Катаев Валентин Петрович

Избранные стихотворения

Валентин Петрович Катаев

Избранные стихотворения

Такой поэт

Русская поэзия небедна случаями, когда стихи приносили своим авторам изрядные неприятности. Могли и погубить. От Пушкина, Лермонтова, Полежаева до Мандельштама, Галича, Бродского…

Я знаю только один случай, когда стихи поэта спасли. Из камеры смертников. От расстрела.

Девятнадцатилетним романтиком-добровольцем он ушел на фронт Первой мировой. Воевал в артиллерии – и воевал храбро, дослужился до прапорщика, заслужил ордена. После ранения вернулся в Одессу, где и застала его революция.

Весною тысяча девятьсот девятнадцатого, незадолго до занятия Одессы красными, молодой офицер был призван в белую – Добровольческую – армию. С ней и очутился снова на фронте, теперь уже – гражданской войны.

Пятнадцатого октября он писал Бунину:

«Вот уже месяц, как я на фронте, на бронепоезде «Новороссии». Каждый день мы в боях под довольно сильным артиллерийским обстрелом. Но Бог пока нас хранит. Я на командной должности – орудийный начальник и командую башней. Я исполняю свой долг честно и довольно хладнокровно и счастлив, что Ваши слова о том, что я не гожусь для войны – не оправдались».

Полгода спустя возвратился домой.

Белые его мобилизовали. Красные арестовали.

Эта глагольная рифма была не только плохой, но и смертельно опасной.

Несколько месяцев он просидел в Одесской тюрьме, из окошка которой виднелось городское кладбище. Каждый вечер часть сокамерников уводили навсегда. И он засыпал под доносящееся со двора тарахтенье автомобильного мотора, призванного заглушить щелчки выстрелов.

И сочинял стихи:

Жесток тюфяк. Солома колет.

От духоты и сон не в сон.

Но свежим духом ветер с воли

Совсем не веет из окон.

И еще:

Всему что есть – нет имени и меры.

Я вне себя не мыслю мир никак.

Чем от огня отличен полный мрак?

Чем разнится неверие от веры?..

А потом, на одном из допросов, его узнал заглянувший в комнату следователя чекист Яков Бельский, в прежней жизни – художник и завсегдатай поэтических вечеров, в которых – между прочими одесскими знаменитостями – непременно участвовал и этот молодой и, подчеркнул чекист, «революционно настроенный» поэт.

Он знал, что сказать, тот любитель поэзии, про «настроение» – присочинил . Ничего такого в слышанной им лирике не было. Но поручительство сработало. Арестованного отпустили.

Поэта звали Валентин Катаев.

Первая публикация – в тринадцать лет. Более ранний дебют в истории нашей литературы не припоминается. «Вундеркинды» – не в счет, их дальнейший сочинительский след исчезающе призрачен.

Гимназистом-старшеклассником пришел с тетрадкою стихов к Бунину, гостившему на даче у писателя Александра Митрофановича Федорова. Путь был неблизкий – Шестнадцатая, последняя, Станция Большого Фонтана, куда и теперь, на двух трамваях, добираться от центра – минут сорок.

Бунин, уже академик «по разряду изящной словесности», самый молодой в истории Российской Академии, на похвалы, скажем мягко, нещедрый и к наставничеству не склонный, Катаева приметил и приветил.

У Бунина нет учеников. Кроме Катаева, который именовал себя так по праву – и не без щегольства, кажется, впервые вызвал зависть у сверстников-коллег, быстро к ней привыкнув. Привычка в жизни пригодилась. Но про то – позже.

Учитель бывал строг и язвителен. Ученик – легкомысленно-внимателен и артистически-трудолюбив. Парадоксальное это сочетание – раритет. Воспетая несколькими поколениями критиков бунинская зоркость не изменила ему и на сей раз.
Переклички с учителем обнаруживаются в стихах Катаева и тридцать лет спустя:
Идут верблюды. Пыль. Сиянье

Мельканье черных ног и шей.

И гордо просит подаянья,

Старик, медлительный, как шейх.

Или так:

И стоит над сугробом

Под окном тишина.

Если так же за гробом,

Мне и смерть не страшна.

Об остальном можно прочитать в «Траве забвения»…

Они были веселы и беззаботны, эти молодые одесские поэты десятых годов: Багрицкий, Олеша, Катаев, Фиолетов, Александров. Воображение фонтанировало – необыкновенными видениями, своенравными образами, шампанскими шутками. И не было в нем ни времени, ни места – представить, как по-разному сложатся судьбы. Что Фиолетов погибнет в восемнадцатом, Александров (Эзра Зусман) в двадцать втором уедет в Палестину, где полвека будет писать на иврите, Багрицкий, не дожив до сорока, задохнется астмой, Олеша, «проснувшись знаменитым» после «Зависти», замолчит на десятилетия, Катаев переживет всех, обо всех напишет, огранив свой «Алмазный венец»…

«Кому из нас под старость день лицея…»

Они были неутомимо, азартно молоды. Но к стихам относились всерьез. Понимали, что надо уметь это делать. И не давали друг другу спуску – за сбой ритма, небрежность созвучия, невнятность образа. Самый строгий из них судия, Олеша, говорил, что «стихи должны светиться». Значит, мастерство поэта должно быть невидимо читателю – не оставлять в написанном «следа работы».
Вот как здесь, в описании выходящей в море яхты:
Захватывает дух от крена,

Шумит от ветра в голове,

И за кормою льется пена

По маслянистой синеве.

Надо пристально вглядеться, чтобы понять – откуда возникает этот солнечный блик в последней строке. И только тогда заметишь зеркальное отражение звука, ударного в безударном: «масля нис той син еве», – попробуй сделать такое нарочно, бросится в глаза, нарушит общее впечатление от стихов, на то мастерство, чтобы так сказалось, естественно, само собой… И надо очень хорошо знать историю русской поэзии, чтобы написать сонет «Эвакуация»:

…Как в страшный день последнего суда,

Смешалось все: товар непогруженный,

Французский плащ, полковничьи погоны,

Британский френч – все бросилось сюда.

А между тем уж пулемет устало

Из чердаков рабочего квартала

Стучит, стучит, неотвратим и груб.

Трехцветный флаг толпою сбит с вокзала

И брошен в снег, где остывает труп

Расстрелянного ночью генерала.

Сонет, возникший в Италии тринадцатого века и утвердившийся в поэзии Возрождения как самая гармонически ясная форма любовной или философской лирики, до России добрался полтысячелетия спустя – и привился тут весьма причудливо. Достаточно сказать, что среди первых русских сонетов – написанные Сумароковым сонет про… аборт и «Сонет, нарочно сочиненный дурным складом», и то и другое – совершенно невозможное ни в Италии, ни во Франции, ни в Англии восемнадцатого века. Сознательное нарушение лада стало художественным открытием: прозрачная стройность формы резко подчеркивала «нехудожественность» содержимого. И впоследствии среди русских сонетов, уже вполне «по-европейски» традиционных, появились иронические, публицистические, даже сатирические…

У Катаева фантастическая, буднично-жуткая реальность явлена в форме, привычно связанной в читательском сознании с любовной, философской, пейзажной поэзией, «антиэстетичность» времени и событий подчеркнуто «эстетична»: в контрасте хаотической, режущей слух, словно железо по стеклу, действительности – и безупречно гармонического, художественного ее воплощения.
В то же самое время свои «Сонеты гражданской войны» сочиняет Георгий Шенгели:
На фронте бред. В бригадах по сто сабель.

Мороз. Патронов мало. Фуража

И хлеба нет. Противник жмет. Дрожа,

О пополнениях взывает кабель.

Здесь тоже бред. О смертных рангах табель:

Сыпняк, брюшняк, возвратный. Смрад и ржа.

Шалеют доктора и сторожа.

И мертвецы за штабелями штабель…

Сходство очевидно. Ни одной «поэтической» метафоры. Словно бы телеграфная сводка сама собою уложилась в сонетные катрены. «Эпический» смысл и «лирическое» претворение. Потому что не до эпоса…

Знали они именно эти стихи друг друга, нет ли – неизвестно. Да и неважно. Они жили в одно время, видели одно и то же.

И были хорошо знакомы.

Бунин редактировал выходившую в Одессе при белых газету. Шенгели ведал в ней отделом критики. И отбирал стихи – для публикации. Молодые поэты клубились вокруг него. Он был старше них всего на три-четыре, от силы на пять лет, но считался «мэтром». Издал полдюжины книжек. Еще в девятьсот тринадцатом познакомился с футуристами. В девятьсот шестнадцатом совершил турне с Северяниным по десятку городов.

В архиве Паустовского сохранился сочиненный им совместно с Бабелем шуточный «манифест» литературного объединения «Под яблоней», куда входили Багрицкий, Катаев, Олеша и прочие молодые поэты. Отдельным пунктом там значится: «Не говорить о Шенгели». Стало быть, говорили. Часто. Постоянно.

Сорок лет спустя, уже после смерти Шенгели, Олеша писал о нем: «…Он навсегда остался в моей памяти как железный мастер, как рыцарь поэзии, как красивый и благородный человек – как человек, одержимый служением слову, образу, воображению»…

Научить мастерству нельзя. Но можно научиться. И у него учились. Катаев – тоже.
Что не мешало, впрочем, едко скаламбурить по поводу вышедшей в двадцать первом книги Шенгели «Изразец»:
Я глупостей не чтец,

Тем паче – «Изразцовых»…

Двустишие, кстати, сохранилось только в архиве Шенгели. Впоследствии Катаев отзывался о Шенгели неизменно уважительно.

Он много печатался. В одесских газетах десятых-двадцатых годов – десятки его стихотворений. Младший современник, Марк Тарловский, так вспоминал-описывал его, поглядывая на фотографию «великолепной пятерки» поэтов: Багрицкий, Славин, Катаев, Ильф, Александров:

Сидевший третьим с каждой стороны,

И, следовательно, посередине,

Носил артиллерийские штаны,

Но без сапог – их не было в помине…

Наружностью он был японский кот,

А духом беспокойней Фудзиямы.

Его слова звучали, как фагот,

Слепя богатством деревянной гаммы…

Потом, после тюрьмы, была работа в ЮгРосте, где «литературный» отдел возглавлял Бабель. И в «устной газете» которой – по клубам, заводам и фабрикам – блистали Багрицкий, Олеша и Катаев, читавшие стихи и фельетоны, запросто сочинявшие остроумные экспромты на заданные из зала «актуальные» темы. Было несколько месяцев жизни в Харькове, куда в начале НЭПа, в двадцать первом, три друга-поэта, Олеша, Катаев и Александров, отправились в надежде зажить, наконец, «литературным трудом». И зажили – в гостиничном номере с одной кроватью на троих и множеством мышей. Но исхитрились все же выпустить тонкую книжицу стихов, одну на троих, «Соливинская осада», не сохранившуюся даже у авторов, а нынешние коллекционеры-библиофилы могут о ней лишь мечтать. О единственной книге стихов Катаева, как, впрочем, и его соавторов…

Но были уже написаны и первые рассказы. Десяток.

Он с юности бродил около прозы. Нащупывал ее ритм и звук. Сочинил «Стихотворение в прозе», а потом и стишок с подзаголовком «Vers libre». Первая вещь – вытянутые в строку нерифмованные хореи, вторая – заключенные в четкие концевые созвучия анапесты, со сбоями, отклонениями от регулярного ритма внутри некоторых строк. И то и другое к верлибру отношения не имеет. Но помогает обозначить – для себя – границу стиха и прозы.

О прозе поэта написано немало. Но странным образом почти ускользнуло от исследователей такое явление, как проза начинавшего поэтом. Не тех, кто в отрочестве-юности более или менее успешно рифмовали, наивно полагая, что пишут стихи. И не поэтов, так сказать, по преимуществу, которые время от времени сочиняли рассказы, повести, даже романы.

Я говорю о прозаиках, которые писали стихи, в этом видели свой литературный путь, печатались, а то и книжку-другую успели издать, покуда проза не отодвинула властно все это в тень биографии, сохранив лишь особенные отношения авторов своих к слову и со словом, с ритмом и звуком, и созвучиями смыслов. Таких немного, однако именно их опыты наводят на мысль, что поэзия – не род или, там, вид литературы, но язык ее.

Потому что любая литература начиналась с того, что, по догадке Хлебникова, «певучему дикарю созвучие помогло не растеряться в хаосе слов, делало выбор, боролось с большими числами языка». А проза являлась потом – после песни, молитвы, эпоса.

Эти писатели как бы проходят в одиночку путь всей литературы. Хотя, разумеется, не думают об этом.

Их, повторю, немного. И совсем мало тех, от кого стихи не уходят бесповоротно, но сопутствуют в отдалении, отступая подчас надолго и всякий раз возвращаясь, внезапно и настойчиво, потому что написать их больше некому.
В прошлом веке – Бунин, Эренбург, Катаев; не сравниваю, просто перечисляю. Кто еще?..
…Он уехал в Москву из Одессы в девятьсот

двадцать втором. Стал работать в «Гудке», о роли которого в судьбах знаменитой плеяды писателей существует целая литература, повторяться нет смысла.

Очутился вблизи Маяковского.

«Моя пушкинская Москва превращалась в Москву Командора», – вспомнит полвека спустя.
На опубликованное в «Лефе» стихотворение «Война»:
Мы выпили четыре кварты.

Велась нечестная игра.

Ночь перемешивала карты

У судорожного костра, —

критика тут же откликнулась: «Честные акмеистические стихи В. Катаева напоминают Гумилева, сдобренного Пастернаком».

«Меня съел Пастернак», – скажет он позже, повстречавшись в Париже с Эзрой Зусманом. Так объяснит, почему не выпустил подготовленную к двадцать шестому году книгу стихов.

Маяковским он восхищался. Пастернаком – тяжело переболел.

Но, думается, дело не в этом, по крайней мере – не только и не столько в этом.

«Сказочно одаренный, он умел писать все – и стихи, и фельетоны, и пухлые советские романы», – сказал о нем Липкин.
Катаев писал много, быстро, блестяще. И стихи уступили, отступили, чувствуя, что ему не до них.
Он прощался с Одессой, и это было долгое прощание.

Сначала – в рассказе «Отец», начатом еще до отъезда. Одном из самых сильных и беспощадно точных его рассказов.

Тюрьма: «В окне, озаренный дуговым жуком, стоял добела розовый косяк соседнего корпуса. Под виселицей фонаря, среди черноты, на полотняной яркой земле качалась многоугольная тень часового». Здесь слышится отзвук тюремных стихов.
Детство: «Жизнь его, начавшаяся (в воспоминаньях так чудесно) громадной церковной папертью, выбеленной гробовым газом фонарей за черным страшным окном, и голосом мамы, в котором, тысячу раз знакомый, блестел кремнистый путь и звезда говорила со звездою…» Эхо написанного в шестнадцать лет:
Кремешки трещали под ногою,

Я по ним, любовью полный, шел…

Смерть отца. Отъезд в Москву – финал: «И небо, как незабываемое отцовское лицо, обливалось над сыном горючими, теплыми и радостными звездами». Не теми ли, которые прежде, когда-то, друг с другом говорили?..

И тут же, в следующем году – контраст. Рассказ о друге. Иронично-гротескный, небезобидно-смешной. «Бездельник Эдуард».

Герой опознается безошибочно: «…по вечерам, при нищем пламени керосиновой лампочки, в ледяной кухне, он писал, слюня карандаш, поверх торговых записей отца, в засаленной, как колода кучерских карт, общей тетради романтические стихи о революции отличным пятистопным ямбом, с цезурой на второй стопе».

Багрицкий обиделся. Впрочем, ненадолго.

Даже если не знать, что это – рассказ поэта о поэте, ошибиться невозможно. Потому что совсем нетрудно представить себе написанными «отличным пятистопным ямбом» такие, например, строки: «Ночь, простроченная во всех направлениях пулеметами, была поднята на неожиданные ножи, и наутро выброшенные из гавани пароходы эмигрантов погружались на горизонте в мешанину синевы неба и моря дымящейся кучей шлака». С пронзительной, сквозной аллитерацией: «ночь простроченная», «неожиданные ножи», «дымящейся кучей шлака»…

Глянуть повнимательней, медленно – обнаружится подобное чуть не на каждой странице…

Годом позже – «Растратчики». Повесть выходит несколькими тиражами, переводится в десятке стран, в Германии ставится фильм. Это – не успех. Это – слава. Не меньшая, чем у его друга Олеши, который в это же время издает «Зависть».

Совпадения в жизни поэта бывают случайны.

Не случайны их последствия.

Зависть менее одаренных, а то и просто бездарных литераторов сопровождала его более полувека. Им было, чему завидовать. Проза захватила его, увлекла, давалась, по видимости, легко, завоевывала читателей, творила образ одного из самых ярких сочинителей, притом сочинителя вполне советского.
Он давал к тому повод. И тем, что верил – до поры – в захватившие смолоду идеи. И тем, что, защищаясь от всегда готовых вцепиться в него критиков, не раз – и сознательно – подчеркивал, как он сам говорил много позже, «свою официальную преданность власти».
…Стихи отступили. Издали наблюдали, как возникают рассказы, романы, пьесы, сценарии, как создается их автору репутация писателя политически лояльного, даже конформиста, купающегося в успехе и благополучии, равнодушно-циничного к окружающим. А литературная репутация – штука на редкость устойчивая, истинная, ложная ли – неважно.

Стихи ждали своего часа, когда поэту станет вдруг не до прочего сочинительства, когда накатанный ход вещей нарушится – событием, драмой, трагедией.
Через год после гибели Маяковского они вернулись – прощанием с Командором:
Где он был после этого? Кто его знает! Иные

Говорят – отправлял телеграмму, побрился

и ногти остриг.

Но меня на прощанье облапил, целуя впервые,

Уколол бородой и сказал: «До свиданья, старик»…

В русской поэзии есть стихи, возникшие из прозы, когда смерть близкого – из самых-самых – человека не позволяет поэту рифмовать и ритмизировать, только – записать что чувствуешь, видишь, переживаешь. Только – что, не думая – как.

Такова корявая запись Державина, которая позже станет стихами на смерть жены.

Таковы стихи Жуковского о мертвом Пушкине – перевод на язык поэзии страницы письма к отцу погибшего поэта.
Обратных примеров я не знаю. Кроме этого. Десятилетия спустя стихотворение «Маяковский» проступит, узнается в прозаическом описании последней встречи с Командором…
Пятью годами позже, в канун тридцать седьмого:

Небо мое звездное,

От тебя уйду ль? —

Черное. Морозное,

С дырками от пуль.

А репутация затвердевала, окаменевала, подкрепленная «правильными» выступлениями, «советскими» повестями и романами, вроде «Время, вперед!»…

Но вот – строка из допроса арестованного Мандельштама. Семнадцатое мая 1938 года.

На вопрос следователя – кто поддерживал его материально в четыре года ссылки, меж двух арестов, поэт называет ленинградцев Тынянова, Чуковского, Зощенко, Стенича, москвичей братьев Катаевых, Шкловского, Кирсанова.

В таком именно порядке.
И одна протокольная запись эта, по мне, перевешивает всю катаевскую «лояльность», весь «конформизм», которые никак и ни на что не могли повлиять, а вот это – могло. Например, на появление гениальных «Воронежских тетрадей».
…В следующий раз стихи вернулись к нему во время войны – отличным «среднеазиатским» циклом, «Каждый день, вырываясь из леса…», «Соловьями».

И отозвались – эхом – в прозе.
О первом послевоенном – одесском – рассказе Катаева «Отче наш» Липкин писал: «Он как молитва: в нем нет ни одного лишнего слова. Он как стихи: в нем есть музыка и мера»…
Катаев, изощренно-внимательный к форме всего, что пишет, в разгар кампании по «борьбе с формализмом», оправдывается, демонстрирует готовность «перековаться».

«..Я хочу, чтобы слово с максимальной точностью (эпитет, пожалуй, слишком демонстративен, «официален». – В. П. ) соответствовало мысли, которая в нем заложена. Я хочу изгнать из романа метафору, этот капустный кочан, эту словесную луковину, в которой «триста одежек, и все без застежек», и в которой вместо сердцевины – пустота»…

И, выругав метафору по полной программе (и, кстати говоря, вполне «метафорически»), словно бы спохватывается: «А может быть, я заблуждаюсь, и метафоричность – это единственное, что есть ценного в литературе?»
Он, работающий с метафорой виртуозно и с видимым наслаждением, не устает удивляться ее способности разворачиваться до полновесного абзаца на треть, а то и на половину страницы и туго-натуго сворачиваться – до нескольких коротких строк, как в одном из последних стихотворений:
Бессмертию вождя не верь.

Есть только бронзовая дверь,

Во тьму открытая немного,

И два гвардейца у порога.

И дата – 1952. Ассоциация слишком рискованна. Не спасает и заглавие: «Могила Тамерлана». Помещая четверостишие в последний, девятый том собрания сочинений, Катаев добавляет подзаголовок: «Картина Верещагина» и сдвигает дату на десять лет, 1942, отсылая тем самым стихи к «среднеазиатскому» циклу. Разумеется, зная, что у Верещагина – «Двери Тимура (Тамерлана)», и что лучников в живописных халатах по обе стороны дверного проема назвать «гвардейцами» – условность, так скажем, чересчур поэтическая. Позже, в рукописи, он восстановит дату и выправит, усилит первый стих: «Бессмертью гения не верь»…

Больше стихов не было. Был журнал «Юность», созданный редактором Катаевым в пятьдесят пятом. Журнал, которому крайне сложно было конкурировать с другими, постарше, потому что козырять маститыми не мог, да и не больно-то хотел, печатал только молодых, новых, многие из коих давно уже общеизвестны. Единственный толстый журнал, где проза и поэзия были наравне, где поэзия порой даже теснила прозу, выходила на авансцену. И в том – заслуга Катаева, передавшего журналу – и всем тогдашним сотрудникам редакции – свое к сему отношение. За шесть лет он создал «Юности» литературную репутацию. Сохранившуюся надолго – после Катаева. Уже в семидесятых мне довелось случайно узнать, что Главное политуправление армии по-прежнему «не рекомендует» армейским библиотекам подписываться на «Новый мир» и «Юность».

Он ушел из журнала сам. На пике успеха. Другие-то «главные» уходили разве что ногами вперед или в склероз, если, конечно, их не снимали «сверху».

Ушел – сочинять, уже новая проза стучала в висках, не давала покоя.

Едва ли осознанно, скорей – виражи бессознательного, но катаевский мовизм начался повестью… о Ленине. «Маленькая железная дверь в стене» написана уже в том самом ключе, в каком – за нею вслед – «Святой колодец», книга раздумий художника о смерти – и о том, что остатки живой воды хранятся на дне колодца-памяти.

Вышло на редкость удачно. Первая повесть повергла критиков в растерянность. Хвалить – рискованно, уж больно «формалистично», так пишут разве что французские модернисты. Ругать – еще опаснее: тема…
В итоге – выказали крайне сдержанное одобрение. На том и успокоились.
Растерянность та не выветрилась и позже. Потому, печатая поздние вещи Катаева, не имея ни сил, ни указаний отказать признанному классику, лауреату и «конформисту», редакция либеральнейшего из всех советских журналов, «Нового мира», открывала их публикации собственными предварениями, где говорилось о «субъективности» почтенного автора в изображении-воображении, так сказать, исторического прошлого, короче, о том, что редакция не разделяет мнений автора и ответственности за печатаемое не приемлет. На всякий случай. Так было и с «Травой забвения», и с «Алмазным венцом», и с «Уже написан Вертер».

Любопытно, что подобной чести тою же редакцией был удостоен только один еще, опять же, лауреат и «конформист», автор мемуаров «Люди, годы, жизнь».

При прочих публикациях своих, даже самых смелых, журнал обходился без публичных оправданий.
Они и вообще – большая редкость в истории советской литературы.
За всеми этими хлопотами странным образом не заметили, что в мовизме Катаева поэзия и проза наконец переплелись неразрывно, образовали единую художественную ткань. Что он делит прозу на строки и строфы, печатает их, как стихи, с интервалами.

Что искусство фрагмента, пунктирность – из поэзии, из понимания энергии строки и строфы, не нуждающихся в формально-логических связках, но только – в логике ритма и звука, в созвучиях смыслов.

Что все здесь пронизано стихами – от пушкинских до собственных.

Что, включая сюда свои прежние стихи, Катаев бесстрашно помогает своему читателю обнаружить в них отзвуки стихов чужих, ведь здесь же, в этом щедром на эхо пространстве, Блок перекликается с Хлебниковым, Бунин с Маяковским, Есенин с Пастернаком, Северянин с Мандельштамом; он дает возможность вдохнуть воздух поэтического времени и почувствовать: все былые разноречия, споры, стычки отошли в историю, а это осталось.

Что стиховые цитаты не выделены, вытянуты по горизонтали, перетекают из строки в строку, естественно сменяясь авторской речью, и опять, и снова Катаев артистично балансирует между прозой и стихом, не боясь соскользнуть, потому что по обе стороны едва различимой границы чувствует себя у себя.

Наконец, что весь этот мовизм – его интимная лирика, мемуарная, ретроспективная.

Он и прежде бывал в своей прозе так автобиографичен, как бывает лишь лирический поэт.

Но только здесь и сейчас, в последние двадцать лет жизни это стало поэтикой. Поэзией прозы.
Откуда, при желании, можно извлечь, в стиховую вертикаль преобразив, такой, например, замечательный верлибр:
Я бы, конечно, сумел описать

майскую парижскую ночь

с маленькой гелиотроповой луной

посреди неба,

отдаленную баррикадную перестрелку

и узкие улицы Монмартрского холма,

как бы нежные детские руки,

поддерживающие

еще не вполне наполнившийся

белый монгольфьер

одного из белых куполов

церкви Сакре-Кёр,

вот-вот готовый улететь к луне… —

но зачем?

Это – последний абзац, концовка «Кубика», о котором Чуковский в июне шестьдесят девятого писал Катаеву: «…Вся вещь так виртуозно пластична, что после нее всякая (даже добротная)… проза кажется бревенчатой, громоздкой, многословной и немощной»…

Он слишком хорошо знал и чувствовал поэтов и поэзию, чтобы переоценивать собственные стихи. Но дорожил ими. В последние свои годы собрал их, перебелил в нескольких блокнотах, кое-что из давнего восстановил по памяти.
Он хотел издать книгу. Но – как сказал Рейну – не судьба…
В начале восьмидесятых я работал в редакции «Литературной учебы», редактором которой был Александр Алексеевич Михайлов, критик известный во всех отношениях, преимущественно о поэтах и поэзии отзывавшийся. Однажды он рассказал мне, что позвонили ему из Ленинграда, попросили написать предисловие к подготовленному для «Библиотеки поэта» тому Эренбурга. Он отказался, заявил, что не знает такого поэта (оба слова подчеркнул – интонацией, второе – дважды). Был видимо доволен своей остроумной находчивостью, повторил, улыбаясь.

И очень обиделся на мое машинальное замечание, что такого поэта знали Блок и Волошин, Элюар и Пикассо, Неруда и Сикейрос, Брехт и Тувим…

Поэта Катаева знали Бунин и Маяковский, Пастернак и Шенгели, Мандельштам и Асеев, Есенин и Багрицкий…
Думается, что почти к столетию со дня первой публикации его стихов пора и нынешним читателям узнать такого поэта.
Вадим Перельмутер

Семь тетрадей

Ученик Бунина. Огромная жизненная удача. И она выпала на долю моего отца, писателя Валентина Петровича Катаева. «Ученик Бунина» вовсе не какое-то почетное звание, которым кого-то можно награждать, а кого-то, наоборот, этого звания лишать. Как, скажем, правительственных наград или даже вообще гражданства.

Позволю себе небольшой комментарий сына по поводу книги стихотворений отца.

Гимназистом отец пришел к Бунину с тетрадкой стихов и попросил научить его, как это нужно делать. Большой поэт отнесся более чем серьезно к детским стихотворным опытами. И вовсе не потому, что признал в одесском мальчике состоявшегося поэта – этот факт нам не известен. Дело в том, что Поэт получил возможность давать уроки стихотворного мастерства, как он его представляет. Судьбе угодно было, чтобы благодарный ученик сделал камерные, интимные, один на один, беседы с Поэтом достоянием многих и многих других людей, своих читателей. И речь в тех беседах идет не только о стихосложении, но о литературном творчестве вообще.

Что же произошло с тем пытливым удачливым гимназистом, как сложилась его дальнейшая судьба?

Он дожил до восьмидесяти девяти лет, издал бесчисленное количество книг, но среди этого множества не было одной, может быть, самой желанной, самой главной в жизни – книжки стихов.

Себя он называл «непризнанным поэтом».

Помню дачный поселок Переделкино, «городок писателей», в последние военные и первые послевоенные годы. Я помню его и позже, но именно тогда там царила поэзия, и мой папа (дошкольнику и младшему школьнику можно так называть отца), мягкий и нежный, словно бы сливался с природой – высокими соснами, заваленными снегом дачами и дорогами среди них, весенней распутицей, обезумевшей в половодье речушкой Сетунью, снесшей хлипкий автомобильный мост к кладбищу и станции…

И стихотворные строки. Они есть здесь, в этом сборнике.

Впрочем, некоторые стихотворения не вошли в основной «корпус». Но звучат в моей душе.

«За стволы трухлявых сосен Зацепившись вверх ногами, Разговаривали дятлы По лесному телеграфу…»

Это мои «папины» стихи. Им нечего делать в большой литературе! А вот четверостишие 1954 года, которое обязательно должно присутствовать в сборнике:

У нас дороги разные,

Расстаться нам не жаль.

Ты – капелька алмазная,

Я – черная эмаль.

«Черная эмаль» – небо, «капелька алмазная» – оставленная в небе дырка от пули. Образ, постоянно встречающийся в произведениях Катаева. Так, во всяком случае, мне кажется…

Последние несколько лет жизни отец посвятил тому, что приводил в порядок поэтический архив. Он выискивал в своих рукописях, беспорядочно рассованных по папкам, собственные стихи или же присланные ему кем-то копии стихотворений, напечатанных в разное время в газетах или журналах, и переписывал их в большие тетради, блокноты. Таких блокнотов набралось семь. Отец мечтательно говорил, что хорошо бы издать стихотворения отдельной книжкой. Он даже вел беседы на эту тему с молодыми коллегами-поэтами, время от времени навещавшими его.

Но все кончалось лишь горячими и пустыми пожеланиями.

Теперь – свершилось.

Павел Катаев

Избранные стихотворения

Осень [1]

Холодом дышит природа немая.

С воем врывается ветер в трубу.

Желтые листья он крутит, играя,

Пусто и скучно в саду.

Черное море шумит на просторе,

Бешено волны седые кипят,

И над холодной, кипящей пучиной

Белые чайки визгливо кричат.

Крик их мешается с ревом стихии,

Скалы, как бронза, от ветра звенят,

Серым туманом покрыты обрывы,

Дачи пустые уныло молчат.

1910

Рассвет

Восток алел. Плескалось тихо море.

Соленый ветерок ромашки колыхал.

И чайки с криками носились на просторе.

Предутренний туман на запад улетал.

Я на скамье сидел и морем любовался.

Теснился в голове печальных мыслей рой.

Картины прошлого неслись передо мной.

В душе растаял лед и пламень разгорался…

Восток алел!..

1912

Стамбул

Шум. Говор. Зной. Мечети. Люди. Фески.

Как пестрый шарф раскинулся Стамбул.

Я помню – воздух млел в сухом июльском блеске

И вдоль Босфора жаркий ветер дул.

Под сводами Софии зной и гул

Сменила тень, как в темном перелеске.

Старик в чалме сквозь сон Коран тянул.

И надпись по стене вилась. Как арабески.

Нас провожал Стамбул грозою и дождем.

Мне вечер помнится томительный и жгучий.

Мелькнула молния из сине-желтой тучи.

Кипел залив, и грянул страшный гром,

Как в раскаленный брус тяжело звонкий молот.

И свод небес был надвое расколот.

1912

В старом доме

На ярких обоях лубки в золоченых багетах.

Кривые зерка́ла с следами бесчисленных мух,

Слой пыли не стертой на старых, как мебель,

портретах

На кафельной печке зеленый – из гипса – петух.

Везде занавески. Чехол на облезлом рояле.

С геранью вазоны на маленьком, низком окне.

И воском натертый паркет в этом крохотном зале.

На лаковом столике ваза стоит в стороне.

Здесь жизнь не кипит. Здесь все чинно и сонно.

Лишь изредка горе иль радость сюда заглянет.

Лишь гулкое тиканье старых часов монотонно

Несносно твердит, что бесстрастное время течет.

1912

Рим

Спит беспокойный Рим. Прохладен сумрак ночи.

Сияют звезды кротко в вышине.

И спят как белые видения колонны,

Облиты трепетным сиянием луны.

Но в роскоши, в богатстве утопая,

Блестящей свитою придворных окружен,

В своем дворце и гордый и надменный,

Пирует властный кай – Нерон.

Блестит огромный зал. Сверкают лампионы.

В курильницах дымится фимиам.

И розы сыплются каскадом ароматным,

И взгляд скользит по бархатным коврам.

Напитки сладкие в узорчатых стаканах

Прислужники-рабы разносят по столам.

Торжественно звучат литавры и тимпаны,

И нет конца напыщенным речам.

Вдруг шум умолк, и замерло собранье,

Затих ковшей хрустальных тяжкий звон.

И опершись на мрамор хладной лирой,

Дал знак внимания Нерон.

Вот он запел. И слышно только было,

Как ветерок по залу пролетит,

Да ароматной розовою влагой

Задумчивый фонтан о мрамор шелестит.

Он смолк… И гром рукоплесканий

Наполнил своды пышного дворца.

И до небес, из лести, возносили

Придворные бездарного певца.

1912

Стихотворения в прозе

С первым солнышком весенним, с первым нежным поцелуем золотых лучей горячих, снег растаял у дороги и на мокром черноземе показались чуть приметно изумрудные иголки. Налились на вербах почки, прилетели с юга птицы, и, глядишь, весна ступает, словно гордая царевна, словно сказочная фея.

Лишь один на дне оврага, лишь один сугроб угрюмый – от метелей злых остаток – не растаял под лучами благодатного светила.

Все вокруг зазеленело, ручейки, звеня, сбегали вперегонку друг за другом, между желтеньких цветочков на крутых краях оврага…А сугроб стоял не тая, и угрюмый и холодный, как сама зима седая с ветром северным и вьюгой.

Солнце выше поднималось с каждым днем, и вот однажды на сугробе показались две слезинки, две хрустальные слезинки…

Уж ручьи давно сбежали по крутым краям оврага, среди ландышей душистых засинели незабудки…

А зеленые ракиты колыхали томно листья и шептали что-то тихо.

И сугроб холодный таял. Он не мог томиться дольше под горячими лучами… И сугроба в жаркий полдень под ракитами не стало, а на этом месте вырос кустик маленьких фиалок, как залог весны и солнца, вечной юности и счастья.

1913

«Все равно, куда ведет дорога…»

Все равно, куда ведет дорога.

Ночь в степи прохладна и ясна.

Улеглась в душе моей тревога,

А на сердце ранняя весна.

Весь отдавшись обаянью ночи,

В этот миг забыл я целый мир,

Только звезд серебряные очи

На меня смотрели сквозь эфир.

Кремешки трещали под ногою,

Я по ним, любовью полный, шел.

Лермонтов владел моей душою

И меня в неведомое вел.

1913–1982

«Багровой полосой горел закат осенний…»

Багровой полосой горел закат осенний,

В осенней тишине покоилась земля.

От каждой борозды тянулись длинно тени,

Ложились сумерки на голые поля.

Мы шли по узенькой тропинке на кладбище,

Лес каменных крестов мелькнул издалека,

А воздух сделался и холодней и чище,

И бледный месяц луч нам бросил свысока.

Пришли. Задумались. На камень молча сели.

Вокруг звенел хрустальный хор сверчков.

Качались по ветру сухие иммортели

Среди надгробных плит и каменных крестов.

И грустно стало мне и как-то одиноко.

Но лишь на миг. Ведь ты была со мной.

А в синеве небес уже стоял высоко

Двурогий месяц ледяной.

1913

Метеор

По серому бархату неба бездонного,

В полуночный час,

Из клада алмазов, во тьме затаенного,

Скатился алмаз.

Он тихо мелькнул метеором зеленым

Над спящей землей

И скрылся, не понятый городом сонным,

Окутанным мглой.

1914

Сексты

К чему весна? Пусть лучше будет осень,

Когда в душе все холодно давно.

И шум весны мне кажется несносен,

И небо яркое мне кажется темно.

Печально я гляжу в открытое окно

На вешние кусты, на силуэты сосен.

Едва над городом огней зажгутся нити,

Я силюсь подавить в груди щемящий стон.

Порывы страстные, остыньте и усните —

Вы замкнуты в железо и бетон.

Все светлое потеряно, поймите!

Все прошлое – невозвратимый сон.

1914

Старая усадьба

Туманный серп луны над старым барским домом.

Балкон с колоннами. Сирень в цвету под ним.

Здесь все до странности мне кажется знакомым,

Здесь все до слез мне кажется родным,

Как будто бы давно, давно, сквозь сон

Я видел эти туи и балкон.

Белеют статуи, изящные беседки,

Цветущих клумб раскинутый ковер.

В аллеях правильных, сквозь липовые ветки

Зеленый серп луны – причудливый узор.

Звенит фонтан, и в блеске светлых струй

Мне чудится прощальный поцелуй.

Ночевка на берегу

Золотые искры с треском вверх взлетели,

Потянуло гарью, и костер потух.

Волны под обрывом в темноте шумели.

Где-то за баштаном прокричал петух.

Тлели рдея угли, под покровом пепла

Розоватой жилкой бился огонек.

С каждым мигом зыбь на море крепла,

Меркли звезды и белел восток.

Рыбаки к отплытию ладили шаланду,

Четко раздавались злые голоса.

На горе, сквозь сумрак, белую веранду

Стало видно. Выпала роса.

Стало холодно. Предутреннею дрожью

Трепетала мокрая трава.

Облака лепились над зеленой рожью.

От усталости склонялась голова.

Мы проснулись в полдень. Море расстилалось

Без конца, без краю… Чуть прибой звенел.

И в избытке счастья все вокруг смеялось

В ярком блеске золотистых стрел.

1914

Июль

Над морем облака встают, как глыбы мела,

А гребни волн – в мигающем огне.

Люблю скользить стремительно и смело

Наперерез сверкающей волне.

Прохладная струя охватывает тело,

Щекочет грудь и хлещет по спине,

И солнце шею жжет, но любо мне,

Что кожа на плечах как бронза загорела.

А дома – крепкий чай, раскрытая тетрадь,

Где вяло начата небрежная страница.

Когда же первая в окне мелькнет зарница,

А в небе месяца сургучная печать,

Я вновь пойду к обрывам помечтать

И посмотреть, как море фосфорится.

1914

Стансы о войне

Поднимаясь знакомой дорогою

На знакомый пологий курган,

Вижу церковь да избы убогие,

Да вдали синеватый туман.

Осень поздняя, осень студеная,

Умирающий серенький день…

Любы мне эта степь оголенная

И молчанье степных деревень.

Песня тонкая девичья слышится,

Так и просится в душу ко мне.

Как-то легче, чем в городе, дышится,

И от холода щеки в огне.

В сердце тихо, спокойно и молодо,

Черных мыслей рассеялся дым.

Что мне люди безумного города

С лицемерьем, неверьем своим.

Что мне город с дворцами да храмами,

С беспокойно гудящей толпой?

Он засыпан с утра телеграммами,

Ослеплен и встревожен войной.

Город мечется, словно потерянный,

К тучам шлет свой тоскующий стон,

Город хмурый, холодный, размеренный,

Весь закован в стекло и бетон.

Только здесь в эту пору студеную,

Озирая туманный окрест,

Вижу Русь я тоской истомленную

И несущую горестный крест.

Поднимаясь знакомой дорогою,

В сельский храм я зайду, помолюсь

За родную, святую, убогую,

Бесконечно любимую Русь.

1914

Еще вчера

Еще вчера над морем тучи

Неслись, касаясь бурых скал,

И пену мутную сдувал

С седых валов норд-ост колючий.

Еще вчера в тумане мглистом

Качалась лодка рыбака,

А нынче смотришь – облака

Как пух плывут на небе чистом.

…Даль бесконечно глубока,

И море блещет аметистом.

1914

На юте

Чуть брезжится рассвет. Свежо на мокром юте.

Чугунная волна застыла за кормой.

Сквозь дымку сизую неуловимой мути

Полоска берега темнеет синевой.

Журчит вода. Гремит штурвал цепями.

Обшивка старая размеренно скрипит.

Редеет мгла, и медленно за нами

Волну тяжелую луч солнца серебрит.

Вперед, вперед!.. Уже вдали заметна

Гряда туманная причудливых вершин,

Лиловый конус – царственная Этна,

И моря южного густой аквамарин.

1914

«Глухая степь. Далекий лай собак…»

Глухая степь. Далекий лай собак.

Весь небосклон пропитан лунным светом,

И в серебре небес заброшенный ветряк

Чернеет предо мной зловещим силуэтом.

Беззвучно тень моя по лопухам скользит

И неотступно гонится за мною.

Вокруг сверчков немолчный хор гремит

И жнивье покрывается росою.

В душе растут немая скорбь и жуть.

В лучах луны вся степь белее снега.

До боли страшно мне. Ах, если б как-нибудь

Скорей добраться до ночлега!

1914

Суббота

В монастыре звонят к вечерне,

Поют работницы в саду.

И дед с ведром, идя к цистерне,

Перекрестился на ходу.

Вот загремел железной цепью,

Вот капли брызнули в бурьян.

А где-то над закатной степью

Жужжит, как шмель, аэроплан.

1914

«Ночь тревожна. В лунном свете…»

Ночь тревожна. В лунном свете

Тополя качает ветер,

Ветер гонит облака.

Море, ртутью налитое,

Светит яркой полосою

И блестит издалека.

На веранде в лунном свете

Мы одни на белом свете.

Вечер странно одинок.

Распустивши косы длинно,

Из душистого жасмина

Ты сплела себе венок.

Улыбнулась: выйдем, что ли

За курганы, к морю, в поле?

– К морю? В поле? Выйдем, что ж.

Небо в звездных переливах,

Звезды в тучах, и на нивах

Серебристо льется рожь.

За курганом крепко травы

Дышат сладостью отравы,

Пахнет лунная полынь.

Ночь тревожна. На свободе

Хмель в крови поет и бродит.

Ночь тревожна. Песня, хлынь!

1915

«Морозный воздух был прозрачен, тих…»

Морозный воздух был прозрачен, тих

и чуток.

Туманным, радужным кольцом окружена,

Из-за садов и дач на снежный первопуток

Бросала тени длинные луна.

Звенели бубенцы нескладным, полым

звоном,

Откуда-то неслись людские голоса,

А в море от луны на золоте зеленом

Уже переливалась света полоса.

Я помню как сейчас сребристый блеск

тропинок,

Сады. И на ресницах выгнутых твоих

Мерцающие звездочки снежинок,

Осыпавшихся с веток кружевных.

1915

«Высоко за облаками…»

Высоко за облаками

Ходит мутная луна.

Ночь над голыми садами

Не светла и не темна.

Слышно море. И невнятно,

Словно в листьях ветерок,

Кто-то сыплет перекатный,

Скатный жемчуг на песок.

Будто кто-то боязливо

Через черный голый сад

Бросил в зеркало залива

Утомленный, длинный взгляд.

Ты со мной. Ты здесь. Ты рядом.

И сквозь сумеречный свет

Я ловлю влюбленным взглядом

Шалых глаз твоих привет.

Улыбнись мне. Дай мне руку.

Слышишь, в ночи голубой

Сторож в доску бьет и стуку

Вторит ветер да прибой.

Ты молчишь. Ты вся – из сказки.

Вся туманна, как весна.

Нежный образ тайной ласки,

Греза утреннего сна.

Но сомненье шевелится,

Не дает забыться мне:

Наяву ли сказка снится

Или это явь во сне?..

1915

«Весенний ветер мартовского утра…»

Весенний ветер мартовского утра

Свистит в ушах и манит на простор,

За город, в степь, на бурый косогор,

Где тучи сизые с отливом перламутра.

Вот сломанный ветряк, колодец и забор, —

На всем блестит роса как водяная пудра —

В душе растет мальчишеский задор,

Пьянящий, радостный, как март, как степь, как

утро.

Несутся по ветру и рвутся облака.

В дыму, во мгле синеет город дальний,

А здесь на лужах звонкий слой ледка —

Намок и потемнел его налет хрустальный…

Кружится воронье, да тянется печальный,

Зовущий стон фабричного гудка.

1915

Ранняя весна

Полдень выдался ярким, горячим.

Мир был светел, как праздничный храм.

Мы бродили с тобою по дачам,

По еще обнаженным садам.

Нам шумели весенние воды,

Нам кадили туманом снега.

Пробивались зеленые всходы.

Серебрились на солнце луга.

Тучки ткали фату золотую.

Так синела небес бирюза,

Словно ветер весну голубую

Целовал в голубые глаза.

И от нежной, доверчивой ласки,

От улыбки туманных очей,

В мире сделались солнечней краски,

Солнце стало еще горячей.

Утомленные праздничным звоном,

Усыпленные светлым вином,

Мы забылись на склоне зеленом

Молодым опьяняющим сном.

Что нам снилось не помню, не знаю,

Что-то радостное. Но с тех пор

Каждый год я весной вспоминаю

Солнце, небо, зеленый бугор.

Каждый год, если рано и дружно

Постучится весна у ворот,

Мне становится грустно и душно,

Словно кто про свободу поет.

Грустно. Снова зеленые всходы,

Снова блещут на солнце луга,

И бушуют весенние воды,

И дымясь умирают снега.

1915

Опоздавшее письмо

Как гром короткая, сухая телеграмма:

«Сын прапорщик вчера в бою убит».

– Сергей убит! Да что же это, мама?

Да как же так? – Но мать в слезах молчит.

Тоскливый благовест над городом гудит.

Горят огни. Раскрыты двери храма.

Вся в черном молится заплаканная дама.

Чернеет крест, цветами перевит…

А день за днем все ярче, все светлее.

Так нежно, глубоко синеет небосвод.

И вдруг письмо. С позиций… От Сергея!

Окоп. Темно. Пишу под Новый год.

Назавтра бой. Целую. Время мало.

Боюсь, чтобы письмо не очень опоздало.

1915

Русская весна

В полдень солнце палит спины,

Блещет ярко над заливом.

И от мокрой красной глины

Пар клубится по обрывам.

Сколько солнца! Сколько света!

Сколько мягких синих теней!

Все обласкано, согрето

В этот первый день весенний.

Пусть в садах деревья голы,

Но туманен воздух вешний

И несется писк веселый

Из подсохнувшей скворешни.

Хоть за домом у забора

От недавней лютой стужи

Снег лежит, но как озера

У ворот сверкают лужи.

Пахнет степью, старым сеном,

День блестит, и в ярком блеске

От зеркальных луж по стенам

Мерно ходят арабески.

Что за полдень! Сколько света!

Нагуляюсь нынче всласть я.

Прочь печаль! Еще не спета

Песня радости и счастья.

Тени сини. Солнце палит.

Сердце полно вешней дурью.

Божий мир до краю налит

Опьяняющей лазурью.

Теплый, тихий, ясный вечер

Гаснет в поле за буграми.

Сквозь кадильный сумрак свечи

Жарко тлеют в темном храме.

Сквозь кадильный сумрак лица

Смотрят набожней и строже.

И мерцает плащаницы

Шелком вытканное ложе.

От лампад ложатся блики

На узор иконостаса,

Освещая мягко лики

Божьей матери и Спаса.

Дым кадильный как волокна.

И от близости святыни

На душе светло. А в окна

Узко смотрит вечер синий.

…Ночь. Темно. Во тьме дорога,

Загородные строенья.

В сердце радость: у порога

Вешний праздник воскресенья!

1915

Крейсер

Цвела над морем даль сиреневая,

А за морем таился мрак,

Стальным винтом пучину вспенивая,

Он тяжко обогнул маяк.

Чернея контурами башенными,

Проплыл, как призрак, над водой,

С бортами, насеро закрашенными.

Стальной. Спокойный. Боевой.

И были сумерки мистическими,

Когда прожектор в темноте

Кругами шарил электрическими

По черно-стеклянно́й воде.

И длилась ночь, пальбой встревоженная,

Завороженная тоской,

Холодным ветром замороженная

Над гулкой тишью городской.

Цвела наутро даль сиреневая,

Когда вошел в наш сонный порт

Подбитый крейсер, волны вспенивая,

Слегка склонясь на левый борт.

1915

Хозе – Кармен

Как пьявки губы, и взгляд как жало,

Горячий шепот как шелест роз.

Тоска и радость мне сердце сжала.

Люблю улыбки твоей наркоз.

Бороться с чувством душа устала,

Роятся мысли, как стаи ос…

Все в мире тусклым и мелким стало:

Царят улыбка и змеи кос.

Блестящих взглядов горят агаты,

Томят и нежат своим огнем.

Холодный разум на них сожгла ты.

Ты сердце хочешь спалить на нем.

Что ж… В ком хоть искру на миг зажгла ты,

Навеки станет твоим рабом.

1915

Молодость

Чуть скользит по черной глади лодка.

От упругой гребли глубже дышит грудь.

Ночь плывет, и надо мною четко

Разметался длинный Млечный Путь.

Небо кажется отсюда бездной серой,

Млечный Путь белеет, как роса.

Господи, с какою чистой верой

Я смотрю в ночные небеса!

Путь не долог. Серебристо светит

Под водой у берега песок.

Крикну я – и мне с горы ответит

Молодой звенящий голосок.

Я люблю тебя. Люблю свежо и чисто.

Я люблю в тебе, не сознавая сам,

Эту ночь, что движется лучисто,

Этот свет, что льется с неба к нам.

1915

С бульвара

Незримо ночь из кладовых заветных

В тиши, в тепле, на черный бархат вод

Рассыпала каменьев самоцветных

Блестящий, огненный, нестройный хоровод.

Вот прохрипел громадный пароход,

Вот на дубках, едва во тьме приметных,

Бьют склянки полночь. Но далек восход,

И море темное мерцает в бликах бледных.

Еще далек восход и чуток спящий порт.

Он дышит и сквозь сон едва заметно стонет:

То заскрипит канат, то стукнет борт о борт.

И стихнет все. Меня дремота клонит.

Еще далек восход! Еще далек восход!

Но чую ясный день в туманном блеске вод.

«Степной, душистый день прозрачен тих и сух…»

Степной, душистый день прозрачен тих и сух.

Лазурь полна веселым птичьим свистом,

Но солнце шею жжет, и мальчуган пастух

Прилег в траву под деревом тенистым.

Босой, с кнутом, в отцовском картузе,

Весь бронзовый от пыли и загара,

Глядит, как над землей по тусклой бирюзе

Струится марево от солнечного жара.

Вот снял картуз, сорвал зеленый лист,

Засунул в рот, и вместе с ветром чистым

Вдаль полетел задорный, резкий свист,

Сливаясь в воздухе с певучим птичьим свистом.

С купанья в полдень весело идти

К тенистой даче солнечным проселком.

В траве рассыпаны ромашки по пути,

И отливает рожь зеленоватым шелком.

1915

Суховей

Июль. Жара. Горячий суховей

Взметает пыль коричневым циклоном,

Несет ее далеко в ширь степей

И гнет кусты под серым небосклоном.

Подсолнечник сломало за окном.

Дымится пылью серая дорога,

И целый день кружится над гумном

Клочок соломы, вырванной из стога.

А дни текут унылой чередой,

И каждый день вокруг одно и то же:

Баштаны, степь, к полудню – пыль и зной.

Пошли нам дождь, пошли нам тучи, боже!

Но вот под утро сделалось темно.

Протяжно крикнула в болоте цапля.

И радостно упала на окно

Прохладная, увесистая капля.

Еще, еще немного подождем.

Уже от туч желанной бурей веет.

И скоро пыль запляшет под дождем,

Земля вздохнет и степь зазеленеет.

1915

Зной

В степном саду, слегка от зноя пьян,

Я шел тропинкою, поросшей повиликой.

Отец полол под вишнями бурьян

И с корнем вырывал пучки ромашки дикой.

Миндально пахла жаркая сирень,

На солнце ло́снилась трава перед покосом,

Свистел скворец, и от деревьев тень

Ложилась пятнами на кадку с купоросом.

Блестящий шмель в траве круги чертил,

И воздух пел нестянутой струною,

И светлый зной прозрачный пар струил

Над раскаленною землею.

1915

Гроза

1.

С утра поля пьянило зноем,

В сухом безветрии застыв.

Но, боже мой! – каким покоем

Дышал сверкающий залив.

Как ласково вода синела,

И как легко издалека

Вставали точно глыбы мела

Над горизонтом облака.

2.

А между тем над знойной степью,

Уже заряжены грозой,

Тянулись тучи темной цепью,

Клубясь, как дым пороховой.

3.

Я с моря видел все. Недаром

Так ярок полдень был и жгуч.

Гроза! Уж гром чугунным шаром

Перекатился среди туч.

Еще под тучею грозо́вой

Блестело солнце над водой,

Но выцвел отблеск бирюзовый,

И волны матово-свинцовой

Уже покрылись чешуей.

4.

Оделся наскоро. Гремело.

Взбежал на глиняный обрыв.

Над степью небо пожелтело,

И туча ярче почернела,

С разбега солнце проглотив.

5.

К трамвайной станции с испугом

Со всех сторон бежал народ.

Шли тучи низко, полукругом,

И гулко в воздухе упругом

Гремел свинцовый небосвод.

Еще не выпало ни капли,

Но на дороге паренек,

В защиту от дождя, на грабли

Набросил бережно мешок.

Коровы робко слились в стадо.

Потом повеяла прохлада,

И на испуганном коне

Батрак примчался… как во сне!

Пронесся по деревьям шорох,

А вдалеке, хлеба крестя,

Из тучи сыпались, как порох,

Косые полосы дождя.

6.

Вдали, на берегу песчаном

Поднялся тонкий столб смерча’.

Окутан дождевым туманом,

В холодном воздухе туманном

Он плыл как черная свеча,

И с каждым мигом разрастаясь,

Врастая в тучи на бегу,

Как змей свиваясь и качаясь,

Взметал песок на берегу.

7.

Зловеще отражен в заливе,

Огонь мелькнул по облакам.

Я ливня ждал. И хлынул ливень

Стеклянной дробью по полям.

8.

Дороги пылью закипели,

Засеребрились тускло ржи,

И бодро травы зашумели,

Склоняясь долу у межи.

В дожде среди стеклянных игл

Горохом крупный град запрыгал,

Дорогу вздуло как реку’.

И любо было через поле,

Смеясь и прыгая на воле,

Бежать к степному хуторку.

9.

Я помню после дождь вечерний,

Тоску и думы перед сном.

Струя воды лилась в цистерне,

И блески молний равномерней

Уже светились за окном.

Я сам себе казался лучше,

Как будто, ливнем разразясь,

В моей душе скопились тучи

И смыли ливнем ложь и грязь.

10.

Дождь перестал. Я в сени вышел

И молча стал перед окном.

Блестели вымытые крыши,

Ночь опускалась, и в затишье

Гремел последний слабый гром.

Как бы блистали чьи-то взоры

Из-под опущенных ресниц —

И тучи в ледяные горы

Преображались от зарниц.

1915

Полустанок

Дрожа от утреннего холода,

Я молча стал перед окном.

Как в горне плавленое золото,

Погасло солнце за гумном.

Кой-где покрыто небо тучами,

Изломан ветром желтый сад,

И по дорожкам листья кучами

Рассыпал ранний листопад.

Внизу, в долине лес березовый

За ночь дождливую измок,

И над ветвями тонкий, розовый,

Душистый тянется дымок.

Вороны черной стаей с криками

Перелетали за плетень…

Я просижу весь день за книгами,

И будет скучно целый день.

Когда же вечер станет матовым

И потемнеет косогор —

На фоне запада гранатовом

Сверкнет зеленый семафор.

1915

«Серебряные тучки с пунцовыми краями…»

Серебряные тучки с пунцовыми краями

Цвели за сетью улиц и зданий городских.

Закат переливался холодными тонами

От ярко-ярко красных до нежно-голубых.

За площадью базарной, за розовым вокзалом

Все небо было солнцем закатным сожжено.

Дрожали зыбко лужи, подобные зерка́лам,

И было в них все небо до туч отражено.

К отлету собираясь, летали в небе птицы.

По крышам, по карнизам, по черным

проводам

Болтливо щебетали крикливые станицы,

И в воздухе струился их переливный гам.

Во всем я сердцем чуял осенние намеки,

Мне мир казался ясен, прозрачен и глубок,

А сердце счастья ждало, и радостный

и легкий

Меня бодрил и нежил закатный холодок.

А вечером, в трамвае, а после по дороге

От станции трамвайной к степному хуторку

Все думалось о вечности, о жизни и о боге,

И жадно сердце пило осеннюю тоску.

Светила ночью Вега, как синяя лампада,

Сверчки звенели хором по жнивью, как часы,

И в вишеннике пахло началом листопада,

Увядшею травою и сыростью росы.

1915

«Пустая улица. Серебряным узором…»

Пустая улица. Серебряным узором

Осенних звезд земля озарена.

Из моря всплыв, застыла над собором

Зеленая сентябрьская луна.

Иду один. По звонким тротуарам

Как тень идут мои шаги за мной.

Плывет туман над морем легким паром,

И крыши обесцвечены луной.

Еще я чувствую остывшею рукою

Твоей руки волнующую дрожь,

Я вижу милую улыбку пред собою

И думаю: что если это ложь?

Остановлюсь на миг ошеломленный,

Представлю мысленно твой милый

детский взгляд,

И вновь иду счастливый и влюбленный

По звонким улицам куда глаза глядят.

1915

Тишина

Зацепивши листьев ворох

Легкой тростью на ходу,

Стал. И слышу нежный шорох

В умирающем саду.

Сквозь иголки темных сосен,

Сквозь багровый виноград

Золотит на солнце осень

Опустевший, тихий сад.

Воздух чист перед закатом,

Почернела клумба роз.

И в тумане синеватом

Первый слышится мороз,

А на вымокшей дорожке,

Где ледок светлей слюды,

Чьи-то маленькие ножки

Отпечатали следы.

1915

«Снова белая метелица…»

Снова белая метелица

Заметает все следы,

По степным дорогам стелется,

Сыплет пухом на сады.

Приморожена распутица,

По полям, степям – снега,

И с утра до ночи крутится

С плачем жалобным пурга.

Разослала тучи снежные

Мать-зима во все концы,

И зальются скоро нежные

Колокольцы-бубенцы.

Свежий снег по крышам стелется,

Вся в снегу синеет даль.

Эх, туманная метелица,

Замети мою печаль!

1915

«В хрустальных нитях гололедицы…»

В хрустальных нитях гололедицы

Садов мерцающий наряд.

Семь ярких звезд Большой Медведицы

На синем бархате горят.

Тиха, безлунна ночь морозная,

Но так прозрачна, так ясна,

Как будто эта бездна звездная

Лучами звезд напоена.

1915

В Галиции (газетное)

Вокруг туманно, но светло,

А день грядущий так печален.

Вот вновь – разбитое село

И груды тлеющих развалин.

Изрытый взрывами овраг,

На дне речушка небольшая,

Здесь проходил разбитый враг,

Дома гуцульские сжигая,

Мосты разрушил на реке,

Предал огню мучные склады,

Но мы идем, и вдалеке

Несется грохот канонады.

1915

В апреле

В апреле сумерки тревожны и чутки

Над бледными, цветущими садами,

Летят с ветвей на плечи лепестки,

Шуршит трава чуть слышно под ногами.

С вокзала ль долетит рассеянный свисток,

Пройдет ли человек, собака ли залает,

Малейший шум, малейший ветерок

Меня томит, волнует и пугает.

И к морю я иду. Но моря нет. Залив,

Безветрием зеркальным обесцвечен,

Застыл, под берегом купальни отразив,

И звезды ночь зажгла на синеве, как свечи.

А дома – чай и добровольный плен.

Сонет, написанный в тетрадке накануне.

Певучий Блок. Непонятый Верлен.

Влюбленный Фет. И одинокий Бунин.

1916

«Плыл месяц в небе темном и высоком…»

Плыл месяц в небе темном и высоком.

В густой траве спал некий Человек.

Дрожали звезды в темных водах рек.

Полночный ветерок струился душным током

И ласково касался смуглых век.

И был рассвет. Над розовым востоком

Белело облако, под ним алел Казбек,

И солнце яркое, пылая красным оком,

Нарисовало царственный мираж:

Сфинкс, пирамиды, пальмы и шалаш.

Встал Человек! Пошел. Состарился. За пашни

Скатилось солнце, бросив в облака

Мираж лиловой Эйфелевой башни

И Лондона мосты издалека.

1916

Гость из Калуги

За пасмурным окном холодный и лиловый

Вечерний свет. А в комнатах огонь,

Покой, уют. Озябший гость в столовой

Пьет чай и трет ладонью о ладонь.

– Да-с, знаете, и то сказать – на юге

И осень поздняя не больно весела.

– Не весела. А что у вас в Калуге?

Чай, вьюга все дороги замела?

Чай, снег давно? – Нет-с, снегу нет покуда,

Морозец легонький, да это пустяки.

На лужах лед – прозрачней изумруда,

И облака легки и высоки.

Еще кой-где кочанится капуста,

Хотя побит морозом огород.

В полях – простор. В садах светло и пусто.

Весь день гуляет с песнями народ.

…Все слушают внимательно. И длинно

Рассказывает гость, что под окном

В Калуге у него как жар горит рябина

Последним, холодеющим огнем.

Покой. Уют. Озябший гость в столовой

Свои ладони греет о стакан.

И хочется туда, где в поле дым лиловый,

А под окном рябина, как огонь.

1916

«Вверху молчали лунные сады…»

Вверху молчали лунные сады,

Прибой у скал считал песок, как четки.

Всю эту ночь у дремлющей воды

Я просидел на киле старой лодки.

И ныло от тоски все существо мое,

Тоска была тяже́лей черной глыбы.

И если бы Вы поняли ее,

То разлюбить, я знаю, не смогли бы.

1916

Ночной бой

В цепи кричат ура. Далеко вправо бой.

Еловый лес пылает как солома.

Ночная тишь нарушена пальбой,

Похожей на далекий рокот грома.

Ночной пожар зловещий отблеск льет,

И в шуме боя, четкий и печальный,

Стучит как швейная машинка пулемет

И строчит саван погребальный.

1916

Утро

Ночь прошла тревожно и тоскливо,

Слева где-то за холмом гремело,

А наутро луг, и лес, и нива —

Все в росе курилось и блестело.

Бой умолк. А мокрые березы,

Наклоняясь длинными ветвями,

У дороги проливали слезы

Над простыми серыми крестами.

1916

Письмо

Зимой по утренней заре

Я шел с твоим письмом в кармане.

По грудь в морозном серебре

Еловый лес стоял в тумане.

Всходило солнце. За бугром

Порозовело небо, стало

Глубоким, чистым, а кругом

Все очарованно молчало.

Я вынимал письмо. С тоской

Смотрел на милый ломкий почерк

И видел лоб холодный твой

И детских губ упрямый очерк.

Твой голос весело звенел

Из каждой строчки светлым звоном,

А край небес как жар горел

За лесом, вьюгой заметенным.

Я шел в каком-то полусне,

В густых сугробах вязли ноги,

И было странно видеть мне

Обозы, кухни на дороге,

Патру́ли, пушки, лошадей,

Пни, телефонный шнур на елях,

Землянки, возле них людей

В папахах серых и шинелях.

Мне было странно, что война,

Что каждый миг – возможность смерти,

Когда на свете – ты одна

И милый почерк на конверте.

В лесу, среди простых крестов,

Пехота мерно шла рядами,

На острых кончиках штыков

Мигало солнце огоньками.

Над лесом плыл кадильный дым.

В лесу стоял смолистый запах,

И снег был хрупко-голубым

У старых елей в синих лапах.

1916

У орудия

Таится мрак среди забытых пашен.

Последний снег белеет по бугру.

Край неба алым заревом окрашен —

Горит костел, мерцая на ветру.

Безлюдье. Тишь. Лишь сонные патру́ли

Разбудят ночь отрывистой пальбой,

Да вдруг в ответ две-три шальные пули

Со свистом пролетят над головой.

Зеленой, яркой звездочкой ракета

Взлетит и лунным светом обольет

Блиндаж, землянку, контуры лафета,

Колеса, щит. Потухнет – упадет.

Стою и думаю о ласковом, о милом,

Покинутом на теплых берегах.

Такая тишь, что кровь, струясь по жилам,

Звенит, поет, как музыка в ушах.

Звенит – поет… И слышится так живо:

Звенят сверчки. Ночь. Звезды. Я один.

Росою налита, благоухает нива,

Прозрачный пар встает со дна лощин.

Я счастлив оттого, что путь идет полями,

Что я любим, что в небе Млечный Путь,

Что нежно пахнут вашими духами

Моя рука, и волосы, и грудь…

1916

В пути

Снега. Леса. Разрушенные села.

Ветряк на склоне снежного бугра.

Вот рыбья кость разбитого костела,

Вот церковка в лесу, как просфора.

Звенит, звенит нескладным полым звоном

Упрямый колокольчик. Сонный звон

Звучит в моем сознанье утомленном,

Баюкает, склоняет в сладкий сон.

Бежит назад волнистая дорога,

Летит в лицо крупой колючий снег,

И смотрит лес задумчиво и строго

На наши розвальни, на прыткий конский бег.

И кажется – лес молится. И синий

Над ним плывет, дыша, кадильный дым.

И в сумерках, теряя четкость линий,

Ветряк на горке слева – недвижим.

1916

Аэроплан

В воздушной глубине, среди дымков шрапнелей

Струя журчащий шум над солнечной землей,

Аэроплан над ма́кушками елей

Легко скользит волнистою чертой.

Совсем весна. Тепло. Снега намокли,

И все блестит: стволы берез в лесах,

На речке лед, колеса, пни, бинокли,

Следящие за точкой в небесах.

Все смотрят вверх. И всем внизу завиден

Волнистый путь в губительном огне.

Храни его, Господь. Снижается. Чуть виден…

Ах, если бы туда, в лазурь, и мне!

1916

«Туман весенний стелется…»

Туман весенний стелется. Над лесом

Поплыл, курясь, прозрачно-синий дым.

А небо стало пепельно-белесым,

Каким-то очень русским и родным.

Тоска и грусть. С утра на волю тянет,

И я иду куда глаза глядят —

В леса, где даль стволы дерев туманит,

На речку снежную, где проруби блестят.

Мечтаю. Думаю. Брожу среди развалин

Разбитого снарядами села.

Повторены зерка́лами проталин

Остатки хижин, выжженных дотла.

Стволы берез с оббитыми ветвями,

Меж них чернеют остовы печей.

Зола и мусор серыми буграми,

Да груды обгорелых кирпичей.

Кустарник, елочки, рябины и осины

Сплошь в воробьях. Все утро в голове

Стоит веселый щебет воробьиный.

И тонет взор в туманной синеве.

От ветра жмуришься, слегка сдвигаешь брови.

Снег тает медленно, и на земле сырой

Под сапогом алеют лужи крови,

Оттаявши под снежной пеленой.

1916

«От ветра море зелено. Как иней…»

От ветра море зелено. Как иней

Лежит прибой вдоль скучных берегов,

И облака проходят тенью синей

По серебру кипящему валов.

На берегу, на киле старой шлюпки

Сидит рыбак и молча смотрит вдаль.

Вдали дубки качает, как скорлупки,

Завернутые в мутную вуаль.

Прибой гремит и с ревом роет гравий,

Бросает в сердце острую тоску,

И катится подобно белой лаве

По мокрому, лиловому песку.

Иду наверх. Еще шумит и плачет

В ушах прибой. В глазах разбег волны,

А уж вокруг дорога вверх и дачи,

Забытые до будущей весны.

1916

Ночью в экипаже

Обычные дома похожи на дворцы.

В луне блестит гранитом мостовая,

А звук копыт, в молчанье замирая,

Как хлопья падает на гулкие торцы.

За городом цветут сады. Оттуда

Так сильно пахнет медом и весной.

Летит рысак. И блеском изумруда

В домах мерцают стекла под луной.

1917

Сонет свободе

Я помню день. На шумных площадях

Над солнечной толпой пылающие флаги.

В весенних улицах – нестройные ватаги.

Штыки. Гром музыки. Улыбки на губах.

Как хорошо! Прошел недавний страх,

Гнетущий и тупой. И грудь полна отваги.

И весело идти в отчетливых рядах

По тающему льду и по весенней влаге.

Идти и чувствовать, что за тобой народ,

Что каждый – друг и гражданин, товарищ,

Что ты идешь сквозь чад былых пожарищ

К чему-то тихому и светлому вперед.

Идешь вперед, вперед… И марсельеза

Звенит в ушах, как вольный лязг железа.

1917

Триолет

В столе – коротких писем связка

И три сонета о любви.

Какая грустная развязка —

В столе коротких писем связка.

Любовь прошла, мелькнув как сказка,

А жизнь глядит в глаза: живи!

В столе коротких писем связка

И три сонета о любви.

1917

«Зеленым сумраком повеяло в лицо…»

Зеленым сумраком повеяло в лицо.

Закат сквозит в листве, густой и клейкой.

У тихого обрыва, над скамейкой,

Из тучки месяц светит, как кольцо.

Зеленым сумраком повеяло в лицо.

От моря тянет ласковый и свежий

Вечерний бриз. Я не был здесь давно,

У этих сумеречных, тихих побережий.

У мшистых скал сквозь воду светит дно.

И все как прежде. Скалы, мели те же,

И та же грусть, и на душе темно.

От моря тянет ласковый и свежий

Вечерний бриз… Я не был здесь давно.

1917

«Из дождя, посеянного богом…»

Из дождя, посеянного богом,

Выросли весенние цветы.

Снова пахнет пылью по дорогам

И весь день от пчел гудят кусты.

Море блещет серебром горячим,

Над водой на скалах сохнут мхи.

Хорошо весь день бродить по дачам

И шептать любимые стихи.

Выйти к морю. Потерять дорогу,

Ввериться таинственной судьбе

И молиться ласковому богу

О своей любви и о тебе.

1917

«Я знаю все, как это будет…»

И. А.

Я знаю все, как это будет,

И стих уверенно сотку:

Сперва тоска любовь остудит,

А одиночество – тоску.

Волною зимней холод хлынет,

Заплачет ветер под окном —

И на моем стекле застынет

Твой вздох – серебряным цветком.

1917

В трамвае

Блестит шоссе весенним сором,

Из стекол солнце бьет в глаза,

И по широким косогорам

Визжат и ноют тормоза.

Люблю звенящий бег вагона,

Бурьян глухого пустыря

И тяжесть солнечного звона

У тихих стен монастыря.

1918

Акварели

Усадьба

Туманный серп луны над старым барским домом.

Балкон с колоннами.

Сирень в цвету под ним.

Здесь все до странности мне кажется знакомым,

Здесь все до странности мне кажется родным…

Как будто бы давно, давно сквозь сон —

Я видел эти туи и балкон!

«Повсюду статуи. Изящные беседки…»

Повсюду статуи. Изящные беседки.

Цветущих клумб раскидистый ковер.

В аллеях правильных сквозь липовые ветки

Сплетает лунный свет причудливый узор…

Звенит фонтан… И в пляске нежных струй —

Мне чудится прощальный поцелуй…

Весенний туман

Опять густой туман нагнало

На город с моря – и глядишь:

Сырым и рыхлым покрывалом

Дома окутаны до крыш…

Расплывчаты, неясны мысли,

Но спать нет силы до зари…

И смотришь, как во мгле повисли

жемчужной нитью – фонари.

«Весна. Не верится… Но отчего так сладко…»

Весна. Не верится… Но отчего так сладко,

Так нежно давит грудь чарующий недуг?

Но отчего слеза, блеснувшая украдкой,
Повиснет на реснице вдруг?
1918 (?)

«Мы счастья ищем все…»

Мы счастья ищем все, а счастье, может быть,

Лишь в том, чтобы весной, напившись утром чая,

Сесть с трубкой у окна, душистый дым пуская,

И томик Пушкина открыть.

Сноп солнца со двора ложится золотым

Клубящимся столбом горячей, легкой пыли

И на обоях жжет букеты тусклых лилий

Огнем сияющим своим.

И под напевы строф певучих и простых

Кружась, летает пыль, и в воздухе нагретом

Табачный синий дым, зажженный ярким светом,

В лучах сгорает золотых.

1918

«Благословенная минута…»

Благословенная минута

Для истинного моряка.

Свежеет бриз и яхта круто

Обходит башню маяка.

Захватывает дух от крена,

Шумит от ветра в голове,

И за кормою льется пена

По маслянистой синеве.

1918

«Все о тебе, все об одном…»

Все о тебе, все об одном,

Качая сердце с каждым днем,

Все лучезарней, все прелестней

Сияет золотая лень,

И в сердце каждый новый день

Звучит строкой из Песни песней.

1918

«На лотках золотистые груши…»

На лотках золотистые груши

Наливаются соком в тени.

Все яснее, все тише, все суше,

Все прозрачней сентябрьские дни.

Слаще лепет желтеющих листьев,

И у нежной, любимой моей

Паутинки волос золотистей,

А глаза все темней, все темней.

1918

Журавли

Мы долго слушали с тобою

В сыром молчании земли,

Как высоко над головою

Скрипели в небе журавли.

Меж облаков луна катилась,

И море млело под луной:

То загоралось, то дымилось,

То покрывалось темной мглой.

Тянуло ветром от залива,

Мелькали звезды в облаках,

И пробегали торопливо

То свет, то тень в твоих глазах.

1918

На свет маяка

Мы город видели, унизанный огнями.

Мы волны видели и их зловещий рост.

Стояли паруса высокие над нами,

И мачта крепкая скользила среди звезд.

Мы пережили шторм. Но, путь свершив опасный,

Наш парус ветреный был в буре невредим.

Пред нами маяка огонь светился красный,

И красная змея текла в волнах под ним.

1918

«Коснуться рук твоих не смею…»

Коснуться рук твоих не смею,

А ты любима и близка.

В воде как золотые змеи

Блестят огни Кассиопеи,

Текут ночные облака.

Коснуться берега не смеет

Журча послушная волна.

Как море, сердце пламенеет,

И в сердце ты отражена.

1918

«Еще в садах полно и солнца и цветов…»

Еще в садах полно и солнца и цветов,

Но с каждым днем листва в садах редеет,

От сизых хризантем и белых облаков

Прозрачным холодком едва заметно веет.

И сыро от росы бывает по утрам.

Но кроток теплый день прозрачный и недлинный,

И счастье позднее скользит по волосам

Прозрачною и светлой паутиной.

1918

«Ночь увяданья, ночь сомненья…»

Ночь увяданья, ночь сомненья

Была темна и глубока.

От палых листьев пахло тленом

И мокрой тиной от песка.

Но вея с темных побережий

Осенним запахом земли,

Бежал по звездам ветер свежий,

И звезды рдели и цвели.

1918

«В глухом приморском переулке…»

В глухом приморском переулке

Шаги отчетливо звучат.

Шуршит прибой глухой и гулкий,

И листья по ветру летят.

Осенний ветер свеж и солон.

Прозрачен пепел облаков.

И я опять до края полон

И рифм, и образов, и слов.

Иду… А ветра дуновенье

Несет ко мне дары свои:

И трезвый холод вдохновенья,

И мимолетный жар любви.

1918

«Мою любовь к тебе сентябрь благословил…»

Мою любовь к тебе сентябрь благословил.

Вечерний теплый бриз лениво рябь катил,

На темном берегу горел огонь веселый,

Как путеводный знак, заметный далеко.

И падающих звезд светящиеся пчелы

Летали часто и легко.

1918

Звезды

Глубокой ночью я проснулся

И встал и посмотрел в окно.

Над крышей Млечный Путь тянулся,

И в небе было звезд полно.

Сквозь сон, еще с ресниц не павший,

Сквозь томность, будто в первый раз,

Я видел небосклон, мерцавший

Весь в звездах в этот поздний час.

Увидел и заснул. Но тайной

Среди ночей и звезд иных,

Во мне живет необычайный

Их блеск, их дрожь и холод их.

1919

«Не к алтарям, где рдеют свечи…»

Не к алтарям, где рдеют свечи,

Не к рощам, полным тишиной,

От песен юности ушедшей

Меня уводит путь иной.

Мой путь далек, мой путь неведом

Ни мне, ни богу, ни судьбе,

Но тень скользит за мною следом

Воспоминаньем о тебе.

И мир за мною прошлым дышит,

И прошлым шелестит трава,

И сердце раненое слышит

Давно остывшие слова,

Слова, когда протяжным скрипом

Скрипел гамак и, горячи,

Слетали по столетним липам

В глаза стеклянные лучи.

Когда томительным и длинным

Стоял июль. И нам со сна

Так тонко кружевом старинным

Благоухала бузина.

1919

«Примите от меня, учитель…»

Ив. А. Бунину,

при посылке ему

увеличительного стекла.

Примите от меня, учитель,

Сие волшебное стекло,

Дабы сведя в свою обитель

Животворящее тепло,

Наперекор судьбе упрямой,

Минуя «спичечный вопрос»,

От солнца б зажигали прямо

Табак душистых папирос.

Досель, средь всяческой тревоги

И уравнения в правах,

Одни языческие боги

Еще царили в небесах.

Но вот, благодаренье небу,

Настала очередь богам.

Довольно Вы служили Фебу,

Пускай и Феб послужит Вам.

1919

Ваза

Мудрый ученый старик, вазу от пыли очистив,

Солнцем, блеснувшим в глаза, был как огнем

ослеплен.

Дважды обвитый вокруг лентой классических

листьев,

Чистой лазурью небес ярко блестел электрон [2] .

В мире не вечно ничто: ни мудрость, ни счастье,

ни слава,

Только одна красота не умирая живет,

Восемь минувших веков не тронули чудного

сплава,

Вечных небес синева в золоте вечном цветет.

1919

Александровск

1.

Пресной свежестью реки

пахнут в полночь тростники,

В речке пляшут огоньки.

В тишине прохладных плавней

Ветер воду бьет крылом,

Все быстрей и своенравней

Вьются струйки за веслом.

По теченью лодку гонит

В полумраке голубом.

Гладь Днепра светла как воздух,

Берега темны как лес.

И в туманных летних звездах

Мы висим меж двух небес.

2.

Бегут по желтой речке

Лиловые колечки

И тают за кормой.

На пристани за баркой,

Куря, в рубахе яркой

Стоит мастеровой.

За ним тепло и сонно

Блестит окно вагона,

Как белый огонек.

А вдалеке, на горке,

Сквозь сизый дым махорки

Белеет городок.

1919

«То гремит на крыше гром…»

То гремит на крыше гром

И сады дымят дождем,

То гудит на солнце улей

И летают пчелы пулей.

Каждый день и каждый миг,

Приподняв лицо от книг,

Будто первый раз – о, Боже! —

Вижу все одно и то же:

Cад и розы под окном,

Слышу птиц и дальний гром.

Тяжесть полдня в сердце чую,

Теплым вечером тоскую.

А в разливе ясных дней,

Отражен многообразно,

Я живу легко и праздно —

Новый, вольный и ничей!

1919

«Ничто не вытравит из памяти моей…»

Ничто не вытравит из памяти моей

Прошедших дней моих живые впечатленья,

И первую любовь, и первые сомненья,

И первые стихи написанные к ней.

Бывает месяцы не думаешь – и вдруг,

Платок упущенный подам знакомой даме —

И веет от платка забытыми духами,

И веет от духов теплом забытых рук.

И пахнет как тогда в саду, пустом от зноя,

Миндальной горечью персидская сирень.

И ходишь сам не свой, взволнован целый день,

И шепчешь целый день простое имя Зоя.

1919

«Я был один, Полтавы гость случайный…»

Я был один, Полтавы гость случайный,

Я дом родной, я близких забывал,

Но о любви «в молчанье ночи тайной»

Мне голос твой далекий повторял.

И я следил сквозь слезы сожаленья,

Сквозь мрак дубов и трепет тополей

Июльских звезд летучее паденье

И в блеске их искал судьбы своей.

Казалось мне, что ты со мною рядом,

И думал я: о, этих звезд полет!

Чем больше их просыплется над садом,

Тем больше роз наутро расцветет.

1919

Браслет

Мне в этот знойный час твой золотой браслет

И моря, и небес, и облаков дороже.

Он милой теплотой руки твоей согрет,

И нежен блеск его в мерцанье смуглой кожи.

Дай мне его… Смотри, как на мою ладонь

Клубочком золотым покорный груз ложится

И стынет медленно. Но уж его огонь

Огнем твоей любви в моей крови томится.

1919

Батюшков

«Любезный друг! Я жив, и богу

Известно, как остался жив,

Простреленный навылет в ногу

И лавры брани заслужив.

Перетерпев и боль, и голод,

Я в Риге. Рок меня занес

В гостеприимные покои,

И я в бездейственном покое

Здесь отдыхаю среди роз.

Ах, Гнедич! Ежели б ты знал!..

Не в битвах, не в походах счастье!

Кто жар любви не испытал,

Не ведал трепет сладострастья,

Безумец! – жизни тот не знал.

Узнавши сих восторгов сладость,

Я пью из полной чаши радость…

Прощай! Пришли стихи свои,

Твой стих душе моей чудесен.

Ты знаешь – богу нежных песен

Сродни крылатый бог любви.

Прощай! Устал марать. Пиши».

Так, изливая жар души,

Из Риги в Петербург далекий

Влюбленный Батюшков писал.

Текли восторженные строки,

И «томный жар» в слезах блистал.

Меж тем, не зная, что зима

Готовит горькую разлуку,

«Она» смотрела через руку

В узор прелестного письма.

1919

Перед дождем

Пуховые звезды. И пахнет дождем.

Струя из-под крана поет под окном.

Над книгой закрытой мерцает свеча.

От слез ли, от дум ли щека горяча?

Во мраке прохладном, как я одинок,

В окне у соседки горит огонек.

Пуховые звезды и пенье струи

Все выше, все тоньше, как мысли мои.

1919

Надпись на книге Фета

Какая милая и нежная наука

Искать в созвучье слов биенье двух сердец.

По ясной простоте, по чистой силе звука

Я узнаю тебя, любимый мой певец.

Все то, что вдалеке от городского шума

Ты перечувствовал и перепел любя,

Я в одиночестве невольно передумал

И за восторг любви благодарю тебя.

Будь ясным светочем блуждающим поэтам,

Лампадой ясною святой огонь храни!

Как сильно и светло перед моим рассветом

Еще горят твои «вечерние огни».

1919

«Девятый час. Я знаю, ты с другими…»

Девятый час. Я знаю, ты с другими,

Но ты со мной. На зеркале стекла

Язык свечи плывет в табачном дыме,

И ночь в окне туманна, но светла.

На рукаве сияет русый волос

Как скромный дар твоей любви, мой друг.

Тебя здесь нет, но он со мной – твой голос,

И жар волос, и холод милых рук.

1919

Бронепоезд

В защитный цвет окрашен паровик.

На башне – два веселые матроса.

Блестят глаза лукаво и раскосо

Над люками, где надпись «Большевик».

Блестит, шипит и млеет паровик.

Готовы плавно тронуться колеса,

А командир спешит из-под откоса,

Разглаживая флотский воротник.

– Все по местам! К чему пороть горячку?

На паровозе! Ну-ка, средний ход! —

Плывет перрон. Обходим водокачку.

– Никитенко, почищен пулемет?

– Есть! Не продаст! – И в лицах загорелых

Один порыв – скорей настигнуть белых.

1920

«Легко взлетают крылья ветряка…»

Легко взлетают крылья ветряка,

Расчесывая темные бока

Тяжелых туч, ползущих по откосу,

И распустивши за спиною косу,

В рубашке из сурового холста,

Бежит весна в полях необозримых,

И ядовитой зеленью озимых

За ней цветет степная чернота.

1920

«Пока весну то ветром, то дождем…»

Пока весну то ветром, то дождем,

То холодом обманывали зори,

Веселыми цветами за окном

Зажегся в зелени цикорий.

Весь день цветы на зелени блестят,

И мне смешно их видеть многолистых,

Похожих на голубеньких цыплят,

Таких нелепых и пушистых.

1920

Весной

Я не думал, чтоб смогла так сильно

Овладеть моей душою ты!

Солнце светит яростно и пыльно,

И от пчел весь день звенят кусты.

Море блещет серебром горячим.

Пахнут листья молодой ольхи.

Хорошо весь день бродить по дачам

И бессвязно бормотать стихи,

Выйти в поле, потерять дорогу,

Ввериться таинственной судьбе,

И молиться ласковому богу

О своей любви и о тебе.

1920

Лиман

Крутой обрыв. Вверху простор и поле.

Внизу – лиман. Вокруг его стекла

Трава красна, пески белы от соли

И грязь черна, как теплая смола.

В рапной [3] воде, нагретые полуднем,

Над ржавчиной лиманского песка

Медузы шар висит лиловым студнем

И отражаются в лимане облака.

Здесь жар и тишь и едкий запах йода.

Но рядом с ним, за белою косой,

Уже не то. Там ветер и свобода.

Там море ходит яркой синевой.

Там меж сетей, развешанных для сушки,

В лимонно-хрупкой пене, по пескам —

Морских коньков и редкие ракушки

Прибой несет к моим босым ногам.

1920

«Набравши в трюм в Очакове арбузов…»

Набравши в трюм в Очакове арбузов,

Дубок «Мечта» в Одессу пенит путь.

Отяжелев, его широкий кузов

Морские волны режет как-нибудь.

К полудню штиль. К полудню все слабее

Две борозды за поднятой кормой.

Зеркален блеск. Висят бессильно реи.

И бросил румпель сонный рулевой.

Коричневый от солнца славный малый,

В Очакове невесту бросил он.

Девичья грудь и в косах бантик алый

Ему весь день мерещатся сквозь сон.

Он изнемог от сладостного груза

Своей любви. От счастья сам не свой,

На черном глянце спелого арбуза

Выскабливает сердце со стрелой.

1920

«Волну кофейную запенив…»

Волну кофейную запенив

И осторожно сдвинув нос,

Двухтрубный пароход «Тургенев»

Захлопал лапами колес.

Скользя по серому лиману,

Осенний ветер бьет в корму,

И тают башни Аккермана

За нами в пепельном дыму.

Пока лиман – не слышно зыби,

Но близко море. Вот оно

Уже темнеет на изгибе,

Восточным ветром вспенено!

Все тяжелей машина пышет,

Все чаще ржавой цепи визг.

И все сильнее ветер дышит

В лицо холодной солью брызг.

1920

Террорист

Он молод был. Курчав и смугл лицом,

Откуда-то вернулся из Сибири.

Ружье и бомбы прятал на квартире,

Носил наган и был поэт притом.

В семнадцатом мы часто с ним вдвоем

Читали перед чайником в трактире

Эредиа единственного в мире

И спорили часами о Толстом.

Потом исчез. А через год с другими

Я повторил знакомое мне имя:

«Убит Мирбах. Убийца был таков».

Не даром же – «У левого эсера, —

Он говорил, – должно быть меньше слов,

Чем метких пуль в обойме револьвера».

1920

Уличный бой

Как будто мяч тугой попал в стекло —

День начался от выстрела тугого.

Взволнованный, не говоря ни слова,

Я вниз сбежал, покуда рассвело.

У лавочки, столпившись тяжело,

Стояли люди, слушая сурово

Холодный свист снаряда судового,

Что с пристани поверх домов несло.

Бежал матрос. Пропел осколка овод.

На мостовой лежал трамвайный провод,

Закрученный петлею, как лассо.

Да жалкая, разбитая игрушка,

У штаба мокла брошенная пушка,

Припав на сломанное колесо.

1920

Эвакуация

В порту дымят военные суда.

На пристани и бестолочь и стоны.

Скрипят, дрожа, товарные вагоны.

И мечутся бесцельно катера.

Как в страшный день последнего суда,

Смешалось все: товар непогруженный,

Французский плащ, полковничьи погоны,

Британский френч – все бросилось сюда.

А между тем уж пулемет устало

Из чердаков рабочего квартала

Стучит, стучит, неотвратим и груб.

Трехцветный флаг толпою сбит с вокзала

И брошен в снег, где остывает труп

Расстрелянного ночью генерала.

1920

«Жесток тюфяк. Солома колет…»

Жесток тюфяк. Солома колет.

От духоты и сон не в сон.

Но свежим духом ветер с воли

Совсем не веет из окон.

Всю ночь беседую с соседом.

Но Фет не Фет и стих не стих.

И не туманят тонким бредом

Ручьи медлительные их.

1920

«Если ночь и душна и светла…»

Если ночь и душна и светла,

Дышит грустью и праздностью странной,

Ароматна, крахмальна, бела,

Папироса мой друг постоянный.

Все я медлю курить: и пока

С папиросою пламя не слито,

В золотом волокне табака

Невозможность возможного скрыта.

Но едва огневой мотылек

Пропорхнет по обрезу тупому —

Там малиновый вспыхнет глазок

И запахнет табак по иному.

И теперь от иного огня

Острым дымом до сердца дотянет.

И опять, как и вечно, меня

Недоступностью воли обманет.

1920

«Подоконник высокий и грубый…»

Подоконник высокий и грубый,

Мой последний земной аналой.

За решеткой фабричные трубы,

И за городом блеск голубой.

Тот же тополь сухой и корявый

За решеткой в железной резьбе.

Те же пыльные, тусклые травы,

Тот же мертвый фонарь на столбе.

Не мечтай! Не надейся! Не думай!

От безделья ходи и кури.

За решеткой в темнице угрюмой —

Ни любви, ни весны, ни зари.

1920

«Раз я во всем и все во мне…»

Я во всем и все во мне.

Толстой «Война и мир»

Раз я во всем и все во мне,

Что для меня кресты решеток —

В моем единственном окне —

Раз я во всем и все во мне.

И нет предела глубине,

А голос сердца прост и кроток:

Что для меня кресты решеток,

Раз я во всем и все во мне.

1920

«Сквозь решетку втянул сквознячок…»

Сквозь решетку втянул сквознячок

Одуванчика легкий пушок,

Невесомый, как тайный намек.

Удивился пушок и сквозной

Над столом закачался звездой,

И повеял прохладой степной.

Но в окно потянул ветерок

За решетку табачный дымок,

А с дымком улетел и пушок.

1920

Сыпной тиф

О, этот день и с моря холод вещий.

Пустое небо, стынь и леденей.

Чем пальцам ног от холода больней,

Тем блеск стекла уверенней и резче.

Деревьев черных сомкнутые клещи

Стоят, обледеневши у корней,

И неподвижны в комнате моей

Как бы из камня сделанные вещи.

За голубыми стеклами балкона

Проносятся пурпурные знамена —

Там рев толпы и баррикады там…

А я лежу забытый и безногий

На каменных ступенях Нотр-Дам —

Смотрю в толпу с бессильною тревогой.

1920

«Всему что есть – нет имени и меры…»

Всему что есть – нет имени и меры.

Я вне себя не мыслю мир никак.

Чем от огня отличен полный мрак?

Чем разнится неверие от веры?

Кто говорит, что грани звездной сферы

Есть вечности и бога верный знак?

Пока мой глаз их отражает – так!

Но мертв зрачок – их нет, они химеры.

Мир – это я. Случайной мерой чувства,

Миражами науки и искусства

Я мерю все глубины бытия.

А нет меня?.. О, сердце, будь холодным,

Будь до конца спокойным и свободным.

Так говорю на грани смерти я.

1920

Дыня

На узкие доли

Персидскую дыню разрезав,

Блестит поневоле

Слезами восторга железо.

Нежнее сафьяна

Шафранная кожица дыни,

И сладостью пьяной

Лежат семена в середине.

Постой и покуда

Душистые доли не трогай,

У полного блюда

Помедли с молитвою строгой.

Настанет же время

Попробовать дивную дыню,

И высушить семя,

И выбросить кожицу свиньям.

1920

Поцелуй

Когда в моей руке, прелестна и легка,

Твоя рука лежит, как гриф поющей скрипки,

Есть в сомкнутых губах настойчивость смычка,

Гудящего пчелой над розою улыбки.

О да, блажен поэт! Но мудрый. Но не тот,

Который высчитал сердечные биенья

И написал в стихах, что поцелуй поет, —

А тот, кто не нашел для страсти выраженья.

1920

«Всю неделю румянцем багряным…»

Всю неделю румянцем багряным

Пламенели холодные зори

И дышало студеным туманом

Заштилевшее Черное море.

Каждым утром по узкой дороге

Мы сбегали к воде, замирая,

И ломила разутые ноги

По колено вода ледяная.

По морщинистой шелковой мели

Мы ходили, качаясь от зыби.

И в стеклянную воду глядели,

Где метались ослепшие рыбы.

Из широкой реки, из Дуная

Шторм загнал их в соленое море,

И ослепли они, и, блуждая,

Погибали в холодном просторе.

Били их рыбаки острогою,

Их мальчишки ловили руками.

И на глянцевых складках прибоя

Рыбья кровь распускалась цветами.

1920

Воспоминание

Садовник поливает сад.

Напор струи свистит, треща,

И брызги радугой летят

С ветвей на камушки хряща.

Сквозь семицветный влажный дым

Непостижимо и светло

Синеет море, и над ним

Белеет паруса крыло.

И золотист вечерний свет,

И влажен жгут тяжелых кос

Той, чьих сандалий детский след

Так свеж на клумбе мокрых роз.

1920

Шторм

Громовым раскатом смеха,

Гулом пушечного эха

Стонет море по обрывам

Однотонным переливом.

В мутной зелени вскипая,

Льется кипень снеговая

И рисует в буйной влаге

Айвазовские зигзаги.

Берег пуст. Купальни смыты.

Только там, где сваи вбиты,

Тянут волны вместе с тиной

Тело мертвого дельфина.

1920

«Пшеничным калачом заплетена коса…»

Пшеничным калачом заплетена коса

Вкруг милой головы моей уездной музы,

В ком сочетается неяркая краса

Крестьянской девушки с холодностью медузы.

С ней зимним вечером вдвоем не скучно нам.

Кудахчет колесо как будто бы наседкой,

И тени быстрых спиц мелькают по углам,

Крылами хлопая под шум и рокот редкий.

О чем нам говорить? Я думаю, куря.

Она придет, глядя, как в окна лепит вьюга.

Все тяжелей дышать, и поздняя заря

Находит нас опять в объятиях друг друга.

1921

Оттепель

1.

Зимы-коровы бок рябой

Раздался и потек.

Гвоздями пляшет под трубой

Стеклянный кипяток.

По лунным кратерам, по льду

В игрушечных горах,

Как великан, скользя, иду

В размокших сапогах.

Блестит чешуйчатый ручей

(На миг свежо ногам!),

И скачет серый воробей

По рыхлым берегам.

И среди пляшущих гвоздей

Гляжу не вверх, а вниз.

А ты, ходящий по воде,

По облакам пройдись!

2.

Еще у женщин поступь козья,

Но ботиков-зверьков следы

Уже наполнили полозья

Прохладой сахарной воды.

И в зеркалах салонных дома,

Где дворники в стекло влиты,

От звона воровского лома

Откалываются пласты.

И сруб-ковчег, простые сани

Везут по ростепели лед

Кусками северных сияний

С географических широт.

А вечера еще перечат:

Кто победит и правда чья?

И вновь бубенчики лепечут

На сетках сонного ручья.

1921

Фауст (отрывок)

Надоели доктору студенты,

Надоели шумные пирушки,

Надоели тайные свиданья

И девичьи нежные глаза.

И пошел он с пуделем скитаться

По горам, морям и городам.

По горам кочует вечным жидом,

По морям – летающим Голландцем,

По столицам знатным иностранцем —

И бесценен бесконечный путь.

Много видел он в своих скитаньях,

Много стран чудесных посетил:

Танцевал на свадьбе в Барселоне,

В Индии охотился на тигров,

Увлекался гейшами в Хоккайдо

И новеллу в Риме сочинил.

Год за годом, век за веком те же

Перед ним постылые дороги,

Те же замки, горы и харчевни,

Океаны, реки и моря.

Много это или мало – вечность?

Для обычной жизни это очень мало,

Для волшебной это слишком много,

Но для сердца, проданного черту,

Миг и вечность все равно ничто.

Так и брел, рассеяно скучая,

С палкою дорожной и сумою.

Черный пудель перед ним вертелся,

Лапы клал на грудь его и лаял

Так язвительно и ядовито,

Что язык из пасти извивался,

Как у геральдического льва.

Ах, проклятый пудель-оборо́тень.

Все что видел по дороге доктор —

Океаны, острова и замки,

Города, гостиницы и женщин —

Помнил все, затем, что был бессмертен, —

Но нигде поэта не встречал —

Подлинного гения-поэта.

Лишь однажды доктор улыбнулся,

Встретившись с мечтательным поэтом

На эвксинском диком побережье

В час прибоя среди брызг и скал.

В архалуке. С чубуком вишневым,

На груди скрестивши гордо руки

Он стоял, взволнованный и смуглый,

Прямо в брызги повернув лицо.

– Тысячу сердечных извинений,

Что, не будучи знакомым с вами,

Я прервал уединенье ваше

И осмелился заговорить.

Я скитался много лет по свету,

Но нигде поэта не встречал

Гениального. Не вы ли этот

Неизвестный миру гений?

Как зовут вас?

– Пушкин…

1921

Март

Над ржаною папахою хаты

Васильковое небо цветет.

В нем курчавые ходят ягнята

И разливчивый ветер поет.

И спешит белокурое стадо

Под холодное пенье кнута,

По щетине озябшего сада,

Мимо церкви и мимо креста.

И разлуки печальные слезы

По ресницам Оксаны текут

На платок, где зеленые розы

По пунцовому полю цветут.

1921

Балта

Тесовые крыши и злые собаки.

Весеннее солнце и лень золотая.

У домиков белых кусты и деревья,

И каждое дерево как семисвечник,

Где каждая свечка – зеленая почка,

И каждая почка – зеленое пламя,

И быстрая речка, блестя чешуею,

Бежит за домами по яркому лугу.

А в маленьких окнах – жестянки герани,

Трещат канарейки и рдеют бутоны,

И всё в ожиданье чудесного мая —

От яркого солнца до розовой пыли.

О, светлая прелесть далеких прогулок,

О, нежная жажда уездного счастья,

В какой переулок меня ты заманишь

Для пламенной страсти и тайных свиданий.

1921

«Осыпанные звездами неловко…»

Осыпанные звездами неловко,

Изнемогают в мае тополя.

И душной тростниковою циновкой

Прикинулась под головой земля.

Сверчки ль звенят, иль бьется сердце сухо,

Сквозь душный сон, понять я не могу.

И клонит ночь внимательное ухо,

В траву роняя месяца серьгу.

1921

Подсолнух

В ежовых сотах, семечками полных,

Щитами листьев жесткий стан прикрыв,

Над тыквами цветет король-подсолнух,

Зубцы короны к солнцу обратив.

Там желтою, мохнатою лампадкой

Цветок светился пламенем шмеля,

Ронял пыльцу. И в полдень вонью сладкой

Благоухала черная земля.

Звенел июль ордою золотою,

Раскосая шумела татарва,

И ник, пронзенный вражеской стрелою,

Король-подсолнух, брошенный у рва.

А в августе пылали мальвы-свечи,

И целый день, под звон колоколов,

Вокруг него блистало поле сечи

Татарской медью выбритых голов.

1921

Стансы

•

О чем писать в глухой тиши предместий,

Под крик мальчишек и под свист саней,

Где оседает смуглый снег созвездий

На золотых ресницах фонарей?

И если с каждым часом хорошее

Моя соседка наяву и в снах,

О чем писать, как не о смуглой шее,

Как не о серых девичьих глазах?

•

Ты не пришла. Конец дневным утехам,

Ночь ангелом опять стоит в стекле.

Фонарь подвешен золотым орехом

На лебедином елочном крыле.

Ничто о марте не напоминает,

Но серной спички огонек живой,

Лукавою фиалкой расцветает

В моей руке стеклянно-голубой.

1921

Харьков

«Может быть, я больше не приеду…»

Может быть, я больше не приеду

В этот город деревянных крыш.

Может быть, я больше не увижу

Ни волов с блестящими рогами,

Ни возов, ни глиняной посуды,

Ни пожарной красной каланчи.

Мне не жалко с ними расставаться,

И о них забуду скоро я.

Но одной я ночи не забуду,

Той, когда зеркальным отраженьем

Плыл по звездам полуночный звон,

И когда, счастливый и влюбленный,

Я от гонких строчек отрывался,

Выходил на темный двор под звезды

И, дрожа, произносил: Эсфирь!

1921

«Зима и скверик. Пестрый бок коровий…»

Зима и скверик. Пестрый бок коровий.

Географическая карта. Там

По белизне и пятнам ржавой крови

Кустов и снега пестрые цвета.

Там воронье взлетает, исковеркав

Трезубцами лебяжий пух канав.

И в небе скачет, мчится тройка – церковь,

Звеня по тучам пристяжными глав.

1921

«Разгорался, как серная спичка…»

Разгорался, как серная спичка,

Синий месяц, синей и синей.

И звенела внизу перекличка

Голосов, бубенцов и саней.

Но и в шуме, и в вальсе, и в пенье

Я услышал за мерзлым стеклом,

Как гремят ледяные ступени

Под граненым твоим каблучком.

1922

«В досках забора синие щелки…»

В досках забора синие щелки.

В пенье и пене мокрая площадь.

Прачка, шуруя в синьке и щелоке,

Чьи-то портки, напевая, полощет.

С мыла по жилам лезут пузырики.

Легкого тюля хлопья летают.

В небе, как в тюле, круглые дырки

И синева, слезой налитая.

Курка клюет под забором крупку

И черепки пасхальных скорлупок.

Турок на вывеске курит трубку,

Строится мыло кубик на кубик.

Даже крикливый, сусальный, хриплый

Тонкой веревкой голос пету́шит

Перед забором, взяв на защипки,

Портки и рубахи и тучи сушит.

Турку – табак. Ребятишкам – игры.

Ветру – веселье. А прачке – мыло.

Этой весной, заголившей икры, —

Каждому дело задано было.

1922

Румянцев

Пароход назывался «Румянцев»

И курсировал по морю в Крым.

Потому ль генеральским румянцем

И румянился яблочный дым?

А потом под трубою с лампасом

Бухту пар как письмо разодрал,

И орал оглушительным басом

Боевой пароход-генерал.

Чайки в клочья. И небо на шлюпки

Лепестками посыпалось с труб,

И стреляли салю́туя люки,

И полотнами хлопал яхт-клуб.

Только вышли, валясь, как сейчас же

Положила открытая зыбь

Косоватые полосы сажи

На морскую цветистую сыпь.

Тонет берег в тумане, и значит,

Укачало Очаков меж мачт,

Только красный буек маячит

И подпрыгивает как мяч.

Значит в драке, по трапу и к черту! —

По канатам, по бочкам на бак:

Волны швабрами били по борту,

В переборки, с разбегу, в набат!

Медный колокол мает и носит

В детской буре набеги беды.

Эту бурю буфетчик подносит

На подносе в стакане воды.

И зигзаги размашисто пишет

Та же сода в волнах за кормой,

Что и дымом игольчатым дышит

Над стаканом с шипучей водой.

Но ни качка, ни зыбь, ни туманы

Не страшны по пути к маяку.

Только ветер бежит полотняный

По матросскому воротнику,

Только щеки от ветра в румянце,

Только гуще над палубой дым.

Пароход назывался «Румянцев»

И курсировал по морю в Крым.

1922

Листья

Вытекает красный глаз трамвая.

Слепнет лень, и нет поводыря.

Глохнет, шпильки на ночь вынимая

Из черемухи, заря.

Распустила косы – душат.

(Сколько душных листьев и волос!)

И пылают маленькие уши

Рядом с огоньками папирос.

От любви глаза мерцают тускло,

Труден шеи поворот,

И смыкает судорожно мускул

К немоте прильнувший рот.

Говори – на радость или зависть

На тебе зеленый газ?

Глохнут листья, гусеницы, завязь.

Вытекает красный глаз.

1922

Черешни

От самой свистящей скворечни

До черных садовых плетней —

Черкешенок очи – черешни,

Чем слаще они, тем черней.

А дробь разлетается сразу,

Вздымается маленький смерч.

И в сладкую косточку глаза

Клюет воробьиная смерть.

1922

Липы

Ночь стеклом обманывает утро.

Негатив. Вираж-фиксаж. Пруды.

Шевелится осторожно утварь

Летних звезд, деревьев и воды.

Ничего из жизни не забыто.

Ни один из дней не позабыт.

Разве можно вырвать ночь из быта,

Если всхлипы каждой липы – быт.

А ведь как морозы их сжигали…

(Разве всхлипывать к лицу?)

Для того ль их столько насажали

По всему бульварному кольцу?

Пусть бы лучше сторожили юбки,

Пусть бы лучше штрафовали тех,

Кто не в урны выбивает трубки,

А в песок или в январский снег.

Пусть уж лучше на столы и стулья,

В канцелярии, под циркуля,

Чем прикидываться шумом улья,

Роем пчел соцветья шевеля.

1922

Картина марке

Мелким морем моросил

Бриз и брызгал в шлюпки,

Вправо флаги относил,

Паруса и юбки.

И, ползя на рейд черпать,

Пузоватый кузов

Гнал по волнам черепах —

Черепа арбузов.

1922

Колосс

Кто говорит, что он приснился —

Колосс на глиняных ногах?

Я видел сам – и не дивился —

Его подошвы на песках.

Я видел сам песок на киле

У глинобитной крутизны,

Пласты земли, и моря мили,

И щебень в неводе волны.

Я сам рукою детской трогал

Смолу, и лодку, и весло,

Пока отец смотрел с порога,

Как море дулось и росло.

И дальше, выше, в гору, в груде,

В ромашковом руне овцы

Я трогал каменные груди

И виноградные сосцы.

Но полуобморочный облик,

Но голову колосса, лоб

Лишь раз, следя полеты облак,

Я увидал в полночный час.

Когда над крышами предместий

Они зажглись на миг один.

Морозной перхотью седин,

Внезапным ужасом созвездий.

1922

Полет

Во сне летал, а наяву

Играл с детьми в серсо.

На ядовитую траву

Садилось колесо.

Оса летала за осой,

Слыла за розу ось,

И падал навзничь сад косой

Под солнцем вкривь и вкось.

Во сне летал… А наяву

(Не как в серсо – всерьез!)

Уже садился на траву

Близь Дувра Блерио.

Ламанш знобило от эскадр.

Смещался в фильме план.

И было трудно отыскать

Мелькнувший моноплан.

Там шлем пилота пулей стал.

Там пулей стал полет —

И в честь бумажного хвоста

Включил мотор пилот.

Во сне летал… А наяву

У эллинга, смеясь,

Пилот бидон кидал в траву

И трос крепил и тряс.

И рота стриженых солдат

Держала крепко хвост,

Пока пилот смотрел назад

Во весь пилотский рост.

Касторкой в крылья фыркал «Гном»,

Касторку крыла пыль,

И сотрясал аэродром

Окружность в десять миль.

Во сне летал… И наяву

Летал. Парил Икар,

Роняя крылья на траву

Трефовой тенью карт.

Топографический чертеж

Коробился сквозь пар.

Был на игрушечный похож

Артиллерийский парк.

Но карты боя точный ромб

Подсчитывал масштаб,

Пуская вкось пилюли бомб

На черепичный штаб.

Во сне летал… А наяву

Со старта рвал любой

Рекорд, исколесив траву,

Торпедо-китобой.

Оса летала за осой,

Слыла за розу ось —

И падал навзничь сад косой

Под солнцем вкривь и вкось.

Летело солнце – детский мяч.

Звенел мотор струной.

И время брил безумный матч

Над взмыленной страной.

1923

Румфронт

Мы выпили четыре кварты.

Велась нечистая игра.

Ночь передергивала карты

В палатке мокрой у костра.

Ночь кукурузу крыла крапом,

И крыли бубны батарей

Колоду беглых молний. С храпом

Грыз удила обоз. Бодрей,

По барабану, в перебранку,

Перебегая на брезент

Палатки, дождь завел шарманку

Назло и в пику всей грозе,

Грозя блистательным потопом

Неподготовленным окопам.

Ночь передергивала слухи

И, перепутав провода,

Лгала вовсю. Мы были глухи

К ударам грома. И вода

Разбитым зеркалом лежала

Вокруг и бегло отражала

Мошенническую игру.

Гром ударял консервной банкой

По банку! Не везло…

И грусть

Следила вскользь за перебранкой

Двух уличенных королей,

Двух шулеров в палатке тесной,

Двух жульнических батарей,

Одной земной, другой небесной.

1923

«Все спокойно на Шипке…»

Все спокойно на Шипке.

Все забыты ошибки,

Не в атаку в штыки,

Не на Плевну решительным штурмом,

Не по стынущим струям реки,

Не в арктических льдах обезумевший штурман, —

Ветеран роковой,

Опаленную пулею грудь я

Подпираю пустым рукавом,

Как костыль колеса подпирает хромое орудье.

Щиплет корпий зима,

Марлей туго бульвар забинтован.

Помнишь, вьюга лепила, и ты мне сказала сама,

Что под пули идти за случайное счастье готов он.

Не щетиной в штыки,

Не на Плевну отчаянным штурмом,

Не по стынущим струям реки,

Не в арктических льдах обезумевший штурман, —

Ветеран роковой,

Самозванец-герой. Изваянье.

И Георгий болтается нищей Полярной звездой

На пустом рукаве переулка того же названья.

1923

Отрывки

•

Труба катка и в этот год

На Патриарших, как и в тот,

Державно правит общим креном.

Норвежки режут. Лед косой

По чуть изогнутым коленям

Летит свистящей полосой.

Сверкают елочные звезды,

Хрустит, ломаясь, луч звезды,

И возится нарзаном воздух

Над полем гоночной езды.

Ну что ж: на то и зимы нам

Даны, чтоб поделили со’ льдом

Мы «Гугеноты» Зимина

И «Рогоносца» Мейерхольда.

Иль в крайнем случае кино.

Иной забавы не дано.

•

…И вот Москва сплошная рана.

Иду. Еще серо́ и рано.

Бульвар. Он забинтован весь,

Как возвращающиеся с Шипки.

Весь в марле. Весь в крови. И здесь

За мной бредут мои ошибки

По розовеющим снегам.

Вот перекресток. Мимо. Рана.

Афиша. Мимо. Рана. Храм,

Где Пушкин… Мимо, мимо! Рана.

Здесь в ресторане… Рана… Там

Дом на Никитской. Рана. Мимо!

Мимозы на стекле. И дым.

И розы на щеках любимой.

И Тимирязев… Рана!.. Мимо!

Лихач и белый столб над ним!

1923

Каток

Готов! Навылет! Сорок жа́ра!

Волненье. Глупые вопросы.

Я так и знал, любовь отыщется,

Заявится на Рождестве.

Из собственного портсигара

Ворую ночью папиросы,

Боюсь окна и спички-сыщицы,

Боюсь попасться в воровстве.

Я так и знал, что жизнь нарежется,

Когда-нибудь и на кого-нибудь.

Я так и знал, что косы – косами,

А камень ляжет в должный срок.

– За мной! В атаку, конькобежцы!

Раскраивайте звезды по небу,

Пускай норвежками раскосыми

Исполосован в свист каток.

Несется каруселью обморок,

И центр меняется в лице.

Над Чистыми и Патриаршими

Фаланги шарфов взяты в плен.

– Позвольте. Я возьму вас об руку.

– Ура! Мы в огненном кольце.

– Громите фланг! Воруйте маршами

Без исключенья всех Елен.

1923

Ссора

Затвор-заслонка, пальцы пачкай.

Пожар и сажа вечно снись им.

Мы разрядили печку пачкой

Прочитанных любовных писем.

Огонь! Прицел и трубка сорок.

Труба коленом – батарея.

В разрывах пороха и сора

Мы ссорились, но не старели.

Мы ссорились, пока по трупам

Конвертов фейерверкер бегал,

Крича по книжке грубым трубам:

– Картечью! Два патрона беглых!

Пустые гильзы рвали горло,

Пустел как жизнь зарядный ящик,

И крыли пламенные жерла

Картечью карточек горящих.

1923

Известь

1.

Бывает такой непомерный убыток,

Что слово становится слепо,

И стужею слово как птица убито,

И падает слету. Как слепок.

История делает славу наощупь,

Столетьями пробуя сплавы,

Покуда не выведет толпы на площадь

К отлитому цоколю славы.

Так техник, сосуды машины пощупав,

Пускает в артерии камер

Энергию мыслей, вещей и поступков

И слов, превращаемых в мрамор.

2.

Жестокую стужу костры сторожили,

Но падала температура

На градус в минуту, сползая по жиле

Стеклянной руки реомюра.

Бульвар, пораженный до центра морозом

Деревьев артерьями, синий,

Уже не бисквитом хрустел, а склерозом,

На известь меняющим иней.

И землю морозом сковав и опутав,

Хирурги хрустальной посуды

Выкачивать начали кровь из сосудов,

Чтоб стужей наполнить сосуды.

И вынули сердце, как слизистый слепок,

И пулю, засевшую слепо,

И мозг, где орехом извилины слиты, —

Поступков и совести слепок.

3.

Я видел Ходынкой черневшую площадь

И угол портала уступом,

И ночь с перекошенным глазом. Как лошадь,

В толпу напиравшую крупом.

Кобыла, под мерзлым седлом оседая,

Храпела и двигала холкой.

И нежно топорщилась морда седая

Ресницами извести колкой.

И вспышками магния кроя с балконов

Смертельною известью лица,

В агонии красных огней и вагонов,

В лице изменялась столица.

За окнами люстры коробило тифом,

И бредили окна вокзалом,

И траур не крепом лежал, а кардифом [4]

У топок колонного зала.

4.

Дубовые дровни гремели сугробом,

И люди во тьму уходили,

Они по опилкам прошли перед гробом,

Они об одном говорили.

Один: – Я запомнил знамена у ложа

И черную флейту над пультом,

Я видел, как с глиною борется, лежа

У гроба, измученный скульптор.

Другой: – Как столетье стояла минута,

Проверенной совести проба,

Он был неподвижен, во френче, как будто

Диктующий лозунг из гроба.

И третий: – С мешками у глаз, среди зала —

Седая и руки сухие —

Жена неподвижно дежуря стояла

У тела в ногах, как Россия.

5.

Но я не пришел посмотреть и проститься.

(Минута, навеки и мимо!..)

Бывает, что стужею сердце как птица

Убито у двери любимой.

И падает сердце, легко умирая,

Стремительно, слету, навылет,

В сугроб у десятого дерева с краю

Морозом, игольчатой пылью.

Бывает, что слово становится слепо

И сил не хватает годами

Отцовского лба, как высокого склепа,

Прощаясь, коснуться губами.

Но совесть поступков не забывает

И в каменной памяти пыток,

Поступок становится слепком. Бывает —

Такой непомерный убыток!

1924

Баллада

Шел веку пятый. Мне – восьмой.

Но век перерастал.

И вот моей восьмой весной

Он шире жизни стал.

Он перерос вокзал, да так,

Что даже тот предел,

Где раньше жались шум и шлак,

Однажды поредел.

И за катушками колес,

Поверх вагонных крыш в депо,

Трубу вводивший паровоз

Был назван: «Декапот».

Так машинист его не зря

Назвал, отчаянно вися

С жестяным чайником в руке.

В нем было: копоть, капли, пот,

Шатун в кузнечном кипятке,

В пару вареная заря,

В заре – природа вся.

Но это было только фон,

А в центре фона – он.

Незабываемый вагон

Фуражек и погон.

Вагон хабаровских папах,

Видавших Ляоян,

Где пыльным порохом пропах

Маньчжурский гаолян.

Там ног обрубленных кочан,

Как саранча костляв,

Солдат мучительно качал

На желтых костылях.

Там, изувечен и горбат,

От Чемульпо до наших мест,

Герой раскачивал в набат

Георгиевский крест.

И там, где стыл на полотне

Усопший нос худым хрящом, —

Шинель прикинулась плотней

К убитому плащом.

– Так вот она, война! – И там

Прибавился в ответ

К семи известным мне цветам

Восьмой – защитный цвет.

Он был, как сопки, желт и дик,

Дождем и ветром стерт,

Вдоль стен вагонов стертый крик

Косынками сестер.

Но им окрашенный состав

Так трудно продвигался в тыл,

Что даже тормоза сустав,

Как вывихнутый, ныл,

Что даже черный кочегар

Не смел от боли уголь жечь

И корчился, как кочерга,

Засунутая в печь.

А сколько было их, как он,

У топок и кувалд,

Кто лез с масленкой под вагон,

Кто тормоза ковал!

– Так вот она, война! – Не брань,

Но славы детский лавр,

Она – котлы клепавший Брянск

И Сормов, ливший сплав.

Она – наган в упор ко рту,

Срываемый погон,

Предсмертный выстрел – Порт-Артур!

И стонущий вагон…

Но все ж весна была весной,

И я не все узнал…

Шел веку пятый. Мне – восьмой,

И век перерастал.

1925

Итальянские этюды

1.

…То за холмом по пояс,

То сев на провода,

Преследовала поезд

Отставшая звезда.

Я изнемог от зноя,

Я подносил к губам

Вино недорогое

С водою пополам.

Земля была незрима,

Окутанная мглой,

И веяло из Рима

Полуночной жарой…

2.

…Ты всем другим местам Неаполь предпочла.

На столике букет качался опахалом.

За поездом звезда стремилась, как пчела,

И на букете отдыхала…

…За Римом, на заре, темны и хороши

Крутились пихты – сонные разини —

И циркулировали, как карандаши

В писчебумажном магазине…

…Двугорбая гора лила стеклянный зной,

Она над поездом сернистый дым простерла.

Залива синий нож сверкает кривизной

И подбирается под горло…

1927

Ялта

На толстых сваях поплавок

Стоял по щиколотку в тине.

Прибой барахтался в корзине.

Я молод был и одинок.

Как раз на уровне залива

В стакане колебалось пиво,

И солнце окуналось в нем

Вкрутую сваренным желтком.

В тот день мельчайшие детали

Как в детстве радовали глаз,

От серой чешуи кефали

До мимо проходящей Вас.

Обнявши спутницу за талью,

Роняя маленькую тень,

Вы показались мне деталью,

Украсившею этот день.

Шел, между прочим, пароходик,

Качая чаек, шла вода.

Так тема иногда приходит,

Не возвращаясь никогда.

1930

«Пока любви не больше году…»

Пока любви не больше году,

За крошкой нужен глаз да глаз.

Не потому ли мы природу

Ей в няньки наняли как раз.

У нас дела. У нас свиданья.

Нас нету дома день и ночь.

Природа – опытная няня —

Без нас воспитывает дочь.

Чтоб не сошло с ума от скуки

Дитя, забытое роднёй,

Она берет его на руки

И развлекает болтовней.

Она целует и качает

И ей бормочет целый день:

Вчера был холод, нынче тает.

А завтра вырастет сирень.

– Ах ты, малютка дорогая,

Утри глаза и будь умней.

И книгу древнюю листая,

Картинки объясняет ей.

Но воздух душен. Ей не спится.

И нянька плачет вместе с ней.

И засыпает, и томится,

И видит страшное во сне,

И бредит в темноте незрячей,

Ловя как стебель тонкий луч,

Природой комнаты горячей,

Где двое заперты на ключ.

1930

«Давайте говорить серьезно…»

Давайте говорить серьезно:

Что остается делать нам?

Бежать – нет силы. Думать – поздно.

Смешно – гадать по штемпелям.

А где-то финские шаланды

Зимуют на снегу тугом,

И хрупкий лед звенит, как ландыш,

Под вашим тонким каблуком.

Забыть? Не сможем обоюдно.

Не забывать? На сколько дней?

Писать? Невероятно трудно.

А не писать? Еще трудней.

А где-то в вазах розы вянут,

И смятый гоном рысака

Больной проспект к губам протянут,

Как ваша нежная рука.

Гореть? Немедленно остынем.

Остыть? Немедленно сгорим.

Расстаться? С этим небом синим?

Сойтись? На полдороге в Рим?

…А где-то ночь за мысом лисьим

Сгорает, сердце пепеля.

И по конвертам синих писем

Бегут, как версты, штемпеля.

1930

«Окунув лицо в левкои…»

Окунув лицо в левкои,

Слышу легкий запах перца,

Горечь юности моей…

Вспоминаю сад над морем,

Свежесть тщательной поливки

И дорожек мокрых скрип.

Гравий лопался под шиной

Легкого велосипеда,

Тормоза звенели тонко,

И подпрыгивал звонок.

Водяная пыль вставала,

Яркой радугой сияла,

На каштаны, на левкои

Оседала кисеей.

Из проколотого шланга

Били тонкие фонтаны,

Обдавая парусину

Гимназических штанов.

Стриг садовник под машинку

Изумрудные газоны

Стрекотавшими ножами,

Где кипел зеленый сок.

Окунув лицо в левкои,

Слышу легкий трепет сердца,

Радость юности моей.

В море парус плыл как чайка,

Разве это было плохо?

Разве в буре есть покой?

1930–1943

Маяковский

Синей топора, чугуна угрюмей,

Зарубив «ни-ког-да» на носу и на лбу,

Средних лет человек, в дорогом заграничном

костюме,

Вверх лицом утопал, в неестественно мелком гробу.

А до этого за день пришел, вероятно, проститься,

А быть может, и так, посидеть с человеком,

как гость

Он пришел в инфлюэнце, забыв почему-то

побриться,

Палку в угол поставил и шляпу повесил на гвоздь.

Где он был после этого? Кто его знает! Иные

Говорят – отправлял телеграмму, побрился

и ногти остриг.

Но меня на прощанье облапил, целуя впервые,

Уколол бородой и сказал: «До свиданья, старик».

А теперь, энергично побритый, как будто

не в омут, а в гости —

Он тонул и шептал: «Ты придешь, Ты придешь,

Ты придешь» —

И в подошвах его башмаков так неистово виделись

гвозди,

Что – казалось – на дюйм выступали из толстых

подошв.

Он точил их – но тщетно! – наждачными

верстами Ниццы,

Он сбивал их булыжной Москвою – но зря!

И, не выдержав пытки, заплакал в районе

Мясницкой,

Прислонясь к фонарю, на котором горела заря.

1931

Цветок магнолии

Босую ногу он занес

На ветку. – Не сорвись! —

Листва магнолии – поднос,

Цветы на нем – сервиз.

И сверху вниз, смугла, как вор,

Проворная рука

Несет небьющийся фарфор

Громадного цветка.

Его к груди не приколоть.

И мглистых листьев лоск

Мясистую лелеет плоть

И нежит ярый воск.

Зовет на рейд сирены вой.

На темный зов в ответ

Прильнула детской головой

К плечу больная ветвь.

Она дрожит. Она цветет.

Она теряет пульс.

Как в бубен, в сердце дизель бьет

Струей гремучих пуль.

Маяк заводит красный глаз.

Гремит, гремит мотор.

Вдоль моря долго спит Кавказ,

Завернут в бурку гор.

Чужое море бьет волной.

В каюте смертный сон.

Как он душист, цветок больной,

И как печален он!

Тяжелый, смертный вкус во рту,

Каюта – душный гроб.

И смерть последнюю черту

Кладет на синий лоб.

1931

«Небо мое звездное…»

Небо мое звездное,

От тебя уйду ль? —

Черное. Морозное,

С дырками от пуль.

1936

Стихи в поезде

Коршун

Все неподвижно в выжженной пустыне.

Холмы пологие и воздух бледно-синий.

Ни ручейка, ни свежего куста.

И если бы не коршуна круженье,

Степная жизнь, лишенная движенья,

Казалась бы мучительно пуста.

Так мертвый сон моей души холодной

«В мирской степи пустынной и бесплодной» —

Тревожила твоя чужая красота

Порывом страсти дикой и свободной.

Верблюд

Просторы Азии зияют.

Стоит верблюд змеиномордый.

Его двугорбым называют,

Но я сказал бы: он двугордый.

Аральское море

Пустыня. В штабелях дощатые щиты.

Дымок над глиняной хибаркой.

И вдруг средь этой нищеты —

Возник залив, как синька яркий.

Проплыл. Пропал. И снова степь вокруг.

Но сердце этой встрече радо.

Ты понимаешь, милый друг,

Как мало радости нам надо?

Сыр-Дарья

Еще над степью не иссяк

Закат. Все тише ветра взмахи.

Под казанком трещит кизяк,

Вокруг огня сидят казаки.

Угрюмо тлеет свет зари.

Века проходят за веками.

И блещут воды Сыр-Дарьи,

Как меч, зане́сенный песками.

Цыгане

Смотрю в вагонное окно.

Там не светло и не темно.

Огонь двуцветный, желто-красный,

Огонь цыганского костра,

И необузданный и страстный,

Горит у рваного шатра.

Бесстыдно сняв с себя одежды,

Цыгане вшей бросают вниз.

А рядом шумные невежды

Меняют простыни на рис.

Звезда валяется на крыше.

Верблюды стонут тяжело,

И над костром летучей мыши

Мелькнуло серое крыло.

Мне трудно этот мир постигнуть.

Мне трудно этот мир понять.

Не дай господь на рельсы спрыгнуть

И вдруг от поезда отстать!

Продавщица дыни

Степная девушка в берете

Стояла с дынею в руке.

В зеленом плюшевом жакете

И в ярко-розовом платке.

Ее глаза блестели косо,

Арбузных косточек черней,

И фиолетовые косы

Свободно падали с плечей.

Пройдя нарочно очень близко,

Я увидал, замедлив шаг,

Лицо скуластое, как миска,

И бирюзу в больших ушах.

С усмешкой жадной и неверной

Она смотрела на людей,

А тень бензиновой цистерны

Как время двигалось по ней.

Случай на станции Арысь

Подходит поезд (примечай!)

На станцию Арысь.

В мешке у пассажира чай,

В мешке казаха – рис.

Но пассажиру нужен рис.

Казаху нужен чай.

И вот на станции Арысь,

Как будто невзначай,

Они сошлись и разошлись.

Теперь уж (примечай!)

В мешке у пассажира рис,

А у казаха – чай.

В старом городе

Над глиняной стеной пылает небо дико.

Густой осенний зной печален, ярок, мглист.

И пыльная вода зеленого арыка

Как память о тебе уносит желтый лист.

Нищий

Идут верблюды. Пыль. Сиянье.

Мельканье черных ног и шей.

И гордо просит подаянья

Старик, медлительный, как шейх.

Сон

Полдневный зной мне сжег лицо.

Куда идти теперь?

Стена. Резная дверь. Кольцо.

Стучусь в резную дверь.

За ней узбекский садик. Там

В тени ковер лежит.

Хозяин сам, Гафур Гулям,

С цветком за ухом спит.

Есть у Гафур Гуляма дочь,

По очерку лица,

По гордости она точь-в-точь

Похожа на отца.

Но только меньше смуглый нос,

Нежнее шеи цвет,

И говорят пятнадцать кос,

Что ей пятнадцать лет.

Она в саду горит как мак

И пахнет, как чебрец.

Стучу в резную дверь, но так,

Чтоб не слыхал отец.

«Их будто сделали из глины дети…»

Их будто сделали из глины дети —

Дворы, дувалы, домики, мечети, —

Трудней, чем в тайны помыслов твоих,

Проникнуть в закоулки эти.

Лунная ночь

Я ночью в переулке узком

Стою, задумавшись, над спуском.

И мусульманская луна

Блестит, как нож на небе русском.

Дыня

Ты не сердись, что не всегда я

С тобою нежен, дорогая.

У дыни сторона одна

Всегда нежнее, чем другая.

Солончаки

Горит солончаками поле,

И в сердце, выжженном от боли,

Как на измученной земле

Налет сухой и жгучей соли.

1942

Город белый

Здесь русский город был. Среди развалин

В пролетах окон и в провалах крыш

Осенний день так ярок, так хрустален,

И над землей стоит такая тишь!

Здесь думал я: ведь это вся Европа

Сюда стащила свой железный лом,

Лишь для того, чтоб в зарослях укропа

Он потонул, как в море золотом.

Кто приподнимет тайную завесу,

Кто разгадает надпись на камнях?

…И две старушки маленьких из лесу

Несут малину в детских коробках.

1943

«Весну печатью ледяной…»

Весну печатью ледяной

Скрепили поздние морозы.

Но пахнет воздух молодой

Лимонным запахом мимозы.

И я по-зимнему бегу,

Дыша на руки без перчаток,

Туда, где блещет на снегу

Весны стеклянный отпечаток.

1943

Уже давно, не год, не два

Моя душа полужива,

Но сердце ходит, дни кружатся,

Томя страданием двойным, —

Что невозможно быть живым

И трудно мертвым притворяться.

1944

Купальщица

В теплом море по колени

Ты стояла в хрупкой пене,

Опасаясь глубины.

Вся – желанье. Вся – движенье.

Вся – в зеркальном отраженье

Набегающей волны.

Помню камень в скользкой тине,

Помню моря очерк синий,

Бег торпедных катеров.

И на коже загорелой —

Нежный-нежный, белый-белый,

Узкий след ручных часов.

1944

«Черна как уголь тень гостиницы…»

Черна как уголь тень гостиницы

На мостовой лежит, о милая!

Луна висит. Луна не сдвинется.

А улица бела, как лилия.

Ты помнишь луковицы лилии

В пакете, шелковисто-твердые.

Их посадили и полили и

Они теперь в земле, как мертвые.

Какая грустная и тайная

В них тлеет жизнь во тьме и сырости.

Как думаешь, моя случайная,

Удастся ль им весною вырасти?

Они больны. Им трудно дышится,

Но ни единой малой жалобы…

И для того все это пишется,

Чтоб ты меня не забывала бы.

1944

Осень

Говорят, что лес печальный.

Говорят, что лес прозрачный.

Это верно. Он печальный.

Он прозрачный. Он больной.

Говорят, что сон хрустальный

Осенил поселок дачный.

Это правда. Сон печальный

Осенил поселок дачный

Неземной голубизной.

Говорят, что стало пусто.

Говорят, что стало тихо.

Это верно. Стало пусто.

Стало тихо по ночам.

Ночью белые туманы

Стелют иней на поляны.

Ночью страшно возвращаться

Мимо кладбища домой.

Это правда. Это верно.

Это очень справедливо.

Лучше, кажется, не скажешь

И не выразишь никак.

Потому-то мне и скверно,

И печально, и тоскливо

В теплой даче без хозяйки,

Без друзей и без собак.

1944

«Ах, какие сугробы…»

Ах, какие сугробы

За окном намело.

Стало в комнатах тихо,

И темно, и тепло.

Я люблю этот снежный,

Этот вечный покой,

Темноватый и нежный,

Голубой, голубой.

И стоит над сугробом

Под окном тишина.

Если так же за гробом,

Мне и смерть не страшна.

1944

«Прошли декабрьские метели…»

Прошли декабрьские метели,

Светло и весело в лесу.

Вчера смотрел в окно на ели

И увидал в лесу лису.

Она трусила вдоль опушки,

Был вид ее как в книжке прост:

Стояли ушки на макушке

И сзади стлался пышный хвост.

Блеснули маленькие глазки, —

Я хорошо заметил их, —

Лиса мелькнула точно в сказке

И скрылась в тот же самый миг.

Я выбежал полураздетым

Во двор. Бегу туда-сюда.

Лисицы нет. Поймаешь? Где там!

…Так и с любовью иногда.

1944

«Каждый день, вырываясь из леса…»

Каждый день, вырываясь из леса,

Как любовник в назначенный час,

Поезд с белой табличкой «Одесса»

Пробегает шумя мимо нас.

Пыль за ним поднимается душно,

Рельсы стонут, от счастья звеня,

И глядят ему вслед равнодушно

Все прохожие, кроме меня.

1944

Белые козы

Мне снилось, что белые козы

Ко мне на участок пришли.

Они обглодали березы,

Все съели и тихо ушли.

Проснулся – и тихие слезы,

И тихие слезы текли.

В окно посмотрел – удивился:

Как за ночь наш лес поседел,

Пока я так глупо трудился,

Пока над стихами корпел.

Идут из-за леса морозы.

Готовы ли к холоду мы?

Идут, приближаются козы,

Голодные козы зимы.

Ох, чую, придут и обгложут

Все то, что я вырастил тут,

И спать под сугробом уложат,

И молча на север уйдут.

Я вру! Я не спал! Я трудился!

Всю ночь над стихами сидел.

А лист в это время валился,

А лес в это время седел.

1944

«Сначала сушь и дичь запущенного парка…»

Сначала сушь и дичь запущенного парка,

Потом дорога вниз и каменная арка.

Совсем Италия! Кривой маслины ствол,

Повисший в пустоте сияющей и яркой.

И море – ровное, как стол.

Я знал, я чувствовал, что поздно или рано

Вернусь, как блудный сын, и сяду у платана

На каменной скамье, – непризнанный поэт, —

Вдыхая аромат цветущего бурьяна,

До слез знакомый с детских лет.

Ну вот и жизнь прошла. Невесело, конечно!

Но в вечность я смотрю спокойно и беспечно.

Замкнулся синий круг. Все повторилось вновь:

Все это было встарь, все это будет вечно.

Мое бессмертие – любовь.

1944

«Когда я буду умирать…»

Когда я буду умирать,

О жизни сожалеть не буду.

Я просто лягу на кровать

И всем прощу и все забуду.

1944

Дон-Жуан

Пока в душе еще не высох

Родник, питающий любовь,

Он продолжает длинный список

И любит, любит вновь и вновь.

Их очень много. Их – избыток.

Их больше, чем душевных сил —

Прелестных и полузабытых,

Кого он думал, что любил.

Они его почти не помнят,

И он почти не помнит их,

Но, боже! – сколько темных комнат

И поцелуев неживых.

Какая мука дни и годы

Носить постыдный жар в крови

И быть невольником свободы,

Не став невольником любви.

1944

Соловьи

В половине шестого утра

Разбудили меня соловьи:

– Полно спать! Подымайся! Пора!

Ты забыл, что рожден для любви.

Ты забыл, что над зыбкой твоей

Мир казался прекрасным, как рай,

А тебе говорили «Убей!

Не люби! Ненавидь! Презирай!»

И покуда я спал, не дыша,

Без желаний, без чувств и без слов,

Как слепая блуждала душа

По обугленным улицам снов,

Как слепая металась она,

Оступаясь на каждом шагу.

«Я была для любви рождена,

Не хочу убивать, не могу!»

В половине шестого утра

Разбудили меня соловьи:

– Полно спать! Подымайся! Пора!

Ты забыл, что рожден для любви.

Я проснулся и тихо лежал,

На ладони щеку положив.

И как долго, как страшно я спал,

И как странно, что я еще жив.

И как странно, что я не сражен,

Что над миром царят соловьи,

И что я не для смерти рожден,

А для счастья, добра и любви.

Я лежал в забытьи, в полусне,

А по соснам текли янтари,

И тянулись из леса ко мне

Розоватые пальцы зари.

1945

Могила Тамерлана

Бессмертью гения не верь.

Есть только бронзовая дверь,

Во тьму открытая немного,

И два гвардейца у порога.

1952

Ранний снег

В снегу блестящем даль бела —

Нарядная, блестящая, —

Но эта красота была

Совсем не настоящая.

Ты только раз моей была,

Не лга́ла, не лукавила,

И, словно ранний снег, прошла,

Один туман оставила.

1954

Примечания

1

Первое напечатанное стихотворение В. Катаева.

2

Электрон – сплав серебра и золота.

3

От «рапа» – густой рассол. – Прим. публикатора.

4

Уголь из шахт графства Кардиф (Англия). – Прим. публикатора.

Content

Катаев Валентин Петрович Избранные стихотворения

Валентин Петрович Катаев Избранные стихотворения

Такой поэт

Семь тетрадей

Избранные стихотворения

Осень

Рассвет

Стамбул

В старом доме

Рим

Стихотворения в прозе

«Все равно, куда ведет дорога…»

«Багровой полосой горел закат осенний…»

Метеор

Сексты

Старая усадьба

Ночевка на берегу

Июль

Стансы о войне

Еще вчера

На юте

«Глухая степь. Далекий лай собак…»

Суббота

«Ночь тревожна. В лунном свете…»

«Морозный воздух был прозрачен, тих…»

«Высоко за облаками…»

«Весенний ветер мартовского утра…»

Ранняя весна

Опоздавшее письмо

Русская весна

Крейсер

Хозе – Кармен

Молодость

С бульвара

«Степной, душистый день прозрачен тих и сух…»

Суховей

Зной

Гроза

Полустанок

«Серебряные тучки с пунцовыми краями…»

«Пустая улица. Серебряным узором…»

Тишина

«Снова белая метелица…»

«В хрустальных нитях гололедицы…»

В Галиции (газетное)

В апреле

«Плыл месяц в небе темном и высоком…»

Гость из Калуги

«Вверху молчали лунные сады…»

Ночной бой

Утро

Письмо

У орудия

В пути

Аэроплан

«Туман весенний стелется…»

«От ветра море зелено. Как иней…»

Ночью в экипаже

Сонет свободе

Триолет

«Зеленым сумраком повеяло в лицо…»

«Из дождя, посеянного богом…»

«Я знаю все, как это будет…»

В трамвае

Акварели

«Мы счастья ищем все…»

«Благословенная минута…»

«Все о тебе, все об одном…»

«На лотках золотистые груши…»

Журавли

На свет маяка

«Коснуться рук твоих не смею…»

«Еще в садах полно и солнца и цветов…»

«Ночь увяданья, ночь сомненья…»

«В глухом приморском переулке…»

«Мою любовь к тебе сентябрь благословил…»

Звезды

«Не к алтарям, где рдеют свечи…»

«Примите от меня, учитель…»

Ваза

Александровск

«То гремит на крыше гром…»

«Ничто не вытравит из памяти моей…»

«Я был один, Полтавы гость случайный…»

Браслет

Батюшков

Перед дождем

Надпись на книге Фета

«Девятый час. Я знаю, ты с другими…»

Бронепоезд

«Легко взлетают крылья ветряка…»

«Пока весну то ветром, то дождем…»

Весной

Лиман

«Набравши в трюм в Очакове арбузов…»

«Волну кофейную запенив…»

Террорист

Уличный бой

Эвакуация

«Жесток тюфяк. Солома колет…»

«Если ночь и душна и светла…»

«Подоконник высокий и грубый…»

«Раз я во всем и все во мне…»

«Сквозь решетку втянул сквознячок…»

Сыпной тиф

«Всему что есть – нет имени и меры…»

Дыня

Поцелуй

«Всю неделю румянцем багряным…»

Воспоминание

Шторм

«Пшеничным калачом заплетена коса…»

Оттепель

Фауст (отрывок)

Март

Балта

«Осыпанные звездами неловко…»

Подсолнух

Стансы

«Может быть, я больше не приеду…»

«Зима и скверик. Пестрый бок коровий…»

«Разгорался, как серная спичка…»

«В досках забора синие щелки…»

Румянцев

Листья

Черешни

Липы

Картина марке

Колосс

Полет

Румфронт

«Все спокойно на Шипке…»

Отрывки

Каток

Ссора

Известь

Баллада

Итальянские этюды

Ялта

«Пока любви не больше году…»

«Давайте говорить серьезно…»

«Окунув лицо в левкои…»

Маяковский

Цветок магнолии

«Небо мое звездное…»

Стихи в поезде

Город белый

«Весну печатью ледяной…»

Купальщица

«Черна как уголь тень гостиницы…»

Осень

«Ах, какие сугробы…»

«Прошли декабрьские метели…»

«Каждый день, вырываясь из леса…»

Белые козы

«Сначала сушь и дичь запущенного парка…»

«Когда я буду умирать…»

Дон-Жуан

Соловьи

Могила Тамерлана

Ранний снег