что жизнь была принесена из космоса. И о диковинных животных-экстремалах, живущих на дне океана у «черных факелов» вулканов.

Конечно, моя исстрадавшаяся душа приукрашивала будущее, из-за постоянного одиночества в средневековье. Я поддерживал в себе эту иллюзию. Видимо, в «отключке» амнезии срывал цветочки на высоком плато всего прекрасного, что было на родине, и все тяжелое забылось. Так люди запоминают в своей жизни только хорошее. А теперь осознал иллюзию, но пусть гунны будут думать, что будущее прекрасно.

Они слушали, забыв обо всем, но тупые, очнувшись, становились недоверчивыми, снова подозревая во мне хитрую темную силу.

Продвинутые же были покорены открытием неведомых благ будущего, и были согласны пойти за мной.

Новые идеи стали распространяться, как огонь по сухой, жаждущей свежей смены траве. Благодаря отчасти и мне, чем горжусь. Время убыстрилось, умнейшие ученые мужи стали развивать науки о духе, хотя они входили медленно в неповоротливую толщу гуннского сознания.

Самое странное то, что называют «отставанием психики от времени» – непостижимые завалы в мозгах, мешающие постичь переворот в сознании в результате появления новых идей, или сформулировать опыт памяти. Наверно, виной тому пришедшая на смену эйфории спасения глухая отделенность друг от друга в своих заботах, от изолированно кипящих деяний.

Я вспомнил мое детство в потерянной родине. Еще застал зарево самой жестокой войны тысячелетия, ставшей последней в истории, потому что человечество, наконец, осознало, что это такое. Поезд, который нес нас на край земли через разорванный воздух надежды. В холодное небо бездомно смотрел – эпоха войны в нем темнела жестоко. Я знал – надо жить, для неведомых дел, теплушкой продленья несомый к востоку.

Это предопределило мою судьбу – убегал в иные области безграничной близости к миру, видимо, навеянные вечно сияющим заливом, над которым вздымался наверх, на сопки мой родной городок.

Как всякий ребенок, я был расположен к загадочным другим людям, поддавался как теленок их теплу, и спешил подстроиться, если они желали общаться. И остро чувствовал пренебрежение мной, резко рвал связи. Мог даже полезть с кулаками.

Короче, был всеотзывчивым одиночкой.

Оттуда возник страх обнажиться. Стал одним из тех, кто до последнего обходит острые углы, задыхается, пока не дошел до дна, чтобы, наконец, отчаянно оттолкнуться и выскочить пробкой из воды. Не мог говорить открыто, хотя мог бы многое сказать, о чем все молчат. Даже здесь, на острове – о странном желании гуннов видеть в святых мучениках летописей лишь слепое благородство стоиков, как будто это конечная цель цивилизации. О желании видеть в искусстве лишь нравственные смыслы, словно на них кончается существование. Об официальном вознесении трудоголиков на пьедестал, когда не видно смысла, ради чего нужно так корпеть. И почему нужно восхищаться победами в войнах – кровавом и омерзительном деле, хотя есть иные великие победы разума, как открытия в науке и культуре гуннской цивилизации.

И вставала в памяти моя бедная жена, или это Ильдика, с которой мы стояли на одиноком утесе? И снился умерший ребенок, иногда приплывавший во сне в какой-то темной воде, и в ответ на захлестнувшую меня безнадежную отраду молча и всепрощающе уплывающий в теплую тьму. Может быть, это наш не рожденный ребенок?

Это было так тяжело, что снова усилилась ностальгия. Не помогала даже Свободная зона, где я создавал уголок свободы и счастья.

Со скорбью я наблюдал за невинной красотой молоденьких девушек на экране теней. И понимал, что вряд ли уживусь с такими, и боялся любого сближения.

Меня познакомили с девушкой-добровольцем, их было много, приходивших работать в нашей Свободной зоне бескорыстно. Она привлекала сексуальным обаянием. Хотелось видеть в новой женщине нечто недоступное. Вернее, то, что за ее красотой, за наслаждением. Нечто вечно женственное, заложенное природой недостижимое, как мечта.

Новая женщина приняла меня в свое родное лоно. И я понимал, чем лечит жизнь, и как уходит острая боль по погибшим близким. Дорогое возникает от осознания неизбежности потери, и от самой потери. Что это такое? Почему живая материя, выпавшая из вакуума потенциального напряжения-энергии, так больно уходит обратно в ту пустоту?

Она смотрела на меня с восхищением. Из любимого мужчины я постепенно превращался в высшее существо, а она – в мою поклонницу. И уже не смела называть меня интимными словами.

Самоотверженность любовницы, исполнявшей мои любые желания, внешне раздражала, хотя понимал, что никто так не будет любить, и, может быть, помирать мне вместе с ней. Каждый из нас по-своему переживал неслиянность нашего существования – облегчающую длительность моих отлучек на работе, радостные встречи, и скуку долгого общения.

Я был холоден к ней. У нас не было детей – я не жалел об этом. Странно, а ведь был счастлив, когда узнал, что Ильдика беременна.

Ее же угнетала моя холодность, словно я украл ее жизнь.

Она привыкла быть полузатворницей на женской половине гуннского дома. Хранительница очага, как жены средневековья. Они не могут расстаться с мыслью о покорности, всем существом, мужчине, не зная, что это путь в тупик, так умирает любовь.

Семья, казалось мне, далеко ушла от традиции предков находить в ней убежище, единственно возможную отдушину внутренней свободы среди безразличного броунова движения остальных отдельных особей.

На моей родине давно изменилось это убежище свободы. Странный холодный ветер современности выветрил иллюзию исцеления в семье. Человеку захотелось распахнуть душу всему мирозданию, манящему невиданной кривизной великих катастроф.

Это сбрасывало с пьедестала бессмертия даже любовь – полет в метафизическую безграничную близость, после становящуюся будничной привычкой. «Звезды» попсовой эстрады обычно не хотят иного, кроме той безграничной любви, забывая, что она проходит. Но иллюзия ее бессмертия, наверно, лечит, как вера.

Я внезапно уходил в себя. И мы замыкались, как будто навеки.

Боль и жалость к другому объекту возникает, когда долго притираешься к нему. У меня было чувство любовника, прожившего с женщиной недолго, но связь оборвалась, еще не придя в состояние прочной успокоенности давно жившей пары, для которой смерть одного означает смерть другого, – нет, все было отчаяннее и легче. И только свежий ветер, откупоривающий семейную ячейку, мог снова оживить связь.

– Прости, если можешь, – однажды сказал я безнадежно.

И она ушла. Наверно, меня уже ничто не утешит. Я не мог забыть Ильдику.

* * *

Новый вождь Теодорих II пригласил нас в свой дворец. Мы встретились с ним перед предстоящим всенародным вече по случаю празднования очередной годовщины великого Спасения.

Тут все было, как у прежнего шаньюя. Множество помещений администрации, одинокий бассейн, тренировочные снаряды. И гурьба охранников.

Тео был одет официально, в парчовой накидке, расшитой золотом, на голове золотой обруч с зубцами, похожий на корону. Его остроносый профиль хорошо ложился на медаль, которая сейчас чеканилась на золотых монетах. Он приобрел новые черты, стал властным и раздражительным. Потому что столкнулся с новой бюрократией – безответственными недоучками, норовящими урвать что-то для себя на хлебных местах.

Мы стояли перед ним, как на приеме. Старейшина движения «неоградных» Эдекон, с открытым лицом и волнистыми волосами до плеч, в распахнутой свободно фуфайке, кося в сторону подслеповатыми глазами, говорил:

– Давно пора открыть шлюзы, дать свободу.

«Неоградные» одобрительно загалдели.

Тео вздохнул.

– Хорошо бы… Да, все возрождается снова, как птица Феникс. Что бы ни делал, как бы ни применял власть. Жизнь меняется не так скоро.

– Еще не прошел момент, когда можно полностью обновить власть. Мирными средствами.

Тео пояснил:

– Где мне взять специалистов управления? Других у меня нет. Приходится строить из старого материала.

Я сказал:

– Профессионализм возникает, когда принимаешь дело близко к сердцу. Как мы.

– Это не ответ, – заволновался Эдик, еще больше кося глазами. – Что дальше?

– Что дальше? Будем постепенно добиваться процветания, свободы и демократии.

– А за это время вы начнете защищать себя, и переродитесь.

Тео строго спросил:

– У вас есть программа? Отдай вам власть, и за это время, при нашем ускорении жизни, может рухнуть мир. Вы будете у меня советниками.

– Есть такая программа! – воскликнул Эдик. – У нашего пришельца.

– Я вам отдал восточную часть Острова. Вот там и экспериментируйте.

Тео скептически усмехнулся. Пусть попробуют построить свое общество, какое жаждут. Какая самоуверенность – считать, что сами справятся! Что они знают о том, что происходит? Да, возможно, они уверены, куда надо идти. Скорее, это слепое желание обновить наступившее однообразие, все равно каким путем. Все еще жива мечта об освобождении! О прекрасной жизни! Сколько раз это было…

Конечно, было бы облегчением – сбросить тяжесть ответственности на соратников. А что дальше – с историей? Нет, полностью довериться соратникам нельзя.

Я почему-то молчал. Разочарованно думал: для одних история – это времена, когда можно спрятаться на бездельных полянах суверенной природы, чтобы сохранить свою идентичность, а для других – бесшабашное взятие на себя безответственности, чтобы накуролесить такое, что со священным ужасом запомнит память веков.

– Ты бы пришел к нам, Тео, – просил Эдекон. – Увидел бы, что мы уже совершаем мирный переход к новому типу общества! Пусть в отдельно взятом месте.

– Возьмемся за руки, друзья, – процитировал Тео слышанного от меня барда из моего времени. – А то пропадем поодиночке.

– Не изображай из себя гностика! – умолял Эдик. – Только будешь копить недовольство и злобу на всех.

– Это верно, – зазвенел обидой голос Тео. – Может быть, бросить все? Буду оттаивать, пока вы будете разрушать Систему. Главное не в этом. Будет ли жить го– сударство? И дадут ли?

Он фыркнул. Некомпетентные в борьбе соратники, не знающие, что такое управлять страной, хотят быстро установить то, что только проклюнулось!

– Хотите, чтобы я был связан по рукам и ногам полной демократией? Чтобы не смыслящее большинство диктовало, что будет дальше? Мне не хочется жить, повинуясь дикой вольнице.

За время властвования Теодорих открыл: человек по сути – существо малограмотное в стремлении изменить жизнь общества и одолеть внешние препятствия (речь не о тех, кто ничего не хочет менять). Привыкает все делать через задний проход. Но удивительно живуч и изобретателен только в своем узком стремлении выжить и встать выше других. Даже не особенно стремится на стезю коллективного выживания, не говоря о целесообразности поведения для оптимального общего жития. Не хватает ресурса, вложенного в его мозги природой. Если бы мы постоянно не ломали дров, история не была бы пустым круговоротом неиспользованных возможностей. Наиболее талантливые постигают что-то на своих ошибках, причем порой роковых для целых народов (вожди, политики).

Я все еще болезненно ощущал Тео своим, из свободного круга, связанного с моей любовью к Ильдике. Что-то в его словах было верно. Вспомнил мою прежнюю родину. Народы Кипра, Сирии, Украины тоже взяли в свои руки свою судьбу и пропитание, чтобы очутиться в полном дефолте. Народы Ливии, Египта разобрались с диктаторами, и, наконец, погрузились в хаос пальбы друг по другу. Отвязный народ России, выходивший на митинги с чистым взглядом родственных глаз, победил, а жизнь все равно потекла по прежнему руслу.

Увалень Пан с широким лицом и гусарскими усиками, мой помощник в строительстве Свободной зоны, примирительно пробасил:

– Я казал им, без твердой руки нельзя. Но треба им да попробовать, може кое-то выйдет.

– Они все смогут! – вдохновенно поднял козлиную бородку его друг Алепий, конторщик-писец, ставший у нас казначеем. – Идеальных работников нет, но люди учатся.

– А кой ще робить будет? – ощерился на него Пан. – Ти просто как бебе!

Они были «не разлей вода», но всегда переругивались.

Я тоже сомневался. Может быть, во мне что-то надорвалось со смертью Ильдики. Наверно, охладевал к устаревшим, ничего не давшим гуманистическим идеям, теперь видно – бесполезным. Сердился на наше заостренное на политике окружение, только еще почему-то негодовал, наблюдая за словесной бойней краснобаев «около власти» на экране живых теней.

Даже мое знание будущего не удовлетворяло. Если только не применить его для преодоления бездны, изменившей климат. Когда можно удрать еще до прихода катаклизма земного.

Сейчас уже ощутим конец света, в силу новых знаний и догадок человечества, о чем здесь не знают. И все орут, нападая или защищая власть.

Странно, неожиданно пропало расположение к бывшему соратнику-повстанцу Тео, отчуждение из нутра, выросшее из разных корней.

Вече происходило на холме, народ заполнил амфитеатр, полукругом поднимался к вершине-святилищу, с множеством скамей-террас. Здесь были те же люди, что и встарь, только преображенные всеобщим потрясением. Даже увидел кого-то из «новых гуннов».

Я отказался пройти на зиккурат, где сидели представители нового парламента, сел на ступень рядом с соратниками и старыми сослуживцами.

Новый вождь Теодорих II в парчовой накидке с золотым обручем на голове, похожем на корону, приветствовал вече с зиккурата – площадки на вершине горы.

– Мы достигнули власти, пусть и от катаклизмуса! Достигнули стабилизации! Теперь треба идти к свободе. Путь е долог и труден. Треба формировать новия човека, дабы достигнуть единства.

Бывший атаман «новых гуннов», не взятый в Ноев ковчег элиты, с могучей шеей и толстыми руками, завернутый в демократичную рваную мешковину вместо устрашающего черного мундира с медальками, тоже преображенный в общем порыве строительства, выкрикнул в экстатическом состоянии:

– Катаклизмус наполно переменил! Привлек к народу, его радости. То, что справил новый лидер, заслуживает отдать всички силы на стабилизование положения.

– Аз есмь щастлив! – откликнулся другой, – че в беде трудной годины е средь массы народа!

– Менталитет стада! – крикнул кто-то из рядов «неоградных».

Атаман сурово повернулся к нему.

– Ти не любишь героичную историю хунов!

В завершение подняли огромное красное знамя с черной головой волка – старинного герба гуннов. И на поляне перед вздымающимся полукругом амфитеатром начался парад – как прежде, привычными рядами двинулась потрепанная катаклизмом конница на низеньких лохматых лошадках, одетая в стеганые телогрейки и железные нагрудники. И – рядами – истуканы лучников в форменных куртках, с перьями на касках маршировали, нелепо поднимая ноги до самых глаз. Кому они грозили – непонятно, ведь на Острове не осталось врагов. Толпа хором кричала славу непобедимому войску.

У всех было радостное возбуждение патриотического подъема, как всегда на параде когорт гуннов или народном гулянии с плакатами и цветами, словно за счастливым настроением не подозревали об иных радостях духа – мире великих идей, не предусмотренных программой бурсы, с мыслями о жизни и смерти, открытиях в самопознании. Их аскетический образ жизни с одной лишь мыслью о выживании не знал иных радостей и устремлений.

Я вспомнил наших защитников отечества, в самой страшной войне бросавшихся в мясорубке боя на зло с рожками на касках, пришедшее убивать целый народ. Не было выше чистоты в тех затрепанных войной усталых людях, кроющих матом ненавистных завоевателей. Вот где проявились предельные, то есть самые честные черты человека, о котором мечтают все художники, вся культура. Даже гуннская.

В кружении опасно подрагивающей в хрупком гравитационном равновесии голубой планеты, приближающейся к солнцу по весенней параболе, в крошечной ее части – нашем новом преображенном обществе, кипела местечковая жизнь, еще не видя тупика в пути, не ведающем цели.

После вече мы сидели в моем кабинете. Эдик пытался договорить, доверчиво глядя на меня.

– Что с тобой? Вспомни, как читали великие летописи в Александрийской библиотеке, в обители старого Прокла, вместе мечтали – на утесе. Как свободно говорили о будущем, и оно было открытым, как океан. Ты стал идейным старейшиной, обрел сторонников, большую силу, и все пошло не так. Откуда эти сомнения?

Я молчал. Вспомнил нашу неприкаянную жизнь с Ильдикой. Прогулки вдоль заборов, покрытых ветвистыми розовыми кустами, желание все время обнимать ее и ощущение мягких отворачивающихся губ, и отчаяние от мысли: любит ли она? И черную пропасть в душе после ее смерти.

Пытался понять, от чего так устал. Угнетает предстоящее сражение с противниками нашего дела? Странное торможение, исходящее от партнеров созданной нами Свободной зоны? Или невозможность вырваться из чего-то серого, метафизического?

Раньше, до катастрофы с Островом, у меня тоже отключалась душа – не видел в гуннах ничего окрыляющего, и сам втягивался в ничтожное существование обывателя. И только благодаря Ильдике увидел их тревожную судьбу, открылась их безграничная жажда неведомого счастья.

А сейчас не ощущал искренности веры в моих соратниках, потому что во мне что-то погасло после исчезновения возносящего света Ильдики, как будто исчез смысл жизни. Может быть, ностальгия по моей давно покинутой родине, и моя Ильдика – оттуда?

16

Начиналось с прилива энтузиазма.

Я понимал, что просто уличной борьбой мы ничего не добьемся. И, наконец, мог с чистого листа осуществить то, о чем тосковал, уставший от одиночества в средневековье. Вся моя тоска по родине уходила в эту особую природную зону в глухой глубинке провинции, где мы создавали новый мир – первый пилотный проект «Футурополиса» с экологически чистыми поселениями. Пришлось ввести новое понятие – экологии (знающие гунны понимали этот античный термин дома и логоса).

Я задумал неведомое пока свободное общество, я бы сказал, перепрыгивающее через капитализм и социализм. Экополис как нельзя лучше подходил гуннам, как первые вольные города с их свободой и взаимопомощью, самоуправлением, которые воссоздаются теперь и в моей потерянной стране.

На «Большой земле» скептически усмехались. Купец, строящий терема богатым, говорил, уводя бегающие глаза в сторону:

– Вие призываете в увлекательную экскурсию в строгие геометрические схемы, кдето всички е ясно и разбираемо, и полный тупец.

Я нехотя отвечал:

– Нет, мы предлагаем красоту и гармонию, о которой вы не подозреваете. А не вашу беспорядочную застройку для богатых, где нет смысла. Знаешь ли ты о древних городах – естественных творениях народов? – оживлялся я. – Детский сон золотых куполов в синеве? Эти вольные дали над кручами древними создала природа для расы славян, чтобы их величавыми измерениями сквозь века тосковать по небывалым краям.

– Плохо, че хуны не унищожили този град, – зло сказал купец. – Няма нищо, кроме нашего современного строительства.

Мне стало противно, что приоткрылся ему.

– Вы уже разрушили красоту древней естественной застройки Острова, которую добил вулкан Колоссео.

Мы хотели застраивать Экополис так, как удобно самим его жителям, чтобы потом он стал таким же прекрасным, как древние города.

Для поселения отбирались, отсеивались от покорных перед метафизическими тяготами существования, – бунтари, не могущие жить в старой реальности. Суровые волосатые гунны с горящими глазами аскетов, похожие на первых христиан, кого за любовь к ближнему и безграничную близость к Иисусу Христу прибивали на крестах, кидали на съедение львам, поджаривали на костре, побивали камнями. И после катастрофы нам не удалось отменить смертную казнь.

Этими неистовыми неофитами с горящими глазами стали мои последователи, в том числе сослуживцы из моего Органа предсказаний. Оказалось, они не такие, как я их представлял – поверили в новую истину. Бывший клерк – простосердечный увалень Пан стал исполнительным директором центральной зеленой усадьбы, конторщик-писец Алепий с козлиной бородкой, смотревший мне в рот, нашим казначеем.

Как ни странно, футурополис привлек преображенных «новых гуннов», мечтавших о своей общине, и беженцев гиксосов, недовольных холодной изнанкой их способа жить. Гиксосы привнесли угрюмый индивидуализм, честность натуры, мужество перед трагедией одиночества, что вносило разнообразие в разноцветную палитру поселенцев, и в сочетании с соборностью гуннов могло дать воспитательный эффект – вырастить самостоятельных личностей, способных соединяться в творческие коллективы. С ними уходило внутреннее лицемерие гуннов и грубость бранных слов.

В экополис пачками прибывали фрилансеры – бродяги свободной профессии, ищущие пропитания. В общем, у нас собралась четвертая часть населения Острова, по моему определению – креативный класс и интеллектуалы.

И сразу возникли все трудности и восторги, что будоражили когда-то жителей вольных городов, не знавших патернализма и полагавшихся только на себя. Работали на своей земле рядом со своим строящимся домом и садом, по радостному наитию, помогая друг другу, ибо благополучие всех зависело от каждого.

Понятно, из-за отсутствия средств вначале мы не платили зарплат, как принято в моем будущем, ведь первым христианам тоже не платили зарплату. Достаточно было прокормиться.

Возникла новая толерантность, переходящая в привязанности, не похожая на старую лицемерную.

Не буду описывать все наслаждение от творческой работы на себя, из-за чего странным образом исчезает усталость, или быстро восстанавливаешься. И всегда чесались руки от желания работать. Опишу только основные направления, по которым мы шли.

Пилотный проект центрального города-усадьбы в тайге у самого океана был задуман и строился по плану, составленному мной по сведениям из архитектуры моей страны, которые я припомнил как дилетант. Как в израильских «кибуцах» или в европейских «сквотах». Для гуннов я был из будущего, поэтому и такой мой дилетантский план поражал соратников.

Лучшие архитекторы, доселе скрытые новаторы, которых удалось привлечь на нашу сторону, удивили своей увлеченностью.

Центральная усадьба, утопающая в садах, была названа именем Святого Прокла, дорогого мне старца. Учредили Академию искусств – Академию Ильдики, расположенную на утесе у океана, дышащего безграничным простором. Я не мог отвязаться от дорогих мне людей, и они постепенно превращались в легенду.

В лечебнице должны были лечить по совести, потому что неоткуда было взяться другим, корыстным потенциям, кроме заботы о больных. Раскопали в привезенной с прежнего Острова «Александрийской» библиотеке Прокла старые лечебные книги, начиная с Гиппократа.

Вокруг усадьбы расположили экологические поселки в виде ветвей гуннского родового древа. В чертежах быстровозводимые дешевые энергосберегающие дома-теремки обрели свободные линии, ушедшие от старых заскорузлых квадрата – земли и круга – неба.

Поселки должны быть объединены просеками один с другим – целое содружество поселений, связанных в одно целое единым духовным и экономическим пространством, с взаимным обменом опыта, и даже местожительства. Эта земля могла превратиться в Эдем для людей, переехавших сюда добровольно.

Потребность в новых идеях разбудила поразительно самобытные таланты. Нашлись умельцы, которые взялись получать тепло и свет из энергии океана и ветра – бесконечных источников энергии, из отходов, которые гунны обильно разбрасывали тут же, где ели и испражнялись. Воду добывали из артезианских колодцев, из чистейшей реки с хрустальным названием, всплескивающей осетрами, среди пахнувшей родиной тайги, у самого океана. Возникали необычные проекты малого предпринимательства. Я обозвал их инновациями, вспомнив бурное развитие модернизации в моем будущем.

Семейные виды деятельности, биоартели и мастерские, вписывающиеся в природу, с «зелеными» технологиями, должны были производить только исцеляющую чистую продукцию для питания и быта людей. Они объединились по профессиям – в цехи и гильдии.

В Экополисе стал устанавливаться новый уклад торговли – нравственный, как в моей стране, начатый когда-то старообрядцами. Я назвал это «нравственным бизнесом». Появилась даже реклама – на просеках экопоселений устанавливались рекламные билборды – с простым и честным предложением товаров, естественным и необходимым, без того оголтелого и беспардонного рекламного вранья на «Большой земле» гуннов.

На территории Академии строился парк для бесед с учениками на природе, с огромным кружащимся «колесом» с сиденьями, где воочию показывалась катастрофическая кривизна вселенной, пьяня восторженные головы.

В обучающий парк входило старинное городище, обнесенное острыми кольями, – музей, воспроизводивший национальные традиции времен перехода кочевников-номадов на оседлый образ жизни. Кузнецы у горнов ковали старинные замки, скобы и соединения для дверей и ворот.

Для преподавания пригласили независимых мыслителей, нежелательных на большой земле. В плане также предусматривались школы с новыми способами обучения. Мы ушли от бессмысленной идеи формирования в бурсе унифицированных стандартных индивидов, готовящихся для маршировки в туменах. Конечно, я использовал идею моей родины, ставшую там банальной, – зажечь в мальцах факел, чтобы они искали истину сами.

Всякий раз, когда я приезжал сюда, в Свободную зону, на меня веяло чистым воздухом родины. Антитела, вырабатываемые этим воздухом, могли вылечить раковые опухоли средневековья.

Раньше я страдал от одиночества в обществе гуннов, и самого чуть не засосала их среда. Но сейчас необъяснимо возник подъем всех сил, хотя строил Экополис не для себя.

В моем мозгу замыкались контуры нейронов, перерождались в неведомое духовное наслаждение, приводящее в состояние подобное экстазу. В мягкую посадку на зеленую поляну бессмертия, где все исчезает в неведомой новизне света единого, где нет человеческих понятий приязни и расположения, а только слитый в одно исцеляющий мир.

Нет идей лучше сада, наверно,

Как остры ароматы времен!

Там, в истоках этих безмерных,

Не на этой земле я рожден.

Что-то помимо меня рационального, с унылой логикой существования и боязнью смерти. А значит, существует другое измерение, вне логической парадигмы, которой привержена вся предшествующая культура. Вселенная, превосходящая мирок человека, в которой есть ответ на вопрос о высшем смысле человеческих страданий. И это не вопрос о стоицизме, мужестве преодоления зла, а иной, исцеляющий суицидального человека.

Было что-то отрадное представлять, что поверившие в нас гунны будут жить здесь. Наверно, был готов стать выразителем народных чаяний. И видел сплошную расположенность к себе. Даже если бы этого не было, все равно любил бы всех.

Тогда я спешил, чувствуя, как текут минуты, не успевая воплощать творческие идеи – ужас! На солнечных часах стрелка неумолимо двигалась, обрывая время для ночи и сна. Правда, это не время, а толчки моего нетерпения, рождающие метафоры, как говорил Набоков.

Главные лозунги у нас были: «Чистота тяла и души», «Хармония дома и земи», «Прост живот», «Духовность и свобода веры».

Это был знакомый гуннам возврат к чистому, естественному образу жизни первых оседлых поселенцев с общей судьбой. Снова возродилась древняя легенда о Великой Лани, приведшей гуннов через залив Меотиду в Эдем.

Я обучал последователей современным терминам:

– Это у нас называется «экологическим сознанием», создающим ноосферу. Ноологией.

Для неофитов это было здорово и непонятно.

Я понял, что пытаюсь воссоздать мою родину.

Эдекон, ставший председателем независимого движения, горячо взялся за демократизацию Свободной зоны.

Прошло время, когда он жил в неясной печали утеса над океаном, где собирались «неоградные», теперь возродился в невероятной полной свободе после катастрофы. И в его стихах было новое настроение, типа:

У всех времен распахнута душа

И на земле рабов грядет наука,

И сквозь пропеллера стрекозий шар

Дивишься, бездной кривизны испуган.

Он придерживался вычитанной у великих гуманистов первой коммунистической идеи – свободного фаланстера. Только без ходьбы строем. Было отменено единоначалие – источник авторитаризма, всем управлял коллегиальный совет. Созданы правила, где главным стал новый корпоративный патриотизм, свобода прихода и ухода сотрудников, принятия на работу и увольнения. Была установлена плата, каждому по труду, что стало ежемесячной угрозой бюджету и возбуждало зависть. Долгосрочное планирование стесняло свободу действий, и решения принимались в свободном энтузиазме, то есть стихийно.

По усадьбе раздавался зычный бас Пана, исполнительного директора, он поспевал везде. Освободился здесь, на воле от морока сидения в Органе пророчеств, оторванного от привычной скотоводческой жизни, раскрыл властные организаторские способности, которые обнаружил в себе при перегоне стад. В нем осталась лучшая унаследованная черта чиновника – соблюдать дисциплину, что бы ни случилось. Вольнолюбивым неофитам это не нравилось, они жаловались на его притеснения.

Поздним вечером он оправдывался:

– Всички согласую план, който ми даде! Но работяги някои непокорны, всяк стремится быть командиром. Добре, работают по совести.

И я шел улаживать конфликты.

Пан – грубое подобие моего желания видеть себя успешным, значимым для других. У него какая-то спесь от причастности к пришельцу из будущего, и стремление доказать, что отдает все силы. И в то же время непонимание, чего шеф хочет, и что говорит, и страх оказаться перед ним не на высоте.

17

Мы по-прежнему встречались с моим старым приятелем Савелом. Он потерял жену, не успевшую выбраться из-под пепла Колоссео, и все свое движимое и недвижимое, достаточное для отрадного обитания в своей скорлупе. Теперь он жил в палатке.

– Вулкан многое из меня выжег, – признавался он. – Может быть, саму жизнь.

Действительно, у него уже не было двусмысленной ядовитой улыбки, делающей его лицо неискренним.

Долгое общение со мной не прошло для него даром. Я с удивлением заметил, что он превзошел учителя: быстро освоил и самодеятельно развил некое подобие современной мне философии, которую я ему как мог излагал, и проникся постмодернистскими идеями, то есть что любая истина относительна.

Наверно, благодаря выпытыванию у меня идей будущего, то есть моей родины, он стал выдающейся личностью среди гуннов, и мог хитро играть с их верой и предрассудками, скрытно высмеивая их.

Эдик не терпел его.

– Что ты с ним возишься? Он же циник, не верит ни во что, и продаст, если ему надо.

– Я хочу понять – не его, а себя.

– Разве тебе еще не ясно?..

Я увидел Савела прежним скептиком, но теперь уже задумывающимся, без напора самоуверенной мысли. Он грустно проговорил:

– Просыпаюсь, и смотрю на свое тело с закрытыми глазами. Вот моя свисающая рука, крепкая, не мыслящая. Человек – это дышащее и пахнущее животное, состоящее из парных кишок. Но мы даже не знаем своего тела, с удивлением разглядывая забытые бородавки. Оно странным образом исчезает в духе, нематериальном, чем я мыслю. Более того, кажется, мыслю за пределами языка, из которого состоит сознание. И все это материально-нематериальное настроено на судьбу – безнадежность жизни и смерть.

Его смутные постмодернистские идеи обогатились теперь восточными знаниями, почерпнутыми в библиотеках гуннов. Он убежденно говорил:

– Человек не может выпрыгнуть из болота бесцельного сознания, созданного языком. Мы пользуемся грубыми гортанными звуками дикарей для ворожбы, чтобы передать невыразимое. Слова сами по себе не могут передать сложного чувствования мира. Чтобы уйти по ту сторону сознания, надо потушить в себе мысли, войти в нирвану, туда – вне человеческого.

Я удивился.

– Значит, ты не веришь в сознание?

– Это и есть завал перед выходом в иной мир. Невозможно прорваться туда путем потрясений и переворотов.

– Это уже отрицание человека.

– Да. Животные, не обладая языком, счастливы, не зная этого, живут как бы вечно. А мы обречены вечно желать недостижимого.

– Короче, ты бросаешь человека на вечную тоску по иному.

– Почему? Ведь каждый может войти в нирвану.

– А в ней – что?

– Там нет ничего.

– Вот и поговорили, – усмехнулся я. – Кстати, это банально. Я знаю больше. Ничто, то есть вакуум, есть пустая потенция, неустойчивость между «не-есть» и «есть». Но тем ярче оттеняется рождение «есть», то есть материальный мир. И в этом его оправдание.

– Чего, чего? Умеешь ты поразить! – восхитился Савел.

– Да, если бы не было «ничто», не было бы и «не-ничто», то есть жизни. Но слова ничего не значат. Знаю только, ничто – непереносимо. И надо жить, возбуждать в себе энергию, бороться, и тратить ее – не бессмысленно.

У меня-то самого не было возбуждения, чувствовал в себе упадок энергии.

– Это непонятно, – сказал Савел. – Смотри, как бы твоя энергия не сожгла.

Я потер лицо ладонью.

– Не знаю, зачем нужна эта обостряющаяся и затухающая энергия во вселенной. Так случилось. Она создала наш местечковый живой мир. И надо прожить ее во всей полноте. Мне дорого то, что пришлось пережить, дорого то, что живет, и уйдет.

Боль потери была во мне подлинной. Савел ядовито щерился.

– Но кто дает нам любить то, что живет? И страх потерять его?

– Может быть, сама энергия космоса. Мы состоим из элементов вселенной, она воздействует на нас, не говоря даже о приливах и отливах, вызываемых луной. Мы со своей рациональностью считаем неодушевленной энергию космоса. Средневековые человеческие опыты над природой устранили боль из науки. Но кто знает, может, это не энергия, а что-то живое, оно возносится в безграничную притягивающую близость или обрушивается в боли разрушения. Оно в нашем теле, бушует в нем. Войны – это микрокатастрофы в космосе.

– Значит, остается безумная боль и жалость. Зачем это нужно? Вот мы, и нас уже нет, ушли в ничто. Были ли, или остались в чьей-то памяти?

– Когда я люблю, то чувствую нечто помимо меня, брюзжащего и ожидающего конца. Это как золотой шар бессмертия древних греков.

– То есть, и ты ни к чему не пришел! – торжествующе сказал Савел.

– В моей позиции есть смысл.

– А меня все чаще посещает мысль: все суета сует и всяческая суета.

– Экклезиаст был ипохондриком.

Я устал от него, и продекламировал:

– Какое счастье – о себе забыть!

Не знать своих фантомов в общем доме,

и горем детским душу излечить,

класть плачущему на плечи ладони.

Я приглашал Савела к нам.

– Приходи, у нас другие люди, рубят и тешут бревна для новой жизни.

Савел задумался.

– Нет, это не по мне. Не люблю быть зависимым. И не верю так, чтобы посвятить себя чему-либо.

Там, куда сердце стремится для исцеления, у Савела была тьма, недодуманность, пустота.

Савел пригласил меня на вечер новой элиты, потерявшей свои состояния, но быстро их восстанавливающие. Это был дом моего знакомого Либерала, типичные хоромы с интерьером модного «звериного» орнамента и игривых золотых завитушек, и неясными признаками будущей трансформации.

Здесь уже собралась компания «нобилей», известных властителей умов, оторванных умственной работой от забот населения, рубившего и тесавшего новый мир, каждое слово которых разносилось по всему Острову, звучало в «позорах» с помощью проекторов живых теней.

Всех влекло в эту благообразную среду ценителей «красы», по выражению гуннов, где совершается ритуал политкорректности. Я тоже поддался обаянию благородного ритуала, где странным образом исчезало негодование оскорбленного достоинства. Отдыхал в утонченном обществе, и не было претензий к его равнодушию перед иными существованиями.

Здесь царила «лицедейка» – актриса с «гламурным» лицом (такие лица в моем будущем выхаживают звезды эстрады) и золотым обручем на волосах, новая пассия Савела. Она поразительно напомнила мне Ильдику, но с грудным голосом, в котором чувствовалась широта диапазона, и преувеличенными жестами актрисы, хотя естественно сдержанными и женственно привлекающими. От нее пахло нежным запахом неведомых цветов, наверно, умащивалась маслами времен Клеопатры. «Аспазия – небесный цветок, – говорил Савел. – С ней непонятно, как жить».

Аспазия – ее сценическое имя милетской гетеры, любовницы Перикла, – ставила древнегреческие драмы на ристалищах у подножия холма-амфитеатра, где собирались вече. Савел бегал на ее «зрелища», дарил цветы, но она не выделяла его от других. От этого он чувствовал себя уязвленным перед известными друзьями, и это сковывало язык. И замирал, когда схватывал мельком брошенный ею гордый взгляд, то ли специально для него, то ли скользящий по приглашенным.

Стол был небогатый, согласно веяниям нового времени. Под звон простых ножей и вилок говорили о красивых вещах и новой архитектуре.

Либерал как-то полинял, на нем была серая сермяжная мантия вместо былой парчовой с декоративным орнаментом «звериного стиля», но сидела на нем изящно. Как всегда, удачлив. Этот непотопляем, быстро восстанавливается.

Сидя у каминного экрана, он чмокал чувственными губами, рассматривая старинные фигурные щипцы с набалдашником – головой волка.

– Купил на базаре. Чудесно сделано! Мы всегда хотим окружить себя вещами для красы. Ничего в этом предосудительного нет. Надо стремиться к богатству, а не бедности.

И запахнул сермягу.

– Для чего? – спросила Аспазия грудным голосом. – Чтобы сидеть в своих богатых хоромах, в роскоши, скучать и бояться за свое добро? Лучше бы отдавали на нашу бедную культуру, на театр. О таких меценатах гунны слагали бы руны.

– Это правда, – улыбнулся ей Либерал.

Его недолюбливали в народе, он ратовал за полную свободу в экономике, что приводит к размножению акул-олигархов и ростовщиков и разбеганию мальков торговли по углам острова. Впрочем, и мы не нравились: раскачивали лодку, да к тому же были укором, неизвестно в чем.

Либерал мне слегка противен. Он в своем средневековье жил как кот в масле, хотя и с постоянной угрозой убийства плебсом. Все его желания, даже утонченной «красы», тут же исполнялись.

Моя же семья после самой страшной последней войны тысячелетия жила в бедности. Вспомнил, как в день рождения мать торжественно приготовила рисовую запеканку. Это считалось роскошью, а я плакал от непонятной обиды.

С тех пор обнаруживал в себе неприятные черты аскетизма. Никогда не думал, во что одет и чем питаюсь, об этом заботилась жена. Это не христианский аскетизм святого Франциска, а ограниченные потребности от постоянной занятости ума. Аскетизм другой, не гуннский, а романтического искателя истины. Откуда было взяться утонченному вкусу? Такие как я, обычно притворяются утонченными, или самоуверенно судят о прекрасном. И смутно чувствовал враждебность к некоей ограниченности потребителей красоты, к роскоши богатых. Не из зависти, просто во мне не было такой потребности.

Захотелось выругаться.

– Значит, сидите в своей «красе»? Таким образом хотите уйти от того, что унижает и оскорбляет?

– А почему нет? – Либерал повернулся ко мне понимающе. – Я о том, чтобы не жить в грязи. Человек должен жить в достойном окружении. Рядом с красивыми женщинами.

Он снова улыбнулся Аспазии, и продолжал:

– А вы разве не стремитесь сделать землю красивой?

– Это не одно и то же, – отрезал я.

– Нужно и то, и другое. Отдаваться служению другим, значит потерять себя.

– И я о том же, – сказал я. – Отдаваться служению себе – тоже потерять себя. Разве это конечное удовольствие – жить «в красе»? Это и есть отчуждение, увековечивающее наше безысходное существование.

Это не совсем правда. Вспомнил стихи поэтессы, замученной во времена сталинских процессов: «Ну, что я без народа моего? Я без него не значу ничего, И все мои успехи – чушь, безделки, И, как песчинки, призрачны и мелки».

У меня же долго в душе не было никакого народа, он для меня был абстракцией. Не понимал, как это – любить народ. Бывали только чудесные вознесения в некую абстрактную безграничную близость с миром, возможно, моей пропавшей иллюзией-родиной, – далекие от равнодушной среды. Я не лучше и не хуже других. Почему не посмеяться над собой?

Любопытство к чужой душе ничего не дает, о ее переживаниях можно только догадываться, если не пытаешься понять свои подлинные переживания. Всегда знал, что боль за народ возникнет, если только разберешься в своих смутных желаниях. То есть, заново переживешь весь ужас нашей судьбы, и тогда вспыхнет животная радость существования, благоговение перед жизнью! И будет единство с людьми и цветущим садом родины.

Понять себя – значит, принять в себя людей, со всеми их потрохами. Это и есть настоящая любовь к народу. Подлинный патриотизм.

Конечно, жестокое время той поэтессы было способно породить цельных людей, уверенно поднимавших тяжелую лиру выразителей народных чаяний.

Вот узнали бы гунны, о чем я думаю! Заулюлюкали бы в своей самоуверенности, с рождения знающие, как надо жить.

– Как научить красе простого гунна, не желающего учиться? – донеслись до меня напористые слова Либерала.

Савел подтвердил, обращаясь ко мне:

– Не знаю, как на твоей родине, у нас же нищих духом презирают, не ставят ни в грош. Лузеры, как ты говоришь!

Я уже завелся.

– У нас иначе – вся культура открывает человеческое в лузерах. Правда, бедные исчезли, хотя нищие духом остались. Уровень жизни такой, что уже старая культура, основанная на жалости к бедным, – анахронизм. Жалеть нужно не нищего духом, а его забитость в ежедневных заботах об успехе, не позволяющих открыть простор для самопознания. То есть дать свободу распрямиться. Блаженны нищие духом – будут, когда они распрямятся. Это имел в виду наш бог.

– Кдето ви целите? – вмешался известный Летописец человеческих душ, в редком венчике волос вокруг лысины. – Ние не знаем будущего. Сейчас найважное – изложить уникально простую душу гунна, с целостью его особенного мнения за сущности, за вещи. И все увидят, ще се ми сами. С болкой и надеждой. И тогда дойдет сострадание.

Он сменил тему труда на раскрытие великой стоической души простого гунна-провинциала. С особым диалектом гуннского языка.

Я почему-то не мог дочитать сермяжные литературные кирпичи великих гуннских летописцев-писателей, с их ветхозаветным языком, любовным выискиванием мельчайших диалектизмов. С их слишком серьезным отношением к значительности своих произведений.

Заспорили на вечную для всех времен тему интеллектуалов – о традиции и новаторстве.

Летописец защищал устоявшиеся столпы гуннской цивилизации.

– Там няма нищо вторичного. Мыслители удивляются уникальности развития човека, и следовательно узнали в себе нещо неизвестно.

Я вспомнил старца Прокла. И в чем-то был согласен.

Аспазия подняла на меня небесно-синие глаза, в ней была опытность профессионала и правота многократной доказанности ее убеждений, подкрепленной известностью. Вернее, сводящая с ума сексуальность.

Милостиво сделав манерный жест в мою сторону, она величественно заговорила своим грудным голосом, растягивая слова, словно из Книги судьбы:

– Гуннами правит рок! Рок витает над нами, но надо бороться, переносить его мужественно. И театр бросает влюбленных в бездну отчаяния, чтобы они испытали катарсис, о котором мы узнали у Аристотеля! Чтобы разрушить невозмутимое спокойствие зрителя, и обрести мужество жить.

Так и есть, – подумал я. Здесь рождалось новое для них искусство: уличные и храмовые представления обращались к историческим сюжетам, чтобы выжать трагедию. Ставили целью чередовать состояния любви и гнева, отчаяния и вознесения, замирания сердца в сюжетах преследований, убийств, разлук. Объять зрителя ужасом, чтобы вызвать в конце катарсис – слезы потрясения, открывающие новое знание о себе, как окончательный смысл творений. Катарсис тут же, за пределами зрения, улетучивался. Выхожу – и улица в ярком цветении. Но проходит минута – окрестность уже вновь тускнеет в загадочном осложнении, в равнодушии толп снова трудно душе.

Я удивился ее развитости не по ее эпохе.

– И у нас традиционные авторы романов или опер бросали в жар и холод, заставляли лить слезы, – зачем? Чтобы человек что-то понял в себе, стал лучше? Но механизм игры, случайно захватывающий всего человека благодаря эксплуатации его одного и того же инстинкта вины, сострадания и страха грешника, – все это устарело.

Что-то во мне изменилось. Поблекли конечные смыслы книг, на которых учился – мушкетерские дружбы, нравственные очищения, самое благоговение перед жизнью, кроме, конечно, боли за родину, где страдали и страдают от войн, – это свято и болит.

– Сейчас властители дум в моем мире, – опять занесло меня, – используют ваши средневековые представления, ваши истины и святыни как юмористические клише. Передразнивают рациональную парадигму логики в предшествующей культуре.

Гунны заволновались. Летописец закричал так, словно его лишали жизни:

– Ще никогда да не буде това! Това е презрение минулого, всего святого, всички страданий!

Либерал спросил:

– И это хочешь принести нам в своей свободной зоне?

Я не нашелся, что ответить. Они просто не поймут.

Аспазия похлопала длинными пальцами ладоней, манерно, но естественно и мило, радостно глянула сияющими глазами.

– Вот как? Это поражает! Какая новизна мысли! Научите меня вашему пониманию искусства!

Я слегка удивился – не чувствовал новизны в мыслях, которые в моем мире были привычными. Может быть, она увидела неясный для нее просвет, исходящий от пришельца? Мне показалось, она поняла, что ее надменность и неприступность на мена не действует.

– Наши летописцы-писатели прорываются из логической парадигмы творчества в иные миры. Не просто мыслят образами, а прозревают будущее человечества. Метафорами науки. Уводят в нелепую дразнящую фантастику, где под сумасшедшей игрой воображения проглядывают удивительные открытия, совсем новое понимание бытия. В бездну катастрофической кривизны вселенной, ослепительно ясно осветившей всю тьму предрассудков, и готовой вдохновить на небывалое, или сожрать с потрохами.

Савел ревниво проследил за покорным взглядом Аспазии в мою сторону, и вмешался:

– Одна поправка! В катастрофической кривизне космоса обнажатся наши пороки – а дальше что? Пороки остаются.

С Савелом мне было легче говорить.

– Да, наши великие мыслители, в конце жизни очнувшись от прозрений, признавались, что прозевали реального человека, способного на чудовищные гадости.

– Разве сознание, зависимое от языка, то есть неуклюжих наименований невыразимого, изменится?

Вмешался Летописец.

– Язик е родина, в чиято колыбели родился. В нем е неизказанные области. Только на нем могу изразить божественную сущность.

– Языком можно создать только иллюзию. За пределами сознания гуннов – ничего нет.

Я засмеялся.

– Во всяком случае, там может быть темное сознание животных.

Савел ударил меня под дых:

– А что такое твоя Академия авангарда, как ты ее называешь? Несет бессмыслицу хаотических линий и цветов.

– Это же путь в твою нирвану, разве не видишь?

– Нет, это взгляд в мутный хаос вулкана. Твоя Ильдика, пусть пепел Колоссео будет ей пухом, была слишком наивна, смотрела в нечто мистическое, а не в беспощадное Ничто.

Я вспыхнул. Какой-то средневековый интриган посмел тронуть чистый образ!

– Может быть, в вашем хрематистическом мире с криминально-распильными схемами это иллюзия, но в моем мире будущего это реальность.

Никто ничего не понимал в нашем споре.

Либерал отставил стакан с вином и, поправив сермяжную мантию, не спеша, отечески заговорил:

– Факты упрямы. Все видят, что снова торжествует бессмертная наука – хрематология, то есть власть денег. Она плоха, но никто пока не придумал лучше. То, что вы строите, очередная утопия, вызывающая ненужные надежды. И почему называешь наше время средневековьем? У нас, по крайней мере, сплошная модерность.

Он с улыбкой оглядел всех. В нем, наверно, навсегда укоренилось волнующее чувство творческой свободы индивидуалиста – брать от жизни все.

– Это не утопия, это ваш подсознательный страх, боитесь противостоящей вам непонятности.

– То есть, лбом в стену, – оживился Савел.

– Хотите увековечить положение вещей? – успокоился я. – Мало вам взрыва Колоссео, нашего случайного спасения? Ваша цивилизация ориентирована на стабильность избранных на вулкане. Пока не шарахнет снова.

– Ага! – закричал Савел. – Значит, и ты о временности!

– Да, может быть, мы рассыплемся на кусочки от взрыва земли, на гребне которого вскипает мистика, верования гуннов. Ваша наивность детей средневековья успешно прячется в иллюзию прозябания.

Что их так встревожило? Наверно, наш футурополис был укором всего их уклада жизни.

Я нарушил благообразный ритуал интеллектуальной компании, резко отделенный от других замкнутых сообществ.

Это извечное разделение сообществ – тусовок чиновников, рабочих, целиком занятых в грязном цехе, медленных тружеников сельских работ на полях, простого люда по всей окраине, с его возлияниями в трущобах. Каждое в своих глубинных представлениях, возникших неизвестно как, – то ли из окружения детства, то ли из чтения «своих» книг, то ли от внушения высоко стоящих над ребенком дядек-авторитетов.

Аспазия попросила проводить ее на репетицию, манерно, но естественно подав руку. Савел проводил нас обреченным взглядом.

Театр-ристалище Аспазии был недалеко – у подножия холма, где проходят вече и парады, и зрители размещаются в амфитеатре по склону. По дороге она говорила неспешным голосом, величаво уводящим из повседневных забот, и я поражался, что средневековая женщина может быть высказывать такое:

– Мы шуты, говорящие правду, которую гунны принимают за шутку, потому что правда страшна. Согласна с тобой, что катарсис у них простой: замирание сердца в сценах любви и измены, убийств и обреченности героев, а потом ничего не происходит. В смыслах они не понимают ничего.

Я позавидовал Савелу. Недаром гунны считали Аспазию выдающейся женщиной, а ее враги – ведьмой. В ней была дивно сверкающая алмазом глубина женского ума, с такими я робел, как кролик, чувствуя в них что-то большее, чем есть во мне. Видимо, она глубже Ильдики.

Женщины кажутся глупыми, потому что прельщаются самым броским – нарядами и косметикой. Неискоренимо хотят понравиться мужчине-самцу, чтобы рождать новую жизнь. И в этом их правота. Такая глупость не мешает уму.

Женщину всегда боготворили мужчины, наверно, с древних времен. Почему здесь закрывают ее тело по самую шею? Думаю, это что-то опереточное. В Персии жены дома сбрасывают паранджу и бьют скалками трусящих мужей. Непонятно, откуда у гуннов появилась идея, что она не чиста, источник греха. Как можно так относиться к женщине, ведь благодаря ей существует род человеческий, она земля, а мужчина – по крайней мере, жалкий дождь, орошающий ее, чтобы мог развиться плод. Это жуткая ревность – сестра любви. Может быть, их апостолам, до того, как они ими стали, наставляли рога?

Мне было совестно перед Савелом. Да, отчуждение женщины – это другое. Тут уж ничего не поделаешь, если сердцу девы нет закона. Но моя раскрытость Аспазии устраняла пустоты в мире, и казалось, что во всех разделенных сообществах есть что-то единое – общая тревога и желание близости. Она мне показалась маяком – увидел его в тумане, и сразу стало легко: жизнь моя может быть сохранена.

Странно, по сторонам улицы на заборах цвели ветвистые розы.

18

Нам не хватало госресурса, то есть поддержки государства. Наш энтузиазм почему-то пропадал в недрах государственных органов.

«Мы вас услышали», – обычно говорили высокопоставленные чиновники, и дальше ничего не происходило. Теодорих передал через секретаря, что ресурсов у него нет.

Я вдруг понял, что нас не слышат те, кто якобы приветствовал освобождение народа, а теперь захватил власть. Мы упустили шанс. Да и был ли он при существующем раскладе пассионарных сил?

В части общества шло брожение. Хотели перемен. Это снова грозило разделением на враждующие стороны.

От неизвестных приходили угрожающие записки, что сожгут все, что понастроили пришлые.

Я не ощущал подлинной внутренней потребности соратников в строительстве того рая, которого хотел. Это было какое-то приближение. Беда была в грубой материальности воплощения этой идеи.

Экополис считали воплощением земных плотских радостей. А я видел в нем нечто безграничное. По-настоящему меня могла возносить нематериальная идея безграничной близости со всем живым во вселенной, строительство духовного храма. А без отклика мой энтузиазм гаснет.

Все, что не так, было скучно и неинтересно. Когда пуст, кажется, что нечего делать, и время течет медленно, почти останавливается, становясь слабым, профанным.

Неужели тщетно мое желание добиться воплощения моего замысла, чего-то невыразимого, что не могли понять другие?

– А разве мы не строим духовный храм? – спрашивал Эдик.

– Боюсь, что нет, – отвечал я. – Мы строим его как место наслаждения тела, по привычке думать материально.

Пан держался независимо.

– Виж, – говорил он казначею Алепию. – Философи изражают сомнения всички от начала.

– Пусть себе, – ответствовал Алепий. – Им это важно, значит, нужно.

Поражало полное душевное спокойствие уверенности строителей, создающих свой уголок материальной свободы навечно. Словно это был предел их мечтаний, чтобы в новой атмосфере успокоиться навсегда. Этот этап их жизнедеятельности казался им последним.

На наших вече говорили только об одном смысле жизни, понятном обывателю, – делании добра друг другу, помощи неимущим и обездоленным, понаехавшим сюда в поисках отдушины от угнетающих налогов, невнимания чиновников, равнодушия живущих по своим отдельным клеткам соседей. Словно в добре была конечная цель. Я бы мог подумать, что это профанное восприятие «шестидесятников» в культуре моей родины.

Эдик восторгался.

– Что еще тебе нужно? Мы строим уголок нашего будущего, кусочек счастья. Это и есть наша судьба.

Я цитировал стихи: «Отдыхает нутро примитивно. Так живем мы в нашем раю – новизны ли окраина дивная, то ль беспамятства страшный уют?»

– Това е глупость! – ворчал Пан. – Че другое необходимо, когда имам любимую работу и кусок лепешки?

На лице Алепия было выражение, что и боги могут сомневаться, где-то на недоступных высотах.

Эдик, сняв очки, с интересом смотрел на меня.

– А ты знаешь что-то другое?

– Чтобы изменить что-то, нужно понять, что ищешь.

– Ты думаешь, как сторонники власти. Говорят, что мы не знаем, что делаем.

Это было правдой. Власти были недовольны самочинными преобразованиями в провинции. И не только из-за неприятного чувства, что из их рук уводят что-то, чем владели, угрожают их надежному сидению в креслах.

Иногда возникало сомнение: зачем это мне – стремиться строить духовный храм, о котором сам имею смутное представление? И это я, никогда не желавший тащить какую-либо ношу, и даже не знающий, хочу ли полной свободы!

– Поражения не должно быть, – уверенно говорил Эдик. – Мы все отстоим. У нас общественное движение. Общественное! Такую силу не сломаешь.

– Конечно, – сказал я. – Только жаль, если не получится.

Эдик вздохнул.

– Тебе нужна женщина.

Аспазия стала устраивать на территории Свободной зоны представления для поселенцев. В основном это были древнегреческие драмы.

Однажды прибыла вся ее труппа в фантастических аллегорических масках зверей. И дала карнавальное представление, поразительно простое, без излишеств декорации и света. Это была «Лисистрата» Аристофана. Она собирает всех женщин, в том числе гиксосок, и убеждает отказаться спать со своими мужьями и любовниками до тех пор, пока они не заключат мира со Свободной зоной. Мужья изображались сатирами в уродливых масках, с накладными животами и горбами, задами и кожаными фаллосами, поднятыми вверх. Их толпа, бессмысленная и беспощадная, в дионисийских танцах преследовала женщин перед Пропилеями, ведущими к крепости – Акрополю. Акрополем было главный терем в усадьбе Святого Прокла. Мужи пытались хватать женщин, но они спрятались за высоким забором в доме и заперли замки и затворы (если это намек на нашу усадьбу, то у нас не было не только ограды, но и замков). Женщины дали торжественную клятву не принимать ни мужей, ни любовников. Хор пляшущих сатиров бросился с вязанками хвороста, чтобы поджечь Акрополь. Женщины умоляли:

Ведь из одной вы чаши

Кропите алтари, мы все близки.

Монологи женщин были исполнены высокой античной трагичности, а женский хор – достиг сумрачных глубин рока.

В конце концов мужья не смогли отказаться спать с женами, сбросили уродливые маски, накладные животы и горбы, расчехлили фаллосы и взошли к женам на ложе. И установился всеобщий мир. Это, разумеется, происходило в декламации хора.

Аспазия, проходя мимо сидящих на скамьях, в творческом забытьи села на колени Алепию и, влюбленно глядя в его испуганные глаза, произнесла монолог Лисистраты, предлагая ему возлечь на ложе.

– Товарищи! – съежился женатый Алепий, ощутив на коленях теплое женское тело. – Это не я! Я тут не при чем!

Все покатились со смеху.

После представления Аспазия грозным голосом из Книги судьбы провещала:

– Сейчас мы собираем вече жен всего Острова, чтобы объявить забастовку мужам, с призывом «Не посрамите древнегреческих жен!» Пока они не поддержат Свободную зону.

Мы смеялись и аплодировали.

Лицедеи желали поработать на нашей стройке. Их расселили, где придется.

Мы с Аспазией оказались вдвоем в моем холодном энергосберегающем домике. Обнялись, согревая озябшие души.

– С тобой я не буду бастовать, как Лисистрата, – шептала она.

И приняла меня в свои всеотзывчивые безграничные глубины, мужественно противостоящие року.

19

Первый тревожный сигнал пришел из Органа «позоров» и зрелищ.

На «позорах», ставших основным разносчиком информации, властвуют шустрые молодые ведущие – умельцы на все руки: знатоки философии, социологии, спортивных и воинских состязаний, и просто интимные поверенные страдающих душ.

На экране живых теней мы увидели студию. Полукругом сидели живые тени представителей местной элиты: известные глашатаи-обозреватели новостей с гибкими хребтами, упертые чиновники новой администрации, бородатые опричники отдела безопасности, созданного Теодорихом, тонко улыбающиеся стряпчие, готовые к бою куртуазные дамы. Среди них я увидел красавца Либерала, купца-ростовщика с круглым небритым лицом и бегающими глазами, и похожего на тумбу преображенного атамана.

Я смотрел на экран и не видел ни одного близкого по духу лица, и это вызывало смутное опасение. Те читали другие газеты, смотрели другие зрелища, вели другие диспуты.

Посреди арены бегал с большим усиливающим речь устройством в руке ведущий Савел, цепко держащийся за сценарий диспута и рьяно бросающийся в гущу «жареных» фактов. Он энергично кричал:

– Ну, вываливайте все, что у вас есть! Страхи, зависть, ненависть. Что можете сказать о разделении политических сил, грозящих нам новыми преобразованиями?

Я узнал прежнего Савела.

Купец-бизнесмен гневно бегал глазами.

– Каково е това? Ние всички создали, а там е некий чужденец зачал изгородить не исполняемый рай на земе, некий экополис. Не осознавая, че е нужда от огромни средства, които още треба собрать. Кому они хотят бесплатного? Тем, кои ще дойдут и всички раскрадут. Племя не может перескочить в другую цивилизацию. Перемены будут извершаться постепенно.

Толстое лицо Пана, нашего исполниельного директора, побагровело.

– Да то же клейменый вор, който спас катаклизмус от затвора за махинации с недвижимым! Откуда той отнова появился?

В нем кипело негодование на толстосумов, потому что всегда чувствовал, где его небогатое место.

Поражало голословное очернение нашего дела ретроградами, ни разу не посетившими наш Экополис.

Эта компания была далека от наших намерений, так далека, словно кучка бандитов собрала здесь свою сходку, где цель одна – убрать конкурентов любыми способами.

Куртуазная хабалка с навороченным на голове теремом, радуясь, что близко от начальства, кричала:

– Тут корени глубоки гораздо! Недаром их поддерживают в чужбине. Той идет от подачек гиксосив.

Осмелевший в нашей Академии летописец человеческих душ тонким голосом кричал им:

– Вашито корени невежества на виду! Вы случайные люди. Самовитая целость замирает в стране.

Эдик косил глазами, красный от негодования.

– Еще пара всенародных митингов, и они падут. Дальше уже невозможно. Мы их сковырнем.

Я был спокоен. Как образуются разные способы мыслить? Где корни расхождений? В разных условиях воспитания, в соприкосновении с разными препятствиями, вызывающими в каждом отдельном теле свою боль или страдание? Или в отсутствии препятствий?

Даже старался войти к ним в душу, ощутить их заботы как свои. И я тоже не очень крепко стою на ногах, не заслужил государственного чина, смутно чувствую, куда вести, с тайным страхом, что сместят. Отсюда закулисные действия – утвердить себя поддельными протоколами, опередить налагающую лапу… Уф! Дальше воображение не шло.

Да, они смутно ощущают угрозу их положения в обществе. А в нас видят нашествие неведомой темной силы, пришедшей извне и размахивающей железными рычагами рук, чтобы порушить общество гуннов.

– Не становись на одну доску с ними, – сказал я Эдику. – К чему приведет эта бесполезная борьба? Придем мы, с тем же воинственным духом. Что мы без поддержки населения? А оно нас не поддержит, ему все равно, кто будет править, ему выживать надо. Чехов верил, что все изменится через 200 лет. И я верю – через следующие 200 лет.

– Разуй глаза! Мир изменился. Старое время ветшает, переходит в иную фазу: труд становится нужным, наука – ближе к человеку. Культура, основанная на былых представлениях о вечности гуннов, забеспокоилась перед будущим. Празднование побед, сами войны уходят на второй план…

На экране щетинистый купец зачитывал заявление группы купцов-подписантов – противников нашей Свободной зоны, которые не были явными конкурентами, но почему-то настроены враждебно.

– Ние изражаем протест против новых конвертори, – читал он грубым голосом прокурора, объявляющего смертный приговор. – Те же возбуждают наше простое непрегнутое общество. Есть ли они справедливи и безпристрастни? Започнали грандиозную лжу, да захватили средства и убежали. Това е новая голяма «пирамида», която еще не знала наивная страна. Но их вдохновитель – то е прелъститель, его място на огне, где зажаривали магов и ведьм. Жалко, че глупо отменили смертное наказание!

– Вот это бомба! – изгалялся Савел. – Кто еще так думает?

Его бесстрастный, скорее сочувственный тон по отношению врагам Свободной зоны обжигал, вливая яд недоброжелательства к нему.

Это было прямая атака на Экополис. Выливалось столько грязи, что могло подорвать доверие к нам. Я вообразил, с каким недоумением и подозрительностью слушают наши партнеры, помогающие нам.

Мое спокойствие, наконец, было пробито. Зашевелилось невыносимое ощущение оскорбления, такое, каким маются всю жизнь, и никогда не будут отомщены. Это была не отвращение к живым существам, которых я знал, но мерзкое ощущение, что нас, наотмашь, окунают в грязь, откуда один выход – физически, кулаками решить проблему. Я вспомнил слова известного критика.

– Панегиристы татарских нравов, что вы делаете! Взгляните себе под ноги, вы стоите на краю бездны!

Я беспардонно использовал чужие фразы, которые здесь не знают. Руки мои тряслись, жгли беспорядочные мысли. Только расположение ко мне верящей критической массы сторонников могло устранить циститное жжение духа, придать ему уверенность. Но соратники смотрели на меня удивленно. Это казалось мне доказательством, что они не чувствуют оскорбления за наше дело, оно им, наверно, еще чужое.

Эдик был встревожен.

– В это могут поверить простые гунны. Потеряем связи. Надо что-то делать.

Гнев – это всепоглощающий настрой ума и сердца, заглушающий все – благоразумие, мысли о мироздании, жизни и смерти. Только отмщение. Видимо, такое чувство когда-то владело Тео, не видевшего перед собой людей, когда он поднимал восстание. Я тоже разлюбил гуннов. Чужие!

Гнев, лишающий достоинства, самый страшный. Дай ему в руки власть, и он сокрушит все, что можно любить в жизни. Так на дорогах выхватывают самострелы, чтобы уничтожить помешавшего коляске проехать, дерутся в тавернах, налакавшись гунновки, отбиваются от хранителей общественного договора, совершают бунты.

Гнев застилает глаза и душу. Это самое страшное, что может войти в человека. Есть люди, состоящие только из гнева и ненависти, цель которых – разрушение: тираны и убийцы, озлобленные старики, ненавидящие и чиновников, и соседей, оскорбленные борцы за справедливость, партии, основанные на ненависти, протестные движения, не имеющие положительной программы, и просто брюзжащие на все. Их цель – разрушение.

Неужели из этих вихрей ненависти состоит история? Это и есть картина мира, охваченного холодными и горячими войнами. С древних времен, не только для захвата земель и имущества, но из мести. Отсюда бунты, бессмысленные и беспощадные. Тупик, в котором пребывает человечество.

Я не мог не поддаться гневу, уничтожающему темную силу, что обидела и осквернила мою душу, даже не зная меня. Но мой гнев не был слепым, он был узким, направленным на восстановление справедливости, и за ним оставался мир сложной судьбы, жаждущей исцелиться от наглого бездушия жизни.

Я не спал всю ночь, ворочался, продумывая формулировки мстительных отповедей, которые откроют истинное лицо провокаторов перед негодующим общественным мнением. Все прошлые обиды и негодования должны были сублимироваться в речи, которая должна появиться на страницах газет-листовок владельцев станков Гутенберга, на зрелищах и «позорах». Они заплатят, и материально!

Под утро приснился какой-то скрежещущий, лязгающий мир, вроде автосервиса из моего будущего, где снуют смутные личности, как зверушки, вынюхивающие, где что лежит. Они что-то делают с моей машиной, и каждую минуту боялся, что украдут. Зарубка на сердце после угона моей первой машины.

Где моя любовь к гуннам?

Я не мог вынести длиннот времени, и утром, на работе, оно остановилось в безудержном извержении мыслей на бумагу, в заявлении об оскорблении чести и достоинства. Курьер немедленно был отправлен с заявлением в суд.

Потянулись мучительные дни и бессонные ночи в ожидании повестки от медлительной механической машины судопроизводства. Могущественный канал живых теней, с его рождения не чувствовавший разницы между порядочностью и бесстыдством, уже забыл о нанесенном оскорблении и продолжал безудержно зомбировать обывателей, предпочитающих всему бездумные зрелища.

Удивительно, как человек приспосабливает под свои интересы все, что плохо лежит – от плодов гениальных озарений до мусорных свалок.

* * *

Современный суд был придуман, когда наступило время Общественного договора. Но никогда не было периода независимого суда. Король судил единолично, и всегда срытой пружиной был отъем собственности и золота. Во времена Общественного договора судили те, у кого была больше мошна. В деспотиях приговоры предрешала центральная имперская идея. Во времена демократии олигархов почему-то в клетку упрятывали далеких от власти малоимущих, а жулики на самом верху чудесным образом избегали наказания. Каково время, таков и суд.

С помоста, где возвышался заурядный стол с двумя тумбами, раздался голос симпатичной судьи в черной мантии, сознающей, что может позволить все.

– Именем новой народной власти…

Та самая, что в прежние времена присуждала меня к пожизненному затвору, уже выглядела женщиной, а не каменной Фемидой – богиней правосудия.

На скамье напротив нас встали нахохлившиеся представители ответчика. Купец со щетинистым лицом и бегающими глазами, тумбообразный невозмутимо-грозный атаман, и гибкий поверенный в рыжем малахае, бритый, с длинными несвежими волосами художника. Мрачный, но мирно настроенный Савел.

Как-то легкомысленно и невпопад судья провела формальности, тут же отвечая сидящему рядом прокурору, судя по разговору, дружественной стороне ответчика, и заверяя его в чем-то.

Противники были налиты негодованием. Были убеждены в нашей наглости: посмели подрывать их признанное положение в обществе! Извечный инстинкт гунна требовал мщения. Поверенный опекал ответчиков, поднося палец к губам.

– Така, – весело сказала судья, воззрившись на ответчиков, – ищец обвиняет ответника за клевету: мол, мошенники и крадци публично обвинили его мошенником.

– Не публично, а ославили на всю страну!

Я удивился: руки мои отчего-то тряслись.

– Няма нужда в крике! – сказала судья. – Не на зрелище.

Встал поверенный. Я смотрел на него, ловко приводящего хитроумные доводы, почему наше движение надумано, и желает только зла народу, завладело участками плодородной земли, на которой сулят построить рай. Он исходил из хищной человеческой сути, готовой на все, чтобы удовлетворить собственный интерес. Слово «порядочность» ему не было знакомо.

– Вы строите новый свободный мир бесплатно? – усмехался поверенный. – Кто в это поверит?

У него было неустранимое подозрение к делателям бесплатного добра.

Я не выдержал.

– Вот позиция, построенная на открытой клевете. Где доказательства?

– Погляднете! – чуть не заплакал купец, глаза его перестали бегать. – Это же сектарианты! Ищете нового катаклизмуса!

Я поражался яростной отгороженности самоуверенных ответчиков, словно установление истины решалось силовым перекрикиванием.

– Сладочувственник! – выкрикнул тумбообразный. – Вуманайзер! Човек на удоволствието!

Навсегда усвоил богобоязненные устои своего глухого поселения, где родился и вырос в агрессивной уверенности в своей правоте! Это удар ниже пояса – намекал на мою короткую связь с женщиной? На мои отношения с Аспазией? Кто это ему сказал?

– Лицедейка е опасна! – кричал атаман. – Ведьма!

В этот лай нельзя было вставить слова.

Судья решительно захлопнула папку.

– Отстраняю всех от изслушания! Следующее заседание…

В коридоре я столкнулся с ними. Поверенный посмотрел на меня понимающе, словно из иного общего мира. Савел отвел глаза. Тумбообразный шел прямо, крепко оттолкнув меня

20

Все стало возвращаться на круги своя. Борцы за старину, жаждущие выжить, спасти себя и близких, объединились против жаждущих изменить мир. Гуннов испортил не только квартирный вопрос, но и их история.

Новый правитель Теодорих II установил справедливые законы, так и не поняв, что нельзя никого обязать выполнять то, чего можно добиться только долгой работой воспитания и образования лохматого гунна, глубоко погруженного в предрассудки.

Он упразднил «кормление» старейшин провинций, пересажал большинство управляющих за коррупцию. Но ее не убывало и, наконец, коррупция пронизала все сверху донизу.

Никак нельзя было повернуть старую систему образования. Она оставалась направленной на воспитание среднего стандартного и безопасного гунна, прикрываемого классически-прекраснодушными идеями.

Нужны были эффективные менеджеры, и появились новые олигархи, заменившие старых: владельцы железных плавилен, железорудных копей, издательств со станками Гутенберга, студий с проекторами движущихся теней, зрелищ и «позоров», земель с пастбищами и скотом. Новая элита стала плодить свои династии из самых надежных – членов семьи и родственников.

Теодорих был встревожен. Поставил себя вне соратников. Что впереди? Неужели останется с тремя четвертями послушного населения, глядящего ему в рот и ждущего благодеяний? Итак уже ворчат: «Шаньюй не наш. Он из остготов».

Сначала человечество осваивало небо, как дети осваивают дивную игрушку. Древние египтяне, народы майя видели в небе свой Дом после смерти, настолько хорошо знали небо и лечили по звездам, что до сих пор поражаются их знаниям, кое в чем превосходящим астрономию моего будущего. Потом стали осваивать устройство государств, породив науки об экономике и другим сторонам жизни. И только потом – стали познавать отдельную человеческую личность, гораздо более сложную, чем все представления о ней.

Раньше у гуннов было упоение общего марша за добычей. Идущих не в ногу добивали на месте.

Теперь, после гибели старой родины гунны стали отделяться друг от друга, от понуждающей общности, каждый хотел остаться один. Вырабатывалось самосознание личности, которая в идеологии моего будущего стала главной. Каждая «личность» оказалась в своем футляре, прячась от реальности, видимой чем-то большим, властным и непререкаемым. И эта отдельная замкнутость делает гунна бирюком, эгоистом, не видящим других, даже с манией величия и скрытыми патологическими процессами, отшатывающимся, когда до него дотрагиваются. И сам чувствует свою монструозность.

Справедливо будет сказать, что это особенно развито у гиксосов, у гуннов – в меньшей степени.

Неискоренимая национальная черта – хватательный рефлекс на все, что плохо лежит, снова ожил, вернее, никогда не исчезал в гуннах. И население тихо занималось само собой, задавленное олигархической властью, которая тоже занималась сама собой.

Из новой преображенной жизни гуннского общества явно выделились два полюса, старый верящий в Священный Пень, и новый – полюс свободы.

У «неоградных» явно обнаружился зарождавшийся тогда романтизм. Думали, что возникнет новая раса, если не погибнем. Но повторялись какие-то коренные ошибки, не позволяющие вырваться в новый мир, где народы в великую семью соединятся.

Власть восстановила притягивающее быстрым результатом «ручное управление», сладостное любому, кто взобрался над массой. Тео, похоже, пошел по пути прежнего шаньюя. Снова стали править чиновники.

Труд наемного чиновника во власти безвозвратно отдалился от насущного усилия подданных продлить само существование. Приданная ему махина власти, управляющая страной, неизмеримо расширяла его мозги и возможности, но только в одну сторону. Не стало другого побудительного мотива для работы, кроме извлечения выгоды из хлебного места. И вдохновляла только сладкая возможность обладать могущественными бумажками, на которые можно приобрести головокружительное «все».

У гиксосов после катастрофы тоже произошли революционные изменения, правда, в другом направлении. Нельзя сказать, что там специально стали заботиться о народе, но само новое развитие приводило к тому, что он был свободен в выражении социальных устремлений, и это происходило как бы само собой, без специальных социальных программ. И люди, надеясь только на себя, не бедствовали, и богатые были не так богаты, чтобы вызывать зависть.

Я поражался: почему законы гиксосов действуют сами по себе? Почему там даже нет принятого у нас закона против бранных слов, а они не матерятся? В ответ на гунново: «Я тебя сейчас трахну, по самое некуда!» гиксос только презрительно оглядывал его, брезгливо отстраняясь, или молча вынимал самострел. Какое дивное средство воздействия на объект на расстоянии, когда прицеливаешься в самодовольное мурло, нажимаешь курок, и оно падает навзничь!

* * *

Последователи относились к Экополису иначе, чем я, – как к материальному Эдему. Казалось, идеи гиксосов завладели нашим сообществом. Они всегда берут на вооружение все новое, превращая его в потребительскую ценность.

Я не подумал о том, во что выльется моя идея. Что будет, когда окрепнет наше сообщество? Настанут такие же осложнения, как в древнегреческой демократии, которая вылилась в диктатуру тиранов, в империю, рациональное Возрождение, а потом тоталитаризм, и новую демократию потребителей. Страшная девальвация идей! То есть, повторится история.

Власти еще не понимали, что это будет бренд, приносящий прибыль.

И я снова оказался в одиночестве, терял способность озарения и порой погружался в прежнюю невыносимую заурядность существования. Это была жизнь без мыслей, отчего было пусто, и хорошо целиком отдаться работе, писать послания к народу, и вообще ясно действовать. Тогда я был отличным работником.

У нас с Эдиком ощущалось охлаждение.

– Это не сомнения, Эдик, – говорил я. – У меня ощущение неполноты того, что мы делаем. Мне трудно и больно узнать, что это не то, что мы хотели. У вас, в чистоте ваших глаз – упоение иллюзией свободы. А дальше что?

– Это бесконечно. Как бессмертие.

– А я скажу, что будет. Зияния пустоты между людьми и событиями, вызванные разделенностью всех и недоверием ко всему, – вот что позволяет одним править куда повернет дышло, а другим отгородиться, думая, что их не касается. Пустой круговорот истории.

– Люди не разделены, хотят того же, что и ты.

– Почему же тогда невозможно ничего изменить?

Как жить в отчуждении даже внутри собственной семьи, видеть раздрай внутри трайбов – один лишь потребительский интерес. В холоде дерущихся явно и скрытно настороженных племен, занятых лишь своими интересами. А что такое глухой забор между бедными и богатыми, начисто забывшими, как это быть бедным? Мы не можем даже победить местечковый интерес филиалов нашего движения в провинции, нацеленных на навар и не желающих отдавать взносы, мол, еле перебиваемся сами. Здесь нужно другое, может быть, неподъемное при нынешнем состоянии умов.

– Это ты отчужден! – возбужденно косил глазами Эдик. – Ты и способствуешь зиянию пустоты между людьми.

– Как это?

– Люди чувствуют твое отчуждение от них, оттого и они отчуждены от тебя. Недоверие – вот что разрушает, увеличивает пустоту.

– И равнодушие к тому, что не для себя. Но, может быть, так установлено природой, так будет всегда?

– Нет, ничто не стоит неподвижно! – закричал Эдик. – Все дело в процессе, пусть долгом. Я умру, если все останется по-прежнему.

Пан, поворачиваясь тяжелым телом, пытался примирить меня с Эдиком:

– Ние ще верим тебе, всичко идет своим путем.

– У нас большая сила, – тонким голоском пел Алепий, вскинув козлиную бородку, худой и изворотливый телом. – У каждого есть талант, надо только разглядеть.

От него ушла жена, оттого он смирился и стал прощать всем.

– Ты постарел, – горячился Эдик.

– Может быть. Чтобы превратить тяжелые материальные частицы в энергию, нужно много понять в устройстве мироздания. Дойти до телепортации. Найти кротовые норы для выхода из нашего антропоцентризма. У нас же не хотят даже самопознания.

Окружающие снова перестали понимать выходца из другого мира. Мой помощник Пан не признавал философских изысков «духовных нобилей», но наш казначей Алепий смотрел восхищенно, он увлекался мистическим.

– Нам все время кажется, что у тебя фантастический взгляд, – удивлялся Эдик. – Но в нем есть точное попадание в будущее. В сущности, мы думаем одинаково.

– Только ты веришь в иллюзию преодоления отчужденности. Тебе достаточно увидеть бессмертие даже в миге любви. А мне этого мало.

– Нельзя смириться с жизнью, надо умирать в полете. Даже если случится всеобщая катастрофа.

Я вздохнул.

– Вы чувствуете опасность в авторитаризме, отсутствии развития и так далее. Я же вижу угрозу катастрофы для всех и борцов за развитие, и защитников устоев. Вы видите страдания зашоренных традицией, а я – всеобщую гибель, если мы не изменимся.

– Знаем, ты пророк!

Я охладевал к экологически чистой усадьбе. Видел спасение в новых людях, которых вырастит Академия Ильдики.

Там появились независимые мыслители. Академией увлекся мой знакомый Летописец человеческих душ с одуванчиком волос на лысой голове, профессор Центра языка. Он понял, что может, наконец, передать всю свою боль за судьбу гуннов слушателям, не чувствующим близкой катастрофы. Эту боль можно передать только когда они ощупают своими нервами всю тяжелую историю, возникновение в языке матерной речи как материального выразителя вываливающейся из души ненависти к их проклятому существованию.

На его лекции валили толпы, даже не из нашей Свободной зоны, нельзя сказать, что только из-за его знания обильных образцов мата. Он заклинал:

– Загинет раса, ако не полюбим всички малый живот. Трябва любовь к хуните, нашия язик.

Его спрашивали:

– Зачем это нужно?

– Не знам, – озадачивался он. – Уникальност трябва увидеть, дабы разбере и приме.

Появились и ученые монахи обители старца Прокла.

Приглашенные наставники начали учить слушателей спасению – уходу от сна души, то есть прямого фотографического взгляда на внешнее, без осознания его глубины.

Познание – это постоянные попытки открыть в себе кингстоны, то есть обрушить спящий мозг в бездну неведомого. Только раскалывание скорлупы запертых в предрассудках генов средневековья и выход в необозримый простор могли расчистить мозги, чтобы увидеть себя и мир.

Пока учили стихийно, естественно, как у древних, понимавших мир лучше, проще и добрее. Гуляя с наставниками на природе по тенистым дорожкам, слушатели учились без посредников – навороченных учебников, извлекая мысли из звездного неба, зеленых кущ, преображаемых фотосинтезом, океана, колеблющегося от вращения планеты. Простая суть идей философии, искусства и науки выводилась из созерцания природы.

Сложившихся «личностей эгоистов», ушедших в благополучие себя и семьи, учить было сложно. Преодолеть их барьер, за который они не хотели выходить из-за страха, можно было только средой, которой можно, наконец, поверить и довериться. Средой творцов Футурополиса. Но это возможно будет только после обретения Эдема наяву.

21

Заседание апелляционного суда началось как соревнование слепых с глухими.

Противная сторона появилась в судебном тереме не глядя на нас, хотя их и нас подмывало мирно поговорить. Здесь были те же, кроме Савела и Либерала, – купец с бегающими глазами, тумбообразный атаман и их поверенный.

Странно, лично друг к другу у нас не было неприязни. Нас разделяли идеологии или их отсутствие. Они казалась нам замшелым средневековьем, мы казались им разрушителями жизни.

Уже не было прямого гнева. С обеих сторон затаилось благородное негодование духа, объятого верной идеей и непримиримое к чужим идеям. Хотя во мне заноза оскорбления осталась, может быть, зарубкой на сердце на всю жизнь.

Вкрадчивый и гибкий поверенный зачитал опровержение Органа живых теней.

– Чужденец обвиняет нас в оскорблении чести. Какие доказательства? Это же видно всем: он безумец, в амнезии придумавший, что прибыл из будущего. Этого у нас не бывает! Гуннские завоеватели делали светильники из сала таких берсерков.

Опровержение открыло новые обстоятельства: оказалось, в так называемой Свободной зоне накапливаются силы, способные разрушить заново отстроенную систему. «Ищец» хочет отделить огромный кусок земли от страны. Это сепаратизм.

Опровержение было результатом изощренных поисков лазеек самооправдания, оснащенных тяжелым боевым оружием нападения.

Острые уколы наглой лжи уже не задевали. Я понимал, что границы разделения людей определяются, когда сделан выбор. Тогда уже ничего нельзя изменить. Рок – это логика предопределенного развития катастрофы после выбора. Самый страшный выбор был в моем пропавшем мире – атомные взрывы Хиросимы и Нагасаки – из-за нежелания Японии сдаться в безвыходном положении, и из желания американцев любым путем выйти из тупика. И все же выбор зависит от состояния умов, и его-то надо раскрыть и предупредить непоправимое. И это самое трудное. Есть смысл в словах Иисуса: «Любите врагов своих».

Теперь надо было идти до конца.

– Во времена гуннских захватов неопровержимым доказательством было огульное очернение врага, грязный поток слов, что сопровождалось отрубанием голов. И сейчас это доказательство – основное. Ваши «позоры» заполнены дикими словесными драками, без каких-либо доказательств. Вы хотите заткнуть нам глотки, чтобы нас не было.

И, уже свободный от пут средневековья, с пафосом, иронически процитировал нашего поэта начала двадцатого века:

Не сдвинемся, когда свирепый гунн

В карманах трупов будет шарить,

Жечь города, и в церковь гнать табун,

И мясо белых братьев жарить!

Поверенный в удивлении откинул назад свои длинные волосы. Купец и атаман уставились на меня, как на сумасшедшего. Судья ударила молотком по столу.

– Вы что допускаете, ищец? Прекратите магию! Говорим за дело!

Я продолжал:

– Знаю, суд такой же, как вы! Ввиду исторической ограниченности ответников, в чем они не виноваты, снимаю наши обвинения.

– Аз ще выведу ви от холла!

Ответчики обрели дар глотки, и начали торжествующе кричать.

Судья объявила приговор:

– В огляд на факта, че ищец оттягивает обвинения, суд решил прекратить дело.

* * *

Суд вызвал всеобщий интерес, и мы пришли на очередной «позор», посвященный Свободной зоне, чтобы объясниться. На скамьях полукруглой арены выделялись разъяренные «охранители» старины и легковесные «новаторы», но в основном сидели неопределенные лохматые личности, закутанные в свои хламиды, смотрели на тусовку с равнодушным любопытством, прячась в своей скорлупе.

Савел опять бросался к «охранителям» со своим громоздким микрофоном.

– О вы, выразители бессмертного гуннского духа – степных костров в зорях исцеляющих завоеваний пространств, и ненависти к преградившим путь оседлым со своим укладом, поселившимся прямо на нужных просторах и не дающих пользоваться их добром. И ты, добродушный народ, непривычный к мышлению и берущий мысли исключительно из «позоров». Ответьте-ка представителям восходящей энергии, которые считают, что та энергия лучше, потому что она больше способствует расцвету!

Это была мешанина мыслей из наших с ним споров. Он сунул микрофон под нос Либералу. Тот оскорбленно отодвинулся, нехотя сказал:

– Я уважаю нашего чужденца. Но должен заявить, что его иллюзии не принесут ничего, кроме бессмысленного телодвижения. Ошибка бунтарей в том, что они видят людей внешне, и считают их нутро легко изменяемым, только приведи веские доказательства, и вот он – соратник! Но глубочайшие, всосанные с молоком матери убеждения крепче, чем любой веник из прутьев доказательств. Аттилу считают великим устроителем, несмотря на очевидные документы о его зверствах. Где пробеже конь Аттилы, там не растеше трава.

В стане врагов послышались раздраженные выкрики. Основная арена – закрытые «личности» молчали. Может быть, по обыкновению опасались чего-то, или готовились высказаться или, не дай бог, действовать.

Я начал искренне, обращаясь, скорее, к смотревшим «позор» зрителям:

– Зачем мы хотим объять необъятное – превратить землю в сад, куда однажды привела вас через залив Меотиду Великая Лань? Не знаю. Но наша вера не иссякает, хотя вы на большой земле загадочно молчите, погруженные в гонку за вещами и успехом.

Я сделал упор на откровенность – делился сомнениями. Мы можем только возродить древние чистые поселения, где люди становятся добросердечными, и пропадает одиночество в доверии и близости. Но общество не растет без новых технологий, неизбежно зайдет в тупик.

– Власти угрюмо молчат. Не хотят выделить ни тугрика из государственного ресурса, который создаете вы.

Эдик остолбенел, и громко сказал мне:

– Ты что мелешь? Достаточно того, что у нас есть! Чистота и совесть! Не нужно никаких технологий, они вернут в рабство, зависимость от корыстных хозяев технологий. У нас все идет хорошо! Уходят лишние люди, мы только очистимся.

Я повернулся к нему.

– Без технологий не будет будущего. Катаклизмы все равно догонят нас и уничтожат.

Как не подумал, что новые технологии могут не принять не только «новые гунны», но и мои последователи?

Активисты злорадно заулюлюкали, увидев раскол во вражеском стане. Лохматые «личности» смотрели на меня с недоумением, как будто в моих штанах расстегнута ширинка. Конечно, они по-своему правы: уползли в свою скорлупу из-за глубочайшего разочарования в самой сути человеческих отношений, не сулящих ничего хорошего. Это недоверие складывалось всей историей гуннов, занятой насилием над отдельной маленькой жизнью. Не дай бог, еще кто-то начнет менять! Лучше терпеть свою долю насилия, но не вылезать.

Савел торжествовал. Сунул микрофон купцу с круглым щетинистым лицом.

– Те подали на нас в суд! – ядовито-торжествующе закричал он. – Аз сужусь не за первый раз. Каково е това? Врагове свободной торговли – основного принципа цивилизации хуните, ищут наложить нам свои правила! А те е там – в Общественном договоре. Изграждают дома по неким утопичным планове, без отдавания в наем, предпочитают их нашим хоромам по последнему слову модерновой архитектуры.

Этот купец снова взялся за строительство хором и теремов для богатых, захватывая землю, где они хотели.

– Ние да не позволим погасить нашу свободу! Подаем декларацию в суд за предательство законам хуните.

Активисты долго и продолжительно аплодировали, присоединились даже волосатые «личности», ощутив безопасность в словах щетинистого.

Либерал поднял руку, прерывая шум.

– Будем терпимыми, как установил Общественный договор. Пусть непобедимая сила нашей экономики, могущая собирать любые средства, поспорит с его, как это… футурополисом. Не вижу ничего опасного.

Послышались протесты. Тяжело поднялся тумбообразный атаман.

– Разве не виждам, че е секта? В нашей станице была такова, мы ее борзо… В их сектарианском доме вершаются темные действия, туда приходят много блудливых дам, не желают жить в нашем законе. Говорят, совершают «свальный грех». Жены е врата к дьяволу! Живете блудом!

Я старался подавить в себе разрушительную энергию гнева. И фальшиво улыбнулся.

– Господа! Вложите мечи в ножны и послушайте. Вам здесь, на «позоре», предлагают разобраться в происходящем. Мы тоже хотим разобраться. Мы на равных.

– Заловили наши земи! – проревел атаман. – Нашественники! С вами в едно поле испражняться не сядем!

Арена радостно засмеялась.

Я по обыкновению забыл, что в словесных драках убеждать бессмысленно.

– Где вы нашли захватчиков среди тех, кто обрабатывает окраину в поте лица?

Взвинченный Эдекон, сняв очки, с беспомощным лицом, сорвался высоким голосом:

– Чего орешь, сатрап, как на базаре? Можешь привести хоть одно доказательство?

И обратился к сидящим.

– Вы не представляете всего общества! Боитесь, что мы поведем за собой умных и просвещенных, и тогда вам крышка. Опять начинаете нагнетать страхи перед врагом – гиксосами, которые сейчас в дружбе с нами.

Активисты вскочили и заулюлюкали. Это было восстание масс. Очкарики! Вообразили себя духовными властителями умов, норовят развеять их среду как черный дым! Это была месть, как у древних гуннов, крушивших ненавистные памятники старины, создания величайших гениев.

– Чем мы вам насолили? – я пытался иронией утихомирить арену. И тут вспомнил, что соль здесь в цене, как разменная валюта. Глупый оборот!

– Ваше стремление одно, – завывал Эдик. – Стать хозяевами жизни. Самое страшное для вас – разоблачение. Хотя всякое разоблачение принимаете за покушение на вас.

В студии уже был сплошной гул.

Нас уже никто не слышал.

На широком лице Пана поднялись гусарские усики, оно выражало возмущение.

– Виж, Нелепий, това е темные силы!

– Ну, не знаю, – тушевался Алепий. – В них много хорошего. Они исправятся.

Я решил прекратить вакханалию ненависти. И яростно-насмешливо начал читать стихи нашего поэта:

– Да, скифы мы! Да, азиаты мы,

С раскосыми и жадными очами!

Шум несколько прекратился.

– В последний раз – опомнись, старый мир!

На братский пир труда и мира,

В последний раз на светлый братский пир

Сзывает варварская лира!

Арена в недоумении затихла, стихи слушали в удивлении, даже одобрительно. Показалось, что они понравились. Кто-то сказал:

– Наш летописец! Но добре бы казал нормально, не тем странным пением. Защо в краях речей – звуки подобные?

Как мало надо, чтобы потеплело на сердце! Все же понимал их радость, что все еще живы после страшного катаклизмуса, хотя притерпелись к ежедневному преодолению пустот бытия, неудовлетворенности ненужных усилий на работе, неумению помочь семье. К кучам дерьма на улицах, к унижению ближними, облаивающими матерщиной на всех углах. Их спасает чувство причастности – на парадах, народных вече, гуляниях с цветами на арене у холма. И полная свобода в своих уединенных садиках, где скрытые зеленью могут ходить голыми, где хочешь, и срывать с веток кислое, но свое яблочко.

И вот кто-то приходит, делает что-то непривычное, подрывающее установленный порядок, надежное и в чем-то милое существование. И тогда вздымается недоброжелательство. И, возбужденные криками вожаков, готовы идти и крушить.

– Свободная зона капитулировала? – перекрикивал гул по-прежнему непобедимый голос Савела.

Я смотрел на его лицо: было в нем что-то постыдное, наверно, ощущал это. Выдавали и быстрая речь, и прячущиеся взгляды. Видел, что он не переносил меня, как обманутый любовник.

Это было предательством. Я не был сильно расстроен, скорее он все-таки враг. Хотя потерял прежний задор, а только имитировал его.

В гуле толпы сторонников старого режима и жидких хлопков сочувствующих я вместе с угнетенными соратниками встал и покинул «позор».

В коридоре Савел нагнал меня.

– Обижаешься? Я – художник! Должен быть беспристрастным. Мое дело – выпукло и красочно представить все слои.

– Ага, тебе все равно.

Я испытывал тайное удовлетворение врезать ему правду-матку:

– Значит, тебе плевать на всех.

Савел был озадачен.

– Я бы так не сказал. Я уважаю тебя.

– Разделяешь, значит, то, что на «позоре», и личное?

– Так поступает художник. Ведь личное в свете истины – тоже не без греха.

– Ладно, на меня! Тебе наплевать на судьбу гуннов. Кроме, конечно, себя.

Савел схватил меня за рукав.

– Хочу предупредить, что против вас готовится серьезный заговор.

Я остановился. Мне давно было тревожно. Не оттого, что не шли дела, а – ощущал смертельную опасность. И мы будем бессильны, если Теодорих не вмешается.

– Лучше обсуждать это гласно, – сказал Савел. – Все меньше будут прятаться в тени.

Мы разошлись. Я чувствовал, что не договорил.

* * *

«Ручное управление» снова стало нормой нового государства. Нам удалось пробиться к Теодориху II.

Тот холодно сказал:

– Я должен быть для всех, чтобы жизнь была стабильной. Возьму вашу сторону, и пойдут войной другие. Мы не против, стройте очередную утопию. Но предупреждаю, все могут переломать.

Он усмехнулся.

– Но, может быть, останется на нашей земле сад, и это полезно.

– Да, ты стал как прежний шаньюй, – зло сказал Эдекон.

Теодорих поднял лицо.

– Вас, просвещенных, примерно одна десятая. Этого слишком мало, чтобы подвинуть эту малоподвижную махину.

– Малоподвижную массу? Разве ты не знаешь, что двигает прогресс просвещенные?

– Мне надо опираться на всех.

– Ты сам стал таким, как все. Изворачиваешься, чтобы выжить.

Теодорих раздраженно сказал:

– Кого хотите перевоспитать? Гуннов? Страну можно сделать свободной только через жестокую дисциплину. Награждать за энтузиазм, и карать за неумение и безответственность. Другого пути пока не вижу.

Я сам раньше думал так же. Но не мог отказаться от идеи, которая неизбежно возобладает в будущем.

– Почему возродилась охранка из «новых гуннов»? И во главе атаман, который преследовал нас?

– А кого брать? Гуманных и чувствительных, как вы?

– Ты же ненавидел «новых гуннов»! – возмущался Эдик. – Опять хамство, жестокость и взятки! Надо разогнать их, выжечь это место кислотой и построить полицию нравов – защитников населения.

– Придет время, – встал Теодорих. – Надо потерпеть.

Теодорих окончательно отошел от соратников, не понимающих всей глубины проблемы управления. Осталось только недоброжелательство к неповоротливым гуннам, плотно обступившим его с выражением преданности и послушания, под чем скрывается готовность предать в любую минуту. Какая тут боль за родину! Он чувствовал физически эту свинцовую нелюбовь, и страдал, не желая, чтобы выгорела душа. И в случае бунта готов был стрелять в этих тупых гуннов, думающих только о себе, а не государстве.

Ему снова захотелось тех веселых дней, где было так хорошо чувствовать себя свободным, как на утесе с «неоградными».

В нем шевельнулось отчаяние. С холодным удовлетворением смотрел в свое новое будущее – неведомую пустоту, в которой погибнет, если отдаст бразды правления: припомнят все крайние строгости, которые придется предпринять.

* * *

На нас подали встречный иск. Теперь обвиняли – в попытке измены. Передаче суверенной территории гиксосам.

– Ищут отцепиться от страны! – кричали на улицах возрожденные отряды «новых гуннов».

– Измяна!

Я так и не понимал, за что ненавидят нас?

Понятно, власть не потерпит сепаратизма и отставленности себя от общественных процессов. Олигархи теряют огромный лакомый кусок территорий влияния. А что большинство спрятавшихся в своих семейных норках «личностей»? Боятся лишиться куска хлеба из-за возможной бузы?

Конечно, страх их не безоснователен. Мы действительно мечтаем о другом устройстве жизни.

И футуромир – против всех обычаев, предрассудков и верований большинства населения.

21

Центральную усадьбу Свободной зоны подожгли с четырех сторон. Наш дом заполыхал сразу. Мы бегали чумазые от копоти и обезумевшие.

Все увидели поселенцев-писарей внутри охваченного огнем дома, они страшно кричали, пока жар добирался до остова их жизни, и скоро крики замолкли, только догорал столб пламени. Я напоролся на стену огня, и опаленный, плакал.

После того, как стемнело, мы, обессиленные, собрались в большом аскетическом амбаре, похожем на дом радений сектантов.

Оставшиеся до конца обращенные с суровыми лицами аскетов, в том числе привыкшие полагаться на себя гиксосы, по-крестьянски сложив усталые руки, понуро сидели на скамьях по стенам, лежали на полу в середине избы.

Зажгли свечи, в их колеблющемся свете мы еще больше походили на сектантов, принесших жертвы огню. Повторялся типичный случай – наша затравленная группа была похожа на ячейку первых христиан, со своими апостолами, если так назвать меня, человека будущего, и старейшину «неоградных» Эдекона.

– Помянем наших мучеников, – встал Эдекон, с обгоревшими волосами, когда-то волнистыми.

Мы молча преломили лепешки и выпили гунновки.

Весь вид бедного амбара выражал катастрофу, отчаяние погубленного дела, из которой вряд ли выйти.

Изредка подавленно переговаривались:

– Песьи головы отрезали свое будущее.

– Самоубийцы!

Эдекон сказал:

– Думают, что победили. Наверно, торжествуют: с проектом будущего покончено. Только над чем торжествуют? Что не стало протеста? Как они будут развиваться без протеста?

На меня смотрели, и я по привычке напрягся, чтобы показать волю идти до конца.

– Они не знают, что наше дело уже живет в гуннской душе.

– И всегда жило, – ободрился Эдик. – Разве может закончиться то, что всегда находится внутри?

Мы плакали по сгоревшим преданным помощникам, их крестьянской доброте и мужеству в среде подозрительных сородичей. В них было что-то от благородного старца Прокла.

Я вспоминал одинокое детство, озаренное заревом пожара последней страшной войны, и надежду семьи уехать на поезде куда-то вдаль, на спасительный восток. Вспоминал, как изучал историю гуннов в Александрийской библиотеке старца Прокла, и любовь Ильдики, и расположенность отрадных «неоградных», которые помогли мне не впасть в отчаяние одинокой звезды, еще несущей свой мертвый свет распыленным по хижинам и дворцам существованиям, покорным извечному року.

Думал о том, что наша общая судьба в неверном свете колеблющегося огонька существования должна сгладить все наши противоречия. Зачем спорить, когда мы делаем одно дело – сотворение жизни на этой нетвердой земле посреди бесконечного океана, и не все ли равно, какими путями идем? Конечно, хочется, как говорится, модернизации и инновации, но сколько лохматых голов гуннов, столько и путей. Почему же такая непримиримость, желание уесть один другого, и побольнее?

Моим соратникам, наверно, виделись факелы в катакомбах, светившие надеждой.

Но я был человеком из будущего – не очень предприимчивым, но опытным и упрямым, заматеревшим в неудачах. Что мне неповоротливый упрямый мир, если у меня есть мир будущего? Самое главное, здесь уже никогда не буду одиночкой. На мне лежала тяжелая, может быть, непосильная ответственность.

Где-то в уголке вселенной теплилась придушенная энергия, которая еще может вспыхнуть и разгореться ярким пламенем.

Мне нужно было отбросить слабости – я все-таки человек из иного мира! Все почувствовали мое настроение.

И тут мы увидели расписную самоходную коляску, из нее вышла труппа лицедеев в фантастических масках.

Суровая Аспазия обратилась к нам, сдерживая скорбь:

– Не думайте, что вы одни! В народе очень многие вас поддерживают!

Они привезли трагедию «Освобожденный Прометей» Эсхила.

Аспазия вышла на воображаемую арену на котурнах, в маске страдальца – титана Прометея, кто «людям помогая, сам на пытку шел» и похитил для них небесный огонь.

Насколько я знаю, этого текста не сохранилось. Каким образом он у них оказался? И роли мужчин, и даже женщин в древности исполняли только мужчины.

Она декламировала величественно, словно возвышаясь до небес. В прологе повторялось знакомое: проклятия Прометея, терзаемого стервятником, клюющим его печень, непреклонному властителю богов Зевсу, задумавшему истребить «своего» («Болезнь такая, видно, всем правителям присуща – никогда не доверять друзьям»). Кровавые разрывания живого мяса! Оглушительный провал в преисподнюю под удар молнии. Рушащиеся миры! Это была сконцентрированная боль от мирового зла.

Я был поражен: это же вылитый Шекспир! Вот откуда он взял самый дух всемирной трагедии.

Хор вторил из самых глубин всемогущего рока, от которого не спасется никто.

– О, горе богоборцу Прометею,

не давшему программы вразумительной,

что Зевсову затмит и род людской спасет!

Слава богу, в первом эписодии Прометей разорвал «зловещие цепи», вышел из преисподней. Дождался «бесславного и страшного паденья» его мучителя Зевса, и мир узнал, «как непохоже рабство на владычество». Разогнал «холопов» в уродливых масках, похожих на «новых гуннов», и вернулся к людям, которым ранее поведал восходы звезд и скрытый путь закатов, премудрость чисел и сложенье букв, чтобы видели их глаза и слышали уши, перестали быть тенями снов. И построил дивный зеленый полис с солнечными домами.

Но беспамятные люди пренебрегли благодеяниями Прометея, разрушили полис и предались вакханалии отъема друг у друга переданных им богатств. Хор воплотился в грозный рок, напоминающий о возмездии вулкана Колоссео, сокрушившего наше прежнее обиталище.

– О горе на весь род людской,

предавший Прометея!

Мы, дети неразумные, забыли,

кто нам благо дал.

Сверхъестественная сила мирового порядка, установленная раз и навсегда богами, поколебалась.

Страдания титана в трагедии просто декламировались, без внутреннего обоснования (может быть, забытого нами). Меня не испугали те наивные зверства, тем более, не осталось почвы для такого варварства. Мир уже ушел от кровавой мясорубки, и теперь все решается гораздо тоньше и изощреннее. Но личность могучего атлета, не боящегося панически, в отличие от меня, физического воздействия бандита с молнией в руке вместо бейсбольной биты, поразила меня. Этот вопль о приходе героя шел еще из древности! Две тысячи лет назад, то есть почти всегда, человечество брало себе идеалом такого несгибаемого диссидента! Может быть, это и есть подлинное в истории человечества – постоянное возрождение Прометея, чью печень вечно клюет стервятник?

Не было слов, насколько мы были благодарны Аспазии.

Вся труппа осталась помогать нам в восстановлении экополиса. Мы с Аспазией снова оказались вдвоем в моем холодном энергосберегающем домике.

Я впервые не удержался, на ее плече вылил все горе от гибели моего замысла. Я плакал, чувствуя безнадежно далекую цель моего дела в равнодушной среде, не понимающей своего блага, если оно не под носом. Если она думала, что я Прометей, то сильно ошибалась. Она гладила мою голову.

Я не был уверен, захочет ли она еще раз увидеть, как у нас говорят, «плачущего большевика».

* * *

Из экополиса уходили те, у кого сгорели дома, не верящие, что прокормятся нашим делом, разочарованные и сломленные неудачами, даже не сдав дела со всеми заделами и завалами, ибо никто из них уже не думал об ответственности за дело. Население, занятое собой где-то в глухих углах, не откликнулось.

Среди разрушений кое-что удалось спасти. Академия Ильдики не сгорела, потому что была в стороне.

Оставшаяся кучка наших сторонников упорно продолжала разгребать порушенное и отстраивать усадьбу святого Прокла.

22

В середине летнего сезона снова почернело небо и пошел снег, стало необычно холодно, что уже не очень испугало насельников Острова. На пятачке бледного лета планеты, на который медленно надвигалось что-то – оледенение? продолжались все те же споры о священных ценностях, как будто никто не выходил из золотого шара бессмертия.

– Гляньте, наступает белый холод!

– Ну и что? Всичко от Божественного Пня!

По всему миру жизнь цепляется за свое, привычное, и никакая катастрофа планеты не может изменить ее привычек, а – только сломать. Богатый будет держаться за свои дворцы и яхты, бедный – завидовать и ненавидеть, власть – цепляться за свои кресла. Человеческое никогда не сдастся, в утробном стремлении к выживанию, и ужасе перед тем, что пытается менять его. Оно не может превзойти пределы привычек, свой местечковый антропоцентрический кругозор. Человек не в состоянии прыгнуть выше человеческого. Хотя его высшие пределы – расположение к ближнему, любовь к семье, благоговение перед жизнью все более размываются в тоске по неведомому простору.

Осталось только понять, где тот путь, что ведет в новый мир. На земле, где происходит какой-то необратимый природный сдвиг.

Но разве может одиночка указать этот путь? Сколько их, внесших свой вклад в обновление цивилизации! Вспышек великих озарений, очистивших заскорузлые мозги от предрассудков цивилизации. А душевное состояние мира все то же, как в древние времена. Только еще хуже.

* * *

Над городом нависло огромное круглое дно космического аппарата. Город ослепило, и все выскочили на улицу.

Вскоре сверху прояснился диск с отпечатанными на его дне электронными схемами.

Я узнал новое изобретение моего века – самолет-«тарелку». Это на таком я потерпел крушение в безграничном океане, и оказался на Острове гуннов!

Лохматые гунны пали ниц, вознесли руки к небу, в мольбе пожалеть их.

Луч прожектора нашел в толпе меня. Раздался громкий металлический голос:

– Наконец, мы нашли тебя.

Я был ошарашен, стоял неподвижно.

– Тебя ждут дома.

В голосе была радость туриста, узнавшего соотечественника на чужой земле.

Трудно было что-то предпринять, все это казалось нереальным. Как это – уйти от жизни, в которую врос? Слишком поздно. Здесь теперь моя родина.

– Так вы за мной? – выдавил я. – Как вы нашли меня?

– Не думай, что забыли. Искали все время. Мы своих не сдаем.

– Как там у вас?

– Как? – засмеялись в тарелке. – Забыл? Произошла бифуркация в долгом бесплодном круговороте истории. Ты удивишься, как развилась цивилизация – все стало наукой о духе. Найдены способы долголетия, победили рак. Теперь у нас нет Европейского союза и Евразийского содружества, создали мировое правительство содружества наций.

Я ничего не понимал.

– Увы, могу улететь только со всеми.

Там помедлили.

– Мы не можем насильно изменить их судьбу. Хотя давно следим за племенами, проживающими на этом острове. Тебе надо валить отсюда.

Глазеющих все прибывало. Наконец, появились отряды «новых гуннов» с нагайками. Мне показалось, что они волокли что-то большое и длинное, похожее на сеть.

Атаман с рупором обратился вверх.

– Молим неземних в нашия гостеприимное земя!

Я сказал:

– Они не выйдут. Не хотят потревожить нашу жизнь, слишком бережно относятся к неведомой жизни на планете.

И повернулся к остолбеневшему Эдику.

– Как мне быть? Остаться?

Эдик медлил, приходя в себя.

– Не надо.

На глазах его появились слезы.

– Мы должны сами решить нашу судьбу.

– Знаю. – У меня тоже запершило в горле.

Внушил ли я им то, что имел в виду под духовным центром света? Я не знал, и теперь не узнаю.

И вдруг я понял, что моя тоска здесь, на острове, – всегда была тоской по той родине, и все время мне не хватало ее. Может быть, Ильдика была из той родины, и там я найду ее и утешусь.

Порвались повторяющиеся пустые циклы однообразного круговорота истории. Наконец, открылся новый путь.

Времени не было. Я был уже там, на ступеньке лестницы у входа в тарелку. И махал рукой моим дорогим гуннам. «Прощайте! Буду помнить вас всегда». И Эдик поднимал руку, долго держал ее, и потом отворачивался, словно окончательно отрезал меня от своих обычных забот.

И тут я очнулся. Оказалось, что стоял на месте и не входил на ступеньки «тарелки».

Что же это? Отказаться от родины, куда так стремился? Что мне в этом средневековом мире, который дал мне так мало, и отнял так много?

И вот – приходится расставаться с мечтой о родине, где, наконец, отдохнет душа неприкаянного лимитчика, куда ушли родители, любовь, близкие.

Все ждали. Эдик нарочито отвернулся. Прекрасная Аспазия манерно занесла руку, и так осталась, пораженная неумолимым роком. Пан и Алепий молчали, как терпеливые крестьяне. Савел стоял в стороне, в недоумении, словно теряя что-то важное.

Земной шар повернулся стороной к теплу далекого солнца. И это не было плохой приметой для гуннов. Вселенная всегда тревожна и притягательна для живого.

Я отошел от ступеней «тарелки».

Толпа радостно взревела. Аспазия, забыв о позе обреченности, как девчонка бросилась мне на шею. Эдик был спокоен.

– Ты нам нужен! – сказал Савел, распрямляясь.

Дорогие мне гунны! Я не смог бросить вас. Это выше моих сил.

Из «тарелки» мне в руки бросили коробочку.

– Новый айфон, – сказал металлический голос. – С роумингом. Если будет опасность, позвони. Наша геологическая экспедиция изучает незнакомую землю.

«Тарелка» взмыла над океаном и пропала.

Часть третья

Родина

А в миру, во власти обыденных пристрастий люди думают, будто отвратиться от нынешнего века и взойти на истинный путь – напрасное и никчемное дело. Действительно, глупые сердца!

Итиен Мудзю. Собрание песка и камней.

23

Последнее лето 13018 от Великого Похолодания.

Небо было багровым, в нем было что-то потустороннее, чего не бывает в драме человеческого существования. Мной овладело тревожное предчувствие, но я представил, что это лишь заходит солнце за край планеты, и обнажается мерцающий звездами бесконечный холодный космос. Солнце заходит и снова приходит, пока не раздуется, заслонив жаром земной горизонт, и сожжет нас и все планеты. Но это так далеко, что бояться совершенно нечего. И стало легче.

Но почему я так безнадежно смотрю в будущее, если пока хорошо во вселенной? Может быть, прозреваю, в обжитой системе гуннов нет будущего. Или боюсь за горстку моих близких людей, это ласковое пламя в сердце, что может потухнуть.

Постепенно жизнь в Свободной зоне налаживалась. Многие ушли, остались самые верные, в том числе Пан с Алепием. Пан утешал:

– Древо обкарнаешь, и то продолжает нарастать. Нищо тут скорбеть.

Алепий вздыхал:

– Люди – добрые. Все образуется.

– И те, ктоито подпалили – добри? – рычал Пан.

– Они имели какую-то важную причину. Может, боятся нас.

Усадьбу снова отстроили, она стала скромным центральным зданием правления провинциального поселения. Домики вокруг, расположенные веером по «древу жизни», сохранились, стали похожи на обычные дачи. Оказывается, это было первое в истории гуннов массовое строительство дачных поселков, – начинание, которое начало распространяться вокруг городищ всего Острова. Нашей эмблемой стал летящий рисунок Ильдики – одинокий утес, над которым парят чайки.

Неожиданно нам стал помогать новый олигарх – чмокающий губами Либерал, как я его назвал.

– Не думайте, что я против вас, – задумчиво сказал он. – Кто знает, где правда.

«Новые гунны» затаились – может быть, из страха после прилета «тарелки» из моего будущего. Если будут дергаться, то уколются неизвестно чем и откуда. Считают мня колдуном и магом из потустороннего мира. Но я знал, что они следуют за мной по пятам, и всегда был напряжен.

* * *

В детстве я жил на краю земли, у самого океана, и убегал на утесы, чтобы увидеть сияние залива. Я был «вещью в себе». Чем пристальнее смотришь, тем загадочнее «вещи в себе» вокруг. И не понимал, откуда мое беспокойство, и даже тоска по иной жизни. Не сознавая, задавал себе вопрос: кто – я? Кто – здесь? (Вопросы «Кто виноват?» и «Что делать?» оставлял другим). Это оказалось целой философией боли, кружащейся вокруг загадочных «Я» и «Иное». Здесь, на острове, за такие размышления сажают в клетку или на кол, а в моем мире это ключевой вопрос.

То было время «смерти автора», когда личность перестала играть роль в творчестве, и открытия стали делать коллективно. Читал почему-то философов, вызывая недоумение сверстников, и рассуждал нахватанными мыслями. В дневнике объем цитат из книг настолько превышал собственные мысли, что потом читать дневники было противно. Мир подавил меня.

Я был влюблен в конопатую девчонку и хвастался перед ней знаниями, которые принимал за свои. И она стала избегать меня. Я казался себе чопорным, отвратительным, словно надел чужую маску.

Моя особенность – я не взрослею, а как мальчик, разбираю сложную игрушку своего восточного сознания, чтобы понять, из чего она сделана.

Поиски рождают случайные пятна тени и света, свет падает то на одно, то на другое – вот это ложно, а это… и возникает озарение, словно никогда не было темных глыб осторожного приспосабливания, молчаливого отчуждения от меня гуннов, как от зараженного какой-то болезнью.

В молодости я думал, что мои редкие вознесения в близость со всем миром – это мое исключительное, бледные подобия реальности, чего ни у кого не бывает. А потом узнал об исихастах, стремившихся «заключить в своем теле бестелесное» («Лествица» св. Иоанна Синаита) и достигнуть внутреннего озарения; об индуизме, учившем «уловками» самосовершенствования впасть в нирвану. Эта идея самопознания и совершенствования бродила в великих умах прошлого.

Но странно, мои прозрения вспыхивают периодически, как спички, и гаснут, хотя уже никогда не буду самодовольным животным, пасущимся на чужих идеях. Счастливы те, кто чувствует мир цельным без мучительных поисков. И освещают своим светом тех, кто не знает, куда идти.

Поиски озарения не кончаются, а вдохновение недолговечно. Скоро наваливается что-то тупое, закрывшее горизонт, хотя бы искорку любви, и трудно вспомнить, что она есть. Странно, как неожиданно исчезает ясность, словно вся моя боль, обостряющая слух и зрение, уходит куда-то в глубину, и остается только плотская жизнь тела, заполняемая захватывающей интригой зрелищ с убийствами и преследованиями в «народных» боевиках, и шествиями, передаваемыми проектором на расстояния.

Тогда чувствуешь себя бездарным. Беспросветно и навсегда. И во мне включалось особое зрение: казалось, все разговаривают повторяющимся языком, пустыми и якобы занимательными мыслями, облеченными в логику слова, которые когда-то были новыми, а теперь превратились в шаблоны для списывания, пикировки друг с другом, заменяющие или скрывающие пронзительную истину. И мои новые мысли тоже после занесения в дневник превращались в догматические.

Это случалось, когда вдруг осознавал: с Экополисом ничего не выйдет, без помощи государства невозможно сделать даже наш кусок земли привлекающей всех витриной Эдема, избавиться от недоброжелателей. После поджога центральной усадьбы Прокла начались ссоры сторонников «практического» подхода, превращающего смысл в борьбу за землю, дома и лучшие условия проживания, и аскетичных романтиков вроде меня и Эдика.

Хорошо, что все держится на моем сомнительном авторитете «неземнего». Хотя как знать. Как доказывают ученые, состою из бесконечно малых атомов с вертящимися вокруг электронами. Способных превращаться в чистую энергию. Да еще быть одновременно везде. И, как говорят теоретики симметрии мира, существую еще где-то во вселенной зеркальным отражением.

Механическое колесо вертящегося сознания повергало в бессилие.

Со стороны никто бы не подумал, что в душе мягкого и в меру виляющего чужденца-приспособленца есть такая буря. Жить не по лжи – это афоризм не обладающего юмором.

* * *

Я скоро понял, что у строителей Экополиса нет стимулов работать дальше, и чего-то боятся. Это видно по тому, как обрезают время работы на общее дело – мгновенно убегают обустраивать личные владения. Как вдохновить поселенцев общей целью, если у самого есть сомнения? И нужно ли?

Я боролся с собой, делая попытки выйти из пассивности восприятия, в чем погружены гунны, в сверкающий брызгами поток становления новых смыслов.

Помощник Пан и казначей Алепий обжились на новом месте, их пузатые дома с пристройками стояли особняком, утопающие в садах. Я все больше находил их занятыми на своих участках. И уже не злился.

– Почему не руководите работами?

Пан раздвигал усы в недоумении.

– Ден и нощ… Всичко, което могу исправляю. Не ищут работу, я им казал. Занялись своими участками. Това же е цель нашего екополиса!

– Нужно и на себя поработать, – успокаивал Алепий.

Как себя видят организаторы коллективных действий? Вожди, могущие только распределять бюджет так, чтобы подданные не склонялись к цветным революциям. Полководцы, занятые уничтожением целых народов. Топ-менеджеры, стоящие у руля корпораций в неспокойном море предпринимательства и устремленные в офшоры. И под ними коллективы, производящие знания «информационного общества», в которое я не так давно был погружен, неторопливый «рабочий класс», живущий от зарплаты до зарплаты.

Один маленький человечек с душой изувера, прослушав Аппассионату Бетховена, вздохнул: «Хочется гладить людей по головке, а надо бить их палкой по голове». Неужели в действии – разрушение любви?

Я руковожу одним из «рабочих коллективов». Потратил много сил, целую вечность времени, чтобы сотворить для моих соратников Эдем. А они разбрелись по своим личным бизнесам.

Горе тому, кто пытается подстегивать людей к цели. Вспыхнет обида на закоренелых лентяев, начнет срываться голос. И в результате – разлитие желчи и нервная болезнь. Только в частных гильдиях крестьян, строителей, книготорговцев, изготовителей бумаги, аптекарей, где работают на себя, и всегда висит над головой топор банкротства, есть жертвенная ответственность за бизнес.

Неужели все зря? Было жаль того цельного чувства, что подсекала безответственность работников. Я чувствовал себя, как дядя Ваня в чеховской пьесе, вдруг осознавший, что вся его жизнь оказалась никчемной. Неопределимое зло в лице профессора Серебрякова победило.

Наверно, кажусь им брюзгой из-за того, что ношу в себе ответственность за общее дело. Тону в безрадостном напряжении тех энергий, что сам сотворил. Нельзя быть целиком погруженным в дело! Иначе разлюбишь людей. Заставлять работать – значит отнимать свободу.

Счастливы творцы-одиночки, которые сами в себе носят коллектив. Он подчиняется во всем – мозг пытается проникнуть в мерцающую истину, чувство возносит туда же, перо или компьютер преодолевает сопротивление сознания и угасание чувства. И в этой слаженной работе преодоления нет того, что озлобляет душу.

Моя маленькая власть не дала никому исцеления. Такие отношения должны быть разрушены. Где исчезает любовь – там нет и желания работать. Это главная проблема в смене эпох – ее неразрешимость. История без взаимной любви вертится в пустом круговороте.

Где мой залив родины, и утес, с которого видел безграничный океан? Увы, нужно остановиться и принять реальность, как она есть. Прав Теодорих – сразу становится легче.

Я был на грани болезни. Одуванчик-Летописец елейно-осуждающе говорил:

– Ужасен е дух зла, кто борется за справедливое дело. Отвори слоеве сердца – там неисчерпаемость.

Хотел бы я увидеть, как на моем месте его будут побивать камнями соратники, ежечасно устраивающие скрытую забастовку.

Видимо, все дело в нетерпении опережать события. Таков принцип всех революций. Временная эйфория с переходом в еще худшее разочарование. Но что будет с тем, чему отдавал все силы?

24

И только встречи с Аспазией растапливали бесчувственную стену внутри. Все становилось ясно, и сразу наступало успокоение. Ее гордая женственность, влекущая особенно восхитительной независимостью отдаться без оглядки или отвернуться без надежды, ее грудной голос с широким диапазоном певицы, в котором есть все безгранично женское, что вызывает забытый трепет в мужчине, снова возвращал чувство влюбленности, расположенности и сострадания к человеческим существам. Я уже не мог представить, что она недавно была недоступной, когда смотрел с восхищением на сцену. Она была явлением чего-то родного, своего.

Аспазия жила в городе, своем тереме, и приезжала ко мне в отстроенную вновь усадьбу Экополиса. У нее была будуарная обстановка актрисы, у меня аскетическая комната без излишеств. В моем постоянном напряжении мысли комната виделась смутно, где роскошь не имела значения.

Мы гуляли в садах Академии, где цвела бесконечная жизнь: жасмин призывал в свою благоухающую страну; в глубине цветов сирени застывали звездные скопления галактик; яблони наливали свои жесткие зеленые яблочки соком солнечного света; гортензия щедро разваливала во все стороны белые гроздья-дары; море циний говорило о цветном блаженстве мусульманского рая.

Она любовалась каждым зеленым листочком, каждой травинкой или цветком. Природа вызывала в ней грусть. Я же, как Иван Карамазов, безжалостно разрушал ее иллюзии: чудесный зеленый и другие цвета природы подчиняются одним и тем же законам отражения, преломления, рассеяния. Растения кажутся нам зелеными от большого количества мельчайших хлорофилловых зерен, расположенных в клетках листьев и стеблей, а сама природа – серый скелет, видный в ультрафиолетовом свете. Так видят растения животные.

– Ты смотришь утилитарно!

– Нет, я смотрю из науки будущего. Природа вызывает тоску бесконечно отвлеченным от человеческих переживаний мистическим миром. Пока не возникает дивная мысль о тонких превращениях в ней энергий космоса. Как и в нас. Это не отменяет чуда, а рождает другое.

Мне хотелось совсем не этого. Ум женщины меньше интересует мужчину, чем ее тело.

– А вот еще спасительная истина. Все живое на земле, на экзопланетах, во всей вселенной, даже какой-нибудь шишковатый краб, вцепившийся в самку, волочащую его на себе, – испытывает одно и то же наслаждение – в сексе, неукротимом порыве природы продлевать себя.

И обнимал ее.

С ней меня обычно тянуло в опасную бездну откровений. Мы спорили с ней, и острота противоречий углубляла до опасного края нашу привязанность.

– Переживания зрителем боли, отчаяния и счастья, на чем зиждется театр, не дает результата, – начинал я. – Мир еще ни разу не исправлялся.

Аспазия гордо выпрямлялась.

– Чем еще можно пронять зрителя? Как достичь глубины его совести?

Почему мне это чуждо? Я не верю, что мимолетным переживанием можно пронять человека так, что в нем откроется бездна сострадания к людям. И сам не способен к такому подвижничеству, то есть отдаче себя другим. Аспазия же была из тех, кто бросается решать чужие проблемы, не останавливая себя вопросом «зачем мне это нужно». Этого я лишен. Нет, я расположен к людям, люблю в них неведомые возможности, но ощущаю бесполезность моей помощи.

– Но в зрителе же ничего не происходит! У него падает сердце от переживаний, но как только он выходит из зрелища, они исчезают, и все становится той же скукой существования.

– Как можешь увидеть то, что в нем откладывается? Ты что, заранее все знаешь?

– Вижу, что они перенимают лишь внешнюю сторону делания добра, внушенные зрелищем или церковной службой. Делаются добренькими, пока их не касается.

– А хотя бы и так.

– Это закрывает подлинную сущность человека – процесс самопознания, открытие новых горизонтов во вселенной. Гомерова «Одиссея» – путь человека по неведомым областям мироздания.

– Это сопротивление року! Так будет всегда.

Мне было жалко ее.

– Ты застряла в сопротивлении року. Путь человечества шире и дальше – от Священного Пня и Христа до путешествия на звезды.

В конце концов, мы занимаемся одним и тем же. Я обнимал ее, ломая пышущее благородным гневом женское сопротивление.

– Может быть, ты права, – ловил ее ускользающие губы. – Кто знает…

– Нет, ты не веришь в гунна! – отбивалась она.

Мне удавалось поцеловать ее.

– Будем считать, что рок – ступень в развитии цивилизации.

Женщина – это клубок темной привязанности, в желании еще чего-то невозможного, отчего раздражается имеющимся, и страшится его потерять.

* * *

Мы по-прежнему спорили с Эдиком, он всегда оспаривал мои сомнения.

– Выдавить из себя раба человек может только сам, – говорил он. – Ты же сам об этом талдычишь. Нужно только дать ему знания.

– Нужна еще энергия самопознания, – парировал я. – Откуда ее возьмешь?

– Она рождается в нем самом. От вспыхнувшего желания свободы жить. Я верю в наш народ. Он вырвется из сковавших догматов мысли, выработанной гуннами.

– Ты всегда будешь в меньшинстве. Потому что девять десятых населения Острова не способно выйти из догматов. В догматах хорошо – тепло и спокойно.

Эдик витал в облаках, где, считал, не может заболеть.

– Можно избежать болезней и страдания, когда душа в полете. Надо жить в обители Бога.

– Ты счастливчик, гений, – восхищался я. – Но без труда самопознания – у тебя легкое дыхание. Я вот посидел в темнице, и все стало тяжелым.

О потере Ильдики я не мог говорить. Эдик отмахивался:

– У меня есть еще возможность стать гением – посидеть. Ведь все великие люди в твоем мире, как ты говоришь, сидели.

В пылу спора он переходил на стихи, и начинал завывать:

Я оттуда – из темных томящих просторов,

Из которых белые церкви взошли,

Золотыми шпилями новых настроев,

Что сейчас всемирный свет разнесли.

Я мрачно отвечал стихами, которые вышли из меня, когда сидел в смертной камере:

Схоронено мое горе,

Как Атлантида, на дно,

В глубины любви, которой

Достичь никому не дано.

Это была «битва акынов». Он негодовал:

Огромный день мой раздувает горны

Каких-то новых сил – я сумерками их,

И светел дух в инерции покорной

Обычных дел, чей груз переносим.

Его лицо, запрокинутая голова с вьющимися волосами взбадривала меня, и я снова превращался в прежнего, кого Эдик любил. И отвечал:

Я загнан в тупики – то ль моего старенья,

То ль отрезвленья, что земля – гола.

Как мутен смысл всеобщего старанья,

И зрелость – веры прежние смела.

Эдик жил где-то в эпохе Ренессанса, и не чувствовал моей постмодернистской тревоги.

25

Нас замучили проверками комиссии парламента.

Скоро обнаружилось, что в парламенте восседали представители охлоса – агрессивного большинства, оторванные от прежнего тяжелого труда своих сородичей, не желавшие больше возвращаться в провинции, где размахивая самострелами захватывали местечковую власть от имени государства. То есть, большинство состояло из «новых гуннов». Парламент обрел большую силу, подчинил себе военные отряды «новых гуннов», еще больше ограничивая власть шаньюя.

Странно, население выбрало в парламент самых честных, в непорочной одежде благородства и доброты, не способных сомневаться, а там оказались самые шустрые, наводящие на мысли о воровстве.

Может быть, такое происходит с древних времен, когда самые ловкие применяли выборы для того, чтобы основная темная масса избирателей, не поднимая глаз от сохи и не видя небо, могла выбирать из себя самых активных, кого предложит власть, и тут же избранники удивительно наглели. Я вспомнил узкоглазого клерка в Органе предсказаний, который заменил ушедшего в отпуск начальника, и сразу затерроризировал весь Орган, а по приходе начальника снова стал незаметным и услужливым, как все.

Нагрянула очередная уверенная в себе комиссия парламента.

Мне преградил путь председатель комиссии – знакомый тумбообразный атаман, обнаружив бессмертную повадку автодорожного бандита. На его халате по-прежнему блестели медальки, самостийно выданные «Движением новых гуннов».

После его нахрапа в суде и на «позоре» я воспринимал его болезненно. Мы поговорили почти дружелюбно.

– Аз различил ти още тогава, когато дошел до нас от океана подкапывать наши основы.

Я изобразил удивление.

– Подрывал основы не я, а вулкан Колоссео. Но вы устояли и перед природой.

Атаман поворотил свою бычью шею, почти добродушно.

– Все, което ние построили – твердое состояние державы. Колко энергии израсходовано за избегание волнений в нашем бедном народе! Вие же правите всичко его унищожить.

– Хотите удержать Колоссео?

Я понимал его – облаченный властью, он в усилии навести порядок сжег в себе все, что мог любить. Не моя ли это проблема?

– Ние непотопляемы. Воскресаем от пепела, как феникс.

Никогда моя откровенность не была такой сладостной.

– И всегда вас ненавидят.

Глаза членов комиссии мерцали. Мне показалось, им было приятно, что его отбрили.

– А твоя-то утопия вечно губится.

Я молчал, не мог возразить ему. Он равнодушно отвернулся.

– Живи пока.

Я водил членов комиссии по Свободной зоне, по парку Академии, рассказывал о новинках в обучении школяров. Они что-то записывали, их внимательная учтивость была зловещей.

26

Безумная правда вторжения Академии Ильдики в забитые травяным существованием неповоротливые мозги населения, не похожей на все, чему учились гунны, была предметом споров в развлекательных средствах массовой информации.

Только среди слушателей Академии я чувствовал себя в безопасности, они не считали своего Учителя демоном, привыкли к чудачествам сказочника и не боялись.

Несмотря на наши беды, число слушателей Академии пополнилось. Это закончившие бурсы недоросли, в основном отпрыски жителей Свободной зоны. Есть и землячество гиксосов, заинтересованных в новых формах обучения. С помощью денег нашего покровителя Либерала удалось построить им общежитие.

Их имена притягивают какой-то магической силой, – сразу вспоминаются древние мифы, легенды и предания. Гуннар, Гурдерикс, Гундобан, Заберган, Ольдеганд, Ругилла, и явно славянские Владимứр, Мстислав, Остромысл, Солнцедар. Видно, родители верили в их прекрасную судьбу, обозначая именем свои самые интимные надежды. Это явно видно по славянским именам, и по другим, – если вы найдете перевод значения, убедитесь, что это так. Странно, но судьба, выраженная в их именах, часто исполнялась. Корни имен знает смиренный Летописец, знток бранного языка. Кстати, его самого зовут Гундульф – в переводе что-то вроде «битва волка».

Слушатели (по-местному всех обучающихся зовут «школярами» или «слухачами») – это толпа брутальных волосатых личностей, в которых постоянно играет адреналин, режущие матерную правду, любители наслаждений, замешанных на могучем влечении к тугрикам, ставшем духовным состоянием. Засевшие с детства представления наглухо закрывали подлинные состояния сознания, если таковые были. Поражало буйство их жизненной силы, как в первые дни рождения планеты. Они могли зарезать, или полюбить до самозабвения. То и дело затевали драки, нередко используя короткие шпаги, висевшие у всех на поясе. На уроках рисования они не терпели овалы, и рисовали только углы.

Отдельной группой держались эмансипированные крашеные девицы, ожидающие чего-то. У большинства в глазах я видел волнующую близость с мужчинами, замужество и тревожное состояние предстоящей участи женщин – родов, и гордую недоступность для мужского мира существ, прилетевших из нежных эмпирей. Это контингент Аспазии.

Могла ли у таких зародиться страсть к познанию?

Наладилась учеба в подготовительной бурсе при Академии. Там набралось достаточно юных оборванцев, неохотно отпущенных рыбаками – подкормиться.

Мозги у маленьких гуннов были как у наших, современных детей (хотя их спартанское детство заканчивалось в 12 лет), потому что быстро впитывали те достижения духа, которые им давали. Могу поклясться, их представления становились непохожими на средневековые. Как же быстро можно переделать живое существо, помещенное в иную, высшую среду! Правда, гуннская матерная правда способна усваиваться быстрее.

Однако они на первом же занятии стали палить в меня кусочками хлебного мякиша из тростниковых трубочек, которые у всех бурсаков были в карманах. Меня, смахивающего с лица тесто, подмывало взять ремень. А лучше, поставить на учительский стол пулемет. Наверно, я был бездарным учителем.

Но с ними было проще. Я вспомнил мою бедную умершую трехлетнюю дочку, которая делала пальчиками с ай-падом все, что нужно. Ребенок каким-то образом понимает то, что сложно для взрослых, мгновенно вникает в хитроумные задумки изобретателей «планшета», то есть более приближен ко всему новому.

В моих сказках о будущем они находили что-то, что воспринималось как естественное. Когда я вдохновенно рассказывал детям о будущем, они не то что верили, а как будто знали то, что знаю я. В них рождалась новая культура, неизвестная гуннам.

После пожара остались прежние преподаватели, профессóре, как их называли, – лучшие академические умы на Острове. Они впервые у нас получали жалованье, из средств покровителя Либерала и оплаты учебы богатыми прогрессивными родителями учеников.

Летописец, профессóре по бранным словам, не оставивший нас в горчайшие дни после пожара, исправлял язык юных матершинников, выразителей непосредственной правды с помощью мата, увлекал образностью самовитого гуннского слова, читал лекции по средневековью. Ученые монахи из бывшей обители старца Прокла читали лекции по основам христианского гуманизма, физическому и химическому устройству божественного мира, и латыни – прародительнице языков.

Эдекон учил творческому труду на практике, в садах Академии. Хотел внушить школярам благоговение перед великим замыслом Экополиса, читал стихи, которые, впрочем, радостно отложив лопаты и топоры, слушали завороженно.

Аспазия беседовала об искусстве. В сознании не должны застревать случайные убеждения, они должны выходить из души, мучительно выстраивающей систему мировоззрения. Это она позаимствовала у меня и незаметно присвоила.

Ее театр продолжал погружение наивных душ в ужасы рока, и внушал стойкость в его сжимающих челюстях. Появилась и новая трагедия. Ее смысл был уже направлен на иное – поиски себя, то есть открытие в себе близости и доверия к миру, способных не только защитить, но и сделать счастливым.

Я считался главным профессóре философии и астрономии, предсказателем-футурологом, хотя на моей родине, учась в школе и институте, из-за рассеянности все запоминал поверхностно. Мои беседы были о будущем, футурологии.

Несмотря на мои предчувствия, мы не думали о том, что нам грозит, и безоглядно продолжали ломать каноны преподавания. Престижным считался русский и латинский языки. Мы простодушно отбросили сам принцип обучения – обезьяньего заучивания канонов – текстов Аристотеля, Аверроуса и других, на которых зациклилась церковь, формул и текстов разных дисциплин, что неизменно вело на дорогу зубрежки и страха палочного контроля в виде экзаменов. Убрали ординарное (обязательное) образование, заменив его на экстраординарное (необязательное).

Не использовались существующие учебники – зачем? Особенно история. Люди пишут ее, чтобы повторять те же ошибки, потому что история всегда ангажирована. Нельзя создать единый учебник в средневековом обществе, где действуют одни вожди и полководцы, занятые вытаскиванием друг из-под друга лакомых кусков, манящих богатствами и возможностью влияния. Для меня та история правильна, которая улавливает боль рождения новой эпохи, ясно открывающейся при взгляде из космоса. Мы создавали историю семей слушателей, которая складывалась в некую правдивую историю гуннов.

Студенты не изучали какие-то определенные науки. Мы решили обучать не «семи свободным искусствам»: грамматике, риторике, диалектике (умению мыслить), музыке, арифметике, геометрии, астрономии, философии натуральной, моральной и метафизической. Учили с помощью этих искусств. То есть, предметы оставались, но синтезировались в одну проблему: «Кто – здесь?», «Зачем – мы?», «Куда мы идем?».

Я понимал обучение так: оно состоит в переходе за горизонт привычных представлений, за ними уже нет ни отдельных дисциплин, ни кропотливого заучивания, а только творческий поиск, горькие провалы или радости открытий. Тогда все направления науки и культуры будут освоены семимильными скачками.

Вот только как открыть фонтан в беспривязных юнцах?

Основным был диспут, где применялся не привычный метод доказательств pro et contra, sic et non (за и против, да и нет), а метод, так сказать, озарения. Чтобы достигнуть прозрения, применялись разнообразные «уловки» для вхождения в суть проблем. Забывались различия между магистрами и школярами, искали истину вместе.

Экзамен был только устный, для определения достигнутого духовного уровня студента, не цепляющегося намертво за букву в страхе наказания.

Принцип диспутов и бесед в рощах Академии имел исторический шанс. Такой вид обучения был знаком со времен Платона, еще не так давно система свободных диспутов существовала в обучении гуннов. Споры сопровождались криками до хрипоты, пинками и кулачными драками, до ненависти противоборствующих сторон, и даже преподаватели могли получить по морде. При этом над головой густел черный дым матерной правды. Так, что мы были в струе их преподавания, правда, древнего, еще не вытесненного рамками государственной идеологии.

Учение облегчалось тем, что у наших школяров не было никаких убеждений. Наиболее благоприятное состояние их мозга – постоянный отдых. Утомительное это занятие – настоящая работа мысли, напряженно думать над сложным текстом, из которого возникают догадки и озарения. В общежитии они распевали студенческую песенку, которую перевел Летописец:

Сладко нам безумие!

Гадко нам учение!

Юность без раздумия

Рвется к развлечению!

Быстро жизнь уносится,

Предана учению!

Молодое просится

Сердце к развлечению!

Правда, были старательные – смиренные зубрилы, держащиеся в стороне от слишком рискованной компании.

Глядя на безумных школяров, я понял, почему неискоренима палочная система обучения и экзаменов наподобие ЕГЭ в моем мире. В истории не было другого способа добиться результата, кроме порки. Ибо чертова природа не дала сознанию дара изначальной ясности и энергии познания. Неужели это неизбежно – традиция учить, идущая еще с древних времен Рима, средневековых зубрежек или китайских «чиновничьих экзаменов»? С натаскиванием на запоминание ненужных дат и биографий героев истории. С воспитанием лжецов и халявщиков, пользующихся шпаргалками. Не могут зажечь в них факел! Чтобы дети сами кидались на знания, стремясь понять себя и мир. Настоящих учителей всегда не хватало в истории.

Для начала мы одели школяров в фирменную одежду Академии – бордовую куртку без рукавов, с поясом, куда крепилась шпага, белые лосины и туфли с загнутыми носами. На голове красовалась бордовая шапочка с пером и эмблемой утеса, нарисованной летящей кистью Ильдики. Они сразу стали гордиться своей формой.

Занятия в Академии происходили в отстроенном сарае-храме, где было светло от больших цветных окон, или в музее, изображавшем старинное городище, обнесенное острыми кольями, или на воздухе в рощах парка.

Здесь не было четкой границы между профессóре и учениками, которые тоже могли получить дипломы бакалавров и даже магистров.

Вначале споры были сумбурными. Ученики любили диспут «О чем угодно» (disputatio de quodlibet), выбирали темы: «Зачем застилать кровать, если можно просто набросить покрывало?», «Как получается, что упражнения (поединки и турниры) укрепляют физическую силу?», «Являются ли пришельцы ангелами или демонами?»

На последнее я отвечал:

– Посмотрите на меня – похож на демона?

– Няма. Но имаш волшебную коробочку для моментального разговора с всички сторонами света!

Я сразу брал задушевный тон в беседах с лохматыми слухачами, как бы в едином ощущении с ними.

– Вы, ведь, чего-то хотите? – спрашивал я их.

– Жить. Да буде сытыми. Да глядеть позоры. Любить момзелей.

– Хорошо, получили. А дальше? Мало быть сытыми.

– А защо дальше?

Действительно, зачем? Они еще целиком погружены в солнечный ток жизни, в вечно манящий океан, где поражает ржавый пароход, засевший на подземной скале, и на берегу волшебные дары – ребра остатков кораблей, и чудесные цветные камни гальки и ракушки.

Нужно ли возбуждать в чистых юношеских головах иные желания, дать ощутить новизну неведомых миров? Они и так в них есть. Только не новизна неведомых миров других людей, среди которых они готовы шпагой прокладывать свой путь.

Как зажечь интерес к познанию подлинного себя, найти в себе любопытство к «чужим», если этого никто не хочет, и даже недоумевает, зачем? Это все равно, что переплюнуть историю.

Гунн еще исторически не умел, или ленился вникать в смысл слипшихся пластов предания и веры. Они вросли в мозг, вот почему гунны так самоуверенны, находясь в состоянии знания истины. Им смешны отклонения от их знания, куда шагает история гуннов, или сострадание абстрактным «чужим». Зачем им это?

Я успел заметить, что у гуннов только еще пробивалась индивидуальная личность, правда, эгоистическая, которой способствовали торговля, купечество и ростовщичество. Вера в жестокого Господа Мира не позволяла выйти за пределы ритуала. Слишком страшно было ворошить его, идти поперек всеохватной веры. Ужас стать отщепенцем-богохульником, караемым костром или темницей. Доминирование теологии и языка преданий, эпистолярно-почтовый характер средств информации, слабое развитие связи «живых теней», – закрывали горизонт будущего. Они не знают того «информационного общества», в которое я не так давно был погружен, коллективных форм производства знания. Правда, я подозревал, в конце концов мое общество тоже возвращается к тому же состоянию «смерти автора», то есть личности.

Здесь гордятся историей гуннов, некогда захвативших полмира. Я вообще против восторгов перед историей. Ее же надо проклинать – она изуродовала и проредила народы беспрерывной борьбой, лишала их образования и самопознания! Что стоят слова Папы Григория 1: «Невежество – признак благочестия», оставившие лишь темные века. Заставила людей пробиваться через непреодолимые преграды, и это считается нормальным. Одни убытки! Страшные убытки! – говорил гробовщик в рассказе Чехова, везущий на дрогах в больницу умирающую жену, которую сам же и убил своим пьянством. Хотя, конечно, через всю историю искрит независимая ни от чего энергия – кипучей молодости, любви к женщине.

Как содрать со школяров пелену внушенного восторга перед «великой» историей предков? Слипшиеся пласты убеждений так же тяжелы, как неподъемный камень, но его можно сдвинуть, чтобы выйти из уютной платоновой пещеры.

Я хотел взрыва болота в мозгах, безвольно воспринимающих мир. Искал примеры, выламывающиеся из преданий. Ведь есть же наши сторонники, открывшие в себе свободу в вольном труде Экополиса. Эта свобода есть в каждом. Хотя энергия свободы у гуннов – одна из самых хилых, слабых энергий.

Вот начало – «пробный» разговор.

– Вообразите любимого человека, свою родину, и вот она – у сердца! – угроза их гибели. Тогда неизмеримо обостряется тревога и ответственность за них, и нет ничего дороже. Живое человеческое существо – единственное во вселенной, кто болеет от краткости жизни, способно дорожить чужой жизнью. С непреходящей болью ее утраты. Его утешает только беспрерывность инкарнаций, то есть новых и новых рождений, бессмертие человечества. Это и есть любовь к жизни, не позволяющая бить и резать ближнего. Конечно, в этом нет ничего легкого. Безоблачного счастья нет, но есть радость, что близкие еще рядом.

Они загадочно молчали.

– А защо трябва страдать? – спросил парень с разнонаправленными глазами. – Пусть то дойде, когда будем умирать. А сейчас защо мыслить за то?

Я не мог удержаться, и сбивался с задушевного тона. Неужели без порки не обойтись?

– Конечно, это здорово – по жеребячьи взбрыкивать оптимизмом и улюлюкать по указующему персту на врагов нации. Как это – ужаснуться от дерьма, и бежать от него? Увы, в этом дерьме вам пока уютно и тепло.

Все ржали, услышав знакомые бранные слова.

– Забыли, что мир уже однажды, в нашей прежней жизни рухнул, и унес треть населения? Ваших близких?

Тут они призадумались, вспомнив лишения и смерти. Один, самый продвинутый, спросил:

– Что вы можете предложить, кроме той свободы, которую мы имеем на наших дачах? Там открывается наша душа.

– А откуда у вас появляется там тоска?

– Есть такое, – согласился продвинутый. – Да, так откуда она появляется?

– Только из одного – отсутствия лифтов для самовыражения. То есть, когда птица в клетке, и ей не дают взлететь.

Я искал «уловки», как говорят буддисты, которыми могу разбудить боль за ближних и соплеменников, запертых в бедности и грязи отношений, найти свой путь. Подходил с другого боку. Новая «уловка» состояла в переносе взгляда в иные горизонты, где всякий гунн мог почувствовать в себе необыкновенный подъем. И закрепить его.

– Надо увидеть себя стоящим на серой холодной пыли бесконечно отрешенной Луны, где косо виден ужасающе одинокий горизонт на черном фоне космоса. Чувство безграничной новизны, где совсем иные душевные пространства, и только сияющий сапфир Земли не дает впасть в отчаяние.

Они удивлялись. Для них Луна не была тенью чего-то более великого и ослепительного. Она была ночной ясной печалью, на которую выли даже собаки.

Я рассказывал о чистом поколении последней у нас самой страшной в истории войны, когда вспыхнул такой порыв к свободе, что люди бросались на амбразуры врага, чтобы закрыть от пуль своих товарищей, своим израненным телом отвратили от родины зло в рогатых касках и с руками мясников с закатанными рукавами. Чистое поколение войны! Атлантида, которая исчезла. О том, куда девались многие солдаты-победители, увидевшие свободный мир, посаженные в лагеря своими же палачами, о чествовании один раз в День Победы нищих пенсионеров-победителей, я умолчал.

Рассказывал о последствиях того великого времени – порыве свободы, разлившейся по всей моей стране и выраженной в полузабытой романтической литературе шестидесятников (они говорили, что пишут не сами, а их пером водит кто-то свыше), который докатился до наших дней, и уже никогда не исчезнет. И о наших днях, где народности в трудные времена стараются кормить одна другую за счет своих бюджетов, деликатно разрешают носить паранджу, закрывающую лицо своих нацменьшинств изящного пола, ранее непримиримые идеологические политологи мирно беседуют на экране, интеллигентно подтрунивая друг над другом, не доходя до мордобоя. О чудесной атмосфере, где только всплескивают чистые брызги творчества.

Мои школяры слушали завороженно, как дети слушают сказку. Наверно, воскрешали память кочевников, невозможные зори и дым костров, в которых возникали иные миры.

«Уловки» из пережитого мной опыта не вызывали длительного интереса в слушателях, как что-то отвлеченное. Прилежные ученики просто заучивали услышанное, как принято в бурсах. А когда выходили, их мысли снова возвращались в безнадежные серые будни.

Но были совсем другие школяры. Один, самый продвинутый, Остромысл, привязался к нам с Эдиком, он любил поэзию, потому что догадывался, что только так можно по-настоящему выразить то, что чувствует в себе.

Скоро вокруг меня образовалась группа учеников, я бы сказал, предчувствующих будущее, в котором я жил.

27

После пожара в Свободной зоне нас пригласили во дворец шаньюя. Стража из «новых гуннов» провела нас в столовую.

Теодорих II, худенький, как пацан, встретил нас, вытираясь махровым полотенцем после утреннего купания в своем одиноком бассейне. Пригласил нас к завтраку.

Мы с Эдиком сели за длинный стол. Подали свежий творог и экологически чистый салат.

Казалось, он был рад видеть нас. Чистое чувство прежнего братства промелькнуло между нами.

– Восстановили ваш, как это… футурополис?

Мы были сдержанны. Обида на него оставалась, хотя чувствовали, что он негласно защищал нас от преследований. Бывают заблуждения в суждениях о людях.

– Обошлись без помощи власти, – сухо сказал Эдик.

Теодорих через стол положил свою ладонь на его руку.

– Ну, без помощи власти вас проглотят. Я рад, что вы не сдаетесь. Продолжайте. Может быть, что-то получится. Хотя стену не прошибешь.

– Так ли? – усмехнулся Эдик, снимая очки, отчего его лицо сделалось беззащитным.

– Да, буду рад, если вам удастся сдвинуть что-то в мозгах подданных. Я не могу изменить гуннов. Должно пройти несколько поколений. Народ – раб по натуре.

– А кто это насаждает?

– Это не я произвожу аресты. Не я приказываю судам делать только обвинительные приговоры. Это не я ввожу цензуру.

– Тогда кто же?

– Слишком ретивые чиновники парламента. Добились демократии, избрали самых наглых, лезут с ногами, мать твою… Ограничили монарха в правах, сковали по рукам и ногам. И – вся трусливая исполнительная рать. Прикажут, так они лоб расшибут. Трусость насаждает самоцензуру.

– А еще кто? – скривился Эдик. Теодорих помедлил – не хотелось говорить одно и то же.

– Вы! Своим идеализмом, нетерпимостью, призывами к хаосу. Вы представляете себя праведной стороной. А кто вознес вас на это место? Вы – сами себя. О насилии власти, закрепощении обычно говорят те политики, кому позволено все. Сами закрепощенные молчат, видимо, сомневаясь. Что вы знаете об управлении таким монстром, как государство? У вас же нет опыта. Дилетанты!

– Значит, ты порвал с нами? – спросил Эдик.

Теодорих вздохнул.

– Ты хочешь, чтобы я восстал против той власти, которую представляю? Хотелось бы начать снова, но поезд мой ушел.

– Мы же привели тебя к власти!

Он усмехнулся.

– Как говорил Прометей устами прекрасной Аспазии: «Болезнь такая, видно, всем правителям присуща – никогда не доверять друзьям».

Во мне пропало мелькнувшее сочувствие понимания.

– Изменять гуннов не нужно, – сказал я. – Они сами изменятся, если дать им свободу.

– Это все твои сказки о пропавшей родине! – озлился он, хотя знал о прилетевшей «тарелке».

– Никто не знает, какие залежи достоинства и надежды таит в себе человек.

– И какой бунт, как ты же повторяешь, бессмысленный и беспощадный, сметет нас в хаос. Гунн несет в себе анархию. Только Общественный договор держит его в узде.

Эдик произнес вдохновенным тоном:

– Человек таит в себе безграничный океан, в котором мы еще не раскрыли миллионную долю загадок.

Теодорих разозлился.

– Откуда это вам известно? Я столкнулся с этим «безграничным океаном» лицом к лицу. Сначала подмывало организовать публичные казни этих пройдох. Теперь понял – бесполезно. Лучше оставить, как есть. Черт с ними, когда-нибудь они станут лучше, и надо делать то, что возможно. И сразу полегчало.

Мы слегка удивились: неужели изменится политика? Он теперь мыслил борьбой под ковром. В тон ему я попросил:

– Парламент или «новые гунны» что-то готовят против нас. Просим защиты. Наша Академия Ильдики растит новых людей. Они выдавливают рабов из себя, а не из других. Это единственный путь изменения гуннской натуры. Мы верим в это, и просим поддержки.

Тедорих насторожился. Эдик уточнил:

– И просим привилегий для Академии. Освободить от податей.

– Я слежу за вами, – поднимаясь, бодро сказал Теодорих. – Обещаю помощь.

Мы встали, не притронувшись к еде.

* * *

Мне удалось снова побывать в стране гиксосов, где мы были счастливы с Ильдикой. После переезда на новый остров границы наших стран были забыты в суматохе обустройства, и поездки за границу не возбранялись.

Театр Аспазии гастролировал по стране. Я боялся возвращения прежних чувств. Но там, на новом месте все было по-другому.

Нас встретили восторженно, как старых знакомых. О театре Аспазии знали как о лучшем в их мире. Не говоря уже обо мне – я был чем-то вроде вести, как бы у нас сказали, «американской мечты». Мы прокладывали новый путь из гуннского варварства, которым шли и они.

Здесь нас впервые отпустила тревога на сердце, когда не знаешь, что с тобой произойдет. Действительно, приехали в страну свободы.

Нас встретил сам Сар, слегка полинявший худощавый старик в седым парике, и так же безденежный.

– Мы понесли большие потери, чем вы, – сказал он. – Но подъем экономики у нас фантастический. А ваша Академия – превзошла наши учебные заведения, преподающие хрематистику. Это же полная свобода самовыражения!

Мы нашли разительные перемены. Власть укрепила Общественный договор, народ чувствовал его всеми сопротивляющимися фибрами души, и отвечал соответственно. Несмотря на сильное лобби против ограничения свободы, впервые здесь установлен новый институт – суд. Перестали убивать друг друга безнаказанно. Стрельба в магазинах и на площадях теперь каралась, но сравнительно мягко. Не сожжением, или пожизненно, а ограниченно временем – дают 50, 75 и более лет темницы, самое суровое – 150 лет. Но главным документом все равно оставался деловой контракт, который свято соблюдался.

Там пошли по пути полной свободы. Индивидуализм здесь принял вид бездомности. Множество свободных купцов, фрилансеров и менестрелей, нищих, не имеющих дома, шлялись по улицам, как птички клюя, где придется. Многие ушли в леса, чтобы освободиться от пут цивилизации. Резко увеличились трудности выживания, но также резко сократились расходы на дорогостоящие излишества, всучиваемые цивилизацией за большие кредиты. Но казалось, все радовались своей независимости. Система благотворительности, освобожденная от налогов, была развита широко, никто не умирал с голоду или холоду.

На зрелище театра Аспазии, на главной арене, пришло, наверно, почти все население. Возлежа в своих хламидах на каменных скамьях амфитеатра, они смотрели неизвестную им пьесу «Освобожденный Прометей», и противостояние героя року (очевидно, главная идея в развитии человечества) вызывало неизменный восторг. Аспазия внесла в характер Прометея жажду самопознания и муки преодоления сна разума, не присущего его эпохе. Это не понравилось беспривязным гиксосам, и они по обыкновению немедленно стали выражать свое недовольство топаньем ногами и стрельбой в воздух.

28

В «Александрийской библиотеке» дорогого старца Прокла, которую я вывез из погибшего Острова в наше новое обиталище, были книги гуманистов, которые вели на одну дорогу, когда народы, распри позабыв, в великую семью соединятся. Почему-то история оставила только эти книги, остальные, не зовущие, остались в тени памяти или исчезли. Наверно, это говорит о единственно верном направлении. Теперь слухачи Академии учились по ним.

Вначале беседы проходили в учебном парке Академии, в окружении большой толпы любопытствующих, в том числе не из студентов, одетых в бедные стеганые халаты. Они выражали энергичный характер эпохи, с кинжалами за поясом, уверенные в собственной молодости и вечной жизни, с неукротимым стремлением обладать куртуазными «момзелями» и славой.

Мы шествовали по дорожкам парка. Я задал вольную тему: «Кто – мы? Что такое человек?»

Угрюмый Мстислав сказал:

– Если верить Священной книге, то кусок глины. Или всего лишь эксперимент высшего разума.

Он рос в нищей избе, и привык видеть мир чужим и равнодушным.

Обеспеченный Владимứр уверенно добавил:

– Звено в пищевой цепочке, считающий себя на ее вершине.

Красавец Мундюх, из молодежной тусовки, с усиками мушкетера и фирменной бордовой шапочке с пером, оглядывая свои туфли с лихо заломленными носами, мечтательно произнес:

– Существо, которое достойно любви. Желающее блаженства для себя.

Аспарух, Васих, Курсих и Крека повторяли то, чему учили:

– Разумное создание, които Бог е создал за продолжение живота на земле.

Циник Дуло сказал:

– Это ни зло, но и ни добро. Всего лишь животное, которое умеет размышлять и думать.

Остромысл, самый умный, поправил всех:

– Человек – это живая энергия, стремящаяся к равновесию.

Он стремился увидеть целое, и чувствовал неполноту ответов, вне системы.

Я резюмировал:

– Вы не можете оторваться от общепринятых мнений и предания, припав к его сосцам. Истина лежит под ворохом ваших залежалых мыслей.

Они останавливались, окружая меня. Я чувствовал себя демиургом. И излагал им то, что дилетантски обрел в моем будущем, но для них это было откровением.

– Гунн, как и всякое социальное животное, хранит в себе древние инстинкты дикарей – силы и слабости. Сила гордо становится на грудь поверженного чужака, а слабость смиренно ложится под более сильного, поднимая лапы. Вы крутитесь в этих инстинктах, и только общественный договор не дает вам развернуться. Но есть главный инстинкт, который объединяет человечество.

Все смыкались вокруг меня.

– Это инстинкт родства, близости между людьми. Сотворение родины всех. Наши ученые выяснили, что род человеческий произошел от одной праматери, которую назвали Ева.

– Как это? – разочарованно засмеялся Дуло. – Чтобы все были родные? У нас разные предки.

– Куда ни глянь, везде в истории – бегство в уютные объятия вселенского родства. Вера в вашего Священного Пня, Господа Мира или в Нечто Упорядочивающее Мир, – это вера в достижение дома обетованного – Эдема.

– Ну, это так, – согласился Мстислав. – Но куда бегут богатые?

– Туда же, что и все, – убеждал я. – Отчего вы любите? Своих родителей, свои семьи, девочек? Попробуйте представить, что потеряли их. Что тогда будет?

– Бездомность! – догадался Остромысл.

– Да! – воодушевился я. – Бездомность в христианстве – это выпадения из рая. Это то, что называют страданием, желанием повеситься. Конечно, те, кто способны страдать. У кого главный инстинкт не исчез в ожиревших душах

Все посмотрели на Владимứра и Мстислава. Те заволновались.

– Это еще зачем?

– Стремление любить – инстинкт любого живого существа, – продолжал я. Это есть и у зверей. Но осознанность ужаса оставленности – черта человека. Обычно, жалуются на одиночество. Но не говорят, что оттуда выплескивается любовь. Как любящие не говорят о причинах любви. Было бы странно, если вместо слов любви вы бы начали говорить о природе этого чувства.

Я вспомнил свое детство. Может быть, ищу дом, а не какие-то божественные высоты. Я родился с этим инстинктом на краю земли, рядом со страной Ямато. Мой отец пережил послевоенный голод и застывшее равнодушие выживания вокруг, на окраине, застроенной лагерями. То есть, в состоянии отпадения от божественного рая. Может быть, мое детство было изолировано, как розы в саду всесильного коменданта концлагеря. Как же вам объяснить небывалую музыку той земли, где у яблонь «райских» стоял?

Отец хотел, чтобы я жил лучше него, и поэтому неторопливо сдваивал жесткий ремень и, просунув мою голову между родных колен, неумолимых, как у Бога Гневающегося, выбивал мою лень к учебной муштре на моей дергающейся голой попе. Так своеобразно он выражал любовь к детям. Поэтому бессловесную мать я воспринимал со стороны, она, пригорюнившись, бесполезно жалела меня. Я убегал, однажды оказался в детдоме. И во мне был ужас – детской раны, когда боль сиротства в нас скулит. Но всегда был связан с миром ранним первозданной родины – семьи. И возвращался. Но к семье подлинной, куда хотелось бы вернуться навсегда. Этого не объяснить.

Галдящие школяры ждали.

– В детстве я уходил на утесы, чтобы видеть сияние залива, – объяснял на примерах, зная, что они не любят скучные философские пассажи. – И они стали родным домом. Как писал в «Собрании песка и камней» в XIII веке буддийский мыслитель страны Ямато Итиеу, назвавшийся Мудзю – Бесприютный: «Когда человек уходит из семьи… довольствуется лишь тремя одеялами и одной чашкой, – тогда для него вся земля между четырех морей становится родным домом. Просторен и велик его дом! Как раз у бездомного дом есть, а был у него дом – вот тогда-то он был бездомным».

Школяры шумно приветствовали этот тезис. Готовы были тут же пуститься по миру на крыше вагона.

Я вспомнил, как совсем ушел из дома, поступив в институт. И тогда ощутил в себе мир. Это юность моя – неприкаянным уютом кафе, за потертым столиком гибельных ожиданий…

– Это не значит, что у меня не было дома. Инстинкт родины был во мне всегда. Я жил на моей родине, а не в реальности. Этот инстинкт бросал меня ко всему в мире, что доверчиво откликалось мне (правда, больше это был женский пол). Болезненно и остро переживал все то, что близко. Задыхался от счастья, когда обнаруживал в окружающем родное. В этом чувстве нет умиления от того, что ты хочешь делать добро, или эгоистического желания принадлежности любимого тебе. Это чистое приятие родного, кому могу сделать все, чтобы ему было хорошо. И в душе звучали стихи, хотя я не поэт. Здравствуй, гулкий вокзал, – откуда здесь запахи угля, с детства бездомного мне открывавшие мир? Наверно, это самый сильный древний инстинкт, о котором знал наш поэт Пушкин. Два чувства дивно близки нам, в них сердце обретает пищу – любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам. Это не о конкретных безалаберных родителях, взбалмошной матери, бившей его по рукам, и глупых гувернерах. Это – о той родине, на чьем пепелище он мог бы успокоиться. Где можно быть и циником, и ловеласом, и низким, но не так, как вы. «Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал, и мерзок – не так, как вы – иначе…».

– Да, мы догадываемся, о чем вы, – сказал любвеобильный Мундюх. – Это киски. В них сердце обретает пищу.

– Кстати, о кисках, – перекричал я сильно возбудившуюся толпу. – Помните, читал вам Пушкина «Я помню чудное мгновенье – передо мной явилась ты?» Стихотворение, положенное на музыку. Это – не совсем о любви к киске. Поэт признался в письме к другу: пишешь мне о мадам Керн, которую с помощью божией я на днях…

Ликование было такое, что все замахали шпагами и даже в избытке эмоций устроили краткое фехтование. Признаться, и у меня это письмо тоже запечатлелось в мозгу.

– Наверно, творчество исходит из одиночества, истерзанности от постоянных сомнений, болезненности. В этом нет ничего здорового. Наш Чехов писал: «Я жил один и умру один». Это не к вам. Вы сумеете изловчиться и не остаться одни. Но как только поймаете кайф, будете с великими наравне. Но лишь божественный глагол до слуха чуткого коснется… Ведь, каждый знал мгновение, когда был велик. Когда предпочитают выражаться стихами.

Я польстил им, чтобы вызвать эмоции. Школяры одобрительно поаплодировали.

Донести мою мысль могла только поэзия. Я беспардонно использовал вдохновения великих соотечественников, и даже принес в жертву Есенина, раскрывая объятия роще Академии:

– Милые березовые чащи! Ты, земля! И вы, равнин пески! Перед этим сонмом уходящих я не в силах скрыть моей тоски. Особенно этого поэта любили зэки, сидевшие в темницах.

Мои слушатели замолчали. Видимо, что-то поняли. Как те самые зэки.

– Так что же такое бегство из бездомности? – вдруг спросил Владимứр. Я озадаченно продолжал:

– Значит, не поняли. Не инстинкт слабости и силы, не страх, а неприкаянность сводили людей друг с другом, чтобы спастись. Родство друг с другом, стремление к безграничной близости и доверию. Даже сама природа из сострадания бросает мужчину и женщину друг к другу, наградив наше слияние высшим физическим наслаждением. Прав шлягер: «А как на свете без любви прожить?»

Тут мои школяры снова оживились и зааплодировали.

– Инстинкт разума лишь способствует выявлению чудесного родства. Бегство из бездомности – оно вечно. Человек не может жить в одиночестве. Кому не знакомо чувство бездомности, тот находится по ту сторону добра и зла, не способен сострадать другому, его сочувствие – лицемерие. Кто доволен и остановился, тот перестал любить, омертвел. Равнодушие и здоровый идиотизм – это и есть нормальная жизнь, с крепкими нервами. И живешь до глубокой старости. Не то, что мучающийся творческими поисками очкарик – умирает молодым, и часто не естественной смертью. Потому всегда так хрупок человеческий мир.

– А что же тогда своеволие? – спросил Мундюх.

– Это все равно, что ломать свой дом. Путь обратно в одиночество.

– Вы говорите о свободе, – догадывался Остромысл.

– Свобода не может повредить дому, где нашел спасение.

– А наслаждения? – спросил красавец Мундюх. – Разве не в них заключается дом?

– Стремление к наслаждению? – посмотрел я на красавца Мундюха. – Это тоже спасительная встреча одиночеств, переходящая в сладостное облегчение, после которого снова бросает в новые наслаждения. Только здесь природная обязанность мужчины продлить род заменяется кратким наслаждением. Все в человеческом существе – это стремление к бесконечной общности. Игры в вашу любимую лапту, и все, что вываливается из зрелища живых теней, и жажда путешествий, открытий того неведомого, что за океаном.

– А что же тогда семья? Это же высшая близость.

– Любовь и семья – это зенит дома. Но никакая семья не спасает от одиночества. С увеличением семьи беспокойство не утихает. У нашего великого Льва Толстого, которого вам еще предстоит узнать, родилось тринадцать детей, но он хотел весь мир сделать близким.

– Тогда каково е страдание? – спросили Аспарух, Васих, Курсих и Крека. – Тех, които не получили нищо, вопреки жажде любви?

– Есть такие теории, попадающие пальцем в небо. Что жизнь – это страдание. Ибо родившись, мы стремимся к смерти. Нет, жизнь – это уход из страдания в то высшее исцеление, которое может прервать только катаклизм вселенной, подобный извержению природы, унесшей наше прежнее жилище. И то, если наше стремление к дому не преодолеет его, уносясь на дружественную планету благодаря своим технологиям.

– А смерть?

– Это мучительный конец отпадения от близких, на самом дне отставленности от всего человеческого. Правда, там достигается окончательное успокоение, которого вы не хотите.

Я вдруг вспомнил, что о «заброшенности» и «бездомности» человеческого существа, «стоящего в просвете бытия», писал философ Хайдеггер. Претило только вылезшая из него змея национализма, в котором он увидел спасение от безликости и усредненности.

Толпа посторонних редела, кто-то проворчал, уходя:

– Вижте, чужденец заявляет чето чудное. Бог ще накаже.

Я осознал: никто не хочет, чтобы ограничили его желание жить, как хочет.

И ощутил тщетность моих слов. Увы, наверно только умножаю недоброжелателей.

– Но где страна, где есть такая близость, выплескивающая поэзию? – спасал положение Остромысл.

Я ободрился.

– Есть такая страна!

Наверно, так чувствовал себя Ленин, бросивший в лицо буржуям, что есть такая партия.

– Это моя родина, откуда я прибыл. Там, после самой страшной в истории войны, люди вдруг ощутили в себе весь ужас разрушения дома. И этот ужас сделал людей другими, они вспомнили, что любят один другого, и создали новый Общественный договор, основанный на понятиях любви, а не законах и запретах, вернее, воровских понятиях. Там никогда не забывают о чувстве бездомности, особенно после открытий других планет в галактиках, когда, не найдя там братьев по разуму, человечество ощутило свое одиночество во вселенной. У вас это выражается в неопределенном томлении.

Видимо, совсем забыл свою родину, в памяти осталось только самое прекрасное.

– Ти сам скоро умре! – вдруг крикнул кто-то сзади. На него стали оглядываться. Это был тип с глазами, глядящими в разные стороны, в фуфайке и с плеткой за поясом.

– Новый гунн! – закричал Остромысл. – Что тебе здесь нужно? Пошел отсюда!

Он вынул шпагу и кинулся за ним. Тот мгновенно исчез.

Я снова увидел темную силу, что вздымала во мне гнев и ненависть, не оставляя места для ласкового пламени.

В следующих беседах вокруг меня собирались только самые любопытные последователи, во главе с Остромыслом. Даже вечером, после бесед они сопровождали меня везде гурьбой, со шпагами на боку и в бордовых шапочках с пером и эмблемой Академии. Наверно, охраняли, узнав об угрозах мне «новых гуннов».

На мои беседы заходили мыслители – профессóре Академии, но они тоже сомневались в методе.

– Удивительно говоришь, – смущались они. – У нас это не привьется. Такими уродились.

29

Неясная тревога влекла меня узнать настроение в обществе.

Единственной связью с «элитой» был Савел. Он уже тяготился организацией «позоров» для проектора движущихся теней, словно ощутил, так сказать, позорность этого низкого жанра. Хотя равнодушие к гуннам позволяло ему изгаляться над ними. Я упросил Эдика пойти со мной, он терпеть не мог гламурные тусовки.

Элита собралась на свой привычный вечер у Либерала, снова набиравшего вес в обществе. Его хоромы неистребимо обрастали современной роскошью и гламурными безделушками – признак нобиля. Может быть, уже превзошли прежний богатый терем.

Страсть обустраивать свое жилище и украшать себя свойствен всем эпохам. Но гунны, как дикари, завороженно глядя на цветные бусы, ярче и свежее захвачены внешней красотой интерьера теремов, драгоценных камней, пушистых мехов, затейливых вышивок, в моем же продвинутом мире все это ушло в глубину, ибо мозг заполнился напряженной мыслью.

Здесь уже сидели «прогрессивно мыслящие» представители различных «органов», и даже левые депутаты парламента. Я кивнул напряженному профессóре Летописцу и старому знакомому – купцу с круглым щетинистым лицом, выражавшем беспокойное самодовольство.

Ужинали в просторной столовой, по средневековому освещенной странным светом цветных окон в виде роз. Богатая посуда напоминала старинные сервизы, оставшиеся под пеплом вулкана на прежнем пепелище.

– Что это за неопознанный объект, с которым вы разговаривали? – спрашивал Либерал, привычно пробуя в бокале вино из его подвала. – Это нас всех потрясло, даже изменило сознание.

Они считали свой остров центром земли, и были поражены.

– Ничего особенного, – отвечал я. – Это наша геологическая экспедиция, впервые увидела Остров.

– Това, което она ищет? – встревожился щетинистый купец, финансирующий строительство дворцов для богатых.

– Вы же слышали – они не хотят вмешиваться в диковинный для них уклад жизни. Мы знаем анклавы первобытных племен, затерянных в океане, они живут своей жизнью, но их ценят, как своеобразную ветвь цивилизации. Тем более оценят вас.

– Те ще прилетят отнова?

– Может быть.

Кажется, они воспринимали это событие не так, как я. Наверно, как бабки, спешащие к храму святой Матроны, жаждущие чуда исцеления. Или как угрозу небесной кары их жестокого Господа Мира, однажды погубившего их прежний Остров.

– А что за ай..?

– Айфон. Средство мгновенной связи со всем земным шаром.

Я вытащил из-под халата гаджет. Он пошел по рукам. Они двигали пальцами экран во все стороны, поражаясь меняющимся цветным картинкам. Это было такое изумление, словно увидели изображения космонавта в шлеме и атомного взрыва, найденные в пещерах десять тысяч лет назад.

Купец остановил глаза на мне.

– Мыслишь, ние полюбим иноземних? Не е случая, че один народ не покорял друга. Може, вие демони, посланные унищожить нас.

– И унесут тебя в небесный корабль, – ядовито ощерился Савел. – Разделают, чтобы найти по черепу твое место в цепочке развития человекообразных.

Я не знал, как разворошить тьму их веры в сказки о духах и демонах.

– Может, вы и во мне видите злого демона?

– Не е така, – сказал кто-то.

Купец, опрокинув в рот бокал гунновки, поморщился и спросил:

– А все же, че вие изграждаете? То е чудовище, кое то убьет нас конкуренцией.

Хмуро молчавший Эдик вдруг сорвался:

– Мы хотим показать кусочек неба свободы! Чтобы было яснее, куда уже приводила гуннов Великая Лань. Строим фаланстер, в котором живут свободные люди.

Купец воззрился на него маленькими бегающими глазками.

– Не знам, какво ще буде, но аз имам поручения на дворцы и терема за краем града. Така че, изграждайте свой собственный футур… тьфу! и аз буду успешным.

Он теперь не был настроен непримиримо. Мы поспособствовали его успеху: у него появились заказы на дачные участки за городом – неприступные крепости свободы со стенами метровой толщины.

– А чему вы научаете в Академии? – спросил учтивый зловещий голос. Я узнал члена комиссии по контролю. – Некие диспуты. Школяры обыкновенно придерживаются ереси.

Летописец мягко возмутился.

– Там, гдето мечи предков пробили тропу, ние боремся резким словом, а там, гдето войны наскоро справляли кровавую тризну, боремся мирными учениями. Гдето лес ереси и греха протянул свои бодливые ветви, там нашим усилием вырастет кедр веры, устремивший свой верх к звездам.

Он знал русский, но принципиально говорил на своем самовитом языке.

– Аквинат? – чмокнул губами Либерал.

– Да, так научили великие святые.

Речь Летописца меня вдохновила. Хотелось, чтобы они, наконец, поняли все благородство нашей цели.

– Мы учим самопознанию, деланию себя. Только личность может изменять мир.

– Кто нуждается в гнилом човеке с очилами? – жестко спросил Купец. – В клозет его!

Эдик снял очки и приподнялся, наверно, приняв это на свой счет. Я дернул его за рукав.

Савел посмотрел на купца, как на дебила.

– Может быть, личность, как говорит мой друг, и ничего не может в истории, но зато он свободен уйти в природу и размышлять.

– Размышляющий лучше понимает предание, – скромно сказал Летописец.

Зря мы затеяли этот разговор. Толщу эпохи не пробьешь. Я плюнул на их средневековый уровень и стал говорить открыто:

– Буду говорить вашим языком. Человек отпал от Бога, и его цель – приблизиться к Нему, стать совершенным, как сказано в Священной книге вашего жестокого Господа Мира. Поражает вера в эту метафору реальности, предугадавшую путь человечества, еще не расшифрованную наукой! Реальность, пусть в виде мифа, осознана еще в древности. Религия проложила дорогу человечеству, по которой ему идти. К этому только еще подходит антропологическая философия будущего.

– Ну, и что? – спросил Либерал.

– Человек отпал от Бога, и застрял между божественной близостью и выпадением из Эдема. Гунны привыкли жить в этой серой полосе, уйдя из бездомности и не придя к божественной любви. Когда людей было мало, они жались друг к другу перед демонами-убийцами природы, а когда размножились – прижатые разбились на семьи, и между этими кланами началась борьба.

– Мой дом – моя крепость! – бросил мимоходом купец, разделывая пальцами курицу. Видно, эта поговорка была здесь еще свежей. Либерал снисходительно сказал:

– Достаточно установленной морали и этики, чтобы навести порядок и избегать насилия.

– Мораль и этика – установка разума, но в ауре божественной любви они исчезают. Или – все делается моралью и этикой.

– Бог е справедлив, – елейно сказал Летописец.

– Бог – это беспредельность. Человек должен был выдумать символ беспредельности. Метафора покрывает своей интуицией незнание глубинного устройства мироздания.

– Богохульство! – слышалось в разноголосице обедающих нобилей. – Бог – не е символ!

Я даже испугался отпора.

– Здесь есть веротерпимость – старики поклоняются Священному Пню, другие – дохристианскому жестокому Господу Мира или, как некоторые из вас – некоему Абсолюту, создавшему гармоничную вселенную. У нас же есть христианская религия. Я верю в Иисуса – гениального пророка, угадавшего нравственную тенденцию истории, правда, не в его инкарнацию.

– Но ти абсолютно отрицаешь веру! – удивился Летописец.

Я подумал.

– Чего ожидают простые бабки, толпясь в очереди во дворе храма, чтобы прикоснуться к Священному Пню? Непостижимого, чуда, которое вывалит им в подол исцеление. То есть, хотят того же, что и я. Куда зовет душа, чтобы исцелиться? С древности чувствовали – стать подобием божьим значит подняться до небес на невообразимой исцеляющей волне. Где исчезли бы все обозначения наших отношений: счастье, обида на несправедливость, негодование и т. п. И осталось бы чувство бесконечной новизны и безграничная близость мира, где рождаются музыка, стихи и другие творения мозга и рук. Только я вижу на месте Бога сияющий горизонт необъятной новизны, что дает надежду творить нечто небывалое, но не ищу там божьей помощи. Хочу того света, что блеснул мне в детстве, поразил на всю жизнь.

– Ага, ти веруешь в нашия Бога – Демиурга, който создал вселенную, кого не може да помыслить! – возвысил тонкий голосок Летописец. – Просто не веруешь в его всемогущество.

Я чувствовал, что не все потеряно.

– Выйти из дурного круговорота вражды всех ко всем можно только путем познания и совершенствования себя и мира, свойственного личности. Чтобы понять, что происходит, надо разобраться, что происходит внутри человека. Это попытка выйти из сна разума. Достижение озарения, гармонии мира – это выход мира из отпадения в Божественное совершенство.

– В этом – весь Будда, – наконец, высказался Савел.

Купец перестал есть.

– И вие учите этому… копаться в себе?

– Мы учим понимать мир.

Он обратился ко всем, бегая глазами.

– Там няма даже экзаменов. А необходимо – с розгами!

Я вспомнил отца, поровшего меня, зажав голову между колен. Что-то родное было в словах купца.

– Защо вие заблуждаетесь? – возбуждал себя Купец. – Такова ересь не е за нас. Только найдете на ваш задник приключения. И школяры – без розог разбегутся.

Либерал благодушно спросил Купца:

– Ты веришь, что есть свет и тьма?

– Веруем, что добро – това е строить. И всичко будет добре. Няма нищо другого.

Савел торжествующе сказал:

– Это и есть наш социальный проект – строить для богатых, которые дают больше денег, и драть три шкуры с бедных. А если кто не желает – пусть идет в ж…

Купец боялся ведущего «позоров» – мог высмеять в очередном зрелище живых теней. Как высмеял его мечту о белой яхте, о которой он по-детски простодушно рассказал на таком вечере. Как она унесет его в безграничные просторы наслаждений, тут же бесплатно исполняющихся, с девочками в каюте, с кем делал что хотел (фу! зачем трепался, – заныло, как зубная боль). Это видение заливало его другие мысли цветным туманом, так что терял контроль перед завистниками.

Уходя, Эдик, отплевываясь, спросил меня:

– С кем ты водишься?

– В них глубоко запрятано добро. Ты же говоришь: человек по природе добр.

Знающий состояние наших дел Савел говорил своим новым сочувственным тоном, похожим на иронию:

– Направься в мир покоя и радости и возродись там в цветке лотоса на сиденье из драгоценностей.

Наверно, пристрастие к даосизму было оправданием его безразличия к конвульсиям власти и оппозиции. Выбор, который он называл Путем Дао, отвечал его внутренней честности – он стремился туда, где комфортнее.

Я не говорил ему – на родине, на своем краю земли изучал «уловки» школы Тэндай в познании Дао.

– Это удобно – сидеть, ни о чем не жалея, не думая. Тот, кто изучает буддистскую Дхарму и не пробует применить ее в собственном подвижничестве, подобен бедняку, подсчитывающему чужие богатства. Так говорится в сутрах?

– Так! – удивился Савел. – И ты не чужд. Да, мне смешно, когда пытаются держать Бога за бороду. Права даосская формула: «Умерить блеск и уподобиться пыли».

– Но отшельники уходили от страдания в «исконную просветленность». Искали исцеления в духовных практиках. А ты развлекаешь чепухой гуннов, ржущих бездумно глядя в зрелище.

Савел принял агрессивную стойку, готовый к отпору, как у себя в студии.

– Ты сам говоришь: есть закономерность – во все века в народе от силы пять процентов открывателей новых горизонтов, а остальные – порвут за предание. Гунны целиком живут в корнях предания. Так всегда было. Все великие открыватели новых эпох – кончают на кресте. А не беги поперед батьки!

– Но в конце концов история идет по пути открывателей.

– Это когда еще будет!

Может быть, он в чем-то прав. Выпадение из эмоций – необходимо. В молодости мы хотим всего, веря, что взлетим на вершины, и восторженные толпы понесут нас на руках, осыпая цветами. Но старея, понимаем, что внешний мир нам не по зубам, и становимся бесстрастными и мудрыми, как учителя буддизма, чье подвижничество призывает к покою и ничегонеделанью. Дремотная Азия, опочившая на куполах, по-своему величава. Зачем же мне будить ее, она по-своему права. Может быть, и я хочу того же?

– Почему так сложилось? – раздражился я. – Что это за наваждение – ваше предание, где была только одна радость – глазеть на казнимого, где не было ни одного проблеска человеческого сочувствия? Вся ваша система – не для человека.

С Савела слетел весь налет даосизма.

– Да, гунны страдают, так же, как и ты. Может быть, не осознают этого. Ты называешь систему, которая держит народ в узде закона – бесчеловечной? Что можно предложить другое, кроме порядка? Без него «песьи головы», как ты зовешь «новых гуннов», совсем бы распоясались.

– Ты называешь порядком отсутствие настоящих выборов? Невозможность высказывать правду на твоем «позоре»? Неправедный суд, посадки свободно мыслящих? Попытки разогнать нашу Академию?

– Система вросла в сознание, как корни дерева. Ее не изменишь правдой на «позорах». Только скрутят тебя, а я этого не хочу.

Это была правда. Я неуверенно сказал:

– Я не учу гуннов – сам хочу понять.

– Они над тобой смеются. Слышал про себя матерные анекдоты?

– Они поймут. Только в том времени жить не придется ни мне, ни тебе. Может, ты и прав. Не жизни жаль с томительным дыханьем, что жизнь и смерть? А жаль того огня, что просиял над целым мирозданьем, и в ночь идет, и плачет, уходя.

Савел уставился в удивлении.

Я попытался стряхнуть с себя тяжесть от разговора, вспомнил о своих любимых и друзьях, которые меня вдохновляли – об Аспазии, Эдике, мыслителях – профессóре Академии. Нет, все не так плохо, ничего не пропало.

30

Моя любовь к погибшей Ильдике разгоралась от горечи вспыхивающей ревности к той ее жизни с другим, что была до меня. На Аспазию же я просто «положил глаз», как поживший и оценивший, что такое «родство душ», и никогда не возникало ревности к ее прошлому. Может быть, сердце пережило первую любовь.

Она по-хозяйски установила власть в моем доме. Пыталась привить мне любовь к вещам. Я оставался аскетом, и был экономным в трате сил, как сама природа, идущая наиболее оптимальным путем.

Она обставила мою комнату как альков. Привезла новую кровать, мебель, диван, повесила занавески, в лавках покупала всякие безделушки, правда, очень изящные. Она любила покупать: «Пусть будет». И нещадно меняла мое старое белье, несмотря на мои робкие возражения: «Это еще можно поносить».

Мы ссорились.

– Ты слишком мягок к шаньюю. И многое хочешь от бедных гуннов.

Женщины верят в любовь и готовы жертвовать собой ради близких. И не политичны. Они нападают на вождя из-за того, что он некрасив, с большим носом, узким лбом и маленькими холодными глазами, и не идут дальше бытовой болтовни, присваивая мнения близких по духу альфа-самцов.

– Все гораздо сложнее.

– Гунны не ленятся познавать себя. История грубо отказала им в поисках смысла, и от этого им так тяжела эта ноша. Они не знают смысла, и от этого бросаются на разные манки. Познавать – это тяжело, удается только немногим. Народ уже оправдан тем, что мужественно продолжает род, несмотря на угрозы со всех сторон. Он большую часть жизни вынужден жить в отключке от творческих процессов в мозгу. Высшее мужество жить – это самоутверждение, стремление к самосохранению. Надо помогать им, а не сомневаться, стоя в стороне.

– Ты же знаешь, я не против продолжения рода.

Она отстраняла меня обаятельным манерным движением руки.

– Но этого мало, – раздражался я. – Плодить себе подобных – это еще не все мужество жить. Говорю о другом органе, который должен думать, и своим умом.

– Ты не любишь мой народ, – повторяла она.

Откуда здесь появилось народничество?

– А ты не твой народ? Я люблю его в лице тебя.

– И заклинен на себе. Иссушил себя поисками родины. И к гуннам не пристал.

– У меня была черная полоса. Сейчас – светлая. Это ты. Вижу всю твою душу, и всех твоих гуннов. Но не могу не видеть в твоем народе трагедию, закрытую прочной броней неизменного спасающего предания.

Она возмутилась.

– Они по-своему развиваются, приобретают собственный уникальный опыт. Вон, видишь, работник отпиливает ветки, заслоняющие свет в окне. Он прикидывает, размышляет, как лучше. Так живут все люди. Не обязательно думать о совершенстве мира, самопознании. Он постоянно познает, нарабатывает опыт. Косит, чтобы приготовить корм коровам. Ловит рыбу на худом суденышке, думая о добыче для семьи и подвергаясь опасности. Или сажает цветы на английской лужайке. Не важно, в средневековье это или в твоем будущем. Не верю, что на твоей родине все гуляют в академических садах, постигая мироздание.

Она не понимала моего состояния. Что ж, тем лучше. Незачем ей знать.

– У вас, оказывается, существует то, что мы называем политкорректностью. Боитесь различать в народе креативный слой, и тех, кто жует жвачку общепринятых мнений. Ай-кью у всех разные.

– Не знаю, что ты разумеешь под ай-кью, но мы пытаемся поднимать их уровень, как можем.

Я вздохнул.

– А в моем будущем, увы, нравственный уровень в массе понижается. Девицы, например, мечтают не о любви, а найти богатого папика, перейти в более высокий статус нобиля.

Она удивилась.

– Ты же превозносил свое будущее.

Она чем-то глубоко задела меня. Я как будто обвинял ее эпоху. Понимал, что моя неудовлетворенность будет бесконечной, пока не почувствую в себе судьбу народа. И не оценю простого гунна. Чехов считал уровень жизненного опыта простого мужика равным своему.

31

Меня не понимали даже соратники.

Эдик, как всякий поэт, благоговел перед жизнью и воспевал ее, не внушая для власти опасений. Но был опасен, когда попирали достоинство гуннов, и опускался до ничтожных социальных проблем.

Мы продолжали спорить. Он говорил:

– Человек по природе добр и чист. Мне мил Пелагий в его споре с Блаженным Августином, утверждавшим, что природа человека после грехопадения стала злокачественной. Лучше всего сказал его ученик Целестий: «Человеческая природа украшена приданым невинности».

Я тоже раньше думал так. Через века во мне вспыхивают те же мысли – и тогда верили в человека, как и я, отставший от постмодернизма. Цепочка идей не обрывается, хотя и забывается. Но сейчас снова сомневался. Во мне промелькнули, как в эмбрионе, все стадии комплексов философов вроде Ницше, Лакана, Батая, Фуко, Делеза, Дерриды и прочих, считающих негативность ядром человеческого существования. Где же правда?

– Но вся история говорит обратное. В человеке есть и добро, и зло.

– Культура взялась не из зла в человеке, а из того, что под коростой зла. Вначале были любовь и доверие к себе подобным. Только достигнув многочисленности, человечеству пришла в голову мысль о природном зле в самом себе и возможности убивать друг друга. Твои слова!

Я говорил ему:

– Ты обитаешь в первозданном мире, где нет боли. Пора спуститься и оглянуться вокруг.

– А ты – в черных волнах сомнения. Самым важным для человека является тот простой факт, что он живет. Желание не умирать никогда – это и есть страстный порыв жизни.

Меня угнетала конечность Острова, и соответственно короткие мысли его обитателей. И тревожная неизвестность впереди.

Мы с несмелым Летописцем часто бродили по тропинкам парка Академии, спорили о языке, который, по его мнению, может быть спасителем народа гуннов.

Он говорил об истории языка. Сначала решили, что Господь Мира даровал смешение языков в для единства гуннов. Древний инок составил алфавит. Потом хотели учить народ новым словам, хотя это делается наоборот – народ учит языку. Потом поняли, что мир – это «вещь в себе», и реально только предание, ибо лишь через него мы понимаем природу. Нет ничего, кроме предания.

– В народе развились традиции, израженные самовитым язиком, – проповедовал Летописец тонким елейным голоском, приглаживая пушок на лысине. – Вы зовете на голое поле нового, где трябва долгое время измысливать новый язик. Но основы бытия полагаются в самом предании.

– Слова – это якоря необъяснимых понятий, – возражал я. – Они не могут быть тождественны преданию, или менее явны, или туманны.

Я доказывал ему изменчивость языка в творении реальности. В моей стране предания становятся ансамблем песен и плясок старушек.

– В самовитом слове я разумею милость народного живота.

– Да, благость, но есть другая реальность. Вы же изучаете мат!

– В злоупотреблении язика включена истина бытия. Нашата задача – направить ее в благодарную истину, исправить язик.

Он похож на старика-краеведа, благоговейно пишущего о своей малой родине. Очарован природой и легендами прошлого жития. Любит только вечный нравственный смысл преданий – конечную цель истории. Это также напомнило мне славянофилов, шедших в народ, который доносил на них околоточному. И наших писателей «деревенщиков», видевших святую Русь уходящей навеки. Почему-то я стеснялся говорить с ним об узости его микромира.

Конечно, этого достаточно для учеников, чтобы породить хот одну благородную личность. Я же видел за неведомыми пределами местечкового антропоцентризма, в котором пойман природой человек, недостаточность и неверность его порыва, и был с гнильцой гамлетовских сомнений.

32

Мои любимые ученики следовали за мной повсюду. Из предосторожности я назначал встречи в разных местах, чтобы соглядатаи не доносили, о чем мы говорим. Я задал им новую тему:

– Есть ли у вас мысли, что не дает нам жить лучше? И что может изменить мир? Если не будет катастрофы?

– Почему же? – удивился Мундюх. – История неуклонно идет к совершенству, где нам светит лучезарное будущее. Мы стали более лучше одеваться, хотя в провинции еще нет дорог, лекарей и проекторов видимых теней.

В отличие от меня, он не страдает от разобщения с народом, и предпочитает говорить «мы», а не «я».

Азартный Владимứр, словно ученик щетинистого купца, уверенно кричал:

– Теперь наше время. Если умеешь, можешь иметь и дворец, и белую яхту. У-ю-юй! – уйкал он в нетерпении.

– Сволочи! – завистливо бурчал нищий бескомпромиссный Мстислав. – Придет время, всех нобилей поставим к стенке.

– История не знает добра и зла, – обаятельно улыбнулся циник Дуло. – Я думаю, все идет естественным путем.

Аспарух, Васих, Курсих и Крека не хотели слушать про катастрофы.

– Защо вы о плохом? Така че нахлебались.

И только любвеобильный Мундюх, любующийся собой, радовался:

– Разве можно не испытывать удовольствия от жизни, о чем пишут философы?

Смиренный Уто извинялся.

– Сожалею, това е… аз не разбирам нищо.

Я подождал.

– Как сделать мир лучше? Философы и ученые ищут ответа в объяснении истории. Они изобретают из головы стадии становления человека: первобытную, биологическую, где еще не сформированный разум позволял одерживать верх, например, сталкивать мамонта в пропасть, и давал возможность выжить; вторую – историческую (победивший инстинкт разума), где человек перестал нуждаться в животных инстинктах. Инстинкт приспосабливания изменился: началось сталкивание групп и племен друг с другом, отчего и произошли страшные войны в истории. Пришлось создавать общественный договор, ограничивающий зверства.

– Похоже, как в наших учебниках! – вникал, наклонив голову, Остромысл.

– Как утверждает теория естественного отбора, с самого начала живое, только оформившись червячком в теплом океане, начинало поедать другого, чтобы продолжать расти.

Они старательно записывали удивительные незнакомые термины.

– Это верно, так говорит наука хрематистика, – закричал азартный Владимứр. – Гунны родились из этой цепочки и выжили, потому что сожрали других.

– Так думают мыслители, не только ваши. В нарисованных учеными картинах истории нет только одного.

Они насторожились.

– Да, мы живем разумом. Выражаем мысли рационально. Но каждый переживает отдельно, единолично Чувствовать общим чувством нельзя.

Я хотел изложить мою догадку, что двигает историю. Правда, озарений было много, но наутро казались сонным бредом. Но недавно пришло, может быть, окончательное прозрение – открылись туманные вершины системы, как у Ньютона, увидевшего падающее яблоко.

– Только звери едят других из необходимости выжить, а люди – из корысти, зависти, жажды властвовать и тому подобного. Убивают целые народы, чтобы осесть на чужих землях. У насильника, живущего по другую сторону добра и зла, только один способ жить – плотоядно использовать и выбросить.

– А куда делись тепло и близость, о которой вы толковали? – с издевкой спросил Мундюх.

В его тоне я почувствовал недоверие.

– Нас сдерживает второй великий инстинкт, доставшийся нам из древности. Инстинкт выживания. Желание каждой особи выжить, и страх, что сожрут другие. Люди перестали думать о себе как едином организме. И желание жить для себя породило в сознании целые пласты преданий и убеждений, которые стали незыблемыми. Мы с вами сидим в пещере, не высовываясь, чтобы не съели. Здесь целая философия.

Владимứр вытащил шпагу и победно поднял вверх:

– Мы ничего не боимся. Расширяем границы пещеры. Без насилия это невозможно.

– Сильные устремляют коней в манящие чужие степи, а другие слепо следуют за ними пешим строем и в кибитках. Первых – единицы, остальных – несть числа, какие бы формации не менялись.

Владимứр и Мстислав горделиво посмотрели вокруг. Аспарух, Васих, Курсих и Крека почувствовали подвох.

– Разве скромные – не нужны?

– Но това е желание спастись, – сказал извиняющимся тоном Уто. – Всички ищут занять свое место. Да прибавить земя гиксосив, ведь места не достаточно.

Я перешел на опасную тему.

– Что такое жажда власти? – Это стремление овладеть общим домом. Вожди создали ритуал братства гуннов, а остальные были достойны только нагайки. Это обычно устанавливалось в сплоченных трайбах древности, спаянных ритуалом, дисциплиной и дележом общей добычи. Опора строя – элитные «песьи головы», – носители патриотизма и чувства победителей. Дом, где забыта любовь.

– Изменяют историю те, кто лучше приспособлен к жизни, больше знает и умеет – одаренные гунны!

Я пытался втолковать:

– Во всех нас есть «внутренний человек».

Все свели глаза к переносице, вглядываясь в себя. Действительно так.

– Так вот, творит историю этот внутренний человек, а не вожди и полководцы. Это не бегство от внешнего мира, а создание внешнего мира в соответствии с его внутренним. Мир изменяется «внутренними людьми».

Я смутно помнил эту фразу Камю, и пожалел, что не дочитал. А здесь – где его взять?

Владимứр выразил убеждение окружающих:

– История выбрасывает сомневающегося в себе одиночку.

Я засмеялся.

– Сначала разберем, что такое «внутренний человек». Мышление людей делится на два типа. Одно, самое распространенное, инертно, ему особо не о чем думать. Покрыто серой паутиной преданий о героизме при набегах, с перенятым от предков привычным взглядом снизу вверх на всю вековую иерархию шаньюев – от местечковых до главных. Его мир – имеющаяся данность с извечной властью и порядком, сформированная приспосабливанием в сумраке близлежащих предметов и предубеждениями, нарушение которых вызвало бы личные проблемы. Бездумное схватывание новостей и слухов по проектору живых теней, когда после тяжкого труда гунн принесет насущное домой. Он, как ребенок, тянет в свое сознание всякую дрянь, на что направлен глаз и слух, собирает мусор мифов истории, принятых всеми идей. И лишь редко мелькает в его душе неведомый родной образ, от чего хочется плакать, и все меркнет вокруг и делается серым. К такому типу мышления относится большинство человеческих особей.

– Мы знаем себя! – оскорбился Мстислав. – Все наши беды исходят снаружи – нам не дают жить другие.

Я почувствовал неподъемную тяжесть доказательства.

– Это паутина, в которой мы дергаемся в недостижимой мечте о свободе. Из нее не могут вырваться ни одаренные, ни скромные, как говорит Уто. А кто налитый кровью паук? Его не существует. Мы плетем паутину сами из себя. Увы, великий инстинкт сохранения себя перевешивает все. Но так будет не всегда.

Все возмутились:

– У нас нет никакой паутины в головах!

Остромысл спросил:

– Как вырваться из паутины?

Я продолжал влезать в дебри своей догадки.

– Только второй тип мышления открывает новые пути. Встречается, как правило, у никогда не взрослеющих людей, кто пытается понять, что же такое внутри сознания, что не дает вырваться из-под плиты общих истин. Им приходится несладко – непрестанные усилия изматывают мозг, да и наскоки власти делают жизнь трудной и короткой.

– Это вы и наш учитель Эдекон, – подтвердил Остромысл.

– Творит историю сознание людей, а не вожди и полководцы. Открытия в самопознании – это не рациональные выводы, чтобы добраться до некоего неба высшей ясности. Это отчаянные попытки выйти из сна разума, может быть, сражение с историей. Неподъемный труд длительных и безнадежных размышлений, серых, как будни, сравнивания источников, копания совковой лопатой в себе, отбрасывая шлак, чтобы найти смысл.

Я подождал, оглядывая всех.

– И вдруг вспыхивает озарение – вот оно! Настоящее! Как будто все муки мысли никак не относились к озарению. Оно не формулируется. Вдохновение, когда вдруг открывается гармоничный мир, и все становится ясно и спокойно, и оживает изнутри жизнь людей, зверей цветов и камней, их несознаваемые надежды и остывающее тепло, и могу сострадать.

Я говорил почти для себя. Школяры галдели, ничего не понимая.

– Ну, и что это нам дает? – спросил Мундюх.

– Ничего. Просто тебе открывается дверь в небо.

– Да, это можно принять.

– Озарения бывают в каждом! – убеждал я. – Но пустая трата сил на поддержание штанов и вера в ходячие мнения из проектора живых теней закрывает истину. Озарения становятся чем-то бесполезным, как поэзия. Только личность, распространяя свое внутреннее озарение вовне, может изменить мир.

Остромысл возразил:

– Изменяет мир – техника!

– Создание техники – это озарения одиночек, стремящихся благоустроить мир, чтобы он был все ближе и ближе. Великие системы созданы в результате познания единства себя и мира. Будь то Кант или Спиноза, которые доступны в сохраненных для вас библиотеках. Любопытство ученых-одиночек меняет мир. Все остальные – потребители разбитых черепков ходячих идей прошлых эпох, среди которых человек не может жить, ибо это застой. Но живет, ибо так уютнее.

Я гордился тем, что мог увидеть рождение систем со стороны, и это значило нащупать свою систему.

– А разве не торговля завоевывает мир? – не понимал Владимứр.

– Торговля – это талант множества одиночек разглядеть и дать то, что нужно человечеству, а не только всучить товар. Деньги – это мера для определения истинности отношения к людям. И в зависти, что у других лучше обустроен дом, есть желание что-то дать лучше, а не только отнять. Даже реклама – не только обман с омерзительной целью всучить залежалый товар: «Все для гунна!», «Виждь, сколь е вкусно! Сколь красиво!», «Купи терем с эдемским садом, где, наконец, нарадуешься концом истории», «Забудь всичко в небесной бане!» А недавно видел рекламу презервативов: «Быть или не быть? – вот в чем вопрос».

Последнее почему-то всех взволновало.

Уже подходя к моему экологическому домику, где, может быть, ждала Аспазия, я продолжал:

– В будущем – конце истории, когда расстояния станут мгновениями, мы избавимся от всех инстинктов прошлого, и настанет время самопознания и совершенствования личности, которая изменяет мир. Наступит чистое стремление к благу, моральный закон, которому дивился Кант. Стадия, в которой находится моя родина, откуда я пришел.

Аспарух, Васих, Курсих и Крека восстали.

– Вие призываете нас стать великими. А ние обычные люди. И не ищем ломать голову, чтобы разбирать себя и мир. Нам и така ясно.

Я сник.

– В каждом из вас есть особенное, уникальное.

Они самодовольно переглянулись.

– И дело каждого, как он распорядится своей жизнью.

Все же они не поняли, как сомневающаяся личность может изменить историю, в их жарком ощущении света это мог сделать только могущественный вождь.

Мне становится все труднее вспомнить родное пепелище. Здесь, среди гуннов, следующих инстинкту эгоистического разума, слегка измененному проникающей в них цивилизацией, я тоже терял себя и жил, как все, кто не имеет личности, что-то делает без вдохновения, говорит только шаблонами мыслей, накопленных веками.

Неслыханные мысли, рождающиеся в нашей Академии, широко распространялись. Эдик восторженно говорил:

– Когда сражаются на диспутах в Академии, то через несколько месяцев спорят по всему Острову.

Но все громче ползли слухи:

– Там учат не по священным книгам! Не одобрены властью и церковью! Проповедуют ересь!

Аспазия приезжала редко. Мне она нужна была сейчас, но она так и не пришла. Я лежал на своей деревянной кровати, укрывшись рогожей, и представлял ее непокорное тело.

Мои озарения меркли при встречах с Аспазией, превращались в некое греющее отвлечение, которое не спасало. Она отменяла слова и теории. Я просто боялся за нее (не за себя, в себе мог ощущать только физический страх).

Она приезжала ко мне в усадьбу все реже. Ну и не надо. Особенно болезненно реагируют на невнимание к себе близкие люди. Как будто плюнули в раскрытую душу. Я закрывался в ледяном холоде, окончательно и бесповоротно.

И заснул только под утро.

…Увидел себя на высоком утесе, где открылась бездна вселенной, и вдруг прояснились все мучительные загадки, которые пытался разгадать. Сами собой возникли строчки стихов: Может быть, все мы оттуда пришли? Мир, где разладом мы не были ранены, и было открыто величье причин.

Глянул вниз, там была такая черная бесконечная бездна, что закружилась голова. Нога поехала вниз, и низринулся в черную пропасть. Объял дикий первобытный страх, пропали все мысли. Я летел в сумраке узкого сознания, не понимая, кто я. И не было никаких метаний, боли потери и поисков живой человеческой души, только абсолютное одиночество. В нем было что-то утешающее. Но почему-то было невыносимо.

Ощутил под ногами землю, испуганно увидел рядом пещеру и кинулся в нее, гонимый диким страхом. Внутри не было ничего, за что могла бы зацепиться эмоция или мысль. Только животный страх голого, заросшего волосом тела, покрытого шкурой, от опасности, стерегущей за дырой пещеры. Где моя ясность гармонии с миром?

Наконец, решился выйти. В желании вернуть испытанное душевное исцеление снова стал карабкаться вверх по серым каменистым склонам, на ходу пытаясь сформулировать «уловку», открывающую немыслимую близость с миром. «Беда не только со мной. Все мы живем в ощущении опасности, гибели судьбы. Страны защищают себя – от нехваток пищи и топлива, от насилия вторгшихся головорезов. Возрождается древний инстинкт сохранения себя за счет других. Я устал, огрубел от смертельных угроз, защищаюсь сканерами аэропорта, чтобы все, чем живу, террорист не унес, в рай, желанный ему – неизвестное что-то». Какие сканеры?

Вот она, вершина утеса (может быть, моя родина?), где ясно понимал себя и мир.

И снова что-то сбросило вниз, в узкие теснины мысли, как камень Сизифа. Видение в глазах памяти стало таять, и лихорадочное вспоминание уже не могло его вернуть.

Сон был безоценочный, серый, но в нем сидело главное беспокойство, что мучило меня – освободить мочевой пузырь.

Я открыл глаза. Надо мной наклонилось чудесное лицо Аспазии. Она целовала мои глаза.

– Не водишься?

Я старался равнодушно смотреть мимо. Хотя это было трудно.

Ты для меня – мир новых отношений, где, наконец, исчезла боль вражды, где, если и не понят совершенно, мои причуды – часть твоей души.

33

Мы добились своего. Экополис теперь представлял собой поселение из дачных домиков, обросших амбарами, уже не похожих на экологические.

Жители Свободной зоны стали дачниками и обрели полную внутреннюю свободу. Здесь подлинно все – и охота внезапная красить дом, и землю копать. Где этот чистый источник запрятан древних порывов – свободно желать? Они гневно выглядывали из-за листвы, только когда сосед покушался на пядь их земли. И начиналась смертельная борьба за границы своей свободы.

Что мне еще надо? Воплощалось пушкинское: «Ты царь, живи один. Дорогою свободной иди, куда влечет тебя свободный ум». Но обслуживать единоличников и кулаков – разве в этом была наша цель?

Если покрыть всю страну дачами, – наступит ли свобода личности? Хотя бы внутренняя? Я сильно подозревал, что нет. Кто-то даже повесился в своем экологическом домике – один среди листвы, в глухом одиночестве.

Наша работа в Экополисе приобрела жертвенный характер, стала тяжелым скучным грузом, который надо нести куда-то.

Но я упрямо продолжал дело, которое начинал, без него здесь нечего было делать. Что меня увлекает на эту стезю, чтобы дело шло куда-то, куда и сам не знаю, но явно с проигрышем?

Нам удалось чему-то научить слушателей. Они стали бойко вести полемику, петь те попсовые песни и шансоны, которыми я их научил, смутно помня с детства. И теперь каждый, как написал историк деяний Академии Ильдики:

Изрядно песни складывать умел,

Умел читать он, рисовать, писать,

На копьях биться, ловко танцевать

На копьях – этому мы их не учили. Кажется, и все. Правда, преданные мне любимые ученики прониклись моими идеями, и готовы были пойти за мной куда угодно.

По ночам они будоражили город, бродили толпой с фонарями, и кричали в соответствии с моим учением о двух типах мышления.

– Ищем человека!

Наверно, это придумал Остромысл.

* * *

Гуннский муравейник жил своей жизнью, толкаемый силой инстинкта, с размеренным беганьем с былинками, над которым довлеет матка – власть. Казалось, он отверг все наши усилия стать ближе друг другу, как нечто опасное и вредоносное, расшатывающее прочные устои стабильности. Меня везде слушали с любопытством. И тут же забывали бесполезные им мысли о каком-то абстрактном самопознании.

Меня поражает способность живого мутировать. Кто в нем устремляет гены в новые состояния, до такого сверхуровня, когда инстинкт жизни прорывается в человеческое сознание? И оно ради самосохранения готово вылиться в любую форму социального поведения. Настолько приспособилось, цепляясь за жизнь и неистребимое размножение, что в основном оставалось живым и умирало естественной смертью. Войны и казни уносили сравнительно мало людей. Кроме, конечно, божественного гнева – чумы или трясений земли.

Сознание «нового гунна» под влиянием господствующего мнения вылезает в одну сторону, порой во что-то самое нелепое, и даже погромное, начисто забывая иные выходы. Погромность убеждений была обращена в нашу сторону. Больше того, я шкурой ощущал, что в толпе взыграл инстинкт старушки, подбрасывающей хворост в костер Джордано Бруно.

В «позорах», зрелищах и газетах прочно сложилось мнение о нашей вольной Академии как источнике заразы, растаскивающей цельность предания на кусочки, и угрозе гибели цивилизации.

Мы узнали, что в парламенте готовится закон, запрещающий все, что вылезает из грубого суконного кафтана официальной пропаганды.

Я вел диспут с верными учениками в окрестностях города, и вечером они долго шли за мной. Я спешил к Аспазии.

– Спешите к источнику вдохновения? – спросил Остромысл.

Я смутился.

– К одному магистру.

В городе на глухой узкой улице внезапно увидел ватагу «новых гуннов»? Они были с дубинками. Понял, сейчас будут бить.

Мне было плохо так часто, что кажется, всегда. В шторм, когда молодцевато – перед девчонками ринулся в огромную волну неспокойного моря, и чуть не унесло. В черные дни, когда терял близких. И когда был выброшен на пустынном берегу острова. Но ни разу не били по морде и не убивали – был так фантастически изворотлив, что удавалось договориться. Только во сне, когда ночью приснился грохот упавшей входной двери, и к нам спящим ворвались бандиты с ножами. И то это было лишь предчувствие битья.

Но здесь другое. Вообразите: над вами, современным интеллигентным человеком, заносит даже не бейсбольную биту, а дубину с шипами страшный приземистый гунн.

Я бежал, понимая, что это конец. И вдруг в проулке появились мои школяры. Они успели выпить, и орали студенческую песню.

– Ко мне! – успел крикнуть я.

Наконец, в тупике прижался к стене, закрыв лицо.

– Чужденец, е пожил за наш счет, това е достаточно!

– Кончай пéдала!

– Погодите! – закричал я.

Острая боль полоснула по спине.

Оторопевших гуннов уже накрыли мои красавцы-школяры в бордовых шапочках с пером, лупя их шпагами. Толпа рассеялась.

Остромысл крикнул:

– Как вы говорите, мы своих не сдаем!

Наконец, я увидел результат наших диспутов. Так мне показалось.

34

Дворец парламента – самое большое здание с уходящей ввысь темной башней, горделиво взирал на низкие терема, и тем более домишки.

Золотой зал – огромное полукружие рядов, вздымающееся сзади выше президиума, внушал обывателям священный трепет. В высокие окна светило разноцветное небо.

Меня и Эдика поставили перед массивным возвышением президиума, за ним восседали серьезные дядьки в черных мантиях и в париках, от кого, сразу стало ясно, ожидать было нечего.

В рядах полукругом шумели депутаты, с привычной важностью под веселой хлопотливостью навсегда защищенных от опасного внешнего мира. Огромная несокрушимая сила накрыла нас. Мои руки невольно стали дрожать.

У сословия провинциальных нуворишей и активистов, достигших немыслимых высот, изменилось сознание, они представляли провинцию своих избирателей такой же уютно отгороженной от угроз, и не терпели тех, кто против народа. Природное свойство сознания забывать о былой нищете.

Мы не ждали ничего хорошего от этой довольной массы, ибо в другом мире Свободной зоны, который мы устанавливали, им не было места. Разве можно ждать пощады от уверенной в себе мощи, ощутившей смертельную угрозу благополучному положению в иерархии успеха, улетающей в тартарары. Все повторяется: таковы парламенты, где бы они ни были.

В зале играли в игру, ту, что через эпохи станет как бы природным ритуалом, не требующим объяснений.

– На что вы подстрекали наших слухачей в Академии? – донеслось до меня, занятого этими мыслями.

Вкрадчивый голос был из президиума – старейшины парламента, восседавшего в обрыдлой черной мантии, с острым взглядом над крючковатым носом. Ба! да это же бывший старейшина Органа Заборов! Значит, не уплыл с бывшим шаньюем в новом Ноевом ковчеге. Или тот ковчег спасся?

Я предполагал этот вопрос, но невольно ощутил себя бурсаком, прогулявшим урок.

– Мы обучали их искусствам, а также познанию себя. Науке будущего, о которой я знаю. Можете спросить у них.

– Уже спросили. Я говорю о подстрекательстве к избиению нашего молодежного отряда «новых гуннов».

– Вас дубинками били? – спросил я. – А нас – избивали. Чему вы их учите?

Толстая шея знакомого атамана «новых гуннов», развалившегося в первом ряду, явно стала багровой.

– Случай е был расследован – те были твои выкормыки.

Спокойнее, нельзя поддаваться на провокации!

Старейшина в президиуме подтвердил:

– Да, с этим разобрались. Материалы подаются в суд.

– Как разобрались! – закричал я сиплым голосом. – Еще не начинали.

Старейшина, не обратив внимания, забыл свой загадочный тон и с неподдельным интересом спросил:

– Как вам взбрело в голову, что познающий себя может изменить мир?

Атаман с усилием повернул неподвижную шею.

– Демонское вселение может украсть наши умове.

Я не удостоил их ответом. Эдик, смотревший с величайшим удивлением, вмешался:

– Это выход из сна разума в поэзию. А движет миром – поэзия!

В зале грохнул смех, некоторые депутаты даже вытирали слезы. Мы ухнули в чудовищную темную бездну предустановленного порядка, лишенного каких-либо сантиментов. Мы казались им болтливыми детьми.

Старейшина уперся в меня сверлящим взглядом.

– В своих беседах со слухачами вы изображаете нашу родину бездомной.

Я тоже дико засмеялся. Наверно, это донос какого-то постороннего слухача Академии.

– Кто это сказал? Я говорил о бегстве из бездомности – древнем инстинкте человека. Разве у вас есть этот инстинкт?

В зале одобрительно зашевелились.

– Е говорит истину! Не в нас бабьих слюней.

Сверлящий взгляд старейшины превратился в точки, горящие на разноцветном свету из окон.

– Зачем вы заменили установленное обучение школяров на диспуты еретиков?

– Очилы! – взревел Атаман. – Организована секта, там групповые оргии! Свальный грех!

Из задних дверей появился опоздавший шаньюй Теодорих. Все встали, он прошел в кресло, стоящее отдельно от президиума, и как-то не торжественно сел. Он был обязан присутствовать при рассмотрениях важных политических дел, но было видно его нежелание.

Продолжал учтивый представитель комиссии по контролю.

– Мы выяснили, что воспитанники так называемой Академии Ильдики умственно остались детьми, отстали в развитии. Не учат нужным специальностям. Их бросают в свет беспомощными щенками. В школярах воспитывают бандитов, способных на все.

Наверно, я стал законченным педагогом.

– Скажите, это ваши мысли? У атамана-то мыслей нет.

– Не отвлекайтесь, – бросил старейшина.

– Влияет ли на парламент ваш способ мышления, ответьте?

– Конечно.

– Разве не мысли, в том числе ваши, меняют историю?

– Да, но мы следуем наработанному веками преданию. И нам легко верить в него.

– Вот-вот. Мы против такого предания.

– Это лень мысли! – бунтовал Эдик. – Сон разума!

– Смерть еретикам! – крикнули в зале.

Старейшина встал. Секретарь подал ему проект резолюции.

– Парламент постановляет: отменить привилегии приватной Академии Ильдики и закрыть этот рассадник вольнодумства.

Лицо Теодориха было непроницаемо. Мы застыли. А чего я ждал?

В шуме послышался тонкий голосок Эдика, обращенный к шаньюю:

– Ты же знаешь, что мы хотим только блага стране! Не отменяй твой указ!

Это было нарушение этикета. Лицо Тео дрогнуло.

– Передайте по инстанции постановление парламента. Я рассмотрю.

Депутаты зашумели.

– Ваше величество, мы решили. Поставьте подпись!

Он встал, круто повернулся и вышел.

35

Огромные толпы народа шли к вечевой площади свободно, в необыкновенной легкости и естественности, как в природе, не опасаясь насилия. Вливались из боковых узких улиц шириной в «два копья». Здесь были поселенцы Свободной зоны, выделялись бордовыми беретами с пером наши ученики, и еще тысячи незнакомых нам людей. Многие несли плакаты с эмблемой летящего утеса, над которым кружились чайки.

Поджог никому не сделавшей зла Свободной зоны, закрытие Академии были той каплей, что оскорбили дремавшее достоинство в лучшей части гуннов. Чувство великой общей силы сбросило страхи и гибкость приспосабливания к произволу власти, усталость тела, обязанность вставать и идти зарабатывать копейки, чтобы не умереть с голоду. Спали все оковы запретов Общественного договора. Я вспомнил пронзительный документальный фильм: праздник победы после долгой и непомерной тяжести войны, ликующие толпы со слезами на глазах, исстрадавшиеся жены, прильнувшие к своим вернувшимся мужьям. Неужели снова блеснула надежда, весть о спасении?

Небо такое же безумно синее, как было когда я вышел из развалившейся от сотрясения вулкана тюрьмы.

Все во мне опрокинулось. Где мои тяжелые мысли о бесполезности нашего труда? Куда исчезла постоянная тревога, чувство бездарности навсегда? Это озарение, не похожее ни на одно из моих прежних одиноких озарений. Как я мог не верить? Гунн прекрасно понимает, где истина.

У меня в глазах, казалось, во всем существе стояли слезы. Дорогие, где вы были раньше? И что с вами будет? Это же открытый протест! Приходили на память опущенные головы и впалые ребристые животы повешенных на крестах вдоль дорог. Этой казни никто не отменял, несмотря на тенденцию к толерантности.

«Новые гунны» в кожаных касках и с плетками в руках стояли рядами по сторонам толпы и мирно улыбались проходящим сквозь их строй. Я предчувствовал: несмотря на их благосклонность, как только прикажут, мгновенно сменят улыбки на плетки.

Из боковой улицы выбежала какая-то агрессивная вольница, размахивая дубинками. Но ее быстро поглотила и разоружила толпа, понимая, что это провокаторы. Всколыхнувшиеся стражи порядка не успели начать свои действия. Власть, всегда по-хозяйски озабоченная, чтобы стадо не разбредалось, чувствовала себя бессильной разогнать его, и где-то затаилась.

Мы с Эдиком шли в братской толпе, встречались со всеми взглядами, словно родственники, наконец узнавшие, как тепло относились друг к другу, и все идеи гуманизма, добра, вся озлобленность перед чужим миром, и тоска по иному, – отменялись сами собой перед этими родственными взглядами.

– Я говорил! – торжествовал Эдик, глядя без очков ошалелыми подслеповатыми глазами. – Помнишь наш утес, на котором нам открылась манящая бездна?

– Только чайки парят над утесами, только ветер, лишь ветер поет, – пропел я.

– Наше дело живет в гуннах! Неужели тысячелетняя крепь, существование между ножами насилия падет, и станем жить иначе?

– А как же! – усмехался Савел, он присоединился к нам со своей громоздкой камерой. – Догонят, и еще дадут.

Вдоль улицы беспорядочные застройки теремов, хором и казарменных зданий выглядели помпезно и жалко, и хотелось вдохнуть в них это новое чувство достоинства и надежды.

Я понимал краткость этого чувства свободы. Но это не было иллюзией – значит, все могут ощутить, где истина. Многим западет в память это шествие, где всем хорошо.

Эдик воспринимал толпу как уже неразрушимое плато расположенности друг к другу, откуда взмывал в иллюзию совершившегося братства.

И даже Савел, снимая расположенные лица, радовался, как хорошему обеду с чудесным вином, и потом снова надо будет ждать очередного насыщения.

«Новые гунны» расступались перед колоннами и, казалось, сами ощущали эту полную свободу в организме. Хотя эти смешные стражи в своих кожаных касках готовы вырасти в темную силу, обороняя свое превосходство перед толпой.

Наконец, на главной площади парадов начался митинг независимого вече.

Мы с Эдиком, лидеры протеста, вышли на зиккурат. Я больше чувствовал себя почетным представителем первой волны диссидентов.

Эдик видел толпу как в тумане, и это был слитый организм, в котором исчезла отстраненность и равнодушие к судьбе чужих.

– Свободны ли мы? – закричал он, тряхнув своей шелковистой гривой.

Да-а! – ахнула польщенная толпа.

– Свободная зона – это мы! – бросил он в толпу простой лозунг.

– Мы-и! – радовалась свободе толпа.

– Кто виноват, что мы не чувствовали доверия друг к другу? Что так называемый Общественный договор, как пила, режет по живому?

– Власть! – ревела толпа, в этот миг ощутившая свою непричастность к злу, как чему-то постороннему. Агрессивная вольница махала дубинками, вынув их из-под халатов.

– Почему нами правит мистическая сила вражды, и этому нет и не будет конца?

– Враги! – разноголосо кричали в толпе.

Эдик прокричал:

Как хорошо вдруг осознать свой выбор!

Чтоб фатализм стал мигом бытия,

Чтоб из кумиров неподсудных выпер

Топор, что нас рубил, судьбой таясь.

Я не выдержал и взял слово.

– Нет, не враги мешают нам! Жизнь изменяется не властью, а самими нами. Ни революции, ни густая сеть гражданских обществ не способны разорвать ничем не уничтожимую паутину, которую мы создаем сами, плетем из себя. Только новое мышление может разорвать паутину всеобщего недоверия. Тогда вечный круговорот Красного колеса истории, наконец, прекратит свой холостой ход.

В толпе среди аплодисментов раздался свист. Эдик с недоумением посмотрел на меня.

После митинга, уже поздним вечером, мы сидели в ближайшей таверне, где подавали разваренный белый рис, пышные лепешки с луком и пиво. Пища здесь отличалась от безвкусной на моей родине. Рис первозданно вкусный, как в детстве, хлеб, выпеченный в печи или на очаге, с чудесной слоистостью древней пшеницы. Значит, дело не в детстве, где пища вкуснее, а в моем будущем выродилось со временем зерно! Или ее приготовление стало машинизированым.

В полутьме стен из темного дуба – уже наработанной старины семейного заведения, между нами царило оживление. За столиками вокруг сидели такие же оживленные люди, с моими глазами.

Чувства человека не могут не меняться. Мне было жаль, что это пройдет, как проходят мгновения счастья, когда вдруг вспыхивает ясностью все мироздание.

– Ты прав, – сказал мне Савел. – Мы плетем паутину сами из себя. И так будет вечно. Вечное возвращение.

Эдик был в состоянии вдохновения (впрочем, из него не выходил).

– Вы не верите в людей. Теперь все будет по-другому. Рушатся вековые стены между гуннами.

Как было бы хорошо жить на этой волне всегда! Но этот выплеск – ничего не изменит. Прежде всего, в самих протестующих. Завтра у них останется то же, что всегда, – энтузиазм молодости, недовольство происходящим, злость, безнадежность потерь. Мы смотрим на созданную веками систему, на нашу судьбу в ней, – снизу вверх. И это не выбить. Измениться должны мы. Но как? Как распрямиться, подняться выше нашего местечкового антропоцентризма, чтобы смотреть сверху вниз, посмеяться над пороками мира?

Теперь я видел, что это возможно.

36

Опять необычно для летнего сезона похолодало. Шли продолжительные дожди, и не было им конца, как будто наступал потоп. По прогнозам космологов моего мира наступает очередной период охлаждения солнца, всего на один-два градуса, но из-за чего Европу когда-то объял ледниковый холод.

Из океана хлынула волна цунами, и большую часть Острова затопило, кроме нашей Свободной зоны, находящейся на стороне высокого обрыва. Видимо, архипелаг, где находится наш Остров, – опасная сейсмическая зона, и центр – тот вулкан Колоссео, что разрушил нашу прежнюю жизнь и отнял могилу Ильдики и предков старца Прокла.

Никто на Острове не изменил своего образа жизни и мыслей. Наоборот, безалаберные гунны сидели на крышах, ловя с них рыбу удочками, и ни за что не хотели уходить, чтобы не обокрали мародеры. Или лезли под самые бурные потоки, не боясь в них исчезнуть. Здесь смерть воспринимается иначе, чем в моем будущем. Они верят в бессмертие и потустороннюю райскую жизнь, им легче умирать. Потому и надеются «на авось».

Гунны по-прежнему не понимали, что живут на краю бездны, их муравейник продолжал делать свое дело, предписанное природой, пока его не уничтожат дихлофосом судьбы прямо из опрыскивателя в построенную пирамиду, или затопит стихия.

После независимого вече все вошло в прежнее русло. Постепенно восстановился контроль над умами в целях обеспечения безопасности и порядка. Самый туманный вопрос был: над кем контроль? Перепугавшиеся чиновники, обнаружив, что никакой революции не произошло, снова взялись за привычное: силовые структуры «новых гуннов» принялись вылавливать зачинщиков, привлекать к суду, не подозревая о практике помилования. Многие испугались и называли имена зачинщиков, чтобы выгородить себя, хотя им ничего не угрожало.

Эдик был поражен, открыв истину: после нашего грандиозного вече, открывшего достоинство в гуннах, ничего не изменилось в системе.

– Это он! – мрачно говорил Эдик. – Предатель нашего дела.

– Не только он, – останавливал я. – Вокруг него свита – не дает делать реформы. И парламент, избранный из самых крикливых демагогов. Убрать их невозможно. Пирамида вертикальной власти втягивает всех. Эта пирамида имеет тенденцию бесконечно опутывать общество. Гунны принимают ее ради самосохранения. Своим безмыслием и принятием за естественное того, что есть. Если скажут: завтра вас повесят, только и спросят, нужно ли принести с собой мыло, чтобы смазать веревку. Нам не дали время, чтобы изменить сознание.

– Ты не любишь гуннов, – вторил он словам Аспазии.

– Ты же гунн?

– Отъявленный!

Он не размышлял о народе, он сам был им, но лучшей, хотя слепой стороной.

– Тебя я люблю. О чем тогда говоришь? Ты сам страшно далек от народа, – говорил я чужие слова, не опасаясь, что это раскроют.

Откуда системе было знать о другой форме правления, кроме извечно данной их жестоким божеством и преданием? Это независимо от власти. То, что называется «самоцензурой», не что иное, как страх и незнание другого способа спасти себя. Вершина пирамиды власти тоже не знала, как иначе воздействовать на угрозу хаоса.

Я был уверен, что власть не сознавая идет в сторону саморазрушения, в странной непредсказуемости победителя, взявшего в плен множество рабов. С непонятной мне римской решительностью спалить гнезда недоброжелательства до золы на земле, чтобы стало жутко подданным.

На очередном вечере элиты меня встретили враждебно. Там оживленно переговаривались.

– Их была всего тысяча, по подсчетам атаманского приказа.

– Неправда, десятки тысяч!

Щетинистый купец, строитель дворцов, хмыкнул.

– И нищо друго няма? А революция?

Равноудаленный Либерал успокоил его:

– Не волнуйся. Гиксосы после своей революции тут же сделали ее товаром. Сейчас у них на всех этикетках – революционные лозунги.

– Защо собирались? – подыграл его соратник за столом.

Я не хотел бесполезной словесной драки.

– Сто тысяч добрых людей. Нормальные, открытые лица.

– Подкапываете основы.

– Если их можно подорвать, то что это за основы?

Купец яростно заиграл глазами.

– Проезжал у толпы на колеснице. Некий угрожающе надвинулся. Те враждебни, агрессивни!

Савел ядовито оглядел всех.

– Конечно, увидели боязливо выглядывающего из расписной коляски жирного ростовщика. Какая тут радость!

У купца остановились глаза.

– А ти… Сам страхливец пред тях.

– Дело не в страхе, – серьезно сказал Савел. – Нашими древними королями всегда владело беспокойство: желание новых просторов земли, обладания лежащим рядом чужим богатством, господство над массой, или страх, что свергнут и обезглавят. И всегда вызывали возбуждение, ненависть, бунты и революции, ибо кому понравится, если изо рта вынут последний кусок. А Конфуций говорил: надо уважать воду, ибо корабль может и опрокинуться. Лучше не доводить до зависти, голодной смерти. Ничего такого не делать. Затаиться. Быть равнодушным.

– Особенно тебе нравится равнодушие, – сказал я, пойманный враждебным окружением.

– Не в том смысле! Наш-то Бог гневается, требует праведности, он жесток. Примиряет все противоречия только на небе, как третья сила. Старики говорили, есть похожий на наш остров, где исповедуют Дао. Мудрецы этой школы рассматривали вопрос: есть ли у курицы третья нога? Ведь что-то движет ею, дает равновесие. Их третья сила – на земле, равнодушная и примиряющая все – Дао. Природа, небо и земля бесстрастны.

Его последним увлечением стал даосизм.

Я процитировал:

– Человек так же отделен от себя, как тепло родного дома от ледяного духа казармы.

Либерал довольно оглянулся на меня.

– Гегель! Вот и пришелец согласен со мной.

– Не мы, а они, – ткнул в меня пальцем купец.

– Жители того острова любят порядок, ритуал, – жестко стоял на своем Савел. – Тщательно возделывают свои клочки земли. Их герой – благородный человек. А вы сорите и гадите везде, ничего вам не жаль – племя кочевников.

Купец торжествующе сказал:

– Где ти откопал тези древние поучения? Не е нашего Бога. Те как мы. Усмехаются един другу, а чуть оборотишься – нож в горб!

Летописец мягко возразил:

– Учение островной страны Ямато подкапывает наше понимание исторической судьбы. Поиска моральных истин. Това – наша религия.

Савел продолжал:

– У каждой культуры свои недостатки. Это учение умиротворения, а не завоеваний. Считаю, что протест раскачивает корабль.

– Говори прямо, – упрямо бросил я во враждебную толпу. – Мы не на позоре.

Либерал сказал, помешивая угли в камине изящной кочергой:

– Всегда бывают противоположности – непримиримые пары. Если я становлюсь богатым, то всегда жду, когда его отнимут, и должен ощетиниться пушками. Даже самое близкое отделено от нас непроходимым порогом, и такой несводимостью своего в чужом живет всякая жизнь.

– Песок и камни безмолвствуют, – загадочно сказал Савел, – и тем ласкают глаз.

Я не мог вынести пустоты вокруг.

– Я рассказывал вам о космонавтах, ступивших на Луну. Это не сказка. Только полет в космическую новизну может соединить нас, как космонавтов, которые после выхода в космос навсегда становятся братьями. И мы станем братьями, будь то гунн или гиксос. Нравственность – в новизне, которую разделяешь с другими.

– Думаешь, мы можем полететь в небо, и за его пределы? – усмехнулся Либерал.

– Я думаю, что вся история стремится за горизонт.

– А как же беспрерывные драки с доисторических времен?

– Это результат слепоты человечества.

– Воздаяние за прежние деяния, – добавил Савел. – Упадок наций.

– Мы ограничены – увечьем, как слепоглухонемые, или временем, – добродушно сказал Либерал. – Я вот хочу любить молодую, но через время не перескочишь.

Купец мирно сказал мне:

– Хайде, хайде, протестуй. А ние будем использовать результаты. Да, на твоих костях.

Мое любопытство к такому типу траты сил уже не пробуждалось.

На выходе Либерал, бережно надевая модный армяк со стразами, сказал:

– Орган расследований подал на вас в Священное судилище. Советую очень серьезно подготовиться.

37

Многие наши сторонники во время репрессий отошли от нас. Либерал, равноудаленный олигарх, по-прежнему помогал нам, но уже скрытно. Мой приятель Савел, показавший на его «позоре» независимое шествие нейтрально, тоже превратился в осторожного властителя обывательских дум, не высовывался, хотя его новые убеждения точно ложились на изменения общественных процессов. Хотя старался не вредить нам.

Все терпели разгул «песьих голов», как неизбежное зло плохой погоды. Внутри пробуждалась жаба страха за свое положение и собственность. Это стало дороже свободы. Боязнь, что в случае чего кинут даже свои, и никто не встанет на защиту

Меня держала только любовь Аспазии и расположение кучки единомышленников. И не хотелось настолько вырваться из среды, чтобы, как Иисуса, распяли на кресте, пусть и в будущем от этой судьбы разовьется новая религия нравственности. Я могу вилять, но не предаю близких. Больше всего боялся, чтобы не погибли те, кто ценил меня.

Стали исчезать наши сторонники, неразумно отбросившие страхи на независимом вече. Из Свободной зоны их вырывали по одному. Ощутив так близко опасность, я перестал заниматься «самокопанием». Как будто все стало ясно, где близкие, а где жаждущие нас уничтожить.

Теперь я постоянно жил с тягостным ощущением топора над головой. Наше дело стало карточным домиком в огромном процессе разрушения, он вот-вот рухнет.

Это было военное положение. Мы постоянно совещались, что предпринять.

– Ты не боишься? – спрашивал я Аспазию.

– А ты можешь предложить что-то другое?

Ее надо было спрятать. Но где? Пещер, как на прежнем Острове, здесь не было.

Нужно было чем-то заполнять жизнь. Я перешел на сторону Аспазии: отдался року – делаю свое дело, и будь что будет. Аспазия ставит очередное зрелище, веря в слезы очищения искусством; Эдик готовится уйти в подполье, вернувшись в застывшее одиночество ожидания на утесе над океаном.

Мы продолжали свое дело, в работе стараясь не думать о грозящей катастрофе.

* * *

Меня и Эдика снова, как когда-то, допрашивали в возрожденном Органе расследований.

Несколько месяцев дело собирал вихрастый дознаватель Органа расследований. Он доверчиво раскрывал объятия, встречая меня с еще большим теплом, чем прежде. Так, когда предлагал дикие сроки и смерть.

Мы уже не могли презрительно игнорировать чудовищное расследование. Пришлось осознать силу, превосходящую нас. Хотелось спрятаться, как это уже было, в катакомбы старца Прокла. Но мы, с красными пятнами на лицах, держались стойко.

38

И день пришел.

Ни власть, ни судебная система не способны снизойти до прекращения преследования за нарушение закона, если даже закон не совершенен. Это кафкианская машина, доводящая процесс до гильотины. Долг – это незыблемо.

Наша группа обвиняемых стояла в середине у полукружия длинного стола, покрытого красным сукном, где восседали судьи в париках и красных мантиях с капюшонами. В стороне за столиком сидел наш веселый дознаватель в детском паричке. Похоже на суд инквизиции.

Пришла пора испытать наши убеждения. Силу будущего – мне. Веру в народ – Эдику, живущему в обители Творца и не видящему, какое тут тысячелетье на дворе. Сопротивление вечному возвращению в мир матерщины и сострадание ближнему – хилому Летописцу. Выбор свободы – поселенцам.

В комнате со сводами полутемно, и почему-то нет окон. Возможно, комната для допросов с камерами пыток за стенами. Председатель Высшего судилища с мясистым неподвижным лицом предложил принести присягу на священном ларце со скрижалями.

– Поклянись, что будешь говорить правду.

– Это шутка? – пытался смеяться я. – Я всегда говорю правду.

– Если будешь отрицать то, в чем изобличен, то поступим со всей строгостью закона.

Председатель выглядел мудрым, ему давно не хотелось напускать на себя важность государственного стража, он привычно исполнял тяжелую обязанность механической жестокости, переданную прошлыми веками.

– Вы обвиняетесь в нескольких тяжких преступлениях, – объявил председатель. – Первое – это поджог дачных участков наших граждан – провокация с целью очернить нашу славную охрану устоев государства. И, как следствие, смерть поселенцев путем сожжения.

Мы с Эдиком остолбенели.

– Все знают этих головорезов – они на все способны! – закричал Эдик. – Свалить свои подлости на других – для них раз плюнуть!

– Орган расследований изучил это дело и узнал, кто преступник.

– Есть свидетели!

– Они не понадобились – все очевидно.

Мы только смотрели на судью с изумленным недоумением.

– Вы возглавляли так называемое независимое вече, где собралась жалкая кучка народа? – вопросил грозный голос из-за стола.

Эдик заволновался и снял очки, беззащитно глянул в зал.

– Это было разбуженное сознание народа! У достоинства людей нет предводителей!

Я снова вспомнил родственные взгляды людей на независимом вече, и снова вышел в этот серый мир, как из яркой цветной выставки. Выхожу – и улица в ярком цветении. Но проходит минута – окрестность уже вновь тускнеет в загадочном осложнении, в равнодушии толп снова трудно душе.

Дознаватель вскочил и охотно доложил:

– А ето еще – определяет защитников державы песьими главами.

– Да, господин собиратель доносов, – отбрил я его. – Так называли опричников царя Грозного, о чем вы слышали. Песьи головы подвешивали на шее лошади, и еще метлу на кнутовище.

– Еще одно обвинение, – продолжал бесстрастный председатель, – изложено в постановлении достославного парламента. Неслыханное разрушение всех наших преданий!

Окончательно сникший Летописец встрепенулся:

– Ние не переместились от предания, но глубоко разглядывали основы!

Спорить было бесполезно, но в лихорадке я снова впал в обычную иллюзию доказывания своей истины другому, который не хочет услышать.

– Закрытие передовой Академии – позор парламента! Это прекращение борьбы за будущее гуннов. Вы сами прекрасно знаете, что пора что-то менять.

– Вы ставите себя вне закона, но он не минует вас.

– Нечеловеческий характер законов – прямое свидетельство абсолютной отрешенности разума, создавшего закон. Так говорил сухарь Гегель. Даже он почувствовал! Что-то человеческое в нем было.

– Мы отсекаем нездоровые члены.

– Вы одни знаете, где здоровье, а где болезнь? Закон должен быть только для насильников над людьми.

Эдик от волнения высокопарно произнес:

– Ваш закон – священный меч отрядов туменов, занесенный над трепещущей жертвой. В нем собраны все залежалые анналы прошлого, которые у горящего куста преподнес сумасшедшему жестокий Господь Мира в виде скрижалей, высунувшись из облаков.

Эдика несло в пропасть.

– Я уважаю предания, но из-за них Остров обречен. А вам и потоп нипочем!

В голове председателя, под красным покровом капюшона, зашевелилось что-то живое и острое.

– Подрываешь основы суда – это еще одно преступление.

Как обычно у гуннов, их подлинные цели были скрыты под ложностью неожиданных обвинений. Они отнимали нашу жизнь, но почему-то играли в правосудие.

Я взял себя в руки.

– У вас же все давно решено. Зачитывайте приговор.

Заключение уже было сформулировано всей глыбой юриспруденции, созданной в сражениях с врагами, и другой не могло быть. Председатель заучил ее еще в юности, под розгами преподавателя. Оставалось только прочесть.

– Признаем тебя, чужденец, пришедший из темного мира, за все изложенное и исповеданное тобою, под сильным подозрением Высокого судилища:

– в злонамеренном поджоге зданий, принадлежащих народу, и сожжении поселенцев;

– в разжигании розни среди населения с целью упразднить власть и парламент;

– в охулке на священные законы и великую власть;

– в совращении школяров и организации секты, противной основам господствующей веры…

Ты чужденец, вообразивший себя сыном неба, имеющий от роду… лет, по решению Высокого судилища…

– Также признаем тебя, живущий праздно Эдекон…

– Также тебя, называемого Летописцем, коего неоднократно осуждали за вольное толкование предания…

Теперь уже нас поглотила навсегда чудовищная темнота предустановленного мира, лишенного милосердия. Я смутно видел монстров в кроваво-красном, с мясистыми пятнами лиц, закрывших законом свою человеческую суть, и почему-то представилась ржавая баржа, где нас, заключенных, сейчас затопят далеко от спасительного берега. И мысль лихорадочно искала выхода. Я уже был не я, а какое-то дрожащее месиво, глядящее в безобразную черноту, поглощающую все, чем жил.

А кровавая судьба бесстрастно читала приговор.

Суд стал гуманным: моих соратников не подвесили на крестах вдоль мощеных булыжником дорог, не заключили в притвор пожизненно. Эдик получил пятьдесят лет, остальные наши соратники по двадцать пять, без права общения с родственниками. Только меня приговорили к усекновению главы. Как сказано в приговоре, это была милость по сравнению с четвертованием, предназначенным для низкого сословия, и сожжением как еретика…

Мое возбуждение опало. Неподъемное крыло истории накрыло меня. Свершилась обычная в этом мире несправедливость к трепетному живому существу, которая происходит ежедневно, ежечасно, но кажется огромной и невозможной для отдельного обвиняемого.

Многие из наших сторонников оказались в темницах в ожидании решения суда. Какой будет приговор, говорить не приходилось. Суд продолжал выносить только обвинительные приговоры.

Прежде чем к нам приступили конвойные, мы с Эдиком обнялись. Он не ожидал сурового приговора, удивленно сказал:

– Никто не пришел на площадь защитить нас. Я считал гуннов лучше, чем они есть. Не представлял, что Экополис обернется их уединением на дачах. Неужели люди совсем другие, которых я не знал?

Когда его уводили, схватив за руки, он декламировал:

И была любовь, слишком ранняя,

Первозданной, такой чистоты,

Что не может выжить, отравлена

Неотзывчивым веком простым.

Тюрьма была похожа на тот длинный серый прямоугольник, где я уже сидел однажды, и где было уютно зарыться в углу камеры и замереть навсегда, чтобы избежать боли. Меня заперли в камере для смертников.

Поселенцы Свободной зоны замкнулись на своих дачах. Пан, как святой Петр, знавший Спасителя, и Алепий рассказывали легенды об Эдеме, который им довелось строить, и о небесном пришельце, улетевшем в иной мир.

Студенты Академии Ильдики разбежались. Они гурьбой уходили, распевая песенку:

День настал веселия:

Песнями и пляскою

Встретим залихватскою

День освобождения

От цепей учения.

«Новые гунны» радостно готовились к моей казни, как празднику, шумели у решетки окна моей темницы. Толпы кричали:

– Измяна!

– Сектанты!

– Долой мужеложников!

Я увидел, как мои любимые ученики окружили их и стали разгонять, требуя освободить заключенных. Заметалась драка. Скоро бордовые береты, размахивая шпагами, отступили перед лавиной подкреплений «новых гуннов».

Я знал, что Аспазия осталась на свободе, ведь, ее не было на независимом вече.

Я прожил долгую жизнь, которую не могу помыслить во времени. Она передо мной, сейчас и в пространстве памяти, оставшиеся любимые люди и предметы – одежда, фотографии, старые книги. Именно сейчас, а не в прошлом. Времени – нет. Есть только пространство. Только последовательность неповторимых событий в пространстве создает ощущение остановленности времени.

Как она там? Теперь никогда не узнаю.

Она появилась у окошка комнаты свиданий, гордые плечи опали. Мы издали кивнули друг другу обреченными, не ведущими никуда кивками, и смотрели друг на друга молча. Я механически спросил:

– Как дома? Как театр?

Она подняла полные слез глаза.

– Мой дом там, где ты.

Представил, как она будет неприкаянно ходить по своей комнате с ненужными безделушками, оглядывать кресло, где я сидел, кровать, где мы сливались в одно, и уже не могли думать о себе отдельно. И желал, чтобы она приняла мою смерть как неизбежное, стряхнула недавнюю привязанность, как женщина, готовая забыть и ринуться в новую жизнь. Эта мысль вызвала во мне безнадежную ревность. Я ревновал, хотя меня уже почти нет.

Пусть же со временем ее потеря уйдет вглубь, и станет неразличимой.

Меня оттащили от окна.

И вот я снова сижу на каменном полу смертной камеры. За решеткой узкого окна возятся и воркуют голуби.

Что это было? После космического одиночества на пустынном берегу океана влился в человеческую теплую среду, но она оказалась обманчивой. Как на якоре, намертво был прикован к этой земле, где не смог найти исцеления. Хотел вырваться из амнезии – сна разума. В озарениях забывал о муках самопознания, как богач забывает о времени, когда считал копейки. И что же? Одинокие озарения едва светили другим людям, как из невидимой глубины куполά затонувшего града Китежа. Дело не в совершенствовании человека. В человеческой истории амплитуда колебаний слабой энергии любви – одной из фундаментальных свойств взаимодействия материи, понижается и повышается неведомыми путями.

Иисус проповедовал, что грядет царство божие на земле. Римлянам не нужно было иного царства, кроме римского, и его распяли. Моя родина также оказалась не нужна гуннам. Куда была устремлена моя судьба? В близости ли родины дело? Что – за этим? Никто не знает.

По привычке, записал огрызком карандаша:

И вот конец! Не нужно мучить мозг,

Погибнет все, что мною так любимо!

И нищенство души, и к свету мост,

Где теплоте бессмертия не сгинуть.

Не будет безысходности потерь,

Угрозы онемения старенья,

Упрямства в деле, где не нужно вер,

Единственного духу озаренья.

Я вдруг вспомнил про айфон с роумингом, подаренный мне прилетевшей «тарелкой», зашитый в моем халате. Чем черт не шутит! Кинулся шарить в подкладке, вынул его. Слава богу, зачем-то попросил Савела подзарядить его в аппаратной для освещения «позоров», хотя такая связь ничего, кроме подозрений в колдовстве, не давала.

Надо «валить» отсюда, как говорили геологи из «тарелки». Я вам не дам, чтобы показывали мою отрубленную голову Аспазии!

И послал эсэмэску с сигналом «SOS!», как мы договаривались с геологами в случае опасности. Наверно, их давно нет, и от этой мысли я обессилел и уронил голову на холодную стену.

39

Это не сон? Я оказался в моем мире, с которым некогда расстался.

То, к чему стремился, о чем мечтал, вот он – как созвездие в космосе горящий огнями мегаполис, пронизанный пульсирующими струями автомобильных потоков, и накренившееся до горизонта бесконечное пространство древнего одомашненного океана. Исчез, словно никогда не было, ужас погребения заживо в зиндане. И нет никаких страхов и беспокойства, как будто оказался в далекой командировке к звездам, отрезанный от мучительного прошлого, или на берегу теплого океана под пальмами, где не бывает тревог.

Из пустоты высветилась страница компьютерного файла – стихи. Я проглотил их сразу, целиком – окончание моего стихотворения, начатого в страхе гибели за секретной стеной кельи старца Прокла, когда за ней бушевали искавшие меня «новые гунны»:

Выплывает родина —

средиземным своим побережьем,

Словно в ней источник один —

материнская даль.

Только в ней окунусь,

и снова выявлюсь прежним,

Средиземной надеждой,

густой,

как в начале начал.

Увидел себя в моем привычном коттедже в саду, где в раскрытом окне суверенная береза освещена в небе, как фантастический шар, несущий тепло земли во тьме звездного космоса.

Я включил телевизор, на плазменном экране показывали соревнование спортсменов разных стран. Странный спорт – в нем не было древнего состязания потных телес, драк фанатов в амфитеатре и дыма их файеров на арене, оно было в открытом космосе, сияющем скоплениями звезд, обнаруженных в немыслимо далекой загадочной тьме телескопом Хаббла, заброшенным на орбиту. Среди звезд летели в бликах от солнца спутники разных стран, каждый астронавт норовил первым ступить на красную почву Марса.

Диктор голосом известного спортивного комментатора округлым голосом восклицал, подгоняя события:

– Наши приближаются, преодолевая парсеки. О-о-о! Они уже обогнали гиксосов1

Причем тут гиксосы? Я переключил канал.

Над огромной ареной, заполненной разноцветной колышущейся человеческой массой, возвышался плазменный экран, без прямоугольника рамки, словно отменив границы пространства. Это как на утесе, возвышающемся над миром, где уже влечет не неясной печалью ожидания, а развертывается воплощение надежды. Шла передача всемирного телемоста. Голос ведущего слышался во всех уголках планеты (я видел наяву все эти уголки сразу).

– После самой страшной, последней в истории войны – апокалипсиса, история словно сорвалась с обычного круговорота Красного колеса, и установился окончательный мир, о котором мечтало человечество.

Обсуждали разительные перемены, произошедшие во время глобализации. Беседовали (я знал каким-то задним умом) прежде непримиримые конгрессмены двух соперничающих стран, считавшие, что в одной столице бродят медведи, и главная газета – «Правда», а в другой – вынашивают планы окружения первой. Они неожиданно для себя улыбались друг другу. Оказывается, их цели совпадали.

Ведущий радостно комментировал:

– Вот плоды глобализации! Мир стал многополярным и многомерным, в котором куда-то ушло такое понятие, как зло, поскольку оно не самостоятельно, а лишь отрицание добра. На смену идеи общественного договора приходит идея любви, а ей не нужны ограничения. Перестали требоваться героические личности, и вообще личности, исчезло чувство патриотизма и измена. Когда был риск падения империй, там кишели изменники родины. Но когда империя стирает границы в ускоряющейся глобализации, куда девается патриотизм? Куда исчезает почва предать за блага, потерять честь? Патриотизм и изменничество растворяются в гордых гражданах мира.

Особенно удивило, что сами собой вывелись представители нетрадиционных сексуальных влечений, геи и лесбиянки, исчезли левши и дебилы. Что-то изменилось в природе, благотворно для выращенного ею человеческого существа, исчезли ошибки в генах. Исправилась природа человека!

Я плыл на волнах, из которых самопроизвольно выплывали нечеткие картины или мысли, записи догадок из дневника, видимо, тех мыслей, что никак не мог сформулировать. Или это следы споров с кем-то. Мелькали флегматичные граждане мира, для которых потеряли значение границы стран и гонения на гастарбайтеров. Толпы космополитичного населения мира… Видел бородатые лица религиозных деятелей, крестивших у амвона смиренно наклонивших головы руководителей, – это было братское объединение государства и религии, возродившее в стране подлинную нравственность… Совет мирового народного фронта (удивило – против кого тогда фронт?)… Спорили холеные политологи об оставшихся неразрешимых проблемах: как остановить неумолимое наращивание потребления – от нефти до хлеба, агрессию стран-изгоев, с которыми мир еще не может справиться?..

Но какая-то заноза сидела во мне. Было невыносимо думать, что мои друзья томятся где-то в темницах. Ждет ли меня прекрасная Аспазия? Она раздвоилась с Ильдикой.

И захотелось обратно. Туда, где еще можно что-то изменить. Вспыхнуло ласковое пламя, зарождающаяся энергия, не зависимая от исторических или природных катаклизмов, а от чего-то совсем другого, бифуркация которого может возникнуть из такой мелочи, как наш футурополис, в переполненной напряженности вселенной.

Я пробудился, ощутив холодную ломоту в затылке.

В небе появился огненный диск «тарелки», приблизился своим четким кишечным дном электронной платы и ослепил тюремщиков. Они повалились на колени в молитве о спасении, и потом бросились врассыпную.

Отрадный человеческий голос сверху сказал:

– Привет тебе, брат! Ну, как, готов? Тебя ждет родина.

Content

Федор Метлицкий
Остров гуннов

Часть первая Катаклизмус

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть вторая Свободная зона

15

16

17

18

19

20

21

21

22

Часть третья Родина

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39