Зарубежный криминальный роман

М. Спиллейн

В. Каннинг

Микки Спиллейн

Долгое ожидание

роман

Глава 1

Автобус одолел подъем, и я увидел Линкастл. Издали город казался огромным куском мешковины, прошитой неоновыми нитями реклам, сплетавшимися в фантастический разноцветный узор, всю ночь пляшущий с бесшабашно-пьяной фальшивой веселостью.

Я достал из кармана конверт и стал рвать его на мелкие кусочки. Когда обрывки уже не умещались в ладони, я приоткрыл окно, и они улетели в ночь.

Толстая леди у меня за спиной ткнула пухлым пальцем мне в плечо и прогнусавила:

— Извольте закрыть окно, — да еще таким тоном, словно я был шаловливым ребенком.

Я отрезал:

— Извольте закрыть свой рот.

Она заткнулась. Всю дорогу все ее раздражало: и водитель не так ведет автобус, и, видите ли, слишком громко кричит ребенок на переднем сиденье… Она все время бубнила, но на сей раз, очевидно, заткнулась наглухо, обиженно поджав губы.

Последний обрывок выпорхнул в окно, и я подумал, что вот только что разлетелась, растянувшись на милю по шоссе, очень веская причина убить человека, и никто, как бы он ни старался, не в состоянии вернуться и собрать все кусочки воедино, чтобы понять, в чем же она заключалась.

Я оставил окно открытым, надеясь, что ветер сдует парик с раскормленной леди, и не закрывал его до тех пор, пока автобус не завернул на автостанцию, расположившуюся рядом с железнодорожным вокзалом.

Водитель заглушил двигатель и, полуобернувшись, объявил:

— Линкастл. Пересадка на автобусы и поезда восточного направления и Чикаго. Для тех, кто направляется на Юг, стоянка двадцать минут.

Я приехал. Подождав, когда толстуха пропыхтит к выходу мимо меня, что-то бормоча себе под нос, но так тихо, что я не разобрал ни слова, я состроил ей страшную рожу, снял с полки свой чемоданчик и вышел вслед за ней из автобуса.

В миле от меня дважды прогудел поезд. Его огненный глаз вынырнул из-за поворота, и луч света уперся в вокзал. Дежурный предупредил пассажиров, направлявшихся в зал ожидания, что поезд стоит недолго, и те, кого это касалось, поспешили на платформу.

Я поставил чемоданчик на асфальт, достал из кармана пиджака пачку, в которой осталась последняя сигарета, закурил и вошел в зал ожидания. Вдоль одной стены тянулась буфетная стойка, напротив выстроились билетные кассы. Все места за стойкой были заняты, поэтому я развернулся и пошел в туалет сделать то, для чего он и был предназначен.

Целую минуту я думал, умыться мне или нет, но, прикинув, что потребуется больше ведра жидкого мыла, чтобы смыть с моей кожи грязь тысячи миль, ограничился только тем, что вымыл руки, оставив все остальное как есть. Мне больше хотелось постричься и побриться, нежели сменить брюки и кожаный пиджак.

На этот раз за стойкой оказалось свободное место. Нетрудно догадаться, почему оно пустовало. На соседнем стуле сидела толстуха и опять ныла. Теперь ей чем-то не нравились пончики. Усталая официантка была готова расплакаться, и если бы я не сел на стул, она бы выплеснула вторую чашку кофе толстухе в лицо. Но та сразу же прикусила язык, как только увидела меня, зато сморщила нос, словно от меня воняло.

Подошла официантка, и я сказал:

— Кофе, ветчину, сыр и пару кусочков ржаного хлеба.

Девушка приняла заказ и отсчитала мне сдачу. Я выпил еще чашку кофе, чтобы желудок больше не отвлекал меня от дела, и повернулся на стуле.

Тут я увидел человека в билетной кассе. Однако он заметил меня раньше, это точно. Перед окошечком выстроилось четыре человека, и он автоматически проделывал необходимые действия, в, то же время глядя на меня поверх очков в металлической оправе. На его нахмуренном лице застыло недоумение, и он был чем-то похож на отца, озабоченного болезнью своего ребенка.

Находясь за тысячу миль, я загадывал, как будет происходить наша первая встреча. И вот теперь я здесь и смотрю на седого человека с желтыми из-за пристрастия к нюхательному табаку усами, которые напоминали веник.

Я представлял себе все совершенно иначе.

Последний человек из очереди, получив билет, направился к автобусу. Я подошел к кассе. Старик заулыбался, а я сказал:

— Привет, папаша.

Именно так и сказал.

Будто кто-то дернул его усы вверх. Очень широкая улыбка, которая, впрочем, сначала затрепетала, не зная, стоит ли ей появляться, но, появившись, выглядела вполне радостной, обнажила тридцать два вставных зуба.

— Бог ты мой! Джони Макбрайд! Джони, мальчик…

— Давно не виделись, не так ли, папаша?

По его лицу я не мог понять, что творилось у него в душе. Но, по крайней мере, в одном я был уверен — он узнал меня.

— Боже мой, да, да, — согласился он.

— Что в городе?

Пытаясь удержать улыбку на лице, он клацнул зубами.

— Как обычно. Ты… собираешься остаться?

— Ненадолго.

— Джони…

Я подхватил чемоданчик.

— Увидимся, папаша. Я устал, весь в грязи и хочу завалиться в постель на всю ночь.

Мне не хотелось оставаться тут слишком долго. Отныне я должен контролировать каждое слово, разговаривая о вещах, деталей которых я не знал. Я был похож на слепого, идущего по канату над пропастью. Один неверный шаг мог стоить жизни.

У газетного киоска я купил пачку «Лаки Страйк» и жевательную резинку, взял сдачу с доллара и вернулся на платформу. Там я стоял в тени, жуя и покуривая, глядя, как разворачивается и уезжает автобус, который привез меня сюда. Я понимал, что я должен начать то, ради чего приехал в этот город, даже если бы я и не хотел этого.

Но я хотел. Я никогда еще ничего так не хотел на свете. Даже просто думать об этом было уже приятно, и мое ощущение я мог сравнить разве только с тем, что испытывает изголодавшийся человек, жуя толстый сочный кусок отличного мяса. Однако кое у кого, а точнее у троих, кусок скоро застрянет в горле.

Один из них умрет. Другому будут сломаны руки — так, что он больше никогда не сможет держать ни ножа, ни вилки. Третий будет избит, и следы побоев останутся на теле на всю оставшуюся жизнь.

Впрочем, не третий — третья, потому что это будет женщина.

Угол здания отбрасывал более густую тень. Неожиданно там что-то зашевелилось и превратилось в человеческую фигуру, которая немного постояла, широкая и высокая, а потом шагнула в полосу света. Я увидел мощного мужчину, начинающего толстеть, но еще не слишком много потерявшего от своей былой силы и ловкости. Свет из окна упал на его лицо, осветив крупные черты и окурок сигары во рту. На нем была новая широкополая шляпа с узенькой ленточкой, какие носят на ранчо, но его костюм выдавал в нем городского жителя и шел бы ему, если бы один из карманов брюк не оттопыривал револьвер.

— Огоньку не найдется, приятель?

Я чиркнул спичкой и дал ему прикурить. Лицо, которое и так казалось вырубленным топором, ко всему прочему имело еще и злобное выражение. Он кивнул, я задул ее и, прежде чем выбросить, по привычке для верности раздавил пальцами уголек головки, чтобы убедиться, что в нем не осталось ни искорки тепла.

— Надолго в город? — Он выпустил дым прямо мне в лицо.

— Может быть, — сказал я.

— Откуда ты?

— Оклахома. — Я тоже выпустил дым ему в лицо, и он закашлялся. — Нефтяник, — добавил я.

— Здесь нет работы для тебя.

— Кто это сказал?

Мне показалось, что он собирается мне врезать. Он сделал какое-то движение рукой, но оказалось, что он показывает сверкнувший серебром значок на черной кожаной книжечке.

— Я это сказал.

— Ну и что?

— Мы не любим приезжих. Особенно безработных из Оки. Через двадцать минут уходит автобус. Тебе лучше сидеть в нем.

— Что случится, если меня в нем не будет?

— Если ты в самом деле интересуешься, я покажу тебе.

Моя сигарета упала и рассыпала искры по асфальту. Я тут же отступил в тень, а он остался на свету и щурился, стараясь рассмотреть меня в темноте.

— Мне в самом деле интересно, — сказал я.

У всех грубиянов есть одно любопытное качество. Они всегда могут определить, кому можно хамить, а кому нет.

— Даю тебе двадцать минут, — повторил он. Кончик его сигары превратился в красную вишенку, когда он затянулся.

Подъехало и затормозило такси. Я подхватил чемоданчик и подошел к машине. Водитель, молодой парень с зачесанными назад волосами, оглядел меня с ног до головы, пока я открывал дверцу. Я сказал:

— В город.

Коп шагнул на мостовую. Парень посмотрел искоса и спросил:

— Чем будешь платить?

Мне пришлось вытащить комок бумажек. Порывшись в двадцатках и полусотнях, я наконец нашел пару долларов и бросил их на сиденье рядом с ним. Он быстро сунул их в карман и неожиданно стал весьма любезен.

— В город так в город, дружище.

Я захлопнул дверцу и обернулся. Коп все еще стоял на том же месте, но его лицо перекосилось от злобы, и он силился понять, как он умудрился дважды так крепко ошибиться, приняв меня сначала за сопляка, а потом за дохляка.

Такси выскочило на главную дорогу, и я откинулся на спинку сиденья, назвав водителю адрес: отель «Хэзэвей Хаус». Я смотрел на калейдоскопические узоры рекламных огней и думал, что родной город встречает меня неприветливо.

Но ничего другого я и не ожидал.

Глава 2

Водитель подал посыльному отеля условный знак, и тот рванулся ко мне. Если бы у меня в карманах гулял ветер, я бы не удостоился подобного обращения. «Хэзэвей Хаус» — лучший отель в городе, в нем останавливаются только те, кто дружит с деньгами. Посыльный и администратор тоже имели свою систему знаков, потому что я получил кучу самых ослепительных улыбок и никто не просил меня заплатить вперед. Посыльный сделал все, что ему полагается, и заработал пятерку.

Он положил ключ на стол и спросил:

— Желаете что-нибудь, сэр?

— А что у тебя есть? — осведомился я.

— Все, и притом все самого высшего качества. Виски, если хотите. Женщины.

— Какие женщины?

— Вы не разочаруетесь.

— Женщины — может быть. Только, наверное, в другой раз.

— Само собой, как прикажете. Если что, спросите Джека. Это я. — Он ухмыльнулся половиной рта. — В этом городе я могу вам достать все, что пожелаете.

По его глазам было видно, что это действительно так.

— Я воспользуюсь твоими услугами, — поблагодарил я его.

Он кивнул и закрыл за собой дверь. Я запер ее на замок и на защелку и скинул одежду. Потом достал из чемоданчика свежее белье и носки, бросил их на постель, а все остальное запихал обратно в чемодан. Завтра я выкину это старье в мусорный ящик и куплю себе новую одежду.

Мне не терпелось залезть в ванну и хорошенько вымыться, чтобы вздохнула с облегчением каждая клеточка кожи, а потом забраться в белоснежную постель и оставаться в ней до тех пор, пока я не почувствую себя хорошо отдохнувшим — настолько, чтобы мне захотелось встать.

Разбудило меня солнце. Сначала его лучи упали мне на ступни и стали медленно подниматься к лицу, согревая все тело, пока наконец не вонзились тысячами стрелок в глаза. Утро занялось прекрасное, и я подумал, что это хорошее начало. Я потянулся, встал и поглядел в окно. Погода была воистину божественная, и город казался даже красивым. Трудно поверить, что этот район называют Маленьким Рено: бары и игорные дома были еще закрыты, улицы безмятежно спокойны, а если не считать женщин в районе магазинов и пьяного, валявшегося в сточной канаве, то и пустынны. Подошла собака, понюхала счастливого алкаша и ушла.

Я принял душ, чтобы смыть остатки сна, чисто выбрился, вызвал горничную и заказал завтрак. Потом попросил девушку на коммутаторе соединить меня с каким-нибудь магазином готового платья и быстро перечислил все необходимые мне вещи. Я только что закончил завтракать, когда вошел сияющий посыльный со свертком в сопровождении портного, который должен был подогнать мой костюм. У меня нет каких-нибудь выдающихся физических достоинств, как, впрочем, и недостатков тоже, так что им пришлось совсем немного повозиться со мной, и то лишь потому, что я не очень маленький парнишка.

Клерк ушел довольный с парой сотен баксов и щедрыми чаевыми, а мне для полного счастья не хватало только постричься.

Парикмахерская — это не только место, где вас стригут и бреют. Неизвестно почему, но, кажется, все парикмахеры — это неудавшиеся репортеры, ораторы и джентльмены в одном лице. Пока вы втиснуты в кресло, они заставляют вас выслушать столько информации, что телекомментаторы новостей покраснели бы от зависти. Я попросил постричь меня как можно короче — и это все, что мне удалось сказать. Потом говорил только он. Сначала пересказал все замусоленные сплетни о жителях, затем поговорил о том, как бы он управлял городом, будь он мэром, после чего коснулся национальной политики, перескочил на первую мировую войну, потом перешел ко второй и, оказывается, даже знал все про третью.

Если бы я слушал его, то, может быть, заметил бы, что он потерял нить своих рассуждений, когда сосредоточился на выбривании кожи вокруг моих ушей, но я обращал слишком большое внимание на ритм, в котором старый негр наводил лоск на мои новые штиблеты. Мастер сдернул полотенце и кивнул мне в зеркале. Я подумал, что у него смешное лицо. На нем появилась улыбка фарфоровой куклы, когда он взял доллар, и что-то в горле заставило подпрыгнуть его галстук.

Я надевал пиджак, когда посыльный, который обещал достать все, что угодно, просунул голову в дверь и улыбнулся мне.

— Мне показалось, что вы вошли сюда. Там вам звонят. Он говорит, что это важно, и я попросил подождать, пока разыщу вас.

— Спасибо, — поблагодарил я и дал ему четверть доллара.

Мы вышли в вестибюль, он указал на ряд кабинок.

— Номер четыре.

Я закрыл дверь, взял трубку.

Мне казалось, что я чересчур популярен для человека, который никогда не был в Линкастле.

— Хелло, — голос осекся. — Джони?

Я ответил:

— Да.

И стал ждать, что будет дальше.

— Что же ты молчишь, мальчик? Боже мой, ты так быстро сбежал от меня вчера. Я всю ночь искал такси, которое увезло тебя в город.

Он как будто полагал, что я знаю, с кем говорю. Скорее всего, это был старикан с вокзала. В его голосе звучали интонации, с какими обычно объявляют об опоздании поезда.

— Извини, папаша, — сказал я, — долго добирался и устал с дороги.

Слова хлынули из него, как вода, прорвавшая плотину.

— Джони, мальчик, в своем ли ты уме? Что за причуда вернуться обратно?! Сейчас же уезжай из этого отеля. Приходи ко мне. Я всю ночь не сомкнул глаз, все думал. Лежал и думал. Тебя схватят, и ты знаешь, что они сделают. Не мне рассказывать тебе об этом городе. Ты же знаешь, что случится, как только ты выйдешь за дверь. Сейчас же вызывай такси и жми сюда, слышишь? Через тридцать минут на Запад уходит автобус, билет у меня.

Я поглядел в окно кабинки и увидел, как они вошли. Двое. Тот, что вчера вечером околачивался на вокзале, наверное, когда-то был борцом или боксером. Второй чуть поменьше, коренастый и полный. У него было лицо совершенно счастливого человека, который только что раздавил змею. Боковой карман оттопыривался, как и у первого. Два пузатых кармана. Два револьвера.

Я сказал в трубку:

— Слишком поздно, папаша. Они уже здесь.

— О, Боже мой, Джони!

— Увидимся позже, папаша.

Я повесил трубку и открыл дверь кабинки. Борец-боксер смотрел на лифт и не видел, как я вышел. Другой полицейский разговаривал с администратором и заставил парня рыться в регистрационных карточках, когда я подошел и остановился около него.

Скорее всего он не ожидал ничего подобного. Он смотрел на карточку, на верхней строчке которой было написано «Джони Макбрайд», и беззвучно ругался, когда я сказал:

— Меня нетрудно найти, приятель.

Казалось, его пальцы проползли под рубашкой до шеи и стянули кожу с лица. Он выронил карточку, и его руки медленно потянулись ко мне, чтобы разорвать на части прямо здесь, прямо сейчас. Я несколько секунд смотрел на него сверху вниз, а потом спокойно сказал:

— Как только твои лапы коснутся меня, я врежу прямо по твоим ослиным ушам.

Его руки замерли на полпути к моей шее, а глаза стали вылезать из орбит и не выпали на пол только благодаря какому-то чуду природы. Борец-боксер, с дубинкой наизготовку, уже спешил ему на подмогу. Он посмотрел на меня, потом на своего напарника и хмуро спросил:

— Этот?

Поймав чуть заметный кивок, он снова повернулся ко мне.

— Ладно, — сказал он.

Я улыбнулся им обоим.

— Надеюсь, ваши головы не такие тупые, как ваши лица. Попробуйте только тронуть меня, и держу пари, отсюда вынесут троих.

Я улыбнулся еще шире и задержал взгляд на дубинке.

Полицейский с дубинкой выдавил довольно сносную улыбку.

— Ты кажешься крутым парнем и, наверное, сделаешь то, что говоришь. — Но дубинку он все же убрал.

Другой пялился на меня в совершенном изумлении.

В его глазах застыли смерть и ненависть. Потом он чуть сощурился, и лицо его исказила страшная гримаса.

— Двигай, Джони. Топай вперед, а я буду молить дьявола, чтобы ты побежал. Я буду молить его, чтобы ты попытался сделать это, и я мог бы всадить тебе пулю в спину.

Меня нелегко напугать. Сказать по правде, меня вообще невозможно напугать. Все, что когда-то могло меня напугать, уже случилось, и теперь не осталось ничего, чего бы я испугался. Я посмотрел на них так, чтобы они это поняли, и они это поняли. Потом я развернулся и пошел впереди них к полицейской машине, сел на заднее сиденье, и они стиснули меня с обеих сторон. Борец пробормотал себе под нос пару фраз, и по голосу было ясно, что он доволен собой. Другой сидел молча. Когда он не косился на меня, он смотрел прямо перед собой.

Того, который повыше, звали капитан Линдс. Я прочитал это на табличке на его столе. Второго капитан называл Такер. Находившиеся в участке таращились на меня, словно в жизни не видывали ничего подобного. Более того, их словно прошиб столбняк. Уборщица выронила из рук веник, сержант потерял дар речи прямо на середине предложения и совсем забыл о человеке, на которого только что орал. Репортер газетной хроники воскликнул: «Боже!»— и бросился в комнату прессы за своей камерой.

Он не сделал ни одного кадра и не записал ни одной строчки, потому что Линдс провел меня в свой кабинет, в котором стояли стол, два стула и шкаф для хранения документов. Они сели, а мне пришлось стоять. Прошло достаточно много времени, прежде чем Линдс выговорил:

— Ты самоуверенная скотина, Джони. Я никогда не думал, что все произойдет так просто.

Ну что же, пришло время нападать. Теперь моя очередь. Я спросил:

— Ты уверен, что не ошибся?

Копы переглянулись. Линдс улыбнулся и покачал головой.

— Разве я могу забыть тебя, Джони?

— Ну, знаешь ли, многие люди допускают ошибки.

Я решил побыстрее закончить эту комедию.

— Если вы арестовали меня, предъявите обвинение или заткнитесь. Мне не по нутру, когда меня тащат в уголовку. И мне не о чем говорить с копами.

Линдс, наверное, долго отрабатывал эту усмешку.

— Я не понимаю, какую игру ты ведешь, Макбрайд, но я не поставлю на тебя ни цента. Обвинение — убийство. Пять лет назад ты убил моего друга — друга, вернее которого не было ни у кого на свете. За это убийство тебя повесят, и когда это произойдет, я буду сидеть в первом ряду, так что смогу видеть каждую судорогу, в которой дернется твое поганое тело. А потом, когда в морге выдернут твои вонючие кишки, если никто не потребует тело, я сам сделаю это и скормлю его свиньям на ферме. Вот тебе обвинение.

Теперь мне стали понятны многие вещи, включая и то, почему сломался голос у папаши, когда он говорил по телефону. Оказывается, они не очень любезны. Оказывается, эта игра грязнее, чем я думал, и я не был уверен, так ли уж сильно она мне понравится.

Убийство. От меня ожидали, что я написаю в ботинки.

Но, повторяю, меня нелегко напугать. Они опять прочитали это на моем лице и удивились. На этот раз я облокотился на стол Линдса и выпустил ему в лицо густую струю дыма, чтобы он понял, что я о нем думаю.

— Докажите, — сказал я.

Его лицо превратилось в кусок льда.

— Это глупо, Макбрайд. Самая настоящая дурь. После убийства ты недолго оставался в городе, так что можешь и не знать, что у нас есть на тебя, не так ли? Ты не знаешь, что мы нашли револьвер, а на нем твои отпечатки, отчетливее которых быть не может. На этом строю я свое обвинение, в котором уверен до самой последней буковки. Не смеши меня, Джони, я докажу это прямо сейчас. Я хочу видеть, как вытянется твоя физиономия.

Он выскочил из-за стола и кивнул Такеру, чтобы тот следил за мной на пути вниз. Мы спустились на первый этаж, где возмущался репортер, требуя разрешения присутствовать на допросе, и прошли в другую комнату, в которой было множество хитроумных приспособлений, а на двери висела табличка «Лаборатория». Линдс, вероятно, часто рассматривал эти отпечатки, потому что точно знал, где лежала карточка. Он достал ее из шкафа, положил в диапроектор и нажал на кнопку.

Это были самые отчетливые пальчики, которые я когда-либо видел, с красивыми причудливыми завитушечками. Такер хлопнул меня по плечу.

— Давай сюда, деловой.

Линдс ждал за столом. Перед ним лежала новая карточка для снятия отпечатков пальцев. Он выдавил из тюбика на стеклышко четверть дюйма типографской краски и начал раскатывать ее резиновым роликом. Когда краска равномерно покрыла всю поверхность, он взял мою руку и прижал указательный палец к стеклу.

Может быть, он подумал, что я специально смазал отпечаток на карточке. Он стиснул мой палец и повторил процедуру самым тщательным образом.

Опять то же самое. Я-то знал, что так будет всегда, а он грязно выругался.

Вместо отпечатка на карточке чернела жирная ляпушка, потому что на моих пальцах не было рисунка, как у всех людей.

Мне не следовало смеяться, но я не смог удержаться. Он смазал меня по лицу тыльной стороной ладони и собирался проделать это еще раз, когда я нанес ему боковой в челюсть и он рухнул на пол, повалив стол со всем барахлом. Такер успел выхватить дубинку, но он слишком торопился с ударом. Резина разорвала костюм на моем плече и взлетела еще раз, намереваясь опуститься на голову. В этот момент я и ударил его. Я влепил ему от всей души, так что почти вывернул наизнанку его поганые кишки. Он сложился пополам и уже не почувствовал, как его рожа превратилась в размазанный спелый помидор. Я еще успел увидеть, как он облевался, испачкав себя с ног до головы, прежде чем моя собственная голова взорвалась фонтаном огненных молний. Каждую клеточку моего тела пронзило жало адской боли, и я подумал, что именно так приходит смерть. Последнее, что я услышал, был страшный крик за спиной, который вырвался из перекошенного рта обезумевшего Линдса.

Мне показалось, что прошла целая вечность.

Сначала вернулся слух. Кто-то сказал:

— Вы напрасно делаете это, Линдс.

Потом другой голос, который слегка дрожал:

— Я должен был убить его. Клянусь Богом, я пытался. Надеюсь, негодяй умрет.

Рядом стоял еще кто-то.

— А я, наоборот, надеюсь, что он выживет. Я поработаю с ним так, как никто еще с ним не работал, поэтому помогите мне!

Я хотел ответить, но не смог. Моя голова раскалывалась от боли. Я подождал, пока она немного утихла, и заставил глаза открыться. Я лежал на железной кровати в комнате, заполненной людьми. Все вокруг было белым, в воздухе витал резкий специфический запах.

В палате находились Линдс с пластырем на челюсти, Такер, которого лишь с трудом можно было узнать в коконе бинтов, и двое в темных костюмах. Плосколицая девушка в белом халате разговаривала еще с двумя в белых халатах и со стетоскопами. Эти двое рассматривали рентгеновские снимки и кивали. Наконец они пришли к общему заключению, и один произнес:

— Контузия. Я не понимаю, почему нет перелома.

— Вот и хорошо, — сказал я, и все посмотрели на меня. Я опять оказался в центре внимания.

Молчание слишком затянулось. Линдс улыбался, хотя ему вовсе не хотелось улыбаться. Он подошел и сел на краешек кровати как старый друг, улыбка на его лице стала еще шире.

— Слышал что-нибудь о Дилинджере, Джони? Он много мучился, чтобы тоже избавиться от рисунка на пальчиках. Ничего не вышло. Ты чуть половчее Дилинджера и, наверное, лучше потрудился. Мы пока ничего не получили из твоей мазни, но мы отправили их в Вашингтон, а там знают, как раскалывать такие орешки. Даже если осталась хотя бы восьмая часть рубчика, они сумеют доказать, что отпечатки на револьвере совпадают с твоими. У тебя есть еще немного времени, голубок. Избавиться от отпечатков пальцев — это самый умный способ защиты, который я встречал… Все знают тебя, а мы ничего не можем доказать.

Такер шумно засопел в своих бинтах.

— Черт возьми, не позволишь же ты ему вот просто так уйти.

В смехе Линдса не слышалось веселья.

— Не беспокойся, никуда он не денется. Из города у него один выход — на кладбище. А пока погуляй, Джони. Загляни к старым друзьям. Развлекись, потому что у тебя осталось немного времени.

Мне показалось, что Такер решил поставить точку прямо сейчас. Ему бы это удалось, если бы Линдс не поднял руку и не остановил его. Глаза Такера между бинтами превратились в маленькие раскаленные угольки, и он смотрел так, словно хотел убить меня взглядом.

— Черт возьми, мы должны арестовать его! Линдс, если ты выпустишь…

— Заткнись. Мы не имеем права арестовать его сейчас. Если я попытаюсь это сделать, адвокат добьется его освобождения через пять минут. — Он опять повернулся ко мне. — А ты оставайся в городе. И помни, я всегда у тебя за спиной.

Меня прямо распирало от желания что-нибудь шепнуть ему в ответ.

— Ты тоже кое-что запомни. Всякий раз, когда ты протянешь ко мне свои руки, я буду бить по твоим ослиным ушам. Разок ты уже попробовал, и теперь знаешь, какие ощущения тебя ожидают. Это также касается и вон того чучела.

Кто-то чуть не задохнулся от гнева.

Кто-то выругался.

Врач велел всем выйти, и сестра закрыла дверь. Он показал на шкафчик.

— Вы можете одеться и идти, если хотите. Но мой вам совет: останьтесь здесь ненадолго. Ничего страшного у вас нет, но небольшой отдых не повредит. А вообще-то я не представляю, как вы выпутаетесь.

— Выпутаюсь, — заверил я его.

— Желаю удачи. Главное — не лезьте на рожон.

— Да уж постараюсь. — Я сел в кровати и потрогал затылок. — А что у меня с черепом?

— Четыре шва. Зайдите через недельку ко мне, я сниму их.

— Вы слишком щедры, — мрачно пошутил я.

Врач улыбнулся.

Я оделся и спустился к окошку, где с меня взяли двадцать и вернули пять. Ноги у меня подкашивались, в голове будто кто-то сидел и пинал изнутри по черепу, но ароматный ночной воздух немного восстановил мои силы.

Луну и звезды затянуло покрывалом облаков, и было темно, как в преисподней. Молодой человек беспокойно вышагивал перед входом в родильное отделение. Когда я открыл дверь, он с надеждой поднял голову, но, увидев меня, опять заметался как волк в клетке. Я спустился по лестнице на тротуар и взял курс на огни, которые обозначали центр города.

Тлеющий окурок сигареты описал в воздухе дугу и исчез в траве у сточной канавы, пара тяжелых башмаков застучала по асфальту у меня за спиной, подстраиваясь под мой широкий размеренный шаг.

Бдение началось. Линдс повис у меня на хвосте.

Впрочем, парень, что шел за мной, был не Линдс, но все равно это был коп. Я начал думать, что в этом городе вообще нет маленьких полицейских. Тот, который тащился сзади, был прямо-таки бочкой на ногах, раскачивавшейся из стороны в сторону как огромный маятник. Он оказался таким хорошим копом, что мне потребовалось почти два квартала, чтобы избавиться от него.

Войдя в город, я остановился у аптеки и забрался в телефонную будку. Я набрал номер отеля и попросил позвать Джека. Когда он взял трубку, я сказал:

— Это Макбрайд. Ты помнишь того цирюльника, что стриг меня сегодня?

— Конечно. Его фамилия Луц. Мы зовем его Луц-Туц. А зачем он вам?

— Да так, простое любопытство. Спасибо.

— Не за что. Кстати, откуда вы звоните, мистер Макбрайд?

— Из телефонной будки.

— О!.. — Казалось, что он удивлен.

— Что — «о»?

— Вы видели вечерние газеты?

— Нет, черт возьми. Я только что из больницы. Мне осматривали голову.

— Тогда вам следует взглянуть на них.

Он повесил трубку прежде, чем я успел спросить его о чем-нибудь еще. Около аптеки я купил газету и понял, что он имел в виду. Вся первая страница была кашей, сварганенной на скорую руку, потому что статью, которую предполагалось тут напечатать, явно изъяли в последнюю минуту. От нее остался только столбик в одну колонку, и можно представить ярость наборщика, которому пришлось работать сверх положенного времени. Заголовок гласил: «Полиция задерживает подозреваемого в убийстве». И далее шла сама заметка: «Сегодня утром полицией был задержан бывший житель Линкастла Джони Макбрайд, обвиняющийся в убийстве окружного прокурора Роберта Минноу. Как вы помните, пять лет назад Роберт Минноу вел расследование деятельности заправил игорного бизнеса, которое грозило вылиться в самый сенсационный процесс нашего времени. Тогда Макбрайду удалось бежать из города. Сегодня же Макбрайд был отпущен после допроса. Капитан Линдс отказался прокомментировать свои действия».

И все, дорогие мои. Ни больше ни меньше. Моя песенка еще не спета… пока. Я улыбался, пока не свело скулы. Потом вспомнил, зачем, собственно, приехал, вернулся в будку и нашел в телефонной книге номер Луца-Туца.

Парикмахера не было дома. Мне назвали бар, где я мог найти его. Я заплатил таксисту доллар, чтобы он доставил меня туда. Войдя в бар, я увидел Луца в кругу благодарных слушателей. Он рассказывал им со всеми подробностями то, чего никогда не было: как он практически в одиночку поймал этого Макбрайда.

Врал он просто-таки вдохновенно. Я стоял и глядел на него до тех пор, пока он не поперхнулся, как будто в горле у него застряла кость. Он поверил всему, что прочел в моих глазах, губы у него посинели, глаза закатились, и бедняга замертво рухнул на пол.

Я выпил пива и вышел, когда они выносили Луца из бара. Всем было досадно, что он не закончил свой рассказ. Завтра я спущусь побриться и попрошу закончить его лично для меня. Я был уверен, что отныне сей парикмахер никогда не раскроет рта в полиции.

В этот вечер мне предстояло сделать кое-что еще. Таксист, который привез меня в бар, все еще стоял на стоянке, и я попросил его отвезти меня на вокзал. Мы поехали по главной улице, так что у меня появилась возможность увидеть, как она выглядит в это время суток.

Она выглядела потрясающе. Она выглядела именно так, как об этом писали газеты и журналы и говорило радио. Может быть, вы слышали об этом городе. Когда-то в здешних горах нашли медную руду, и скоро у их подножия вырос хорошенький маленький городок. В нем жили довольно шебутные ребята, которые строили себе дома, плавили руду и занимались бизнесом. Все были счастливы.

Все так бы и шло своим чередом, если бы «сухой закон» не повернул жизнь в городке на 180 градусов. Линкастл не ратифицировал его, как это сделали три больших города нашего округа, поэтому тот, кто хотел промочить горлышко, просто приезжал сюда и пил сколько душе угодно. Линкастл стал, если можно так выразиться, вольным городом. Маленьким Рено. К вашим услугам здесь на каждом шагу имелись игорные дома и игровые автоматы. Никто больше не утруждал себя работой в медеплавильнях. Игорный бизнес приносил куда более высокую прибыль.

Интересно, сколько они заплатили убийце окружного прокурора, которому не нравились все их делишки.

Таксист вышел и открыл мне дверцу.

— Пожалуйста, с вас полтора доллара.

— Держи два. Бери-бери. — Я захлопнул дверцу и поднялся на платформу.

Вокзал был почти пуст. Молоденький негр свернулся калачиком в ручной тележке, положив голову на импровизированную подушку из посылочных мешков, в зале ожидания женщина с младенцем на руках прикорнула в уголке. В дальнем боксе прятался темный, казавшийся мертвым автобус. Именно там пасся вчера борец-боксер, и я посмотрел, не зашевелится ли кто-нибудь в темноте.

Я ждал долго, но не заметил ничего подозрительного. Я пересек платформу, подошел к билетной кассе, осмотрелся и толкнул дверь.

Старик как раз закрывал окошечко. Его голос утонул в грохоте решетки и шуршании задвигаемой шторы, но по тому, как яростно он замазал мне, я понял, что он хочет, чтобы я побыстрее входил и запер дверь. Он был страшно возбужден и прыгал вокруг меня как жаба.

— Черт возьми, Джони, — сказал он, качая головой и проверяя, хорошо ли я запер дверь, — это невероятно. Садись, садись.

Я сел.

— Кто-нибудь видел, как ты пришел сюда?

— Нет. А если б даже и видел, что из этого?

Он изумленно взглянул на меня и стал теребить усы.

— Я знаю, что говорят кругом, и читал газеты. Зачем ты пришел сюда и почему у тебя забинтована голова? Это их работа?

— Да, их, — ответил я просто.

— Черт возьми, давай выкладывай.

— А выкладывать-то, собственно, и нечего. Человек по фамилии Линдс хотел поговорить со мной. Вот и поговорили. Может быть, чуточку грубовато, так что закончили разговор в больнице. Но, кажется, ни он, ни я не выговорились полностью. Поэтому Линдс уверен, что мы скоро встретимся и продолжим.

— Никогда не считал тебя дураком, Джони. Считал тебя кем угодно, только не дураком.

— Да. А кем ты меня считал?

Я задал ему этот вопрос слишком быстро, и он неловко заерзал на стуле.

— Извини, сынок, не стоит ворошить прошлое. — Он нахмурился. — Может быть, я был не прав.

Я закурил и, еще не понимая, куда он клонит, не торопился задавать вопросы, на которые должен был знать ответы.

— Может быть, — согласился я, окутавшись дымом.

— Скоро отправится автобус, — он посмотрел на часы. — Через два часа. Можешь подождать здесь. Если никто не видел, как ты вошел, значит, они не знают, где ты.

— Забудь об этом, просто забудь. Мне нравится все как есть. — Я улыбнулся. — Папаша, что ты знаешь а Линдсе?

— Джони, ты…

— Я что-то спросил.

— Я думал, ты не хуже меня знаешь… После смерти Боба Минноу он поклялся, что достанет убийцу даже из-под земли. Все это время он искал тебя. Он ни за что не отвяжется, Джони. Он не такой, как все остальные. Линдс настолько же честный, насколько они продажны. Он единственный порядочный коп, который остался в нашем городе, и его не купить, потому что он замешан не из того теста. Я уверен, Джони, ничто не заставит этого бульдога выпустить из зубов твою шею. Никто и ничто. Видит Бог, они с удовольствием бы избавились от него. Его давным-давно вышвырнули бы из города за то, что он не играет по общим правилам. Да вот беда, знает он слишком много. Он не болтает, но уж если заговорит, кое-кому сильно Hie поздоровится.

Он замолчал переводя дух.

— Расскажи поподробней, — попросил я его. — Много воды утекло за пять лет. Чем тут дышат?

— Да-да, — он кивнул, — я должен был догадаться, что ты не знаешь об этом. Времена изменились, и не все у нас так безоблачно, как раныйе. Ты ведь уже видел город, да? Вино на каждом углу, а между кабаками игорные притоны. Кругом пьянство и разврат. И, думаешь, кого-нибудь это волнует? Никого, раз это дает прибыль. Публичных домов в этом городе больше, чем в столице штата, а объясняют это просто тем, что мальчики не могут без секса. Ты, наверное, хочешь спросить, почему не вмешается общественность? Да, они голосуют, но кандидаты приходят и уходят, а законы остаются. Городской совет обновляется настолько, насколько этого желают местные воротилы, и никак иначе.

— Кто всем заправляет?

— Кто? Черт возьми, мэр, совет, ассоциация, республиканцы, демократы… Черт его знает кто еще!

— Я имею в виду — кто правит городом, папаша? Кто держит в руках все ниточки?

— Я уже сказал.

— Кто стоит за всем этим?

— А, конечно, конечно. Ну, например, возьмем бары и игорные дома. Они принадлежат «Линкастл Бизнес-Группе». Это вотчина Ленни Серво, его бизнес.

— Чем он владеет?

— Владеет? Черт возьми, да ничем. Он собирает мзду со всех этих мест и зарабатывает больше чем они. Нет, он не владеет ничем, но у него достаточно денег, чтобы дать взаймы человеку, который хочет открыть игорное заведение. Ленни не рискует. Он сидит вроде бы в сторонке и получает свои деньги.

Я глубоко затянулся, пока эта информация подыскивала для себя какую-нибудь полочку в моем мозгу.

— Судя по всему, он ловкий малый, — сказал я.

— Не то слово. Остальные пигмеи по сравнению с ним. Он даже позволяет себе заниматься благотворительностью, правда, если ему пообещают что-нибудь взамен. Ты, наверное, видел парк, который он «подарил» городу. А город отдал ему заболоченную землю по обеим берегам реки. Он осушил болото и устроил переправу. Загребает кучу денег. Действительно, превосходное место.

— Откуда он?

Старик пожал плечами.

— Кто его знает? Он появился лет шесть назад. Некоторое время у него был салун, потом он пошел в гору и… — Старик перестал глядеть в пол и встретился со мной взглядом. — Ты задаешь слишком много вопросов о городе, который должен покинуть, Джони.

— Я никуда не уезжаю.

— Можно мне спросить тебя?

— Давай.

— Ты убил Боба Минноу?

— Догадайся, — ответил я и не добавил больше ни слова.

На стене зажужжали часы. Снаружи захныкал ребенок, потом замолчал.

— Я не верил, что это ты, Джони. — Он улыбнулся и вздохнул, потом опять посмотрел на меня и потряс головой. — Никогда не верил, что это ты, мой мальчик, но теперь сомневаюсь.

Я подавил мерзкую усмешку, попытавшуюся искривить мои губы.

— Почему?

— У тебя нет нервов, вот почему. — Он смирился с тем, что, как он думал, должно произойти.

— Что изменило твое мнение?

Он в замешательстве посмотрел на меня. Потом медленно проговорил, делая паузы между словами:

— У того, кто вернулся, кишка должна быть покрепче, чем у убийцы старого Боба.

Я раздавил каблуком окурок.

— Никогда не пытайся понять человека, папаша. Это неблагодарное занятие.

— Нет… нет, я вовсе не об этом. Можешь мне рассказать, о чем вы беседовали с Линдсом?

— Линдс — крепко разозлившийся коп. Я полагаю, он вбил себе в башку, что должен пришить мне убийство. У него есть револьвер, из которого застрелили этого Боба Минноу, а на нем мои отпечатки. Так он говорит.

У папаши расширились глаза.

— Значит, ты не…

Я протянул ему ладони, чтобы он посмотрел на мои пальцы.

— Он не смог доказать этого, папаша. Он хотел, но даже если бы он наизусть знал каждый дюйм моего тела, он не смог бы доказать, что из револьвера стрелял я. Глупо, не правда ли?

— Джони, — у него перехватило дыхание, — это никогда не проходило!

Я засмеялся.

— На что спорим?

Он поднялся со стула, на лице было написано смущение и замешательство.

— Знаешь, мне надо выпить. У меня есть часа два до открытия кассы, так что поедем выпьем.

— Вот это другое дело.

Я открыл дверь и вышел, а он возился, убирая деньги в сейф. Женщина с ребенком гуляла по платформе, и зал ожидания был пуст.

Старик вышел, повесил на дверь замок, подергал его и натянул плащ.

Дешевая почтовая открытка торчала у него из кармана, и, когда он проходил мимо, я вытащил ее, бросил на асфальт и разыграл комедию, будто подбираю ее.

— Ты что-то потерял.

Он поблагодарил и сунул открытку обратно в карман. Я успел прочитать: «Николас Хендерсон, 391, Кеммер Плейс».

Он сел за руль своего старенького «Форда», а я втиснулся рядом с ним.

— Куда едем?

— Тут недалеко. Единственное место, где еще можно съесть приличный бифштекс. Есть и девочки, если интересуешься.

— Я всегда интересуюсь девочками, — засмеялся я.

У него так резко дернулась голова, что он почти потерял равновесие.

— Ты изменился.

— Пять лет — приличный срок, папаша. Достаточно, чтобы изменить человека, — сказал я совершенно естественно.

Он рывком тронул машину с места и круто развернулся.

— Да, тут ты прав, — согласился он.

Глава 3

Заведение, куда мы приехали, оказалось простой придорожной закусочной на шоссе. Обычная деревянная постройка, правда с шикарной, вывеской — «Бифштексы и котлеты Луи Динеро». Судя по числу припаркованных автомобилей, дела шли блестяще.

— Несколько далековато для котлеток, тебе не кажется?

— Ну и что?.. Зато это единственное место, где еще можно поесть. К тому же в его сети попадаются все возвращающиеся домой.

Мы вошли, когда маленький оркестрик заиграл румбу. Почти все присутствующие повернулись к дансингу и одобрительно засвистели. Папаша кивнул нескольким знакомым, выслушал горячее приветствие на итальянском от самого Луи и, замявшись, представил меня.

Было трудно поддерживать разговор и одновременно смотреть на блондинку, вертевшуюся у микрофона. Это была настоящая бутылочно-желтая блондинка в зеленом платье, сшитом как купальный халат и державшемся на единственной пуговке в середине. Как бы она ни поворачивалась, зрители все время могли видеть ее волнующе-загорелую ногу, которая янтарно вспыхивала в свете прожектора. Она запела и стала делать маленькие шажки, которые постепенно становились шире, обнажая тело, так что все прекратили жевать, опасаясь пропустить то, что должно было вот-вот произойти.

В песенке оказалось три куплета — слишком коротких, чтобы неизбежное случилось, и сокровенное так и осталось скрытым от похотливых взглядов современных танталов. Вместо того чтобы дать публике передохнуть, она снова начала рискованные манипуляции, теперь уже с верхней половиной платья, и в какой-то момент я подумал, что вот-вот она совсем избавится от него. Но и эта песенка закончилась слишком быстро. На девушку обрушился шквал аплодисментов, и она исчезла за занавесом позади оркестра.

— Вам понравилось? — спросил Луи.

Я сказал:

— Очень.

Он широко улыбнулся и самодовольно похлопал себя по животу.

— Венди была сегодня просто умопомрачительна. Она очень хороша. Когда-нибудь у нее будет громадный успех.

— Он бы давным-давно пришел к ней, не торчи она в этой забегаловке, — проворчал я.

— Что верно, то верно. Но ей здесь нравится, и она не хочет уходить. Я ей отлично плачу. Очень красивая девушка. Ну да ладно. Итак, Ник, вы с другом хотите закусить?

Папаша сказал:

— Конечно, я бы съел чего-нибудь. Дай нам парочку бифштексов, но сначала принеси выпить. Мы будем вон за тем столиком в углу.

Этот столик был глубоко задвинут в угол, прикрыт пальмой и какой-то драпировкой, так что никто и не подозревал о его существовании. Не успели мы сесть за стол, как нам принесли выпивку, и мы тут же осушили бокалы, чтобы официант захватил их и наполнил вновь.

— И часто ты здесь гуляешь, папаша?

— Человек иногда устает от супов и меблированных комнат.

— Хорошо устроился. Можно подумать, что у тебя собственная автобусная линия.

— Черт бы тебя побрал, Джони, для меня здесь недорого, потому что я на особом положении. Мой друг поставляет Луи продукты по довольно умеренным ценам, так что и Луи не дерет с меня три шкуры. Попробуй бифштекс — нечто божественное.

Он не шутил. Мясо оказалось изумительное. Я и не предполагал, что так голоден. Как только мои зубы вонзились в сочную мякоть, я перестал обращать внимание на что-либо вокруг, пока в центре тарелки не заблестела буква «Т». Тогда я закурил и откинулся на спинку стула, собираясь наслаждаться сигаретой и тихо переваривать пищу. В этот момент из-за пальмы появилась блондинка и направилась к нам. Я уставился на нее, забыв обо всем на свете, пока догоревшая спичка не обожгла мне пальцы.

Она надела другое платье, которое было ничуть не хуже того, зеленого. До меня наконец дошло, что дело вовсе не в платье, а в том, что находилось под ним.

— Хелло, Ник, — сказала она низким хрипловатым голосом и сморщила носик, глядя в мою сторону.

— Хай, Венди. Познакомься, это Джони.

Мне нравятся женщины, которые протягивают руку и жмут, как мужчины, — тогда вы можете узнать, из чего они сделаны. Эта была не размазней.

— Привет, Венди. Мне понравился твой номер.

Она рассмеялась глубоким грудным смехом.

— Не разочаровался?

— Ну, может быть, только чуть-чуть. В какой-то момент я надеялся… Однажды ниточки на пуговке все-таки лопнут, и тогда…

— …мне будет очень холодно, — закончила она.

Я ухмыльнулся.

— Я согрею тебя.

— Прежде тебе придется набить морду каждому из этой братии, — усмехнулся папаша. — Присаживайся, Венди. Ты освободилась?

— Да, все, собралась идти домой. Подбросишь меня?

— Конечно. До станции. А дальше рассчитывай на Джони.

Это было очень мило с его стороны.

— Чудесно, — сказала Венди. — А не придется мне с ним драться, вдруг он попытается помочь пуговке оторваться?

— Не переживай так сильно, — не удержался я, — если мне из-за этого дела придется драться с дамой, я лучше повешусь.

Она уперлась в ладошку подбородком и вся просияла. Прекрасное лицо с обалденно сексуальными глазами и под стать им неудержимо влекущим ртом.

— Я просто спросила. Очень трудно в наше время определить, что за человек перед тобой. А вы выглядите так, как будто уже пытались повеситься.

— Вы намекаете, что моя голова…

— Да, и ваш пиджак.

Папаша отодвинул тарелку и допил вино.

— Это копы поработали над ним, ласточка.

Улыбка испарилась с ее лица.

— Копы?

— Его зовут Джони Макбрайд.

Прекрасный ротик искривился, а потом из него вырвалось испуганное:

— Это значит…

— …что полиция хочет доказать, будто я убил кого-то, — на этот раз закончил я за нее.

— Но… говорят, что они уже доказали!

— В таком случае вам лучше поговорить с ними и узнать все от них.

Ее глаза перебегали с меня на папашу. Он потыкал большим пальцем в мою сторону.

— Посмотри на его ручки, Венди.

Я показал ей ладони, и она принялась рассматривать гладкие поверхности моих пальцев. Теперь на них было не так страшно смотреть, как раньше. Долгие годы тяжелой работы на буровой задубили кожу, лишив ее тошнотворного ожогового цвета, и мои пальцы вообще бы не отличались от пальцев всех остальных людей, если бы не были столь гладкими.

Она собиралась что-то сказать, но папаша опередил ее.

— Он сумасшедший.

Я убрал руки и вытащил сигарету.

— Вы удивитесь, насколько я здоров.

Мой голос не оставлял в этом никакого сомнения. Только сейчас папаша понял это.

— Что ты имеешь в виду?

— Зачем ты притащил меня сюда, папаша? В городе полно мест, где можно поесть.

Он не ответил.

— Прежде чем уйти, ты звонил. Этой блондинке. Зачем?

Я застал его врасплох, и у него отвисла челюсть. Секунду он так и сидел, потом очнулся и сказал с глуповатым видом:

— Ты подслушивал.

— Подслушивают дураки. Я вычислил, и вычислил правильно.

— Ты прав, Джони, он звонил мне.

— Ладно, признаюсь. Я звонил ей, Джони. Теперь я объясню тебе зачем. Я считаю, что ты круглый идиот, раз остаешься здесь, но это твое дело, и я не вмешиваюсь. Но ты к тому же сам нарываешься на неприятности. У Венди есть уютненький домик, и она согласна приютить тебя.

— Это все? — спросил я.

— Все, Джони. — Он замолчал и смотрел в свою тарелку. — Джони, скажи, какая муха тебя укусила?

— Никакая муха меня не кусала.

— Не понимаю. Да и что вы хотите от старика? Когда ты был маленьким мальчиком, ты часто крутился на вокзале, а я делал тебе змеев и распутывал узлы на удочке. С тех пор как ты попал в беду, я глубоко переживаю за тебя. Прошу тебя, уезжай отсюда.

Потом он опять пустился в воспоминания двадцатилетней давности. Оказывается, я даже знал наизусть все расписание. Теперь я перестал беспокоиться о том, почему старик был так чертовски дружелюбен ко мне. Было приятно узнавать про себя все эти вещи, особенно если учесть, что раньше я никогда не видел его.

Венди взяла свою шляпку и кошелек, помахала рукой Луи и публике в баре и присоединилась к нам на улице. В «Форде» рядом с водителем имелось только одно место, поэтому я развалился на заднем сиденье. Никто не проронил ни слова до самой платформы. Старик вышел и попросил меня пересесть вперед.

— Конечно, папаша, — сказал я.

Он дернул ус и обжег меня взглядом.

— И прекрати, черт бы тебя побрал, называть меня папашей! Ты знаешь мое имя так же хорошо, как и я сам!

— О’кей, мистер Хендерсон.

— Ты сильно изменился за пять лет, Джони.

Он потопал в свою будку, но, поборов досаду, обернулся и помахал нам.

Мы помахали в ответ, и он исчез в здании вокзала.

Вокруг по-прежнему не было ни души.

— Где ты остановился, Джони?

— «Хэзэвей-хаус».

Блондинка кивнула, развернулась и поехала вниз по дороге.

— Мы поедем прямо ко мне, а за вещами пошлешь завтра утром.

— У меня нет вещей. И к тому же я не поеду к тебе. Может быть, завтра.

Она не уговаривала.

— Дело твое. Я согласилась на это только ради Ника.

Я подождал и, когда она остановилась у красного светофора, улыбнулся ей так, чтобы она могла это видеть.

— Знаешь ли, Венди, ты симпатичная маленькая мышка и все такое прочее, а я сегодня не могу себе позволить заниматься сексом. Мне еще нужно кое-что сделать.

Ее брови презрительно взлетели.

— Не волнуйся, я тебя не изнасилую.

— При чем тут ты? Это все равно случится.

— Боже мой, какая самоуверенность!

Свет переключился, и, взревев двигателем, машина рванулась вперед.

— Не обманывай сама себя, детка. Я в такой же степени мужчина, как и ты женщина. Фрейд говорит, что сексом обусловлены все взаимоотношения между мужчиной и женщиной.

— Начитанный нахал!

— Да уж.

Улыбка плясала в уголке ее рта.

— Может быть, мне изменить номер?

— Сделай милость. Или позволь им увидеть то, что они хотят, или надень брюки. Я не люблю, когда меня дразнят.

Она откинула голову и засмеялась. Я засмеялся вместе с ней. Потом мы молчали, пока не оказались в квартале от отеля. Я увидел рекламный щит и попросил остановиться. Выбравшись из машины, я обошел ее и наклонился к окошку со стороны водительского места.

— Если приглашение остается в силе, где найти тебя?

Ее лицо было белым овалом в полумраке машины.

— Понтейл-Роуд, 4014. Это белый дом на самом холме. Я оставлю ключ в большом цветочном горшке на веранде, — сказала она трепетным голосом, от которого по моему телу пробежала дрожь, как будто она опять пела песню в своем зеленом платье, обнажая беспредельно высокие ноги. Я протянул руку и привлек ее к себе, и когда полные спелые губы оказались перед моими, я приник к этому чувственному источнику, как путник, умирающий от жажды, и коснулся горячего копьеца ее языка прежде, чем она напряглась и отпрянула от меня.

— Черт бы тебя побрал! Что же ты пел, будто тебе не надо применять силу для этого дела?

— Брось, это только разминка, — сказал я и засмеялся, а она так резко тронула с места, что я едва успел выдернуть голову из окна. Я не мог прогнать улыбку, потому что она была пылкой маленькой мышкой, которая обожает дразнить и не может без этого. Ей, безусловно, следовало дать несколько уроков по Фрейду в ее доме на Понтейл-Роуд.

Вместо того чтобы войти через главный вход отеля, я воспользовался боковой дверью и увидел огромного копа раньше, чем он заметил меня. Он развалился на стуле, пытаясь читать и следить за дверью. И то и другое получалось у него одинаково плохо.

Я похлопал его по плечу, и если бы он не был таким толстым, он бы не приклеился к стулу, пытаясь встать. Я сказал:

— О, сиди, сиди, сынок. Я уже вернулся, поэтому никуда не уйду. Если понадоблюсь, просто позвони в мой номер.

Он опять плюхнулся на стул и зверски глядел на меня, пока не убедился, что я вошел в лифт. Потом опять принялся читать газету. Я вышел на своем этаже, прошел по коридору к номеру и вставил ключ в замочную скважину.

Я сразу же понял, что кто-то побывал в комнате. В воздухе присутствовал запах, которого раньше не было. Пахло чем-то до боли знакомым, с чем я уже сталкивался сегодня. Наконец я вспомнил. Точно, антисептик. Как в больнице. Передо мной всплыло избитое лицо Такера в бинтах.

Что бы он ни искал, он ничего не нашел, и прежде всего потому, что искать было нечего. Я бросил свой новый пиджак в чемоданчик со старьем и полез под душ. Прикосновение холодной воды оживило боль в голове, поэтому я сделал потеплее и грелся под струями, пока не покрылся розовыми пятнами. Боль утихла.

Я еще не успел вытереться, когда в дверь постучали. Я крикнул, чтобы входили, и обернул полотенце на бедрах. Джек, посыльный, стоял, прислушиваясь, приложив одно ухо к двери. Очевидно, он остался доволен тем, что ничего не услышал, и спросил:

— Вы знаете, что внизу пасется легавый?

— Угу. Он даже пытался следить за мной.

— Смылись от него?

— Да, он не слишком проворен.

— Это правда, что вы тот парень, который кокнул окружного прокурора?

— Кажется, многие так думают.

— А что вы думаете?

Я обиженно посмотрел на него и влез в шорты.

— Скажи, за что мне убивать окружного прокурора?

Он хитро улыбнулся, как будто я проболтался.

— У вас тут был посетитель. Мумия.

— Да, я знаю. Пахнет он крепко.

— Это Такер. Сукин сын. Вы с ним в ссоре?

— По меньшей мере, я вышиб из него дурь. А с чего это ты даришь мне информацию?

На его лицо вернулась улыбка.

— Вы подали мне руку. Он — нет. Кроме того, он уже долго сидит у меня на шее. Ублюдок. Везде требует свою долю. И получает ее. Не только от меня, — добавил он. — Всякий, кто врезал ему, мой друг.

— Привет, друг. Чем промышляешь? Все в этом городе, кажется, как-то крутятся. Так какой же у тебя бизнес?

— Бабы.

— Отлично, пришли мне парочку. Рыжую и брюнетку.

— Заметано. А ты помни, что я тебе говорил. Достану все, что захочешь. Мне понравилось, как ты разукрасил этого ублюдка Такера. Если эти сволочи придут брать тебя, я позвоню. Тут есть служебный лифт и аварийный выход. Я оставлю там машину, так что при случае можешь ей воспользоваться.

Он опять прислушался и вышмыгнул из комнаты. Я заполз в постель и закрыл глаза. Наверное, было очень поздно, но с улицы доносился такой шум, что казалось, что еще только середина дня.

Если я спал, то не более пяти минут. Дверь опять открылась, зажегся свет.

В комнате стояли две девицы — рыжая и брюнетка.

— Нас прислал Джек, — сказала рыжая.

Я застонал в изнеможении.

— Передайте Джеку привет и идите к черту.

— Он сказал…

— Я просто пошутил. Честное слово, я слишком устал.

— Ну, не настолько же… — улыбнулась брюнетка. Она подошла и сдернула с меня одеяло.

— Да, плохо дело, — сказала она рыжей.

Они рассмеялись и вышли, а я попытался уснуть.

Глава 4

Около половины девятого я спустился в холл и разбудил копа на стуле.

— Я иду завтракать, — сказал я ему. — Пойдешь со мной или будешь ждать здесь?

— Не больно умничай, приятель, — он сполз со стула и потащился за мной на улицу.

Я медленно шел к центру города, поглядывая по сторонам. Присмотрев заведение, которое, казалось, подходило для моей цели, вошел и подозвал официанта. Полицейский занял столик у двери и заказал кофе. Мне принесли завтрак. Я съел ветчину с яйцами, попросил еще тостов и кофе и положил доллар на стол. Коп поглядел на меня, увидел, что я не собираюсь уходить, и заказал себе еще чашечку кофе.

Как только он отвел от меня взгляд и стал глядеть на улицу, я быстро встал, почти бегом кинулся к двери на кухню, распахнул ее и вошел, тут же закрыв ее за собой. Шеф-повар холодно посмотрел на меня.

— Что вам нужно?

— Просто захотелось сказать, какой вы отличный повар.

Он нахмурился, а я вернулся туда, откуда пришел.

Полицейского не было.

Я сказал официанту, что деньги на столе, и поспешил к выходу. На другой стороне улицы располагалась аптека. Я вошел и уселся на стул в самом дальнем конце стойки. Через тридцать секунд показался мой обманутый приятель, а за ним из-за угла вырулила завывающая полицейская машина. Она остановилась перед ресторанчиком, двери открылись, и копы ринулись внутрь. Они сразу же выбежали обратно, повертели головами и принялись спорить. Наконец из машины вылез Линдс и дал им нагоняй.

Он не должен был прибегать к такому простому, известному даже младенцу, трюку. Я сразу догадался, что толстый полицейский в холле был всего лишь куклой, от которой я должен был сбежать через черный ход, и тогда другой, которого они там поставили, элементарно садился бы мне на хвост. Такер сразу понял, что я не такой уж молокосос. Линдсу же для этого требовалось некоторое время. Я заказал еще кофе и смаковал его до тех пор, пока они не убрались восвояси.

Я спросил у парня за стойкой, ще находится публичная библиотека, и он нарисовал мне схему на обратной стороне меню. Я расплатился, сунул бумажку в карман и вышел на улицу.

Библиотека размещалась в новом четырехэтажном здании на маленькой улочке, перпендикулярной главной магистрали города. На прилегающей к ней территории общей площадью в полакра с одной стороны пристроилась игровая площадка, а с другой стоянка автомобилей. Рядом с дверью на стене красовалась бронзовая плита, на которой было выбито: «Публичная библиотека города Линкастла. Подарена городу «Бизнес-Группой города Линкастла». Так увековечили себя в камне процветающие взяточники и преуспевающие дельцы, умело использовавшие статус города как свободной экономической зоны. Этот парень, Серво, здорово размахнулся.

Девушка, которой едва-едва исполнилось двадцать, сидела за столом, пытаясь сделать вид, что она не жует резинку.

— Мне бы хотелось посмотреть кое-какие газеты, — обратился я к ней. — Как мне их найти?

— Вчерашние, позавчерашние?

— Нет, шести- или семилетней давности.

— Ах, эти внизу, — она ткнула пальцем через плечо. — По ступенькам спуститесь под арку. Все газеты разложены по числам, так что вы легко найдете то, что вам нужно. Только, пожалуйста, положите их потом на место.

Я заверил ее, что все будет в лучшем виде, поблагодарил и сбежал по ступенькам в подвальное помещение.

Мне потребовалось двадцать минут, чтобы отыскать то, что меня интересовало. Это был экземпляр «Линкастл Ньюз», который увидел свет шесть лет два месяца и десять дней назад. Крупный заголовок аршинными черными буквами кричал: «Убит окружной прокурор». Я прочитал статью и запомнил все до мельчайших подробностей. Прокурор был убит в своем кабинете из револьвера 38-го калибра, украденного год назад в оружейном магазине. Полиция никак не комментировала случившееся, но намекала, что убийца ей известен. Остальное трудно было понять, не вернувшись на несколько лет назад. Я рылся в старых номерах и выбирал необходимую мне информацию.

Все началось вскоре после того, как города вокруг Линкастла поддержали «сухой закон» и запретили торговлю спиртным на своих территориях. Экономический обзор, который давался в одном из номеров, свидетельствовал о том, что ликероводочные заводы в городе переживали бум, а Линкастл наслаждался умеренным процветанием, которое пришло вместе с торговлей спиртным. Тогдашние жители были людьми, которые предпочитали иметь как можно меньше законов, поэтому ничего не было сделано, чтобы остановить рост питейных заведений, игорных и публичных домов. У полиции прибавилось хлопот с нарушителями закона, так как город наводнили разудалые гости из соседних районов, но ситуация все-таки контролировалась, и с этим легко смирились.

Кто-то в городском совете предложил проголосовать резолюцию о запрещении азартных игр, но ее провалили, потому что никто не хотел отказываться от хлынувшего потока шальных денег. Обстановку в городе не сочли угрожающей, а раз полиция контролирует положение, то и беспокоиться нечего.

Всем было хорошо. Всем было просто замечательно.

Такая позиция городского совета ясно показала, что отпала необходимость соблюдать хотя бы видимость приличий. Город мгновенно расцвел шикарнейшими игорными домами, а несколько видных граждан были застигнуты без штанов в заведениях особого рода.

После того как человек шесть покончили жизнь самоубийством, окружной прокурор начал расследование, намереваясь спасти город от скверны.

Но завершить это расследование ему не удалось.

Кое-какой свет пролила на дело об убийстве газета под названием «Воскресный листок». Один дотошный репортер раскопал кое-какой компромат на некоего Ленни Серво, который обосновался в городе за год до смерти Минноу. Этот Серво бежал из восточных штатов, где ему припекали пятки несколько славненьких обвинений, но деньги заставили замолчать даже самых неугомонных блюстителей закона и избавили его от перспективы провести добрый десяток лет за решеткой. По всей видимости, он истратил все до последнего цента и приехал в Линкастл фактически нищим. Но Ленни оказался настоящим дельцом. Деньги он раздобыл за фантастически короткий срок, а вскоре выяснилось, что приобретенная им земля и недвижимость как нельзя лучше подходили для игорного бизнеса и стали приносить баснословную прибыль.

Роберт Минноу дважды таскал его в суд, но так и не выяснил, откуда у него появились деньги. Потом все как будто затихло на два месяца. Однако на ежегодном обеде в городском собрании прокурор во всеуслышание заявил, что Линкастл находится в когтях преступников, что они запустили свои лапы в городскую казну и накинули удавку на шею каждого жителя города. Он ссылался на имеющиеся у него неопровержимые доказательства виновности некоторых «отцов города» в нескольких убийствах и пообещал, что, когда он предаст свои сведения огласке, скандал будет грандиозный.

Он так и не выполнил своего обещания, потому что через неделю был убит.

Вот тут-то на сцене и появился я — Джони Макбрайд. По представлению государственного инспектора прокуратура начала проверку правильности ведения банковских книг в Национальном банке Линкастла. Проверка выявила недостачу в двести тысяч долларов, и некто Джони Макбрайд, кассир этого банка, находившийся в это время в отпуске, был обвинен в краже. Прокурор выписал ордер на его арест.

И тут кто-то шлепнул Минноу. Уборщица нашла его в кабинете в десять часов вечера. Убитый сидел на своем рабочем месте, привалившись к столешнице. Револьвер валялся на полу. Преступник вошел и вышел, оставшись незамеченным. Следователь заявил, что прокурор был убит часов в девять вечера. Следующую неделю полиция ограничивалась туманными намеками, а потом капитан Линдс выступил с заявлением, в котором обвинил в убийстве Джона Макбрайда. Линдс утверждал, что преступление совершено из мести: прокурор раскрыл банковские махинации Макбрайда. В конце месяца парень должен был предстать перед судом.

Длинным же получился этот месяц для Линдса.

Итак, в двух словах, дело обстояло следующим образом. Блестящая карьера восходящей звезды юриспруденции Роберта Минноу была оборвана почти в самом зените грязным жуликом. Я даже прочитал, что по этому поводу писали газеты других штатов.

Я аккуратно сложил подшивки и разложил по своим местам. Потом еще раз осмотрел полки. Внутри у меня заворочалось какое-то смутное неприятное чувство, беспокойное сомнение, которое нашептывало мне, что я могу допустить промах. А если это случится, мне неминуемо придется болтаться на веревке — к огромной радости Линдса. Подвал вдруг показался сырым и холодным, хотя в нем по-прежнему было сухо и даже не очень прохладно. Холод жил во мне самом. Это было то самое, черт его знает откуда взявшееся, сомнение, из-за которого исподволь возникала мерзкая мысль, что вся моя прекрасная затея может окончиться весьма печально.

Я почувствовал, что на лбу выступили крупные капли пота. Сама мысль, что я могу только расшибить себе лоб на этом деле, привела меня в такое бешеное неистовство, что я сжал кулаки и принялся колотить по железному контейнеру для мусора. Под сводами заметалось гулкое эхо, а я бил и бил, пока мои костяшки не превратились в месиво крови и разорванной кожи.

Сознание прояснилось, но сомнение осталось. Я сел и принялся материться, поминая и Бога, и черта, и все, с чем уже столкнулся в Линкастле. Закончив ругаться, я опять вытащил пару номеров и открыл их на странице, где обычно печатаются самые сенсационные материалы. Я прочитал заметки, написанные журналистом по имени Алан Логан, и сунул газеты на место.

Из всех людей, писавших хоть что-то обо мне и Роберте Минноу, он был единственным, кто не признавал Джони Макбрайда виновным до суда. Остальные меня заранее приговорили и четвертовали.

Я поднялся наверх и вышел на улицу, чтобы покурить и подумать на свежем воздухе. Я был так глубоко погружен в свои мысли, что звук, который уловил мой слух, не произвел на меня ни малейшего впечатления, пока я не обратил внимания на двух пареньков, уставившихся на стену у меня за спиной. Я повернулся, чтобы посмотреть, что они там углядели, и тут же бросился плашмя на бетонные ступеньки лестницы — на мгновение раньше, чем раздался второй такой же звук.

В стене прямо надо мной красовалась ямочка в четверть дюйма с расплющенной свинцовой пулей, и если бы я остался стоять, она бы поцеловала не камень, а мои кишки. Я вскочил и бросился бежать как угорелый, чтобы, не дай Бог, пацаны не увязались за мной. Я завернул за угол здания, распахнул ворота и побежал наискосок к аллее, которая вела на улицу.

Вот и началась потеха. Дело принимало нешуточный оборот. К нему подключились люди, которые висели на хвосте лучше, чем копы. Люди, у которых оружие с глушителями и которые не обращают внимания на детей, стоящих около мишени. Последние сомнения покинули меня.

Я сделал круг и остановился на углу, откуда мог хорошо видеть библиотеку. Противоположная сторона улицы была застроена частными домами. Я сразу отбросил мысль, что стреляли оттуда. С такого расстояния невозможно промахнуться даже слепому. Дальше, на параллельной улице выстроились длинной цепью большие многоквартирные дома с плоскими крышами, которые были великолепными наблюдательными площадками. Кто угодно мот забраться туда, спокойно прицелиться и нажать на спусковой крючок. Преследовать бесполезно. У стрелявшего было достаточно времени, чтобы бесследно исчезнуть. Кто обратит внимание на человека, несущего какой-то сверток? Откуда им знать, что это разобранная винтовка?

И все же, раздираемый любопытством, я перешел улицу, прошел один квартал и вошел в шестиэтажный дом с лифтом. Лифтера здесь не было. Я поднялся на последний этаж и вылез на крышу по железной лестнице. Оказалось, все очень просто.

Какой-то скрючившийся человек прикреплял к трубе телевизионную антенну. Когда он увидел, что я направляюсь к нему, он кивнул мне в знак приветствия.

Я спросил:

— Кто-нибудь был здесь несколько минут назад, приятель?

Он выронил ключ и распрямился.

— Мм… нет, не могу точно сказать. Может, кто и был на соседней крыше. Я слышал, как хлопнула крышка люка.

— О’кей, спасибо.

Он опять принялся за работу, а я перелез через барьер между зданиями.

Библиотека была видна с крыши любого дома, но вести прицельный огонь по человеку, стоящему на ступеньках лестницы, удобнее всего было с двух из них. На первой же я нашел следы моего врага.

Надо заметить, что вел он себя очень аккуратно. Я не нашел ни пустых гильз, ни царапин на парапете в том месте, где, по-моему, лежала винтовка, из его карманов не выпало никакой безделушки, что часто случается при стрельбе лежа. Я даже мог спорить, что мерзавец постарается выбросить одежду, чтобы вместе с ней избавиться от следов, которые могли остаться на ней.

Да, видать, малый не новичок. Но все же и он допустил ошибку. Носки его ботинок и локти выдавили четыре миловидные луночки в керамзите, которым была засыпана крыша. Я растянулся на животе, стараясь попасть в следы, оставленные им, и увидел, что мои локти стоят на восемь дюймов дальше, чем его.

Оказывается, он коротышка. Всего каких-нибудь пять футов шесть дюймов. И черт бы меня побрал, если он не станет еще короче, когда я доберусь до него.

Я вышел из дома тем же путем, что и он, и никого не встретил. Я дошел до главной магистрали города, так и не заметив ни одного прохожего.

Часы показывали десять десять, и я потратил еще полчаса, покупая себе другой пиджак. Рядом с магазином находилась оружейная лавка, в витрине которой была выставлена богатая коллекция оружия. Я бы купил себе револьвер, если бы не объявление, которое требовало предъявить свидетельство об окончании школы при приобретении любого огнестрельного оружия.

Значит, если ты хочешь пальнуть в кого-нибудь, ты должен иметь аттестат о среднем образовании.

Через два дома от оружейной лавки расположился магазин «Табаки». Пожилая леди за прилавком размеряла мне доллар, я вошел в телефонную будку и нашел в справочнике номер редакции.

Когда на другом конце ответили, я попросил позвать Алана Логана. В трубке защелкало, потом я услышал:

— Хелло, говорит Логан.

— Логан, ты сейчас занят? — спросил я.

— Кто это?

— Какая разница? Я хочу поговорить с тобой.

— Что у тебя на уме, парень?

— Кое-что есть. Из этого может получиться хорошенькая бомбочка. Меня пытались убить.

Больше ему ничего не требовалось.

— Я не занят. Что дальше?

— Назови мне тихое местечко, где мы могли бы встретиться. Без посторонних глаз, ты понимаешь?

— Ты имеешь в виду копов, да?

— И их тоже.

— Есть тут бар на Риверсайд, — сказал он. — Он называется «Зверобой». Он еще не открыт. Хозяин — мой друг, и мы можем спокойно поговорить там.

— О’кей. Скажем, через полчаса.

— Договорились.

Я повесил трубку и подошел к прилавку. Пожилая леди объяснила, где находится Риверсайд, но мне не улыбалось идти пешком три мили до него. Я вызвал такси и пил содовую, пока водитель не засигналил снаружи, вызывая меня.

«Зверобой» оказался большим белым каркасным домом. Раньше в нем жили, но потом, когда река, изменив русло, подошла к его заднему крыльцу, хозяин быстро сориентировался и приспособил его под питейное заведение, соорудив небольшой пирсик, чтобы могли швартоваться клиенты из яхт-клуба. Сейчас пирс был пуст, и кроме мальчишки на газолиновой барже, которая стояла на якоре неподалеку, не было видно ни одной живой души.

Я расплатился за такси и пошел вокруг дома, собираясь зайти со служебного входа. За домом стоял «Бьюик-седан», а за ним — новый «Чевви», так что в конце концов место оказалось не таким уж пустынным. Я стукнул в дверь несколько раз, услышал тяжелые шаги, и высокий тощий парень с горбатым носом распахнул ее.

— Ну? — спросил он.

— Логан здесь? — Я решил ничего ему не объяснять.

— Здесь. Ты тот человек, которого он ждет?

— Да.

— Входи. Он во втором зале.

Захлопнув за мной дверь, он показал, куда идти, а сам вернулся драить пол. Я прошел по узкому коридору и оказался в квадратном помещении с эстрадой и дансингом. Столики были расставлены как попало, а для тех, кто хотел уединиться, в нишах были устроены кабинеты.

В одном из них и ждал меня Логан.

Он был похож на репортера как устрица на грушу. Одно его ухо было так изуродовано, что походило на цветную капусту, нос расплющен, на глаза будто накинули паутину шрамов. Он склонился над газетой и разгадывал кроссворд. Мне показалось, что его плечи вот-вот вырвутся из объятий пиджака.

Я сунул руки в карманы и прошел вдоль стены. Он не слышал меня, пока я не заполнил собой кабинетик. У него не было шансов. Наверняка парень бывший боксер, но из сидячего положения он не смог бы атаковать меня.

— Логан?

Его лицо сморщилось, потом вытянулось от удивления и опять сморщилось. Тонкие красные ниточки губ растянулись, обнажив короткие зубы зверя, готового к защите и нападению.

— Я, черт возьми. Я самый.

— Всякое может быть. У тебя есть водительские права?

Он не сразу понял, что мне от него нужно, — сначала сощурился, силясь осмыслить мои слова, потом бросил на стол бумажник. Тот раскрылся, и я увидел его водительские права и карточку, подтверждающую, что он является членом гильдии журналистов.

Я сел на стул.

Еще один человек, которого я зачаровал. Он не мог отвести от меня взгляда. Он пялился на меня, на некоторое время потеряв дар речи, пока наконец не выдавил изумленно:

— Джони Макбрайд, черт бы меня побрал!

— Мне уже говорили это.

— Когда я услышал, я не мог поверить. Я думал, Линдс сошел с ума. Я уже не сомневался, что он спятил, когда выяснил, что случилось в полицейском управлении. — Его пальцы вцепились в краешек стола, как будто он хотел отломить кусок дерева.

— Кажется, здесь не очень-то рады видеть меня, — сказал я.

Губы у него опять растянулись.

— Нет, они не обрадуются.

Я тоже могу корчить рожи. Я состроил такую, которая произвела на него впечатление.

— Кто-то только что пытался убить меня. Прямо перед библиотекой.

— Об этом ты хотел рассказать мне?

Я пожал плечами.

— Маленькая хитрость, чтобы заманить тебя сюда. Сначала ты расскажешь мне кое-что, потом я, если захочу.

Он взбеленился, будто я врезал ему прямо между его узких глаз, и проскрежетал:

— Ты сукин сын! Жаль, что они промахнулись!

Я ухмыльнулся.

— Ты тоже не любишь меня, да?

— Да.

— Для человека, который не любит меня, ты слишком легко прошелся по мне в своей статье. Все остальные уже до суда растерзали меня.

— Ты отлично знаешь, почему я сделал это. Я бы с удовольствием повесил тебя, как только увидел. В следующий раз я разорву тебя на части. — Он привстал из-за стола и ощерился.

— Сядь и заткнись, — приказал я ему. — Меня уже тошнит от всякого вздора, который я выслушиваю с тех пор, как приехал сюда. Никто не разорвет меня на части, тем более ты. Такер попытался, и Линдс тоже. Добром для них это не кончилось.

Логан начал улыбаться небрежной мерзкой улыбкой, но все же сел. Его пальцы оставили в покое стол. Он положил руки перед собой, и все в его облике ясно говорило, что он готов наброситься на меня, как только выяснит, ради чего затеяна эта встреча.

— Расскажи мне обо мне самом, Логан, — сказал я. — Как будто перед тобой сижу не я, а совсем другой человек. Расскажи о моей работе в банке и о том, как был убит Боб Минноу.

— А что ты мне потом расскажешь, Джони?

— То, чего ты никак не ожидаешь услышать.

Логан собирался еще что-то сказать, но передумал.

Он окинул меня изучающим взглядом и слегка тряхнул головой.

— Это выше моего понимания. Я слышал о некоторых странных вещах раньше, но это превосходит все остальное.

— Не беспокойся, просто рассказывай мне.

Он рассеянно потянулся за сигаретой и сунул ее в рот.

— О’кей. Ты — Джони Макбрайд. Ты родился в Линкастле, ходил здесь в школу и, проучившись два года в колледже, начал работать в банке. Ты ушел в армию, воевал и вернулся домой большим героем. По крайней мере, все твои медали свидетельствовали об этом.

Я прервал его на этом месте.

— Как это понимать?

— Не придуряй. Ведь ты один знаешь ответ. Может, ты и был большим героем за океаном. Если так, то потом что-то вдруг случилось с тобою, что полностью изменило тебя. — Его пальцы вертели сигарету и вдруг сломали ее. — Итак, ты вернулся домой и пошел работать в банк. И ты нашел себе девушку. Не имеет значения, чьей девушкой она была. Ты изображал этакого повидавшего виды и утомленного жизнью парня, и тебе удалось запудрить ей мозги.

— Кому?

Глаза у Логана были блеклые, водянисто-голубые. Они смотрели на меня в упор, затуманенные ядом злобы, которая никогда не умрет.

— Вера Вест. Чудесная, замечательная девушка с волосами цвета только что откачанного меда. Девушка, слишком хорошая для такого, как ты.

Я засмеялся.

— Я взял ее прямо из твоих рук, не так ли?

— Черт бы тебя побрал! — Он чуть не бросился на меня, но я даже не пошевелился. Его зубы сжались в бешеной попытке обуздать разбушевавшиеся чувства, и ему пришлось шипеть, чтобы выговорить:

— Да, Вера ушла к тебе. Она влюбилась в тебя как последняя дура и позволила тебе погубить ее жизнь. Она так безумно любила тебя, что даже после того, как ты, использовав ее, выбросил как грязную тряпку, она не возненавидела тебя. Ради ее любви я пощадил тебя в своей статье. Я не хотел, чтобы она еще больше страдала.

— Я плохой мальчик. Что еще?

— Ты скоро будешь мертвым мальчиком, Джони.

— Что еще? Как я ее использовал?

Он откинулся на спинку.

— Ты знаешь, я понял это раньше копов. Так как Вера являлась секретарем Хэвиса Гардинера, она имела доступ к большинству закрытых документов, к которым тебя, кассира, и близко не подпускали. Ты заставил ее достать нужные тебе банковские книги и аккуратненько подделал счета. Очень жаль, что ты был в отпуске тогда, когда фининспектор раскопал твои махинации. Он быстренько понял что к чему и передал дело Минноу, который стал искать тебя, но так и не нашел, потому что ты нашел его первым. Ты решил, что он единственный виновник твоего провала, и всадил ему пулю в живот.

— А Вера?

— А вот это я хотел услышать от тебя, Джони. Я хочу узнать, почему девушка, такая прекрасная, как Вера, сама пошла к этим кобелям и сошлась с таким поганым мерзавцем, как Ленни Серво. Я хочу знать, почему она превратилась в вечно пьяную шлюху, рядом с которой даже подлец Ленни мог бы сойти за джентльмена.

— Где она сейчас?

— Хотел бы я знать. Она исчезла три года назад. — Губы Логана искривились, из горла вырвался звериный рык. — Вот что ты сделал с ней, ты, вонючий сопливый ублюдок! Вот что наш герой Джони Макбрайд сделал с ней!

Он стал тянуться ко мне через стол. Левая рука по боксерской привычке двигалась впереди правой. Он готов был вцепиться в меня, когда я сказал:

— Джони Макбрайд мертв.

Руки замерли, как будто уперлись в невидимую стену. Он смотрел на меня как на сумасшедшего, изо всех сил стараясь не верить мне. Я сидел перед ним и спокойно покуривал сигарету, как будто не замечая, что этот экс-боксер намеревается убить меня.

Он едва слышно прошептал:

— Что?

— Макбрайд мертв. Он упал с моста в реку, и быстрина погубила его. Удалось найти только обрывки его одежды и несколько кусков мяса, которые при мне были преданы земле две недели назад.

Не говорите человеку, что некто мертв, когда он смотрит на этого «некто», живого и здорового, и разговаривает с ним. Не ввергайте его в этот кошмар и не требуйте, чтобы он мгновенно поверил вам. Нет. Сначала вы должны ходить вокруг да около, потом кормить его с ложечки информацией, на первый взгляд лишенной смысла, а ваше побледневшее и чуточку окаменевшее лицо должно оставаться безжизненным, как гипсовая маска.

Логан слегка расслабился и закачался на стуле.

— Ты врешь!

— Имеется свидетельство о смерти, и если ты хочешь взглянуть на него…

Я сказал это так, что никто не смог бы заподозрить меня во лжи.

— Тогда кто же ты, черт подери?!

— Это я бы и сам не прочь узнать.

— Ты псих. Ты тронутый, ясно как Божий день.

— Нет, я не сумасшедший, Логан. Это может казаться сумасшествием, но это правда. Всего один, телефонный звонок, и ты убедишься в этом сам. В Колорадо есть компания «Дэвидсон Констракшен». Они строят мосты, производят, монтируют и налаживают оборудование для буровых скважин. Позвони им и спроси.

Он прикрыл лицо руками так, что остались видны только глаза.

— Продолжай.

— Ты веришь в сходство?

— Иногда.

— Такое сходство, о котором я говорю, случается раз в тысячу лет. Мы познакомились с Джони два года назад. Когда я сказал, что я не знаю, кто я, это правда только отчасти. Я знаю, что меня зовут Джордж Вильсон, но это все. Я не знаю, откуда я родом и кем я был. У меня не было возможности выяснить, преступник ли я, служил ли я в армии… потому что мои пальцы не оставляют отпечатков. Видишь?

Я показал ему ладони, и он, нахмурившись, кивнул.

— Я слышал об этом.

— Не все, Логан. В автокатастрофе я потерял память.

— Расскажи мне с самого начала.

— А это и есть почти начало, так как до катастрофы я помню только двенадцать часов. — Я вытащил сигарету и закурил. — Два года назад компания «Дэвидсон» отправила по маленьким городкам автобус, чтобы навербовать пару десятков строительных рабочих. Пятнадцать человек подписали контракт, бросили свой нехитрый скарб в балаганчик и хорошенько повеселились напоследок. В одиннадцать вечера в автобус закинули пятнадцать бесчувственных тел и повезли в лагерь. На крутом вираже машина сорвалась с обрыва и превратилась в пылающий костер на дне оврага.

Я очнулся на земле и понял, что легко отделался. Полежав несколько минут, я побрел к тому, что раньше было автобусом. Сейчас это был столб огня, а в нос мне шибануло запахом жарившихся там людей. Жуткое зрелище. Кто-то дико орал, высунув голову. Я увидел человека, зажатого среди искореженного железа. Пламя вот-вот должно было наброситься на него. Мне удалось подползти к нему и освободить из-под обломков. Так я сжег свои пальчики. Чертовы железяки раскалились докрасна.

Не успели мы отбежать и на пятнадцать шагов, как рванули топливные баки. Взрывная волна швырнула нас на землю, разметав по окрестностям оставшихся в автобусе. Я потерял сознание. Когда я пришел в себя, было темно. Тот парень нашел ручей и обмыл меня. Мои ладони представляли из себя два куска сырого кровоточащего мяса. Но не истерзанная плоть напугала меня, а то, что я потерял память. Никогда я не испытывал такого ужаса, как в те мгновения, и, наверное, сошел бы с ума, если бы опять не потерял сознание. Через два дня я очнулся в госпитале. Тому парню удалось остановить проходящую машину и вызвать помощь.

Дальше будет немножко смешно. Когда я очнулся в госпитале, я подумал, что действительно сошел с ума: я лежал на кровати и в то же время видел самого себя, стоящего рядом. Пришлось доктору, двум сестричкам и самому Чарли Дэвидсону убеждать меня, что я здоров. Парень, на которого я смотрел, был как две капли воды похож на меня, и даже если бы мы родились двойняшками, наше сходство не было бы более полным.

О, врачи много рассуждали по этому поводу. Я представлял очень интересный случай в медицинской практике: во-первых, потому что полностью потерял память, и, во-вторых, по причине своей поразительной похожести на другого человека. Его звали Джони Макбрайд. Мое имя было написано изнутри на рубашке. Все мои вещи и документы сгорели в огне, как и у большинства других ехавших в автобусе. Но некоторые сумки огонь пощадил, и среди них оказалась сумка Джони. Он кругом был везучей меня.

Как бы там ни было, после этого мы стали не разлей вода. Все, что мы делали, мы делали вместе. Мы побывали в стольких переделках, что их с лихвой хватило бы на десятерых, и нас стали называть двуликим дьяволом…

Я затянулся сигаретой и не торопился выпускать дым. Я готовился к подобному разговору десятки раз, прокручивая в мозгу свой рассказ, но когда пришлось говорить об этом, я с трудом выдавливал слова.

— Несколько недель назад мы работали на мосту. Я сорвался и повис на страховочном фале. Подо мной в пятидесяти футах ревела река, ветер раскачивал меня, и вместе со мной ерзала на балке веревка, быстро перетираясь. У меня было лишь несколько секунд, положение казалось безнадежным.

Джони не раздумывая поспешил мне на помощь. Но, как видно, на этот раз удача отвернулась от него. Он поскользнулся, потерял равновесие и стал падать. Его страховочный конец не выдержал и лопнул. Мне же все-таки повезло. Меня успели вытащить. Два дня мы искали его тело, потом захоронили то, что нам удалось найти. Насколько мне известно, у него не было семьи. Я взялся разбирать его личные бумаги. Джони никогда не рассказывал о себе, и я понял почему. Я наткнулся на письмо, которое он начал писать. Оно валялось среди прочего старого хлама. Вероятно, он забыл о нем. Из этого письма я узнал, почему он не любил вспоминать прошлое. Я помню каждое слово. Хочешь послушать?

Логан едва заметно кивнул.

— «Они выгнали меня из Линкастла три года назад, они отняли мои деньги, мою честь и мою любовь. Они отобрали у меня все, а она смеялась, когда они делали это. Она смеялась, потом ушла к нему, а этот садист и ублюдок, который работает на него, пытался зарезать меня ножом. Я бежал. Я бежал и бежал, и никогда не останавливался. И бежать мне придется всю жизнь».

— Это все, — сказал я.

— Я не слышал ни одного имени, — заметил Логан.

— Да, никаких имен. Но они мне и не нужны. По ходу дела я выясню их имена. И ты знаешь, что я сделаю, когда доберусь до них?

Он ждал, что я скажу ему об этом. А я хотел, чтобы он сам догадался, и поэтому осклабился, как полный идиот. Он догадался, и догадался правильно.

— Зачем тебе это нужно?

— Зачем? Затем, что Джони Макбрайд был самым лучшим парнем на свете. Он был настоящим другом, и погиб, пытаясь спасти мою жизнь. Клянусь Богом, я намерен вернуть все, что они отобрали у него. Слышишь меня?

— Это серьезный разговор. Но ты многое принимаешь на веру, не требуя никаких доказательств. Практически ничего не зная, ты готов сказать, что он невиновен.

Я встал и сунул сигареты в карман.

— За пару лет можно хорошо узнать человека. Когда ты ешь, спишь, дерешься вместе с ним, ты узнаешь о нем все. Джони никого не убивал.

Мы находились как раз в центре дансинга, когда Логан похлопал меня по плечу. Было что-то подозрительное во всем его облике. Он стоял подавшись вперед, руки, полностью расслабленные, висели вдоль туловища. Вылитый боксер, ожидающий сигнала к началу схватки.

— Ты все красиво расписал, Джони. Теперь я намерен выяснить, много ли в твоем рассказе правды.

Его губы расползлись, обнажая зубы.

— У меня есть отличный способ проверить, Макбрайд ты или нет.

Он провел правый боковой, да такой резкий и мощный, что я едва успел нырнуть под руку, иначе он оторвал бы мне голову. Я ударил его ребром ладони по шее, а потом кулаком в солнечное сплетение. Еще один удар в брюшную полость сломал его пополам, а последний, в голову, швырнул на пол.

Логан лежал, свернувшись калачиком, уставившись в пол остекленевшими глазами, его обед изо всех сил пытался продраться через стиснутые зубы. Я дал ему добрых десять секунд, но он так и не встал. Он глубоко заблуждался, если полагал, что я буду играть роль благородного спортсмена. Я приближался к нему, и он неминуемо проглотил бы свои зубы, но вдруг неожиданно улыбнулся мне.

Да, да, именно улыбнулся. Как будто это было смешно. Его рот был в крови, но у него получилась настоящая улыбка.

— Все в порядке, Вильсон, — сказал он.

Я подал ему руку, помог подняться и поддерживал до тех пор, пока он не смог идти сам.

— Что за фокусы, Логан? С чего это ты размахался кулаками?

Он опять улыбнулся.

— Настоящий Макбрайд не стал бы драться. После возвращения с войны он стал трусом. Он до смерти боялся боли. С тобой все о’кей, Вильсон.

— Макбрайд. Джони Макбрайд, запомни.

— О’кей, Джони.

— И заруби себе на носу, что я не трус, Логан.

— Я это понял. Но кое-кто может думать по-другому.

— Кое-кто будет ужасно удивлен.

— Да, — Логан секунду загадочно смотрел на меня, потом опять улыбнулся.

Глава 5

Я помог Логану сесть в автомобиль, закурил ему сигарету и ждал, когда он будет в состоянии ехать назад в город. Время от времени он встряхивал головой, пытаясь прояснить свои мозги. После падения пиджак разорвался на локтях, но журналист не держал обиды на меня.

Он завел машину и сказал:

— Где это ты научился таким приемчикам?

— Может быть, такая у меня была работа…

— Ты был боксером?

Я нахмурился, потом тряхнул головой.

— Если и был, я не помню этого.

— Ты дерешься как профессионал, приятель. Я, пожалуй, пороюсь кое-где. Посмотрим, что из этого получится. Может быть, у тебя богатая биография.

— Займись этим, дружище. Я пробовал, но никаких результатов.

— А вдруг тебе не понравится то, что я откопаю?

Я выбросил сигарету в окно и смотрел, как она зашипела в луже.

— Может, и не понравится. Но все равно это лучше, чем темнота, — сказал я наконец. — Иногда меня бросает в дрожь. Время от времени я узнаю, что, оказывается, я способен проделывать некоторые штуки… Как это у меня получается? Все мое тело функционирует как хорошо отлаженный механизм — независимо от моего сознания. Я владею револьвером так же хорошо, как ложкой и вилкой. Я знаю, как легче всего убить человека. Однажды я обнаружил, что могу открывать замки куском проволоки. Никто никогда не учил меня обращаться со взрывчаткой и минами, и тем не менее мало кто разбирается в этом лучше меня. Парни смеялись надо мной… говорили, что из меня получился бы хороший «медвежатник». Сначала я смеялся вместе с ними, но потом мне стало не до смеха. Я нашел старый сейф и попытался открыть его. Ты знаешь, сколько мне потребовалось времени? Четыре минуты. Парни застали меня за этим делом, и я показал им, как разнести эту штуковину в клочья маленьким кусочком взрывчатки. Дверь отлетела, как будто ее ветром сдуло.

Я посмотрел на Логана и улыбнулся.

— Покопайся в этом направлении. Посмотрим, что получится. Вдруг меня давно уже разыскивают за ограбление?

— А если так оно и есть?

Я снова протянул ему свои ладони, гладкие, как полированное дерево.

Он пожал плечами.

— Линдс говорит, что они еще пытаются идентифицировать твои кляксы.

— О’кей, пусть себе попотеют. А я посмеюсь.

— Не слишком ли ты самоуверен?

— Нет, не слишком. Ты думаешь, я не пытался выяснить, кто я есть? Черт побери, мы с Джони писали в архивы Сухопутных Сил, Флота, «зеленых беретов», сделали запрос в Бюро ветеранов. Но они ничем не смогли нам помочь. Полдюжины врачей и экспертов бились над моими пальчиками, но не получили никакого результата.

Логан кивнул.

— Я поищу. Если что появится, дам тебе знать.

— Это случится до или после того, как ты сообщишь сведения Линдсу?

— Это будет зависеть от того, что я раскопаю.

Он развернулся и выехал на шоссе. Машин было мало. Я чувствовал, что он хочет что-то спросить и подыскивает слова. Наконец он решился.

— Что ты собираешься делать?

— Найти эту Веру, о которой ты говорил.

Его лицо опять окаменело.

— Почему ее?

— Потому что она ключ к этой загадке, вот почему. Ты же слышал, что написал Джони в своем письме. Они забрали у него все, и она смеялась, когда они делали это, потому что была вместе с ними.

— Нет, к черту! — Он сильно ударил по рулю. — Не вали все на нее. У тебя нет доказательств! Что ты вообще знаешь?

— Ты все еще любишь ее?

— Нет. — Он опять посмотрел на меня, и лицо его сморщилось как будто от боли. — Нет, не люблю. Но я любил, и, может быть, в этом все и дело.

— Ты хорошо знал ее?

— Достаточно хорошо, чтобы утверждать: она не способна на предательство.

— Логан, — спокойно прервал я его, — за эти два года, что я себя помню, я убедился, что ни один мужчина ни черта не знает о женщине, а уж если он влюблен в нее, тут уж вообще и говорить нечего.

Я протянул ему сигарету и дал прикурить.

— Не сохранились ли где-нибудь у вас в газете фотографии места преступления?

Он посмотрел на меня поверх огонька спички.

— Найдем пару-тройку. А зачем?

— Достань мне tax.

Он опять посмотрел на меня, но ничего не сказал, глубоко затянулся и переключил скорость.

Мы подъехали к редакции, и он ушел. Я ждал его в машине. Он вышел минут через десять с коричневым конвертом в руке, сел в машину и протянул мне четыре увеличенные фотографии.

На первой был мертвый Минноу, навалившийся на стол. Струйка крови стекала по его лицу, капли падали на разложенные перед ним документы. В одной руке зажат карандаш, сломанный последней конвульсией агонизирующего тела. Несколько писем сброшены на пол тем же самым последним судорожным движением.

На другом снимке был открытый шкаф с документами, на следующем — пальто и шляпа на вешалке, книжный шкаф с книгами по юриспруденции и зонтик. На последней фотографии я увидел брошенный на пол револьвер.

Фотографии были очень четкими, и многие бумаги на столе мне удалось прочитать. В большинстве своем они касались дел, подготовленных к передаче в суд. Здесь же была копия обвинительного акта и лежали несколько писем. На некоторых конвертах различались марки с печатями, другие, чистые, были, скорее всего, приготовлены для писем, которые предполагал написать сам Минноу. На одном или двух конвертах я заметил какие-то особые отметки, сделанные его рукой, — видимо, чтобы сразу вспомнить, о чем идет речь в письме. И все.

Я убрал фотографии в конверт.

— Ну, что скажешь? — спросил Логан.

— Хороший револьвер, — ответил я.

— Да. Такие любят носить полицейские. Заряжен весь барабан, сделан один выстрел. — Его голос напрягся. — На нем твои отпечатки.

— Не мои.

— Пусть так. Его. Установить это не составило большого труда. В ипотечном банке имелись отпечатки Джони. К тому же они связались с Вашингтоном, и армия подтвердила, что отпечатки принадлежат Макбрайду.

Что-то беспокоило меня в этих фотографиях. Я опять вытащил их, внимательно посмотрел еще раз на каждую и с отвращением засунул обратно.

— Легко ли проникнуть в здание?

— В тот день было особенно легко — два окна остались открытыми. Одно, в холле, выходит на задний двор. А из холла уж прямая дорога в кабинет Минноу.

— Понятно.

Я протянул ему конверт и затянулся сигаретой.

Я не мог отделаться от ощущения, что мои глаза уже видели след, но мой нюх оказался недостаточно тонким, чтобы взять его.

— Над чем работал Минноу в ту ночь? — спросил я, чтобы не молчать.

— В то время он занимался сбором доказательств по обвинению Серво. Ои хотел упрятать его за решетку.

— Разве здесь один такой Серво?

— Вообще-то их много, но такой — действительно один. Это парень с мозгами, он наглый и безжалостный. Словом, скотина в котелке и белых перчатках. Он хозяин в нашем городе. Ты скоро убедишься в этом. Никто в городском совете даже в сортир не смеет сходить без его разрешения.

— Райская жизнь.

— Для Серво. Но однажды она станет для него адом.

Логан, похоже, был оптимистом. В отличие от меня.

— Спасибо за снимки. Ты мне здорово помог.

Он сощурился.

— Не за что. Я все еще жду, что кто-нибудь взорвет бомбу, которую не удалось взорвать Минноу. И более того. Я все еще надеюсь, что, может быть…

— Вера?

— Да, я бы взял ее, и мне наплевать, с кем она была.

— Наверное, ты хочешь сказать, если докажут, что она не была убийцей или сообщницей, — усмехнулся я.

Логан грязно выругался. Я вполне понимал его состояние.

— Да, еще о Вере. Они с Джони вместе работали в банке, пока их штучки не выплыли наружу. Сколько после этого она там оставалась?

— Недолго. Она ушла в отпуск. Как раз когда началась проверка бухгалтерских книг. С тех пор я больше не видел Веру. Она не вернулась в банк, стала шляться по игорным домам. Серво подобрал ее, и она неотлучно находилась при нем, пока в один прекрасный день не исчезла без следа.

— Так уж и без следа?

— Никаких зацепок, — глухо проговорил он.

— Мне бы ее фото, Логан. У тебя есть?

Он вытащил бумажник, порылся в нем и протянул небольшую карточку С фотографии на меня смотрела красивая блондинка. Волосы ее цвета только что сбитого масла, казалось, стекали по плечам. От ее облика веяло весенней свежестью. У нее был слегка вздернутый носик, а полные мягкие губы готовы были смеяться в любую минуту. Глаза… сейчас они были теплыми и ласковыми, но я не сомневался, что они могут быть холодны как сталь.

— Ну, как?

— Очень хороша.

— Да. Можешь оставить этот снимок у себя.

— Спасибо. — Я убрал фото в карман.

— Ты все еще не рассказал, что собираешься делать, — сказал он и резко набрал скорость.

Я смотрел в окно на мелькающие дома.

— Послушай, Логан, Джони бежал из города, потому что оказался вовлечен в какую-то крупную аферу. Двести тысяч — большие деньги. Но я не думаю, что Джони взял их.

— Его подставили?

— Скорее всего. Вера, похоже, тоже замешана в этом, но я получу ответ, лишь когда найду ее.

Впереди зажегся красный свет, и Логан затормозил. Когда машина остановилась, он многозначительно посмотрел на меня.

— Я на все сто уверен, что ты не Макбрайд, но когда ты начинаешь рассказывать о своих необычайных талантах, я начинаю кое о чем задумываться.

Я мгновенно понял, куда он клонит.

— Ты хочешь сказать, что я могу вдруг проявить еще и бухгалтерские способности?

— Да.

— Приятель, я даже не могу сосчитать всех баб в моей жизни. Будь я кассиром, я бы пустил по ветру любой банк. А вот Джони любил играть с числами.

Свет сменился, и мы поехали дальше. На окраине города Логан показал мне развлекательные заведения, пользующиеся самым большим успехом. Во многих из них игра только-только начиналась, но через час они будут забиты под крышу. Чуть ли не половина машин на стоянках имели номера других городов и даже других штатов. Линкастл притягивал к себе туристов.

Почти во всех заведениях я заметил маленькие синие знаки на окнах и спросил о них Логана.

— Члены «Бизнес-Группы», — объяснил он. — А «Бизнес-Группа»— детище Серво.

— Что случается, если ты не принадлежишь к ней?

— Ничего страшного. Почти каждое десятое заведение независимо. Дела, правда, у них идут не блестяще, но никакого насилия. Зато если ты член «Группы», и у тебя проблемы с законом, то найдется достаточно денег, чтобы нанять лучших адвокатов. Кроме того, если ты не принадлежишь к «Группе», ты не можешь рассчитывать на богатый ассортимент спиртного в своем баре, и клиенты останутся недовольны.

— А что же наши добропорядочные граждане?

Логан невесело фыркнул.

— Раздавались раньше голоса, что пора, мол, положить конец этому безобразию. Да и сейчас нашлось бы кому сказать, если бы наши безмозглые избиратели выкинули из городского совета торгашей от политики. Но, с другой стороны, их можно понять. В городе сейчас много шальных денег, так что лучше жить припеваючи и ладить с людьми, которые всем этим заправляют.

— А сам-то ты что думаешь по этому поводу, Логан?

Он зло усмехнулся.

— Я вынужден жить по законам, установленным кучкой ублюдков. Они снимают сливки, объедки швыряют избирателям, которые голосуют за них.

— Кто управляет городом сейчас?

— Похоть.

— А серьезно?

— А черт его знает.

— Тебе же все должно быть известно, ты газетчик.

— Да, мне полагается знать многое. Запомни, парень, кто бы ни дергал за веревочки, он делает это под самым надежным прикрытием. Ты даже не можешь себе представить, сколько в этом городе денег, но они не занесены ни в одну бухгалтерскую книгу. Приезжали к нам парни из ФБР и из федерального финансового управления. Потыкались туда-сюда и бессильно развели руками. Они пытались раскачать мэра и городской совет, но никто ничего не знает.

Логан опять резко затормозил перед светофором и искоса посмотрел на меня.

— А собственно, к чему ты клонишь?

— Да так, просто интересно… Высади меня на углу.

Он подрулил к бордюру и остановился. Я вылез из машины и захлопнул дверцу.

— Если ты проживешь достаточно долго, чтобы что-то выяснить, то можешь найти меня в редакции, — сказал он на прощанье.

— О’кей.

— А я пока подумаю над тем, что ты мне рассказал.

— Другого я и не ожидал.

— Где мне искать тебя?

Я засмеялся.

— Не ищи меня, приятель. Я сам объявлюсь. Если буду жив.

Я проводил его машину взглядом, потом зашел в казино и заказал пива. Заведение называлось «Маленькая Богемия». На стекле красовался синий знак. Вдоль стен стояли игровые автоматы, и ни один из них не голодал. Денежный водопад, низвергавшийся в их чрева, нельзя было сравнить с теми жалкими слюнями, которые они пускали время от времени. Гремел проигрыватель-автомат, и в его реве тонул звон пожираемых этими бандитами монет. В глубине зала стояли рулетка и два карточных стола. В центре сверкал хромом и пластиком овальный бар.

Я бросил на стойку двадцать пять центов за пиво.

Вывеска добросовестно извещала, что лица, не достигшие совершеннолетия, не обслуживаются. Но если бы я получил доллар за каждую раскрашенную красотку, которой не исполнилось восемнадцати, мне, наверное, не надо было бы работать всю оставшуюся жизнь. Все они тянули какую-то дешевую бурду и стреляли глазами, выискивая лохов, которые угостили бы их чем-нибудь покрепче.

Я допил пиво и перебрался в другое заведение — без синего знака на окне. Пиво было дешевле, но в зале я не увидел ни единого посетителя. Бармен кормил мелочью допотопный игральный автомат и не сразу заметил меня.

— Где это ты его раскопал? — спросил я.

— А, валялся у босса в подвале. Что вам?

— Пива. А… где люди?

— Вы недавно у нас?

— Да.

— О, они приходят позже. Сначала они гоняются за счастьем, и только потом, выжатые, приходят сюда.

— Поставили бы и у себя несколько игровых автоматов.

— Попробуй скажи об этом боссу. Он у нас пуританин. Один из немногих оставшихся упрямцев, борющихся за чистоту нравов.

— Он не хочет играть по правилам Серво?

— Я думал, вы действительно недавно у нас. — Бармен казался искренне удивленным.

— Имеющий уши да услышит, особенно в этом городе.

— О, да. Еще пива?

— Наливай.

Он подал мне пиво, выпил и сам со мной стаканчик. Потом я спросил:

— Слушай, может, ты сможешь помочь мне. Я ищу девушку. Ее зовут Вера Вест. Она моя родственница. Видишь ли, около пяти лет назад она попала в затруднительное положение. Она работала в банке. Ну, ты помнишь эти историю. Потом пошла по рукам и в конце концов спуталась с Серво.

Бармен выписывал стаканом круги по стойке бара.

— У Серво было много женщин.

— Вера блондинка, настоящая медовая блондинка.

— Хорошо сложена?

Я не мог с уверенностью сказать, но кивнул, предположив, что для такого ангельского личика создатель не мог не подобрать божественное тело.

— Была у него одна красотка, давным-давно. Сногсшибательная баба. Блондинка.

— Помнишь ее имя?

Круги, которые он вырисовывал стаканом, стали больше.

— Приятель, если и помню, то не уверен, что должен назвать его тебе. Я человек семейный, работаю здесь, а остальное меня не касается.

Я попытался разыграть удивление.

— Боишься Серво?

— Не его лично… он слишком большая фигура, чтобы самому мараться кровью. Хватит вопросов.

— Конечно, конечно, — согласился я. — Но, ты знаешь, я бы очень хотел найти ее.

Он говорил больше открытой двери, чем мне.

— Бабы Серво обычно кончают на самом дне. Поищи в районе красных фонарей.

Я проглотил пиво и подвинул ему сдачу.

— Я так и сделаю, спасибо.

Он сгреб мелочь и кивнул. Когда я открывал дверь, он уже скармливал ее реликтовому игральному автомату.

По-прежнему было жарко как у черта в топке. Небо затянуло серой дымкой. На востоке собиралась гроза. Это, казалось, никого не беспокоило на улице. Ведь ненастье можно переждать в любом из этих заведений с синими знаками на окнах.

Я гулял целый час, приглядываясь, чем живет город. Я понял, что Линкастл — уникальное место. Что его делало таким? Многое.

Я видел копов, которые выписывали штраф за стоянку сверх оплаченного времени, а мимо них с места аварии удирала машина с иногородними номерами.

В кондитерской, куда я зашел купить газету, спортивного вида человек запихивал в кейс пачки денег; через минуту он передал деньги другому, ждавшему его в машине.

На улицах то и дело попадались фланирующие красотки. Даже самый неискушенный мужчина понимал, что все их прелести сдаются напрокат.

Около одного из баров владелец заведения помогал полицейским аккуратно усаживать в патрульный автомобиль состоятельного, судя по виду, клиента и приказывал отвезти его на вокзал и проводить до купе.

Все мальчишки — чистильщики ботинок брали за работу не меньше полудоллара, да еще и были недовольны, если не получали кроме этого на чай.

О, Линкастл — очень интересный город. Очень.

Потом я увидел Линдса. Он пил «коку» за прилавком недавно перестроенного старого универсама. Наверху сияла неоновая вывеска «Филберт», а надписи на стеклах свидетельствовали о том, что здесь продается все: продукты и лекарства, соки и воды, пиво и вина, скобяные товары и краски, товары для дома и множительная техника, фото- и канцелярские товары.

Я зашел и сел рядом с ним.

— Привет, приятель, — небрежно бросил я ему. Он даже не взглянул на меня, только лицо его надулось и побагровело. Я вежливо поинтересовался:

— Кошка откусила тебе язык?

Он медленно повернулся.

— Джони, ты нахал, и это не доведет тебя до добра.

— Я уже слышал это.

— Я повторяю…

— Тогда обзаведись копами получше нынешних. Эта еловая шишка, которой ты утром устроил разнос, просто действует мне на нервы.

— Кажется, ты слишком много знаешь о копах.

Я заказал себе «коку» и сэндвич.

— Да, знаю… о таких, как твои ребята, почти все. А ты сам-то знаешь?

— Знаю, — глухо прорычал он.

— Тогда пусть они не висят у меня на хвосте. Когда ты прижмешь меня, можешь делать что захочешь, но до тех пор убери своих топтунов.

— Ты ублюдок, — почти прошептал он.

Я откусил сэндвич и усмехнулся.

— Знаешь, это просто удивительно, Линдс. Почему ты не спросишь прямо: «Джони, это ты пришил моего приятеля?»

Он побагровел еще больше и процедил сквозь зубы:

— Мне этого не требуется!

— Тогда можешь не спрашивать, но на всякий случай, если тебе хоть капельку интересно, я отвечу: «Нет». Запомнил, Линдс? «Нет»!

Он оскалил зубы, а глаза так сузились, что зрачков вообще не стало видно. Я жевал сэндвич и запивал «кокой».

Покончив с едой, я бросил на прилавок четверть доллара и взял сигарету из пачки Линдса.

— Когда-нибудь… если надумаешь, посади меня на детектор лжи. Я заранее согласен.

Он взъерошил рукой волосы, и его глаза открылись так широко, что я смог увидеть, какого они цвета. Оказалось, голубые. Мышцы его лица расслабились, и багровость постепенно исчезла. Видать, до него доходило, но как до жирафа. Я не стал мешать его умственному процессу, пусть покумекает, и вышел на улицу.

«Национальный банк Линкастла» располагался в большом белом здании, которое занимало половину квартала в самом сердце города. Я вошел туда за несколько минут до закрытия, когда операционный зал почти опустел. Не прошло и двух секунд, как меня оглушила внезапно наступившая тишина, которая обрушивается на человека, когда аппараты перестают трещать.

За столом, покрытым стеклом, стоял охранник и пытался решить дилемму: вытащить ли ему револьвер или поздороваться. Я улыбнулся ему как родному и первым сказал: «Привет». Он опустил руку, с трудом сглотнул и неуверенно спросил, как будто собирался ступить на тонкий лед.

— Джони?

— Он самый, папаша.

Он опять сглотнул, глаза его метнулись по сторонам, судорожно ища у кого-нибудь подсказки.

— Где мистер Гардинер, папаша?

— В… своем кабинете.

— Будь добр, доложи ему, что я здесь.

Ему страшно не хотелось делать это, но он все-таки снял трубку. Впрочем, босса ему тревожить не пришлось. Дверь в дальнем конце зала распахнулась — человек, стоявший там, очевидно, и был сам президент. Пока я шел ему навстречу по мраморному полу, бронзовые двери сзади меня со стуком захлопнулись за последним клиентом.

— Здравствуйте, мистер Гардинер.

Самое неподдельное удивление отразилось на его лице. Хэвис Гардинер был одним из тех высоких худощавых мужчин с седеющими волосами, каких вы видите на рекламных афишах, только сейчас он был похож на мальчика, впервые увидевшего цирк. Он стоял и буквально рта раскрыть не мог, так подействовало на него мое появление.

Я спокойно сказал:

— Я хочу поговорить с вами.

— Какая наглость! — Удивление быстро сменилось гневом.

— Да, этим меня Бог не обидел. Ну, так как же насчет разговора с глазу на глаз? Не беспокойтесь — полиции известно, что я в городе. Ну, решайте. У меня не слишком много времени.

Его губы сжались, и он процедил:

— У меня заседание совета директоров.

Я усмехнулся — так, как я умею.

— Но его можно отложить, — поспешно добавил он.

Я прошел в дверь, она закрылась, щелкнув замком.

Гардинер набрал номер и коротко отменил совещание, сел в кресло и опять уставился на меня. Кабинет президента был самым обыкновенным: немного хлама, плюша, красного дерева со всем полагающимся президентскому офису гарниром. Гардинер не предложил мне сесть, но я и не нуждался в его приглашении. Пока хозяином положения был я, нужно было сохранить это преимущество. Хэвис Гардинер был так неестественно спокоен, что я опасался, как бы его не хватил удар.

— Я ищу Веру Вест, мистер Гардинер. Знаете что-нибудь о ней?

Вместо того чтобы ответить на мой вопрос, он снял трубку и позвонил в полицию. Он сказал им, что я у него, и попросил объяснить, что происходит.

Они объяснили.

Лицо Гардинера сморщилось, и он медленно положил трубку.

— Так, значит, ты думаешь, что теперь до тебя не добраться! — неожиданно рявкнул он.

— Совершенно верно. Теперь давайте вернемся к Вере Вест.

Гардинер пялился на меня целую минуту, обшаривая глазами с головы до кончиков ботинок.

— Я действительно не знаю, где она, Макбрайд. — Он сказал это довольно спокойно, но затем вдруг изменил тон и спросил тихо и вкрадчиво. — Знаешь, что бы я сделал на твоем месте?

— Да, перерезал бы себе глотку. Заткнись и слушай. Ты можешь верить или не верить тому, что я скажу, но тебе же будет лучше, если поверишь. Я никогда не украл ни одного цента из этого банка. Да, я удрал, но это уже мое дело.

Нет, мистер Гардинер не любил Джони, это ясно читалось на его лице. А теперь, пожалуй, и боялся. Гардинер навалился на стол и спросил:

— Да что ты говоришь, Макбрайд?

В голосе звучала неприкрытая издевка.

— То, что мне ловко подстроили ловушку. Разве не ясно?

— Нет.

— Позвольте мне спросить, почему я был обвинен в хищении этих двухсот тысяч?

Гардинер не мог решить, удивиться ему или рассердиться. Он посмотрел на свои ладони, потом на меня.

— Знаешь ли, Макбрайд, если полиция имеет что-то против тебя, я даже не буду обсуждать этот вопрос. Твое добровольное возвращение, хоть и без папиллярных линий на пальцах, кое-что меняет.

— Да ведь меня даже никто не выслушал тогда.

— А тебе есть что рассказать, Макбрайд?

— Сначала расскажите вы. Как это случилось?

Он театрально развел руками.

— Я… я даже не знаю, что теперь и думать, Макбрайд. Только мисс Вест имела доступ к этим книгам. Но она никогда не брала их раньше. Как-то я заметил ее с ними и удивился. Я спросил, зачем она взяла их из сейфа. Она сказала, что ты попросил ее об этом. Из любопытства я просмотрел их и нашел свидетельства хищения.

— Сколько не хватало?

Он скривил губы, показывая, что уж это-то я должен знать.

— Ровно двести тысяч. На счету оставалось только восемьдесят четыре доллара.

— Странная сумма.

— Окружной прокурор тоже так подумал.

— Дальше.

— Когда я отпустил тебя и мисс Вест в отпуск, я связался с окружным прокурором, который в свою очередь обратился к фининспектору штата. Тот нашел недостачу, и следы вели прямо к тебе.

— Какой молодец, — не удержался я.

— Макбрайд… почему ты убежал?

Хотел бы я знать. Если бы я мог сказать почему, я бы не тыкался сейчас в стенку как слепой кутенок. Я равнодушно пожал плечами.

— Нервы, вот и все. Струсил и удрал. Но я вернулся, и это — главное.

— Ты вернулся… чтобы отмыться?

— А то как же?

Он откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди.

— Это невероятно, просто невероятно. Я… не знаю, верить или нет.

— Это ваше дело.

— Если… Предположим, ты говоришь правду. Но я, конечно, хочу, чтобы ты доказал свою невиновность. До сегодняшней встречи все было ясно для меня в этом деле.

Он улыбнулся, как улыбаются старики, которых уже нельзя ничем удивить или рассмешить.

— Но если я делаю ошибки, я всегда благодарен, когда меня вовремя поправляют. Макбрайд, я приберегу свое мнение до тех пор, пока это дело не разрешится тем или иным образом. Однако я буду использовать все имеющиеся в моем распоряжении средства, чтобы докопаться до истины. Все, что мы сейчас имеем, указывает на твою вину. Можешь ты сказать мне, с чего начать?

— Найдите Веру Вест, — посоветовал я, — она должна знать правду.

— Тебе известно, что с ней случилось?

— Слышал кое-что. Путалась с Серво, потом исчезла.

— Значит, ты знаешь столько же, сколько и я.

— Вы будете искать ее?

— Безусловно. По крайней мере, страховая компания начнет ее розыски немедленно.

— Когда она ушла отсюда, не оставила ли она чего-нибудь после себя? Письма, бумаги и так далее?

— Нет, ничего. И она никогда не писала нам с тех пор. Может быть, она где-то и работает, но она не обращалась к нам за рекомендациями.

Я кивнул и как будто украдкой окинул взглядом комнату, улыбаясь, словно расчувствовавшись оттого, что переступил порог родного дома. Я сказал:

— Вы знаете, я скучаю по своему рабочему месту. Может быть, вы позволите мне заглянуть в мое старое стойло.

Он нахмурился и ответил:

— Я не вижу…

— Знаете, как это бывает, все-таки пять лет. Воспоминания вдруг разбередили мне душу.

Ему явно не понравилась моя идея. Это было не принято. Но он решил, что этот каприз он может мне позволить, и встал. Если бы все это не было для него так неожиданно, он, вероятно, попытался бы вывести меня из кабинета за ухо.

Я прошел за ним по коридору, через две обитые железом двери, в небольшую комнатку, которая ничем не отличалась от любой каморки кассира в любом банке любого города в мире. В закутке, сгорбившись на стуле, сидел человек. Он кинул на нас быстрый взгляд и опять принялся за работу. Повсюду лежали пачки денег и счетов. Три раскрытых гроссбуха лежали на соседнем столе.

Я увидел кнопки сигнализации — под его ногой и на уровне колена. На полке, под крышкой стола, — револьвер. Кассир вдруг уронил монетку. Он поспешно слез со стула и ползал на коленях, пока не нашел ее. Я догадался, что мы заставили его занервничать.

Я улыбнулся, вышел из клетушки и закрыл дверь. Гардинер сказал:

— Не понимаю.

— Я, знаете ли, очень сентиментален, мистер Гардинер, — пробормотал я в ответ.

Сантименты, мать их… Мне было жалко Джони. Даже если он и сцапал эти деньги, я не винил его. Бежать, бежать из этой клетки. Теперь мне легко понять, почему он смылся. Ты грязен, тебя мочит дождь, тебе приходится выслушивать брань начальства и работать до изнеможения, но, по крайней мере, ты свободен. Вокруг тебя вольный воздух.

Гардинер проводил меня до входной двери. Когда мы шли по залу, звери в клетках прекращали болтать и пытались делать вид, что работают. Охранник открыл входную дверь и придерживал ее.

— Ты будешь где-то поблизости, конечно? — Гардинер попытался придать своему голосу равнодушие, но у него не очень-то получилось.

Мое лицо треснуло пополам. Это я так улыбнулся, чтобы дать ему понять, что кое-кто умрет, прежде чем я покину город.

— Да, я буду в городе.

На табличке было написано «Линкастл Бизнес-Группа». Она была сделана из бронзы, вставлена в рамку из красного дерева и вмурована в каменную стену. Дверь не успевала закрываться, настолько люди нуждались в этом здании. Офис босса размещался на втором этаже.

Охранник в синей униформе изобразил на своем лице что, что, наверное, должно было считаться вежливой улыбкой, и показал на стулья вдоль стены. Дюжина мужчин и пожилая женщина притулились на них, ожидая своей очереди. Многие барабанили пальцами по кейсам и бросали беспокойные взгляды на часы над столом секретарши.

Я же с вожделением посмотрел на девушку.

Тут было на чем остановиться глазу. Верхнюю часть платья, похоже, попросту забыли пришить. Оно начиналось почти в том месте, где гречанки подвязывали свои туники — я понятно объясняю? — и крепко, будто двумя жадными руками, вытянувшимися из-за спины, сжимало каждую половинку пышной груди. Девушка сидела, отодвинувшись от стола, и ничто не мешало желающим разглядывать ее ножки. Черное маленькое платье. Оно должно было быть обязательно черным, чтобы подчеркнуть платиновость ее волос, и непременно из джерси, чтобы плотно обтягивать ее фигуру. Она так закинула ногу на ногу, что у впечатлительных мужчин сразу стало бы мокро в трусах, когда она попытается встать.

Я подошел к столу и сказал:

— Вам следует подвести часы.

Она подняла лицо от карточек, которые заполняла, — все еще напряженное от не слишком успешных попыток вспомнить алфавит.

— Простите?

— Никто не смотрит на вас.

— На меня?

— Ваша грудь, ваши ноги. О! Самые длинные, самые прекрасные ноги в городе. Но никто не смотрит. Они все зыркают на часы, плебеи.

Ее взгляд сначала скользнул по стене к часам, потом метнулся за запястье.

— Часы идут правильно, — растерянно сказала она.

— Неважно, я пошутил. Мне необходимо немедленно видеть Ленни. — Я вздохнул про себя, пожалев, что такое тело вынуждено мириться с таким мозгом.

— О, извините, но вам придется подождать. Вы… сказали Ленни? — С опозданием она заметила мою фамильярность по отношению к ее шефу, — что ж, неудивительно.

— Совершенно верно.

— Вы его друг?

— Не исключено.

Она опять нахмурилась, пытаясь сформулировать следующий вопрос.

— Если вы по делу, тогда…

— Не по делу, красавица.

— О, значит вы друг. Хорошо, я доложу ему, что вы здесь. Ваше имя?

Я назвался. Она сняла трубку, подождала, когда ей ответят, потом сказала кому-то, что мистер Макбрайд ожидает в приемной. Шум голосов за моей спиной стих. Все ждали, как отбреют выскочку. Их постигло разочарование. Блондинка торжественно кивнула телефону и положила трубку.

— Мистер Серво будет рад вас видеть. Сию минуту.

— О, нет, я остаюсь здесь и буду смотреть на вас.

— Но мистер Серво сказал…

— Я знаю. Он хотел бы видеть меня.

Она нахмурилась, потом лицо ее вспыхнуло. До нее наконец дошло. Да, тяжелый случай.

Я вошел в маленький тамбур и увидел еще одну дверь, на которой было написано «Вход запрещен». Я толкнул ее и очутился в следующей приемной. Здесь тоже был секретарь — на этот раз огромный детина, привалившийся вместе со стулом к стене, так что тот стоял только на задних ножках. Во рту охранника торчал окурок потухшей сигары, большие пальцы он засунул под мышки, из кармана высовывалась дубинка. Он процедил:

— Входи, — и указал на последнюю дверь.

Я вошел.

Кабинет был добрых тридцать шагов в длину, с окнами по левой и правой стене. Тот кто обставлял его, наверно, получил чек, в котором была только подпись хозяина, чтобы стоимость вещей не связывала его фантазии. Почти в самом центре стоял массивный, почти во всю длину зала, стол красного дерева, в конце его восседал сам король. Без туфты, самый настоящий. Наши дни переодели королей в шикарные костюмы и чисто выбрили. Сегодня это приятные мужчины с начинающими серебриться волосами на висках. И непременно рядом с ними в кожаных креслах сидит парочка парней, чтобы исключить всякую возможность малейших недоразумений.

Ленни Серво смотрел на меня, пытаясь сохранить бесстрастное лицо. Я сказал:

— Привет, сосунок, — и усмехнулся, увидев, как сжались его губы, а на крыльях носа выступили белые полоски.

Телохранитель, похожий на ласку, казалось, не мог поверить своим глазам. Он медленно встал, аккуратно расправил складки на зеленом габардиновом костюме и опустил руки по швам. Пальцы у него дрожали, вместо глаз чернели узкие щели. Он процедил, почти не разжимая тонких губ:

— Ты, сукин сын, ты…

Его коллега просто сидел и смотрел, пытаясь понять, что происходит. Таким образом, мы оказались один на один.

— Сядь, Эдди. Мистер Макбрайд пришел навестить меня.

Голос у Ленни оказался низким, насыщенным, прямо-таки бархатным. Но меня не проведешь, приятель.

В наэлектризованной атмосфере кабинета я просто кожей чувствовал изливающуюся на меня ненависть. Или это был страх? Ленни весь напрягся, как звенящий лук, хотя старался не показывать этого. Они смотрели на меня как на урода. Я сунул в рот сигарету, прикурил, давая им возможность наглядеться, и когда счел, что прошло достаточно времени, выдвинул ногой кресло, присел на подлокотник и выпустил плотную струю дыма прямо в лицо Серво, не переставая улыбаться.

Человек в зеленом костюме, которого называли Эдди, опять выругался.

Я сказал:

— Я вернулся, приятель. Ты знаешь, зачем я вернулся?

Маленький мускул дернулся у Серво на щеке, почти под самым глазом, и заставил растянуться в улыбке губы.

— Надеюсь, ты сообщишь это нам. — Он посмотрел поочередно на обоих телохранителей, приглашая их тоже повеселиться над хохмой, которую я им выдам.

Я тоже улыбнулся.

— Ты, слякоть! Удивляюсь, что она нашла в тебе.

Серво даже не покраснел. Просто глядел на меня.

Он остался равнодушным, а вот у Эдди, видимо, сдали нервишки. Так оскорблять короля! Он хотел броситься на меня, но Ленни остановил его, выставив ногу. У Эдди от бешенства глаза повылезали из орбит, так что, казалось, само лицо его провалилось в череп. Он судорожно заглатывал воздух маленькими порциями, как рыба, выброшенная на берег.

— Дай мне добраться до него, черт возьми! Позволь мне сделать то, что я обещал сделать с ним!

Ленни легонько отпихнул его ногой.

— Всему свое время, Эдди. И мистер Макбрайд понимает это, не так ли, мистер Макбрайд? Пусть он покуражится пока, Эдди. Позволь ему это удовольствие.

Я затянулся еще раз сигаретой и посмотрел сверху вниз на крысообразного прощелыгу. Просто чтобы потешить себя, я встал, схватил его за руки и ударил головой ему в лоб. В черепе загудело, но зато этот придурок Эдди рухнул как подкошенный.

Никто не проронил ни слова. Минуту было тихо, как в гробнице, когда же Серво опять повернулся ко мне, его лицо было отвратительно бледным.

— Борзой? — только и мог сказать Серво.

— Угу.

— По-моему, у тебя слишком короткая память.

— Угу.

Он вышел из-за стола и молча глядел на меня, пока к нему окончательно не вернулся дар речи.

— Тебе лучше было не возвращаться, Макбрайд.

Я решил играть до конца. Это была игра вслепую: я не знал ни правил, ни соперников, ни счета, но в одном я был уверен: скучать не придется.

— Я хочу Веру, Пенни. Если ты догадываешься, где она, тебе лучше сразу сказать мне об этом. Ты знаешь, что случится, если ты будешь упрямиться?

Ленни с интересом смотрел на меня. Никто с ним, с королем, не разговаривал подобным образом. Зато телохранитель со шрамом на лице, кажется, понял меня. У него отвисла челюсть, и он смотрел на нас как фермерский мальчишка, впервые очутившийся на эстрадном представлении. Серво был близко от меня и жарко дышал мне в лицо. А я этого не выношу.

— Макбрайд… — начал он.

И тут я ударил его. Он поперхнулся и отлетел на угол стола, повис на нем и медленно сполз на пол. Я бросил окурок на столешницу и вышел.

Детина в приемной по-прежнему сидел откинувшись на стуле и жевал сигару. Он улыбался, пока не увидел меня. Наверное, он думал, что это меня Ленни гонял по углам.

— Жаль, что тебя там не было, — сказал я ему. — Было весело.

Пока он раздумывал над моими словами, я открыл дверь и вышел в первую приемную. Скамьи пустовали, блондинка закутывала свои голые плечи в болеро, которое возвращало благопристойность ее наряду. Увидев меня, она улыбнулась.

— Закончили?

— На сегодня да. Ты идешь домой?

Она посмотрела на часы. Они показывали ровно пять.

— Да.

— Чудесно. Я тебя провожу.

— Но я должна доложить мистеру Серво…

— Ему не до тебя, моя сладкая.

— О, вы не правы. Я всегда…

— Мистер Серво болен, — мягко сказал я.

— Болен?

— Страшно…

— Что с ним случилось?

— Его избили. Идем?

Ее глаза немного затуманились, но она ничего не сказала, когда я взял ее под руку и повел на улицу.

Спускаясь по лестнице, она торжественно изрекла:

— У вас будут крупные неприятности, мистер Макбрайд. Вы понимаете это?

— Да, — ответил я, — догадываюсь.

На другой стороне улицы, прямо напротив здания, находился бар, и мне не пришлось долго уговаривать ее зайти и опрокинуть по маленькой. Мы сели так, чтобы мне была видна улица. Девушку звали Кэрол Шей, ей было 26 лет, у нее имелась квартира где-то на окраине, она страстно желала сниматься в кино и обожала смешанные «манхэттены», которые глотала один за другим.

После полудюжины коктейлей она развеселилась и потянула меня за рукав. Я повернулся.

— Ты не разговариваешь со мной, мистер Макбрайд.

Я смотрел на дорогу, боясь пропустить выходящего Ленни и компанию. Это было бы чудесное зрелище.

Она опять хихикнула и отхлебнула «манхэттен».

— О, забудь о них. Они выйдут через черный ход.

Я навострил уши.

— Почему?

— Там у них машина. Все его ближайшие друзья пользуются черным ходом.

— Тогда для чего он держит тебя?

Она прыснула в стакан и провела ногтями по тыльной стороне моей ладони.

— Он любит глядеть на меня. Кроме того, я немая.

Она подняла на меня глаза и рассмеялась мне в лицо.

— Я действительно немая, — повторила она.

Я тоже улыбнулся. За сто баксов в неделю она могла быть немой и слепой, а за двести ее можно было бы уговорить и прихрамывать в рабочее время.

— Это ты избил Ленни?

— Угу. Коротышку тоже. Того, который Эдди.

— Ну, ты даешь!

Ее идеальные брови — длинные правильные дуги — поползли вверх.

— Самого Эдди Пэкмена! Он даже хуже чем Ленни, — закончила она слабым голосом.

— Чудесно. Значит, будет еще веселее, когда мы встретимся опять.

— Ты сумасшедший.

— Нет, просто бешеный. Сколько Ленни находился в своем офисе сегодня?

— Весь день.

— Точно?

— Конечно. Они все были в офисе с девяти утра. Им даже ленч приносили туда. А почему ты спрашиваешь?

— Так, ничего особенного. Кто-то пытался шлепнуть меня сегодня утром, и я подумал, а что если это наш друг?

Она еще раз окинула меня недоверчивым взглядом и отвернулась к бару.

— Он мог бы выйти черным ходом, — подсказал я.

— Нет, он никуда не отлучался. Мне пришлось довольно часто звонить ему.

Я протянул руку и приподнял ее подбородок.

— Не слишком уж часто, правда, детка? Держу пари, по крайней мере, час его никто не беспокоил. Верно?

— Я… я не знаю. В самом деле, не знаю.

— Ладно, — сказал я, — у меня достаточно оснований подозревать твоего шефа, а это уже серьезная причина, чтобы разорвать его на части.

— Я хочу выпить, — сказала Кэрол. — Надеюсь, что никто не видит, как я болтаю здесь с тобой.

Я заказал выпить ей и себе.

— Ты ведь знаешь, что тут к чему. — Сейчас важно было сделать вид, что мне известно больше, чем ей. Я увидел, как побелели ее пальцы, держащие стакан.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты понимаешь, о чем я говорю. Из этого офиса тянутся нити ко всему, что происходит в городе.

Я долго ждал, прежде чем она кивнула.

— Например…

Ее улыбка на этот раз не была столь ослепительно яркой. Она мне показалась даже печальной и немножко потерянной.

— Слушай, парень, я красивая, но немая. Если ты хочешь играть в эти игры с мистером Серво или Эдди Пэкменом, — на здоровье, но меня оставь в покое. Я совсем ничего не знаю и рада этому. — Немного помолчав, она продолжила — Когда-то я вбила себе в голову, что есть мужики, за которыми я пошла бы куда угодно…

Она откровенно посмотрела на меня. Ну что ж, не пропадать же добру, и я сказал:

— Так, значит, я как раз…

— Ты прелесть.

— Скажи еще раз.

Она уперлась подбородком в подставленную ладонь и сонно смотрела на меня.

— Я люблю больших мужчин, которым не нужно подкладывать вату в костюмы. Я люблю тех, кто может взобраться на самую вершину и не уступит ее даже черту.

Трудно было поверить, что эта девушка несколько минут назад называла себя немой.

— Я люблю волевые лица и короткие стрижки. С человеком, который отшлепал Ленни Серво, а потом спокойно распивает «манхэттены», я бы ушла, не задумываясь. Только вот ведь беда, не живут они долго.

Моя красотка окончательно погрустнела.

— Ты была с такими?

— О чем и речь.

— Твой босс получил по заслугам?

— Да.

Я закурил сигарету и выпустил струю дыма на стакан передо мной.

— Я слышал, что он феминизированный.

— Глупости. Он самец нимфы. Я не помню, как это называется.

— Сатир. Кто у него сейчас?

— Какая-то шлюха с севера, которая знает, что лучший путь к его сердцу — не через желудок, а через другое место. Он держит ее голяком в своей квартире.

— Слушай, — сказал я, — что, по-твоему, случится со мной?

Мрачное облако скользнуло по ее лицу.

— Я… не знаю, правда. Кто-нибудь… ну…

— Продолжай.

— Бывают несчастные случаи, вот и все. Не задавай мне таких вопросов. На твоем месте я бы села на первый же поезд и тю-тю. — Она сжала мне пальцы. — Окажи мне любезность… уезжай.

— Мне здесь нравится.

Она подержала секунду стакан у краешка губы, а потом резко опрокинула в рот. Подошел бармен и, не спрашивая, налил ей еще. На посошок.

— Ты должен уехать! — убежденно сказала она, потом залпом проглотила виски и скривилась. — К черту всех больших мужчин. Пойдем, проводи меня домой.

Она с трудом сползла со стула, чуть не клюнув носом в тарелку. Я вывел Кэрол на свежий воздух, свистнул такси и запихал ее внутрь. По дороге домой она развеселилась и стала настаивать, чтобы я проводил ее до двери.

К сожалению, она отрубилась в лифте, и мне пришлось таскать ее по этажам, пока я не увидел дверь с табличкой «Шей». Я нашел у нее в сумочке ключ, открыл замок и очутился в маленькой трехкомнатной квартирке. Вход в спальню был из гостиной. Я с облегчением свалил свою ношу на постель, бросил сумочку на туалетный столик и уже собрался уходить, когда она проканючила жалобно:

— Ты забыл раздеть меня.

Она пьяно улыбалась мне.

— «Молния» на спине.

— Я знаю. А кроме того, лифчик у тебя только на одном крючке, а чулки на резинках.

Она опять захихикала и медленно подняла одну ногу. Платье поползло вверх, обнажая такие места, что у меня захватило дух, а когда выше голой кожи бедер показались прозрачные миниатюрные трусики, у меня по спине побежал миллион мурашек, и я судорожно сглотнул.

— Ты такой здоровый, — сказала она. — У тебя должно хватить сил расстегнуть мне «молнию».

Я сунул две сигареты в рот, прикурил и положил одну на кровать рядом с ней.

— Как-нибудь в другой раз, дорогая.

Кэрол оказалась мастером надувать губки. Опустила ногу и взяла сигарету с покрывала.

— Ты гадкий.

— Да, настоящий убийца. — Я опять улыбнулся и вышел из комнаты.

Неожиданно трезвым голосом она сказала мне вслед:

— Если хочешь, можешь вернуться сюда и спрятаться от Ленни. В любое время.

Хорошая козочка. Покладистая.

— Буду иметь в виду, — откликнулся я и захлопнул дверь. Убедившись, что она заперта, я вошел в лифт.

Уже на улице я вспомнил, что хотел спросить ее: не жглась ли перекись водорода, когда она красила волосы.

Я ожидал увидеть ультрасовременный жилой дом, а он оказался рядовой набычившейся коробкой. Я поднялся на лифте на седьмой этаж.

Я ожидал увидеть дверной молоток в форме бронзового колеса рулетки, а нажал на медную кнопку звонка.

Я ожидал увидеть на двери выгравированное в золоте имя, а прочитал его отпечатанным на картонке, вставленной в металлическую рамку.

Я ожидал встретить кого угодно, но совсем не голую мегеру с огненно-рыжими волосами и сонными глазами, которая держала в руке стакан и предложила мне выпить из него прежде чем сказала «хелло». Я взял стакан, потому что отказаться мне показалось невежливым.

Отхлебнув половину, я вернул ей стакан и сказал:

— Вы всегда открываете дверь в таком виде?

— Я люблю ходить раздетой, — промурлыкала она.

— Никто никогда не жаловался?

Она усмехнулась, как будто я сострил, и одним глотком прикончила виски.

— Вы что-то продаете?

— Нет, а вы?

— Продаю, — сказала она. — Вам нужен Ленни, не так ли?

— Именно, — солгал я.

— Его нет, но вы можете войти и подождать.

Она открыла дверь пошире, потом заперла за мной.

Я оглянулся. Теперь все встало на свои места. Хорошая квартирка! Таких мне не приходилось видеть. Здесь было все, что придумало человечество, чтобы удовлетворить желания самых избалованных индивидуумов. Особых слов заслуживала огромная кровать, которая хоть сейчас была готова к употреблению. Я откровенно разглядывал эту сокровищницу султана, но иногда мне приходилось отводить взгляд, и тогда он падал на голую наложницу, свернувшуюся в огромном мягком кресле и наблюдавшую за мной поверх стакана с новой порцией виски. Голых женщин не надо описывать. Они просто голые и все. Проходит некоторое время, вы привыкаете, и вот уже можете говорить.

Я спросил:

— Сколько ты уже здесь, сестричка?

— О, давно. Многие лета. Ты полицейский?

Не успел я ответить, как она тряхнула головой, разбросав волосы по спине и сказала:

— Нет, на копа ты не похож. Коп никогда бы сюда не пришел. Друг? — Голова дернулась опять. — Снова нет. Друг бы знал, что сюда лучше не приходить. Может, репортер? Нет, не репортер. Ты бы тогда изнасиловал меня. — Она захихикала и всосала дринк. — Должно быть, ты враг. Да, точно, враг.

Я закурил и ждал, когда она допьет. Ей пришлось бы развернуться, чтобы поставить на кофейный столик пустой стакан, — и она проделала это с медлительностью змеи. Потом растянулась в кресле — как у нее торчали груди! — втянула живот и расслабилась.

— Ты знаешь, что Ленни сделает с тобой, если застанет здесь? — лениво спросила она.

— Нет. Расскажи мне об этом.

Она еще раз хихикнула как дурочка.

— Нет, а то будет не так весело. Я подожду. Ты можешь говорить и смотреть на меня, пока его нет. И вообще, делай все, что хочешь. — Она опять потянулась к стакану, выудила пальцами кубик льда и принялась посасывать.

— Ну, спрашивай о чем-нибудь.

— Никогда не была знакома с девушкой по имени Вера Вест?

Кубик льда упал ей на колени. Она быстро нашарила его и нахмурилась:

— Ленни ты не понравишься.

— Мне и не надо, чтобы он любил меня. Ну, так как?

— Я слышала о ней.

— Где она?

— Ее нет, и теперь я забочусь о Ленни. Кому она понадобилась?

— Мне, сестричка. Где она?

Она раздраженно тряхнула головой.

— Откуда мне знать. Она исчезла давно. Да, когда-то она жила здесь, потом ушла. Вот и все. И вообще, я не люблю ее.

— Почему?

— Потому что Ленни говорит о ней. Иногда, когда напьется, он называет меня ее именем, а иногда я слышу, как он ругает ее во сне. Когда он ругает ее, я не обращаю внимания, но я терпеть не могу, когда он путает имена.

— Что случится, если Ленни найдет ее?

— Я знаю, что будет, если ее найду я.

Она забросила кубик льда в рот, гоняла его там, пока он не растаял, и проглотила воду. Наверное, вода не успела нагреться во рту, потому что женщина вдруг покрылась гусиной кожей. Она задрожала и потянулась за следующим кусочком льда. На этот раз она специально вытянулась так, чтобы я ничего не упустил из ее прелестей. Я думаю, она начинала сходить с ума.

— Как же ты с ней поступишь?

Она, перекатывая языком льдинку, ответила:

— Я так ее отделаю, что ни один мужик никогда не захочет взглянуть на нее второй раз. Уж я постараюсь. Когда-нибудь я найду ее. Кажется, я знаю, как это сделать.

— Знаешь? Ну и как?

Что-то случилось с ее глазами. Они стали такими же, как ее волосы.

— Что ты дашь мне, если я скажу тебе?

— А что тебе надо?

— Глупый вопрос.

Ее глаза не оставляли сомнения. Это были остывающие угли, ждущие, чтобы их раздули. Полуприкрытые веками, они казались ленивыми, но только казались. Правда, я не в первый раз видел такие глаза.

— Ленни недооценивает тебя, — усмехнулся я.

— Конечно, — кивнула она. — К тому же он поизносился.

Я встал.

— Извини, сейчас вернусь.

Она ничего не сказала, поэтому я прошел в другие комнаты. Через две минуты я выяснил все, что хотел знать.

На туалетном столике в спальне валялись бриллианты, целое маленькое состояние. Еще одно состояние, но чуть поменьше и в жемчуге, зацепилось за кран умывальника в ванной комнате. На телефонной подставке валялась ее записная книжка, из которой торчали сотенные и несколько бумажек, приготовленных чтобы дать «на чай», которые почему-то показались мне похожими на бедных родственников, пасущихся вокруг богатого дяди.

Но я нигде не нашел ничего похожего на одежду.

Ленни, вероятно, был просто без ума от этой маленькой бурундучихи и на всякий случай не оставил ей ни одной возможности улизнуть из норы. Он мог удержать свою нимфу дома единственным способом — забрав у нее одежду. И, честно говоря, я бы тоже не придумал ничего проще и надежнее.

Когда я вернулся к ней в комнату, она лежала, растянувшись на диване, держа по сигарете в каждой руке. Она поманила меня, приглашая покурить. Непроизвольно отведя глаза, я потянулся за сигаретой и поэтому не заметил, как она перевернула ее и приложила горящий конец к моей руке. Это ей очень понравилось, и она засмеялась, когда у меня заходили желваки.

Очень красивая маленькая бурундучиха.

— Ты что-то говорила о том, как найти Веру, — напомнил я ей.

— Веру? А… Да, я говорила. А может, и не говорила.

— Тогда я спрошу у Ленни, раз уж пришел сюда. Когда он будет?

Она изогнулась на диване и стала проделывать движения, которые, как она думала, должны были заставить меня забыть, зачем я пришел.

— О, еще не скоро, — простонала она.

Я тоже умею играть в подобные игры. Не польститься на такую бабу было бы непростительной глупостью, но она была слишком голая, чтобы возбудить меня. Вот если бы она слегка прикрылась чем-нибудь… Я выплюнул горящий окурок, и он шлепнулся прямо ей на живот. У нее глаза чуть не вылезли из орбит, и она села на диване, отвратительно ругаясь. Получилось даже смешнее, чем с кубиком льда.

Я хохотнул и направился к двери. На всякий случай я обернулся. Такая девочка, как эта, может запустить чем-нибудь тяжелым.

Черт бы меня побрал. Она даже не материлась. Она улыбалась, но ее глаза пылали ярче чем волосы.

— Ты дорого заплатишь мне за это.

Я остановился.

— …когда вернешься, — добавила она мягко.

Я нажал на кнопку и стал ждать лифт. Мое отражение в черном стекле двери улыбалось мне. Приятно все же, когда в течение получаса тебе на шею бросается парочка таких девок. Что за славный город этот Линкастл.

Дворник жил в квартире у черного входа. Это был коренастый, лысый, беззубый человек, но тысячи мусорных баков, которые он поднял, так развили его руки, что они стали походить на два небольших дубовых бочонка. Прежде чем начать разговор, я показал ему десятку.

Такой подход ему понравился.

Он обнажил десны в улыбке и забрал деньги из моих пальцев.

— Заходи.

После этого скинул со стула пару грязных трусов и кивнул мне, приглашая садиться. Сам же присел на корточки напротив, все еще теребя банкноту.

— Итак, ты пришел кое-что узнать. О ком? О Серво? О проститутках с верхнего этажа?

— Ты, похоже, схватываешь на лету.

— Они единственные в доме, за кого могут заплатить.

— Кто-то еще интересовался?

— Ты коп?

— Нет.

— Репортер?

— Какая тебе разница? Предположим, я просто любопытный.

— О’кей. Проститутки платят копам, и те сами поставляют им клиентов. Шлюхи платят им больше, чем правительство, и дела идут очень хорошо.

— А Серво?

Он хихикнул.

— Ты когда-нибудь слышал о честных копах? У нас есть тут один, по фамилии Линдс.

— Я знаком с ним, — сказал я.

— Вот он присматривает за Серво. Хочет знать о его контактах, понимаешь?

— Да, Ну и что у него за контакты?

— Всего за десять баксов я должен остаться без головы? Мистер, даже за сто я ничего не знаю. За пять сотен, может, что и подвернется.

— Если ты труп, папаша, тебе будет трудно потратить и пятьсот монет, и сто.

У него блеснули глаза.

— Ты не прав, приятель. С полтыщей я тут же смоюсь отсюда. Все равно я здесь едва свожу концы с концами.

— Ну и как, у тебя есть что рассказать на пять сотен?

Блеск исчез из его глаз, он покачал головой.

— У меня и на десятку-то ничего нет. Я пошутил. У меня просто давно не было компании, чтобы поболтать.

Я откинулся на спинку стула и вытянул ноги. Мне некуда спешить. Поболтаем, я не против. Курочка ведь тоже по зернышку клюет. Да и как же еще можно раскрутить это дело пятилетней давности?

— Давно здесь обосновался Серво?

Он как-то расслабился. Может быть, он чувствовал то же самое, что и я, зная, каким щекотливым являлся а предмет разговора.

— Он поселился здесь почти сразу, как появился в городе. Истратил на ремонт целое состояние. Ты видел его потаскушку?

— Да.

У него судорожно дернулся кадык. Он подался вперед и спросил напряженно:

— Ну… и как она?

— Голая. Хотела поиграться. Только я не люблю взбесившихся сучек.

Он опять сглотнул. Вена запульсировала у него на шее.

— Черт, что за баба! Я поднялся как-то починить кран, а на ней — ничего. Знаешь, что она делала? Пока я отвинчивал гайку, все время заигрывала со мной, так что мои руки с трудом удерживали этот проклятый гаечный ключ. Потом, когда я отвернулся от нее, она вытащила из сумки с инструментами молоток и…

— Ты знаешь что-нибудь о его бывших женщинах?

Его остекленевшие было глаза вновь обрели человеческое выражение. Он моргнул, выпрямился и пожевал губу.

— У него всегда были только хорошенькие.

— Может, помнишь кого-нибудь?

— Конечно. Всех помню. Эта самая лучшая.

Я вытряхнул из пачки еще одну сигарету и закурил.

— Лет пять назад у него была одна блондинка. Вера Вест. Помнишь ее?

Он сразу не ответил, поэтому я спросил:

— Так как?

Его лицо затвердело.

— Приятель, — медленно выговорил он, — как раз о ней я предпочту помолчать.

Я не стал предлагать ему еще банкноту, а просто дружески сказал:

— Не хочешь — не надо. Она не их породы, меня не интересует, что они тут выделывали с Серво.

— Ты совершенно прав. Это была особенная штучка, поэтому она всегда была сильно пьяна. Что ж поделаешь, ведь и красавица должна как-то жить. Но она долго его не подпускала. Я много раз слышал, как он орал на нее. Ему пришлось попотеть. Вообще-то он любит, когда его гладят по шерстке, но, как видно, ему надоели слишком легкие победы. Ведь он здесь мог купить любую. Когда я попал под машину, она дала мне свою кровь. Почти совсем не знала меня, а, видишь, пожалела.

— Она исчезла.

— Да, я слышал, — сказал он угрюмо. — Надеюсь, она успела поднакопить деньжат и вырвалась из этого дерьма.

Я выпустил новую струю дыма в потолок.

— Серво это не понравилось, а?

— Он страшно разозлился. Но, черт возьми, он тут же утешился с другой. Они недолго у него задерживаются, он выпинывает их. Эта рыжая, наверху, должно быть, чертовски хороша, раз зацепилась здесь. У нее есть темперамент, это точно. Она заставляет его прыгать.

— От такой любой запрыгает.

— Нет, тут другое, приятель. Там, наверху, она босс. Как жена, понимаешь?

— Бывает, — согласился я, встал и раздавил окурок в пепельнице. — Как-нибудь я забегу к тебе. Если раскопаешь что-нибудь достойное пятисот баксов, храни это под своей шляпой, пока я не найду тебя.

— Конечно. — Он дошел со мной до двери и открыл ее. — Вчера вечером наверху ссорились.

Я остановился и посмотрел на него сверху вниз.

— Баба?

— Нет. Он и еще один мужчина. Они старались не шуметь, но я слышал. Я был на крыше.

— Что же ты слышал?

— Так, одни обрывки. У него кондиционер, а окна были закрыты. Я слышал, как они кричали друг на друга, но слов не смог разобрать. Оба были очень злые.

— Знаешь второго?

— Нет. Узнал только Серво. Он-то в основном и орал.

— Ну ладно, спасибо.

Он опять обнажил в улыбке десны и закрыл за мной дверь.

Некоторое время я стоял на улице, глядя на косые тени. Я достал другую сигарету, но мысли не клеились.

Попробуйте вернуться в город, где вы не были пять лет. Попытайтесь по обрывкам составить правильную картину тех далеких событий, тем более что кто-то сильно не хочет, чтобы вы копались в прошлом. Не успел я здесь и шагу шагнуть, как меня уже избили, в меня стреляли и дважды пытались соблазнить. Совсем неплохо для начала. Они меня убедили, что я важная птица.

То есть настоящий Джони.

Он так кому-то мешал, что его нужно было либо заставить уехать из города, либо убить. Причем убить — лишь в крайнем случае, хотя это, в общем-то, легче. Черт возьми, почему же лучше, чтобы он находился в бегах?

Я бросил окурок в сточную канаву и пошел по улице. Похоже, мне стоило остаться и еще поболтать со старым дворником. По крайней мере, он был не прочь потрепаться. Если бы я навел разговор на эту тему, может быть, по его намекам я смог бы додуматься до чего-нибудь.

Я зашел в аптеку и направился к телефону. Попробовал дозвониться до Логана. Того на месте не оказалось. Следующая монетка соединила меня с Ником. Он, наверное, даже подпрыгнул, когда я сообщил ему, кто звонит.

— Ты что делаешь? — спросил он. — С тобой все в порядке?

— У меня все нормально. Пытаюсь думать. У тебя есть свободное время?

— Конечно. В ближайший час мне нечего делать. Ты заставляешь сильно переживать за тебя, мой мальчик. Звонила Венди и сказала, что ты не остался у нее.

— Как она?

— Сердится на тебя.

— Тем хуже для нее.

И тут мне пришла в голову одна мысль. Я сказал:

— Что, если ты позвонишь ей, и мы встретимся у тебя на вокзале?

— Да… — не очень охотно согласился он, — я думаю, она сможет чуть опоздать к Луи.

Теперь мне было чем заняться. Все время, пока я тащился в такси к вокзалу, я прикидывал и так и эдак, и пришел к выводу, что Ник и Венди могут быть замешаны в покушении на меня у библиотеки. Ник и Венди. Они одни из первых узнали о моем появлении в городе. Они улыбались и дружески хлопали меня по спине. Они здорово разыграли доброту и участие, а вскоре после этого кто-то чуть не убил меня.

Таксист затормозил у вокзала и протянул ладонь. Хватило доллара, чтобы она закрылась.

Они ждали меня в кассе. Окошко было закрыто, маленький радиоприемник выключен, на столе дымился кофе. Ник запер за мной дверь и тряхнул мою руку. У стены стояла Венди. Прелестная блондинка с чудесными ногами и грудью, которая, казалось, сейчас разорвет белую блузку и вырвется на свободу. Правда, на лице было столько грима, что лучше бы смотреть издалека. Она улыбнулась и повела плечиками. Это движение еще больше оголило ее грудь. Я с первого же взгляда понял, что если под блузкой и был лифчик, то он, надо полагать, нарисован на коже краской. Каждое движение девушки было полно изящества, как будто она танцевала румбу. Юбка туго обтягивала бедра. В высоком разрезе по боковому шву, если не отводить взгляд каждый раз, когда он распахивался, был заметен матовый блеск кожи выше того места, где кончались чулки.

Она бросила плащик на спинку стула и села. Ник устроился рядом. Я остался стоять спиной к двери.

Я глядел на них, а на моем лице, наверное, отражалось все то, что творилось в душе. Губы Венди зашевелились, как будто она хотела что-то сказать, но Ник опередил ее. Он нахмурился и спросил:

— Что с тобой случилось?..

Я усмехнулся.

— Вы, наверное, не знаете, что должно произойти с двумя мужчинами и одной женщиной?

Они непонимающе посмотрели друг на друга, потом на меня.

— Одного я убью. Другому переломаю руки. Женщину изобью до полусмерти.

Пальцы Венди сжали подлокотники кресла. Она привстала. Ее глаза сверкнули.

— В чем дело? — выдохнула она.

— В меня стреляли.

Папаша испуганно прохрипел:

— Джони…

— Заткнись. Тебя пока не спрашивают.

Венди не забывала демонстрировать мне свои красивые ножки и почти вывалившиеся груди, но сейчас не это волновало меня. Я пытался решить, способна ли такая раскрашенная цыпка убить человека, и пришел к выводу, что вполне способна.

— Где ты была весь день? — спросил я.

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Сначала ответь мне.

Венди разозлилась, и, похоже, всерьез.

— Не ори на меня! Я не терплю грубиянов!

— Да, я очень груб и скор на расправу. Ты, пожалуй, убедишься в этом, если будешь играть со мной в прятки. Кое-кто уже харкал кровью.

— Так, значит, ты думаешь, что один из нас стрелял в тебя? — спросила она, внимательно глядя мне в глаза.

— Может быть, моя сладкая, может быть. Если подумать, то все получается предельно просто. Кто знал, что я в городе? Я могу пересчитать всех по пальцам одной руки: Ник, ты, Линдс и Такер. Возьмем еще посыльного в отеле и водителя такси. — Я уперся в нее взглядом. — Все проще пареной репы. Линдс и Такер не промахнулись бы. Ник вообще ни черта не видит. Вероятность того, что это посыльный или таксист, ничтожно мала. Остаешься ты. Веселенькая история, не так ли?

И я улыбнулся.

Странно, но Венди вдруг успокоилась и начала перечислять немного занудным голосом:

— Без пятнадцати девять почтальон разбудил меня — нужно было расписаться за заказное письмо. Это легко проверить. Через двадцать минут молочник опять поднял меня. Его зовут Джерри Виндот. Ты можешь справиться о нем в фирме, где он работает. Не успел он уйти, как приехал Луи с моими новыми костюмами, и просидел до полудня. С ним был его друг. Потом…

— Этого достаточно.

Я подошел к столу, налил кофе, сделал большой глоток и вытер рот тыльной стороной ладони. Ник печально качал головой. Что и говорить, я оказался в глупом положении.

— Извини, малышка, я никогда не делаю маленьких ошибок, только большие, — сказал я.

Она подняла на меня глаза. Огонь в них потух.

— Все в порядке, Джони, я понимаю.

И слабо улыбнулась, давая понять, что не обиделась.

Черт возьми, часто ли встретишь женщину, которая, выслушав обвинение в покушении на убийство — обвинение, высосанное из пальца, — тут же тебя прощает, а не дуется целый месяц.

Я засмеялся. Ник подумал, что я чокнулся, но Венди засмеялась тоже. Как будто я очень удачно пошутил. Я плюхнулся на стул у окошка и угостил всех сигаретами.

— Да, ну и отмочил же я, — мне все еще было весело.

— Недаром говорят — семь раз отмерь, — с готовностью согласился Ник. — Может, теперь ты скажешь, зачем мы тут собрались?

— Да в том-то и дело, что сказать мне нечего. Я пришел, чтобы спросить. Я забуксовал. Что мне делать дальше?

Венди затянулась сигаретой.

— На чем забуксовал?

— Нет идей, нет информации. Я не могу идти к копам, а больше никто ничего не знает. Линдс пока не может припаять мне убийство прокурора. Но однажды он отыщет способ, как это сделать. Я должен его опередить. Если я не успею, то плакала моя бедная головушка.

Ник придвинулся к столу и оперся на него локтями.

— Не скрывай от нас ничего, Джони. Черт, я знаю многих людей. Что тебе нужно?

Мысли, которые не приходили мне раньше, вдруг как-то обозначились в моей голове.

— Мне не нравится, как убили Минноу. Сидел, сидел, потом — бах… Аккуратненько. Чистенько. Никакой драки, никакой попытки защититься. И вот мне шьют дело с премиленьким мотивчиком: месть.

— Револьвер, — сказала Венди. Ник быстро посмотрел на мои руки, ожидая услышать, что я отвечу.

— Да, револьвер. — Самый больной вопрос. Честно сказать, я и сам задаю его себе. — Интересно, что Минноу делал там в ту ночь?

— На столе были бумаги — скорее всего, он работал, — начал рассуждать Ник. — И вообще — дело происходило в его кабинете.

— Но ведь было уже поздно.

— К чему ты клонишь?

— Опять к тому же, с чего я начал. Мне не нравится, как он умер. Если бы он в такой час увидел у себя в кабинете меня, он бы сильно удивился. Ну и постарался бы сделать хоть какое-то движение.

Ник подергал себя за бакенбарды.

— У тебя медаль за быструю стрельбу, Джони. Он не успел пошевелиться.

— Не в том дело, — сказал я. — Скорее можно подумать, что убийца находился там все время. Может быть, Минноу и пришел туда, чтобы встретиться с ним. Что ты скажешь на это?

— Вполне возможно. — Ник и Венди сказали это вместе. И они имели в виду меня. Это начинало тяготить.

— Как бы выяснить поточнее?

Венди закинула ногу на ногу. В разрезе юбки над чулком показался треугольник белой гладкой кожи.

— Минноу оставил вдову. Она должна знать.

— Где она живет?

— Ее адрес должен быть в телефонной книге.

Я встал со стула.

— Тогда едем.

Миссис Минноу жила на окраине, в каркасном доме, выкрашенном в белый цвет. Тихое местечко. Каждый дом окружали большие лужайки, во дворах играли дети. На верандах, покачиваясь в гамаках, отдыхали те, кто постарше. Нужный нам дом был обнесен оградой, из-за которой торчал скворечник на шесте. На воротах висела простая табличка, на которой было написано «Минноу».

Я открыл ворота и пропустил вперед Венди. Мы поднялись на веранду, она позвонила и улыбнулась мне. Ждать пришлось недолго. Дверь открылась, и женщина лет пятидесяти сказала:

— Здравствуйте. Чем могу служить?

— Миссис Минноу?

Она кивнула Венди.

— Да.

Трудно найти нужные слова. Я шагнул вперед и сказал:

— Если у вас есть несколько минут, нам бы хотелось поговорить с вами. Это очень важно.

Она раскрыла дверь пошире.

— Конечно, проходите. Чувствуйте себя как дома.

Мы прошли за ней в гостиную. Это была красивая комната, которая говорила о том, что тот, кто живет в ней, любит порядок и отличается хорошим вкусом. Венди и я сидели рядышком на диванчике, пока женщина приводила себя в порядок.

— Нас интересуют… обстоятельства смерти вашего мужа, — начал я.

Раньше это наверняка испугало бы ее. Не теперь. Она спокойно сидела в кресле и смотрела на меня.

— Меня зовут Джони Макбрайд.

— Я знаю. Разве я смогу когда-нибудь забыть ваше лицо?

— Кажется, вас не очень взволновал мой визит.

— А почему я должна волноваться?

— Говорят, что я убил вашего мужа.

— В самом деле?

Черт, она была похожа на мою мать, ожидающую услышать, почему я получил плохую отметку в школе.

— Я не убивал.

— Тогда отчего же мне волноваться?

Такой поворот дела оказался слишком неожиданным для меня. Я покачал головой:

— Не понимаю.

— Я не верила, что вы застрелили моего мужа.

Венди звонко щелкнула пальцами в наступившей тишине.

Я стряхнул оцепенение.

— Давайте вернемся к тем событиям еще раз, миссис Минноу. Я как-то туманно себе это представляю. Если вы не верили, что я убийца, тогда почему же вы не пошли в полицию?

— Мистер Макбрайд, к тому времени, когда я сделала такой вывод, у полиции имелась своя точка зрения по этому поводу. Позвольте заметить, что я высказала свое мнение капитану Линдсу, но, при всем моем уважении к нему, должна сказать, что он не обратил на мои слова никакого внимания. С тех пор чем больше я думала об этом, тем больше убеждалась, что я права. И я ждала.

— Чего?

— Я ждала вас. Человек, обвиненный в убийстве, не может остаться равнодушным.

— Спасибо. Но смею напомнить вам об отпечатках пальцев на револьвере.

Ее улыбка показала, что она прекрасно знакома со всеми деталями дела.

— Вот этим придется заняться вам, молодой человек.

— Отлично. И с такой пустячковой уликой, способной отправить меня на виселицу, вы все же сочли меня невиновным?

Она откинулась в кресле и, как мне показалось, у нее вырвался тяжелый вздох.

— Мы давно были женаты. Вы знаете, он служил офицером полиции в Нью-Йорке — до того как перейти в прокуратуру. Был на хорошем счету. После того как его назначили окружным прокурором, дело у него пошло еще лучше. Боб никогда не влезал в детали. Его больше интересовал мотив. — Она посмотрела мне в глаза. — Мотивом его убийства была не месть.

— Что же тогда?

— Я не вполне уверена…

— В ночь, когда он умер… почему он пошел в свой офис?

— Мне придется вернуться назад, чтобы объяснить это. Однажды он рассказал мне, что к нему в офис пришла девушка. Она была сильно напугана и оставила ему письмо, которое следовало вскрыть в случае ее смерти. Это может показаться наивным, но все было именно так. Каждый год к нему по нескольку раз обращались с подобными просьбами. Он забыл положить письмо в сейф в своем кабинете и принес с собой домой. Боб серьезно относился к таким вещам, поэтому не захотел оставлять письмо где-нибудь в ящике стола до утра, чтобы отнести назад в офис, и положил его в свой сейф наверху.

Прошло несколько месяцев, и вот однажды он пришел домой сильно взволнованный и спросил меня о письме. Я напомнила ему, куда он его положил, и он, казалось, успокоился. Когда я вечером принесла чай в его комнату наверху, он сидел, глубоко задумавшись, несколько раз доставал письмо из сейфа и читал его.

Через два дня ему позвонили из Нью-Йорка. Во время разговора он несколько раз произнес слово «проверка». Затем он поднялся наверх, и я услышала, как он открывает сейф. Потом спустился, надел пальто, шляпу и ушел. Отсутствовал часа два, вернулся, опять открыл сейф и работал в своей комнате. Вскоре ему позвонили из прокуратуры. Он сказал мне, что должен уйти. И ушел. Я больше никогда его не видела. Он был убит в ту ночь.

— Кто звонил ему?

— Офицер по фамилии Такер.

Мои пальцы сжались в кулаки.

— Зачем?

— Бобу пришло срочное письмо. Такер спрашивал, оставить ли его до утра или прислать сюда. Боб сказал, что сейчас приедет сам.

Черт возьми! Мне казалось, что я крепко ухватился за ниточку, за которую размотаю весь клубочек, а это оказался обмылок, выскользнувший из рук. Такер, ублюдок!

— Линдс проверил все это? — спросил я.

— О, да, конечно.

Она ждала, что я задам следующий вопрос. Она была готова отвечать.

— Что случилось с письмом?

— Я не знаю. Когда я пришла за его вещами, сейф был открыт, но письма там не было. Капитан Линдс показал мне все, что находилось в кабинете Боба. Письмо исчезло. Остался только простой белый конверт.

— Вы думаете, он умер из-за этого письма?

— И из-за письма тоже. Очень многие ждали его смерти и обрадовались ей.

— Серво?

Она кивнула.

— Я?

Она улыбнулась и опять кивнула.

— Идиотская ситуация в идиотском городе.

Улыбка у меня тоже получилась идиотской, но она кивнула.

Я сказал:

— Тогда и мотив мог быть любой.

— Какой угодно, кроме внезапной мести. Слишком просто.

— Я тоже так считаю.

Она слегка приподняла брови, и ее рот смешно изогнулся. Почему-то ее лицо просветлело, хотя радоваться было вроде нечему. Она глядела на меня как мать, которая знает, что ее ребенок лжет, но радуется, что он сам признается в этом.

Мне стало неуютно, как на адской сковородке, поэтому я коснулся локтем Венди и встал.

— Спасибо, миссис Минноу. Вы нам очень помогли.

— Я рада. Если еще понадоблюсь, я к вашим услугам. Мой номер в телефонной книге.

Она проводила нас до двери. Я чувствовал, что она смотрела на нас, пока машина не скрылась за поворотом. Несколько минут я не произносил ни слова. Я снова и снова пропускал через себя все услышанное, пока мой мозг не разложил все эти факты по полочкам, откуда я мог бы взять их в любую минуту. Когда я решил, что информация накрепко засела в моей памяти, я спросил Венди:

— Ну что ты думаешь обо всем этом?

— Странная женщина, — она не отрывала взгляда от дороги. — Интересно, как бы я чувствовала себя на ее месте?

— Она не глупа.

— И, кажется, верит в то, что говорит.

— А ты веришь ей?

— Тебя это волнует?

— Не особенно.

Она остановилась перед светофором и барабанила пальцами по рулю, пока не зажегся зеленый.

— Я не очень-то верю, — сказала она.

Ну и Бог с тобой, решил я. Какая мне разница, кто верит, а кто не верит, если они не пытаются мешать мне. Я откинулся на спинку сиденья, все еще думая об исчезнувшем письме. Мы выехали на трассу, ведущую в город. Раскинувшийся в миле от нас Линкастл, обволакиваемый ночью, был похож на огромный кегельбан.

Венди подрулила к бордюру и остановилась.

— Выходи, — сказала она. — Мне еще нужно забрать свою одежду и ехать к Луи.

— Может, все-таки забросишь меня в город?

— Я ужасно тороплюсь, Джони.

Я улыбнулся.

— Ну хорошо, спасибо и на этом.

Я открыл дверь и выставил ногу, собираясь вылезать. Она взяла меня под руку и удержала. На ее лице было такое же выражение, как у вдовы Минноу, когда она смотрела на меня.

— Джони… Ты вроде хороший парень. Надеюсь, ты знаешь что делаешь.

— Да.

— Я… я полностью доверяю тебе.

Она наморщила носик, как маленький ребенок, и засмеялась. Я потянулся к ней. У нее было достаточно времени, чтобы понять, что я намерен сделать. И мне не пришлось обходить машину и наклоняться к ее окну, как в прошлый раз. Наши губы встретились, и она затрепетала от нежности.

Она надула губки, когда я оторвался от нее — слишком быстро, как ей показалось, — и послала мне воздушный поцелуй, когда я помахал ей на прощанье. Машина сорвалась с места и через секунду скрылась из виду. Я поймал такси, доехал до города и вышел в самом пекле того, что водитель назвал самой горячей точкой в старых добрых Соединенных Штатах.

Глава б

Я провел остаток вечера, бродя по злачным местам города. Два часа я добросовестно пил пиво и пытался напасть на след Веры Вест. К десяти в моем активе имелись всего лишь два человека, которые вспомнили, что видели ее с Серво. В пять минут одиннадцатого я вышел из «Синего Зеркала» и решил разобраться с типом, который висел у меня на хвосте. Я засек его во втором кабаке, он прилип ко мне, как банный лист к заднице.

Это был невысокий коренастый человек в сером костюме и серой летней шляпе. Он шел немного боком, как краб, загребая правой, а его левая рука, согнутая в локте, явно придерживала пушку под мышкой. Копы в этом городе, безусловно, нуждались в нескольких уроках того, как следует вести объект, оставаясь незамеченным.

Я свернул с главной улицы и оказался в районе жилых домов. Вскоре мне попался укромненький темный уголок. Я шел так, что он думал, будто я иду куда-то по делу и не замечаю его топанья.

Я завернул за угол и шагнул в кусты, ожидая, когда он появится из-за поворота. Он вылетел прямо на меня, и не успел и глазом моргнуть, как я заломил ему руки за спину. Он взвыл от боли. Я уперся коленом ему в позвоночник и потянул за руки, изогнув его, как лук.

— Только дернись, и я сломаю тебя пополам.

Он сообразил, что я не шучу, и только тихонечко поскуливал, пока я, ткнув его носом в землю, обшаривал одной рукой карманы. Я вытащил револьвер и бросил его на землю. Потом выудил бумажник. За ним последовала всякая мелочь. Того, что я искал, у него не было. Полицейского значка.

Я напомнил ему о своем существовании, и он отозвался хрипом, зародившимся в груди, но так и не вырвавшимся наружу.

— Кто послал тебя, приятель?

Его голова откинулась назад, шляпа упала. В тусклом свете его глаза были похожи на пару больших стеклянных бусинок. Слюна текла из уголка рта и капала с подбородка. Я чуть отпустил его и повторил вопрос. Ответа на него я так и не услышал. Где-то рядом раздался оглушительный треск, свет померк, и я провалился в бездонную пустоту.

Потом мне показалось, что я в самой преисподней, и черти бьют своими кувалдами по моему черепу. Затем я услышал голоса и звуки, как будто кто-то увеличивал громкость, вращая ручку радиоприемника.

Я попробовал пошевелиться, и одиночные выстрелы кувалд тут же сменились автоматными очередями. Я сидел, не двигаясь, пока этот засранец в моем мозгу не расстрелял весь свой диск.

Тогда я услышал, как один голос сказал:

— Черт возьми, он чуть не сломал мне хребет.

— Заткнись, ты сам напросился. Ты даже не пытался скрыть, что висишь у него на хвосте.

Первый голос разразился страшными проклятиями. Каждому из его приятелей досталось на орехи.

— Вы должны были следовать за мной, черт возьми, а вы отстали, и я чуть-чуть не подох.

— Так ведь чуть-чуть. Мы же подоспели, не так ли? Зажегся красный свет. Ты что, хочешь неприятностей с полицией?

— Ну, оштрафовали бы, дьявольщина! А так из-за вас я мог бы сейчас валяться в канаве со сломанным хребтом. Этот сукин сын должен заплатить мне сполна. А ведь говорили, что он надует в штаны, если даже хорошенько прикрикнуть на него.

— Хватит скулить. Ты знал, кем он был в армии, и что не за красивые глазки он получил свои медали.

— Ну и что? Мне сказали, что он один из тех, кто нахлебался дерьма и сломался, что он превратился в труса и теперь боится боли. Может быть, мне нужно было сначала спросить его самого, а? Может быть, мне нужно было выяснить это до того, как он стал ломать мне хребет? Бросьте пудрить мне мозги! Если такие здоровенные мужики и становятся слабаками, они не остаются ими долго. Та война давно закончилась.

Слова образовывались в моем мозгу, но не находили выхода наружу.

Многие считали Джони слабаком. Сначала Ник. Потом Логан. Кто-то еще думал так же, и один из молодцев уже поплатился за это. Итак, они считают, что ты слабак, потому что настрелялся до блевоты. Раз ты не хочешь больше убивать, значит, ты слабак.

Вот револьвер, иди убей их, парень. Хорошая работа. Вот еще пули. Что? С тебя довольно? Ах ты желтобрюхий ублюдок, пошел прочь от меня!

Кто-то рядом со мной опять начал подсмеиваться над коротышкой, и я повернул голову. Человек заметил мое движение, и ствол револьвера уперся мне в ребро.

— А вот и наш дружок проснулся, — сказал голос прямо мне в ухо.

Коротышка, следивший за мной и сидевший рядом с водителем, развернулся на сиденье. Что-то мелькнуло у меня перед глазами, и его кулак врезался в мои зубы.

— Ты, ублюдок! Сейчас ты у меня умоешься кровью!

И он врезал бы мне еще раз, если бы человек, сидевший рядом со мной, не оттолкнул его.

— Оставь! Ты сам виноват, и если бы не мы, то везли бы сейчас закапывать не его, а тебя. А теперь сядь и заткнись.

Ну вот. Но теперь хоть ясно, что происходит. Я вытер кровь тыльной стороной ладони и сказал:

— Значит, приплыли?

Револьвер чуть глубже пролез между ребрами.

— Правильно, дружок, приплыли. Послушай, что я скажу тебе. Ты здоровый парень и любишь играть в крутые игры, но этот револьвер заряжен и взведен. Как только ты дернешься, сразу же получишь пулю в бок, которая прошибет все твои вонючие кишки. От таких ран быстро не умирают. Будь умницей, и все закончится мгновенно и не больно.

— Спасибо.

Я привалился к спинке сиденья и стал смотреть на дорогу. Черт возьми, что же еще мне оставалось делать. Мы находились где-то за городом, огни фонарей уже таяли в зеркале заднего вида. Изредка попадались встречные машины, но мы ехали слишком быстро, и я не успел бы пикнуть, как получил бы пулю в живот. Я почему-то сразу поверил, что мой сосед слов на ветер не бросает. К тому же у нашей машины было только две двери, так что ловушка захлопнулась наглухо.

Мы ехали минут тридцать, потом свернули с трассы на грязную дорогу. Вот тут-то душа моя заныла, а сердце заколотилось как бешеное, пытаясь вырваться наружу. Человек рядом со мной почувствовал, как я напрягся, и ткнул меня револьвером, чтобы напомнить, что он не спит.

Было чертовски темно, даже темнее, чем в преисподней, из которой я недавно еле-еле вылез. Горели только подфарники, но водитель как-то ухитрялся вести машину. Дорога повернула и стала подниматься, потом подъем кончился. Мы еще немного проехали и остановились. Прежде чем погасли подфарники, я успел увидеть отражение звезд в воде и догадался, что мы находимся у какого-то карьера.

Мне скомандовали:

— Выходи.

Один опустил спинку кресла впереди, и я выполз из машины. Тот, который ждал меня снаружи, держал револьвер перед самым моим носом. Так, на всякий случай.

В голову сразу полезли всякие мысли, но вскоре осталась лишь одна: я понял, что я дурак набитый и что надо было быть поосторожнее. Эти люди висели все время у меня на хвосте, ожидая удобного случая, а я сам привел их туда, где они смогли взять меня голыми руками.

Револьвер уперся мне в позвоночник.

— Иди к обрыву.

— Слушай, я…

— Молчи и иди. Не удлиняй себе смерть.

Двое встали по бокам, один сзади. Как наци. Правда, я не копал себе могилу. Они заняли абсолютно правильную позицию: достаточно далеко от меня, так что я не мог выбить револьвер, и достаточно близко, чтобы видеть все мои движения даже в темноте.

Боже, я не мог позволить себе так просто взять и умереть! Я должен был что-то придумать!

— Я хочу сигарету, — сказал я.

Голос сзади приказал:

— Дай ему одну.

— Какого черта?!

— Я сказал: дай ему одну.

Из темноты появилась сигарета, которую держали кончики пальцев. Я сунул ее в рот и начал искать спички. Тот, кто не хотел давать мне сигарету, опять заныл, но его оборвали:

— Он пустой. Неужели ты думаешь, что я позволил бы ему лезть в карманы, прежде не обшарив хорошенько.

Я повернулся к ним лицом и, зажмурившись, чиркнул спичкой. Они оказались достаточно глупы, а я поднес спичку к сигарете, и только когда задул ее, открыл глаза снова.

Я оказался единственным, кто был способен различить что-нибудь в темноте, и пока они все еще видели большое яркое пятно там, где потухла спичка, я прыгнул влево, поскользнулся в грязи, упал и покатился.

Выстрелы, крики, проклятья разорвали ночь. Пули свистели в воздухе там, где я только что стоял, оранжевые языки пламени, вылетавшие из стволов, казалось, пытались высветить меня. Я слышал, как пули чмокали в грязь, с треском рвущегося коленкора вспарывали листву и впивались в стены карьера.

Я нащупал рукой камень и швырнул в сторону. Когда он шлепнулся, они тут же перенесли огонь в том направлении.

Человек, который больше всех стрелял, находился не более чем в трех шагах от меня. Я подкрался к нему сзади и трахнул камушком по голове за ухом. Он даже не пикнул. Я принял револьвер из его ослабевшей руки и изо всех сил толкнул вялое тело вперед.

Одна из пуль, вонзившись в мягкую плоть, издала самый мерзкий звук, который я когда-либо слышал. Стрелять тут же перестали, и только эхо металось по карьеру. Кто-то сказал:

— Готов.

Я услышал их шаги по гравию. Чиркнула спичка, высветив двоих, склонившихся над телом. Труп лежал лицом вниз. Они перевернули его.

— Черт, это Лари, — сказал один. Он сразу все понял, но не успел ничего сделать.

Я выстрелил. Пуля попала ему в голову и свалила его с обрыва в карьер. Я слышал, как тело катилось по камням, пока не раздался слабый всплеск. Я даже не пытался подстрелить второго, который не терял понапрасну времени. В тихом, спокойном воздухе я отчетливо слышал, как он скользит по раскисшему суглинку, как судорожно заглатывает воздух. Потом затрещали ветки — он ломился через кусты.

Только для того, чтобы всякая дрянь не валялась на дороге, я подсунул ботинок под лежащее передо мной тело и спихнул его в карьер. Затем бросил туда и револьвер.

С их стороны было очень любезно оставить мне машину. По номеру я понял, что она из другого штата. На полу валялись несколько игрушек. Ясно, краденая. Я завел двигатель, развернулся и выехал на трассу.

Казалось, я должен был радоваться. Я был грязен как черт знает кто, но я был жив. Тут любой бы обрадовался. Любой, но не я. Я слишком хорошо владел револьвером. Я получил слишком глубокое удовлетворение от убийства, даже если этот человек и заслуживал смерти. Я думал о вещах, о которых никогда бы не подумал человек с чистой совестью: о том, что нужно уничтожить следы пороха на руках, прежде чем полиция отправит меня на парафиновый тест. И я знал, как это сделать. Но я не знал, кем я был несколько лет назад.

По моему телу пробежала дрожь. Я не имел понятия, откуда я все это знаю и умею, но сейчас я был просто счастлив, что когда-то научился всему этому.

Я нашел открытую аптеку на окраине города, купил то, что мне требовалось, вернулся в машину и вымыл руки. После этого спокойно выбросил баночки-скляночки и перестал думать о парафиновом тесте. Уже повернув ключ зажигания, я заметил на сиденье блокнот.

Это был дешевый отрывной блокнот с маленьким карандашиком, засунутым между корочками. Тот, кто пользовался им, вырывал страницы по мере надобности и теперь в нем оставался последний листочек, на котором я прочитал: «Джонни Макбрайд зарегистрировался под собственным именем в «Хэзэвей Хаус». Следить за обоими выходами».

Они почти все знали обо мне. Тот, кто нанял их, был хорошо информирован. Если бы они упустили меня в городе, взяли бы в отеле.

Я улыбнулся, вырвал страницу и выбросил обложку в окно.

Итак, две попытки разделаться со мной провалились. Значит, надо ждать третьей. Должно быть, для них я хорош только мертвым. Вот так-то. Я завел двигатель и въехал в город.

Отель теперь отпадал. Глупо самому лезть головой в петлю. Если и придется умереть, то уж место позвольте мне выбрать самому. Сейчас нужно забиться в какую-нибудь дыру и подумать, не тревожась тем, что кто-то поджидает меня снаружи, глядя через прицел винтовки.

Было больше двух ночи, когда я оставил машину перед полицейским управлением. Поверьте, я не такой уж пижон, просто иногда бывает полезно отмочить что-нибудь этакое, что заставляет твоего противника быть поосторожнее. А потом оказывается, что он упустил время.

На углу показался типичный ирландский паб. Все, включая бармена, изрядно поднабрались, и, сгрудившись в кучу, распевали ирландские баллады. Никто не обратил внимания, как я скользнул в телефонную будку.

Я позвонил сначала в «Линкастл Ныоз», и ночной дежурный дал мне домашний телефон Логана. Я пять минут слушал длинные гудки, прежде чем он снял трубку. Смею вас уверить, это был голос не самого радостного человека в мире, когда он заревел:

— Кто это, черт бы тебя побрал, и что тебе нужно?

— Это Джони, дружище. Есть новости для тебя, если интересуешься.

По голосу я почувствовал, как он весь напрягся.

— Нашел ее?

— Нет. Кое-кто нашел меня. И хотел прикончить.

— Что произошло?

— За городом есть карьер. Ты знаешь, где это?

— Да, да, знаю. Дальше.

— Там два трупа, а их дружок сбежал от меня.

— Твоя работа…

— Один мой. Другого застрелили свои же. Третий сбежал и все расскажет хозяину. Нам следует принять контрмеры.

— Джони, это осложняет дело. Линдс будет в восторге, у него появляется такой шанс.

— Ему не обломится, если мы будем действовать правильно. Тот, кто нанял их, кем бы он ни был, не сможет обвинить меня в убийстве, не выдавая себя, а без этого меня с происшедшим в карьере никак не связать. Нет причины. Я надеюсь на тебя.

— Конечно, конечно. Я позвоню в редакцию и немедленно выезжаю.

— Отлично. Может, тебе удастся выяснить, кто они. Я ничуть не удивлюсь, если они числятся в розыске, — сказал я сухо.

— Они?

— Да. Кто-то страшно напуган, что эта старая история выплывет наружу. Я позвоню тебе утром. Да, кстати… Они украли машину. Я оставил ее перед полицейским управлением.

— Ты чертов дурак, Джони!

— Все так настойчиво мне это повторяют!.. Однажды я, наверное, и сам поверю в это. И еще, пока не забыл. Серво сейчас маринует красноголовую помидоринку в своей квартире. Кто она?

— Эй, Джони, сбавь обороты. Надеюсь, ты не наделал с ней глупостей?

— Ну, как сказать… Она осталась довольна.

Он гадко выругался.

— Ты сам лезешь на рожон.

— Не твое дело.

— Если тебе так надо — пожалуйста: ее зовут Трой Авалард.

— Да на черта мне ее имя! Что она из себя представляет?

— Она живет с Ленни года два. Приехала однажды с каким-то шоу и сразила Ленни наповал. Он выкупил ее контракт и держит подле себя.

— Ты знаешь, как он это сделал?

— Ходили слухи…

— Она когда-нибудь выходит?

Он ответил не сразу. Я слышал, как он нервно барабанит пальцами по трубке.

— Если она выходит, то вместе с Ленни. Они лихо ошкуривают в карты вахлаков, набитых деньгами.

— Красивый дружеский жест, который помогает Ленни и его друзьям, так что ли?

— Да, что-то вроде этого.

— У кого оказался ее контракт?

Я так быстро задал ему вопрос, что он чуть не задохнулся, разразившись проклятиями. Когда он вновь обрел дар речи, я услышал, что он удивлен.

— Ты, должно быть, коп. Ясно как Божий день — коп. Такой нюх может быть только у копа.

— Давай к делу.

— Ленни заплатил пятьдесят тысяч за этот контракт. Сделка должна была сохраняться в тайне, но произошла утечка, и поднялся шум. Это слишком большая плата даже за такой аппетитный кусочек, как Трой. Поэтому я проверил. Человек, владевший контрактом, получил за него всего пять штук.

— Где же гуляют остальные сорок пять?

— Через несколько дней они были положены на счет Трой.

— За такие деньги она должна творить чудеса. Может, мне заглянуть к ней еще разок?

— Черт возьми, Джони, ты…

— Логан, — засмеялся я, — ты должен увидеть, как она сосет кубик льда. Это просто восхитительное зрелище, честное слово.

Он стал плеваться в трубку, но я повесил ее на рычаг и вышел на улицу. Я опять стал думать, достаточно ли двухсот тысяч, чтобы дважды пытаться убить человека, и решил, что достаточно, если человек этот сильно мешает.

Через два квартала я поймал такси и устроился на заднем сиденье, не дав водителю никакой возможности рассмотреть меня.

— Понтейл-Роуд, — назвал я адрес. — Высади меня на углу.

— Хорошо, приятель.

Он показался мне любителем поболтать, поэтому я включил радио, встроенное сбоку, и нашел комментатора новостей, который поговорил за нас обоих.

Я вышел на углу Понтейл-Роуд, расплатился и дальше пошел пешком. Идти пришлось долго. Сначала дома стояли недалеко друг от друга, но постепенно расстояния между ними увеличивались. Потом дома вообще кончились. Дорога между тем спряталась в рощице, от которой начинался затяжной подъем. Вдоль дороги на склоне холма тут и там стояли недостроенные жилые домики.

Белый дом на вершине был расположен удачнее всех других. Человек, строивший его, предугадал, что город будет расширяться в этом направлении. С вершины холма весь город лежал как на ладони, и в то же время дом находился достаточно далеко от него, чтобы почувствовать все преимущества сельской местности.

Я прошел по дорожке, вымощенной плитами, поднялся по ступенькам на веранду и увидел на двери медную табличку, на которой было выбито: «В. Миллер» и выше медный номер — 4014. Так, теперь цветочный горшок. Я поискал глазами и заметил его за стойкой веранды. Ключ оказался на месте.

В прихожей было достаточно светло, чтобы разглядеть ступеньки лестницы. Я поднялся на второй этаж, нашел ванную комнату, нажал на выключатель около дверного косяка, сбросил одежду и залез под душ. Потом вытерся насухо, снял намокшую повязку и сделал новую из бинтов, которые нашел в аптечке.

Из ванной выходили две двери. Я открыл одну, и на меня пахнуло духами и пудрой. В любой цивилизованной стране так пахнет дамская спальня. Я бесшумно закрыл дверь и открыл другую. Ага, вот эта подходит мне больше. Полотенцу полетело в корзину для грязного белья, а я прошел к окну, открыл его и стоял, вдыхая свежий воздух. Луна только что вышла, полная, необыкновенно яркая, с красноватым отсветом по окружности.

Я позволил ей обволакивать меня своим желтым светом еще минуту, улыбнулся ей и присел на краешек кровати выкурить последнюю сигарету. Ночной ветерок ласкал мою кожу, мне было прохладно, и я испытывал настоящее блаженство.

Из темноты зажурчал ласковый ручеек ее голоса.

— А ты неплохо сложен, Джони.

На секунду я застыл, затем медленно повернулся и увидел на другой стороне кровати Венди, прикрытую до пояса тонкой простынкой. Мне показалось, что великодушная луна улыбнулась нам, и от ее улыбки по налитой груди девушки, медленно поднимавшейся и опускавшейся, чуть подрагивающей вместе с ее дыханием, побежали игривые тени.

— Извини, детка, — сказал я хрипло, — я… думал… эта комната пустая.

Она лениво потянулась… такая гибкая и близкая. Темный овал на месте ее рта едва заметно шевельнулся.

— Да, обычно она пустует.

Я хотел уйти, но ее рука коснулась моей. Кончики ее пальцев, легкие маленькие перышки, лежали на моей коже и легко удерживали такого огромного мужика, как я. Она пошевелилась под простыней, и было что-то животное в ее движении.

Потом мы оба превратились в животных. То, что поменьше, тихонько постанывало, но большое зажало эти звуки своим ртом. Маленькое царапало его и льнуло к нему всем телом в бешеном неистовстве, пока ее дыхание не застряло в горле, а тело не выгнулось в дугу… и все было кончено.

Я проснулся, когда она еще спала, свернувшись калачиком на своей половине и уткнувшись лицом в мое плечо. Я встал, натянул простынку ей до подбородка, оделся и спустился на кухню. Я готовил завтрак, когда она вошла. Ее волосы были похожи на разметанное ветром сено, алые губы улыбались.

— Доброе утро, — сказала она.

На ней был красный пеньюар, который, в общем-то, ничего не скрывал.

— Отлично выглядишь, — усмехнулся я, — просто прелестно. Садись, поешь.

Венди ногой выдвинула стул и присела.

— Я сама хотела приготовить завтрак, Джони.

— Ты была достаточно гостеприимной ночью, девочка. К тому же я спешу.

В ее глазах мелькнуло любопытство.

— Куда-то едешь?

— Да. Собираюсь поискать того, кто хочет принести цветы на мою могилу.

Она удивленно вскинула брови.

— Ночью меня возили за город, погулять. Правда, сначала трахнули по черепу. Это уже их вторая попытка.

— Кто они, Джони?

— В том-то и дело, что я не знаю. Когда-нибудь слышала о девушке по имени Вера Вест?

— Да, конечно! Не она ли…

— Та самая, которую я любил. Она работала в банке, — закончил я.

Венди нахмурилась и отхлебнула кофе.

— Потом, она стала любовницей Серво, — сказала она.

— Угу. А теперь она исчезла. Я хочу найти эту женщину.

Я достал сигарету и бросил пачку на стол.

— Легко ли исчезнуть в этом городе?

— Не очень, но это можно сделать. Думаешь, она здесь?

— Может быть. Я слышал, что после Серво она могла оказаться в квартале красных фонарей. Что ты думаешь об этом?

— Это возможно… Хотя мне это не кажется логичным. Зачем ей исчезать?

— Чертова проститутка подставила меня. Она… — Я замолчал. — Ты умеешь хранить тайну?

Кофейная чашка слабо звякнула о блюдце. Наверное, выражение моего лица было достаточно красноречиво — Венди напряглась.

— Это не очень-то красиво с твоей стороны.

— Я приехал сюда не для того, чтобы говорить комплименты. Но я хочу, чтобы ты знала. Ты и папаша очень добры ко мне, но если ты трепанешься кому-нибудь, то можешь заказывать себе место на кладбище. Надеюсь, ты понимаешь это.

Она даже позеленела от гнева.

— Ты не обязан ничего мне рассказывать!

— Да, не обязан. Но мне лучше думается, когда я говорю. Хочешь слушай, хочешь не слушай, но пусть все, что ты услышишь, умрет в тебе, как в могиле. Итак, Вера Вест сказала Гардинеру, что я пользовался банковскими книгами, к которым не имел никакого отношения по службе. Она все так подстроила, что, если бы ее схватили, она все свалила бы на меня. Так и случилось. Это она прикарманила деньги, она подделала счета в книгах! А потом легко и просто подставила меня.

— Ты… ходил в банк?

— Да, и видел Гардинера. Он тоже будет искать ее.

— Ты уверен, что это Вера? — спросила она серьезно.

— Так уверен, как могу быть уверенным, не имея ни одного доказательства. Бели бы я знал специфику банковского дела, я хотя бы мог правильно сформулировать вопросы.

Брови опять метнулись вверх. На этот раз еще выше.

— Но ведь ты…

— Я никогда не работал в банке, — сказал я, — потому что я не Джони Макбрайд. Ты второй человек, которому я сказал об этом, и ты будешь последним. Джони Макбрайд мертв. Я просто человек, который очень похож на него.

Я рассказал ей ту же историю, что и Логану. Она сидела, раскрыв рот от изумления, пытаясь осмыслить услышанное.

Я предложил ей сигарету. Она прикурила и выпустила дым в потолок.

— Так не бывает. И что, никто не заметил, что ты — это не ты?

— Пока нет. Я намерен доиграть эту игру до конца. Я должен выяснить, почему Джони сделал то, что сделал. Если ты интересуешься, почему я надоедаю тебе, рассказывая обо всем этом, так это потому, что мне будет нужна твоя помощь.

— А Ник… ты скажешь ему?

— Нет. Папаша молодчина, но он слишком стар, от него будет мало проку. Он очень хорошо встретил меня, и я ему очень признателен.

— Перестал бы ты называть его «папашей». Он ненавидит это слово. Тебе полагается знать его достаточно хорошо и называть по имени.

— Спасибо за напоминание, — кивнул я.

— Что я должна сделать для тебя… Джони? Я имею в виду…

— Называй меня по-прежнему Джони. А лучшее, что бы ты могла для меня сделать, — это помогла мне найти Веру Вест. Женщины знают, как расспрашивать о женщинах. Позадавай вопросы тем, кто собирается у Луи.

— Но они все не из города.

— Вот и хорошо. Кто сказал, что она в Линкастле? Если она сменила имя, то, возможно, оставила инициалы… может, теперь она какая-нибудь Вероника Вейверли или что-то в этом роде. Забрось удочку ее прежним друзьям, но приготовь подходящее объяснение на случай, если они примутся задавать вопросы.

— Хорошо, Джони.

Я отодвинул тарелку и встал.

— Ты можешь взять мою машину, — предложила Венди. — Я пока покатаюсь на старой. Вот ключи.

— Спасибо. Не жди меня, — я усмехнулся.

— Ты вернешься?

Я медленно осмотрел ее с ног до головы.

— Что еще?

Она полуприкрыла глаза и откинула голову назад.

— Поцелуй.

— Не хочу портить твой макияж.

— Трус.

— Да неужели?

Она показала мне язык.

У Венди была чудесная головка. Но обильно наложенный грим делал ее лицо каким-то неодушевленным, как у манекена. Она тянула на миллион баксов в своем зеленом платье под искусственным светом и на два миллиона в постели. Но сейчас, при дневном свете, не перевесила бы и дюжины никелей.

Я сказал ей «до скорого» и прошел в гараж.

Машина оказалась черным «Фордом-купе» в хорошем состоянии, а рядом стояла потрепанная модель «А», которая, возможно, произвела фурор в каком-нибудь колледже лет десять назад. Несколько остроумных подписей проступали через краску, а на хромированных направляющих крыльев висели енотовые хвостики.

Я выехал на дорогу, поехал вниз по Понтейл-Роуд и через десять минут был уже в городе. У кондитерского магазина я остановился, купил номер «Линкастл Ньюз» и вернулся в машину. На первой странице помещалась большая фотография, на которой копы вытаскивали два трупа из карьера под вспышками мигалки полицейской машины. Ниже я прочитал, что анонимный абонент сообщил о преступлении в полицию, которая немедленно прибыла на место, обнаружила тела и провела опознание. Убитые оказались двумя гангстерами. Один разыскивался за нарушение режима досрочного освобождения, другой подозревался в серии ограблений банков во Флориде. Линдс сделал заявление, в котором утверждал, что это убийство, несомненно, связано с борьбой конкурирующих банд, но, конечно, эти банды не из нашего штата. Он выразил уверенность, что преступники вскоре будут арестованы. Очевидно, копы и репортеры перетоптали все следы на месте преступления, потому что газета молчала и об автомобиле, и о третьем, сбежавшем, бандите.

На четвертой странице я наткнулся на небольшую информацию. Буквально в двух строчках говорилось, что какой-то шутник украл машину, покатался на ней в свое удовольствие и оставил ее перед полицейским управлением.

Я сложил газету, вытащил монетку из кармана и вернулся в кондитерскую. Я нашел в справочнике отель «Хэзэвей», набрал номер и попросил позвать Джека. Я слышал, как администратор несколько раз позвонил в колокольчик, потом в трубке раздался голос посыльного.

Я назвал себя и спросил:

— У тебя есть несколько свободных минут, чтобы встретиться со мной?

— Конечно, сэр, — осторожно ответил он. — Бар Топса. Скажем, через пятнадцать минут. Да, сэр.

Бар Топса был в нескольких кварталах от кондитерской, так что я добрался туда раньше Джека. Я занял столик в глубине зала, заказал кофе и стал ждать. Джек появился через две минуты, увидел меня и подошел.

— Здравствуйте, мистер Макбрайд.

Он сел напротив, и я подал знак официанту принести еще чашку кофе.

— В мою комнату все еще никого не вселили?

— Пока нет. Вам звонили пару раз, один раз ночью, второй утром. Они не представились.

— Кто-нибудь пасется в холле?

Он сморщил лоб.

— Теперь нет. Какой-то тип околачивался почти всю ночь. Я не знаю его.

Я выудил из комка денег две десятки и пятерку и придвинул их по столу к нему.

— Как вернешься, заплати за номер и выпиши меня. Я оставил чемоданчик со старой одеждой под кроватью.

Выбрось его в мусорный контейнер. Я не вернусь в отель.

— У вас проблемы?

— Куча. Не очень-то меня здесь любят.

Джек широко улыбнулся.

— Да, я слышал. Что это за история?

— Не верь тому, что слышишь, — сказал я.

— Вас подставили?

— Почему ты так думаешь?

— Ваше возвращение. Если бы вы выпотрошили этот банк, вы бы все еще находились за тысячи миль отсюда. Что вы хотите от меня?

Официант принес кофе. Я подождал, пока он уйдет в другой конец зала, а потом сказал:

— Не подумай, что я сую нос не в свое дело, но раз ты навариваешь бабки на бабах, ты сможешь мне помочь кое-какой информацией.

— Если о бабах, то вполне возможно.

— Когда-нибудь слышал о Вере Вест?

Он тихонько свистнул.

— Вот куда хватили. Она когда-то была с Серво.

— Где она теперь?

Его глаза как-то потускнели.

— Не слишком ли многие ищут ее?

— Кто еще?

— Так, люди. Парочке проституток, которые работают у меня по вызову, задавали этот же вопрос. Они не знали.

— А ты знаешь?

Он добавил в кофе молока, положил ложечку сахара и принялся медленно помешивать.

— Я видел ее один раз после того, как Серво бросил ее. Она приехала на ночном поезде и шла по перрону с чемоданчиком. Мне показалось, что она была сильно расстроена. Случайно на вокзале оказался один из подручных Серво, провожавший свою подружку на поезд. Как только она увидела его, она со всех ног бросилась бежать к стоянке такси. Больше я ее никогда не видел.

— Что это был за поезд?

— Проходящий экспресс. Он следует из Чикаго в столицу штата, поворачивает на юг и идет в Ноксвил.

— Понятно. А кто этот человек, которого она испугалась?

— Эдди Пэкмен. Сейчас он правая рука Серво. Большая шишка. Черт возьми, а кем он был, пока Серво не приехал в Линкастл? Сопля зеленая. Однажды он дернулся на меня в кабаке, и я надавал ему по ушам. Я не стал бы пытаться сделать это теперь.

— Почему?

— Потому что теперь я сопля зеленая, а он — человек Серво, — Джек усмехнулся.

— Значит, ты думаешь, что Вера Вест в городе?

Он покачал головой.

— Я ничего не думаю. Я только говорю, что видел ее в последний раз, когда она вернулась в город, и помню, что к этому времени они уже разбежались с Серво. А думать — мне вообще незачем думать о ней. Может, и в городе, кто ее знает.

— Как она выглядела в тот раз?

— Она была испугана.

— Опиши ее.

— Попробую, — он прищурился, задумавшись. — Когда она была с Серво, трезвой ее почти не видели. И в тот раз она, похоже, была с похмелья. Глаза красные. Волосы… О, у нее прекрасные волосы. Вы видели пажей на картинках? Вот и у нее они так же спадали на плечи и завивались внутрь и вверх. А цвет — как золото. В остальном так себе, средненькая. Вы бы, наверное, добавили, что она хорошо сложена, но мне не довелось видеть ее прелести.

— О’кей, — сказал я, — давай предположим, что она осталась в городе. Где она могла бы спрятаться?

— Ну, прежде всего она должна была бы выкрасить волосы. Найти работу здесь не трудно: можно устроиться, к примеру, прачкой и жить в меблированных комнатах. Если особенно не высовываться, то никто тебя не найдет. Я знаю парочку ребят, которые прятались в городе, одного из них искало даже ФБР, но они спокойно отсиделись и потом слиняли отсюда.

— Понятно. Еще один вопрос. Почему она порвала с Серво?

Джек хмуро поглядел на меня, как будто у него заболел зуб.

— Ты задаешь чертовски трудные вопросы.

— Так ты знаешь?

— У меня хорошая память и неплохое воображение. Я просто складываю, два плюс два, понимаете? Если во время ваших разборок с Серво всплывет мое имя, Линкастл осиротеет без меня. А мне здесь в общем-то нравится.

— Не волнуйся, — успокоил его я, — о тебе никто не узнает.

— Ну что ж, тогда я скажу тебе, что я думаю. Запомни, я только предполагаю. Ленни знает, как вести себя с бабами. Он обращается с ними хорошо, пока они ему не надоели. Только вот надоедают они ему очень быстро, и он отделывается от них. Им это не нравится, ведь жизнь была слишком красива, когда Ленни платил за нее. Некоторые пытаются шантажировать его. Всякого, поди, насмотрелись. Он преподносит им хороший урок, и они быстро схватывают, что Ленни им не по зубам, если они хотят сохранить свои собственные зубы, а вместе с ними и голову. Ухватываете мою мысль?

— Да. Так где бы такая, как Вера, закончила, так сказать, свою карьеру?

Он неуверенно пожал плечами.

— Да, наверное, как и всякая другая. Она проститутка. Серво она отдавала свое тело, после Серво она будет продавать его.

— Серво имеет отношение к домам, где это делается?

— Нет. Это Линкастл, а не Нью-Йорк. Они сами по себе, платят регулярно копам, и те смотрят на них сквозь пальцы. Только кто будет крутить любовь в этих клоповниках, когда в городе столько дамочек, приехавших поразвлечься? А в заведениях одни отбросы.

— Мне нужна рекомендация, чтобы попасть туда?

Джек усмехнулся, допил кофе и поставил чашку.

— Иди в сто седьмой дом по Элм-стрит. Скажи бабенке, которая там живет, что ты от меня. Тебя впустят, — он опять улыбнулся. — Или давайте я вас представлю.

— Как-нибудь справлюсь, — сказал я.

— Уверен, у тебя отлично получится.

Я выудил доллар из кармана и встал. Джек забрал банкноты со стола. Я показал на них пальцем.

— Когда расплатишься в отеле, возьми себе, что останется.

— Хорошо, спасибо. Если понадоблюсь, вы знаете, где меня найти. Может, что и разнюхаю для вас.

— Отлично.

Джек ушел, а я на несколько минут задержался, покупая сигареты, потом вернулся в машину.

Сегодня я собирался познакомиться со своей биографией, или, точнее, с биографией Джони.

Это не отняло много времени. Я начал с архива городского совета и выяснил, что я родился девятого декабря 1917 года, потерял родителей, когда учился в средней школе, и был законно усыновлен дядей-холостяком, который умер, пока я воевал за океаном. Я проверил регистрационные карточки моей семьи и выяснил, где мы жили. Потом поехал в библиотеку, порылся в газетах и узнал, что вместе с несколькими сотнями других я записался в армию после нападения на Пирл-Харбор, прошел подготовку в тренировочном лагере на Юге, был приписан к OCS и отправлен за океан.

Я заучил все детали, и если кто-нибудь вдруг попросил бы меня рассказать биографию, я бы не хлопал беспомощно глазами.

На этот раз мне не пришло в голову покурить на ступеньках лестницы. Я воспользовался запасным выходом, прошел по аллее за библиотекой, юркнул в машину и вырулил на главную улицу.

Наскоро перекусив, в пятнадцать минут третьего я позвонил Логану. В его голосе, как мне показалось, звенела какая-то подозрительная веселость. Он хотел встретиться со мной на стоянке около кегельбана в западной части города.

Я легко нашел условленное место, подъехал к ограде и заглушил двигатель. Прошло две минуты, его машина вывернула из-за поворота. Через несколько секунд он сидел рядом со мной.

— Есть новости? — спросил я.

— Куча. — Он как-то странно посмотрел на меня.

— Ты выяснил, кто были те, из карьера?

— Нет… Зато я выяснил, кто ты.

Он сунул руку в боковой карман и достал конверт. Я ждал, пока он вытаскивал из него несколько газетных вырезок и сложенную афишку.

— Взгляни, — сказал он.

Я развернул афишку. На ней я увидел свою фотографию, под которой было написано, что меня зовут Джордж Вильсон, что я разыскиваюсь за вооруженное ограбление и убийство. Примеры в полицейской ориентировке совпадали с моими вплоть до количества зубов и тембра голоса.

Глава 7

— Где ты достал это? — Ничего лучшего мне не пришло в голову.

— Наша захолустная газетенка имеет большой архив. Читай до конца.

Я дочитал. Я держал в руках список преступлений, в которых подозревался, причем с указанием числа, когда они были совершены. Последнее датировалось примерно тремя неделями раньше того дня, в который я потерял память. Я сунул бумаги в конверт и протянул его Логану. Я чувствовал себя как существо, которому следовало ползать, а оно вбило себе в голову, что имеет право ходить.

— Что ты собираешься делать с этим?

Он смотрел в окно.

— Не знаю. Честно, не знаю. Ты сам понимаешь: тебя разыскивают.

— Я могу отмазаться от этого.

— Да, твои отпечатки. Ты можешь отмазаться, так как никому не удастся идентифицировать их. Ты избежишь ответственности, если свалишь все на настоящего Джони Макбрайда. Он мертв. Ему все равно.

— Пошел к черту!

— Я просто рассуждаю вслух.

— Рассуждай о чем-нибудь другом.

— Хорошо, я скажу тебе кое-что. Я не только раскопал твою фотографию, но и проверил твой рассказ. Все, что ты сказал мне, подтверждается компанией, на которую ты работал. Может, ты был черт знает каким ублюдком до несчастного случая. Но тот человек умер — вместе с умершей памятью. Вполне возможно, что теперь ты совершенно другая личность, и нет необходимости тащить тебя к ответу за то, что сделал тот, прежний Вильсон.

Я повернул к нему голову и улыбнулся. Наверное, со стороны моя улыбка казалась нарисованной.

— Спасибо, приятель. А что ты будешь делать, если ко мне вернется память?

— Давай подождем, пока это случится.

— Ты думаешь, я скажу тебе об этом?

— Нет.

— Не обманывайся на мой счет. Я не пойду делать публичное заявление в том, что виновен в убийстве.

— Ты дурак, Джони. У тебя уже сейчас есть такая возможность. — Логан насмешливо хмыкнул. — Хотя будет занятно, если тебя повесят за убийство Минноу, а не за те, которые совершил ты.

— О, все равно будет считаться, что справедливость восторжествовала. — Я похлопал его по оттопырившемуся карману. — Линдс знает обо всем этом?

Логан покачал головой.

— Он очень хочет, чтобы ты был Джони Макбрайдом. Ты окажешься в большей безопасности, если оставить его в неведении.

— Рано или поздно ты не выдержишь, Логан. Ты ведь все-таки репортер, а если ты настоящий репортер, ничего не удержит тебя от искушения взорвать маленькую бомбочку.

Он коротко кивнул.

— Ничего, кроме перспективы взорвать весь город. — Он медленно повернулся и пристально смотрел на меня. — Я уничтожу эти документы. Я буду ждать, Джони.

Я достаточно хороший репортер, чтобы учуять, что пахнет жареным, и я уже чую, что в городе запахло, сильно запахло жареным. Не дави на меня, понимаешь?

— Отлично понимаю. Как насчет Веры Вест?

— Никаких следов. Словно в воду канула. Я связывался в Вашингтоне с моим другом из Отдела общественной безопасности. Если она на службе, то ничего не было переведено на ее счет.

— А мои друзья, пытавшиеся шлепнуть меня?

— Полиция взяла след, но это все, что мне известно. Если они и работали на кого-нибудь здесь, в Линкастле, то не оставили никаких подтверждений этому.

— Что-то еще должно случиться, — сказал я. — Их было трое, и один сбежал, унеся рассказ домой. Они попытаются еще разок. Если это произойдет, я позвоню тебе.

— Если останешься жив. На всякий случай запомни, обычно я торчу в баре «Цирк».

Мои губы растянулись.

— Меня не так-то просто убить, Логан.

Он улыбнулся в ответ и вылез из машины. Через полчаса я был в районе красных фонарей и искал, где бы припарковаться.

В этой части города селились самые бедные жители Линкастла. Заброшенные старые строения, которые вечером еще были немного похожи на дома, сейчас выглядели самыми настоящими трущобами. С одной стороны к этому району вплотную подходило болото, с другой его огибала дорога, которая вела к медеплавильному заводу. Вдоль дороги ютилась дюжина забегаловок, заправочная и несколько магазинов. В самом дальнем конце этого островка нищеты стояли дома, в предназначении которых не приходилось сомневаться. Элм-стрит. На улице ни деревца[1].

Здания по Элм-стрит, все того же возраста и архитектурного стиля, сохраняли хоть какие-то признаки жизни. К некоторым были сделаны пристройки, явно более поздние, другие наращивались вторыми этажами.

Мне хватило одного взгляда на мусорные контейнеры, забитые пустыми бутылками, чтобы получить представление, какой образ жизни ведут здешние обитатели. На веранде одного из домов пьянка уже началась.

Дом с номером сто семь оказался последним по улице. Это было белое двухэтажное здание с красными рамами, красной дверью и красными жалюзи на всех окнах.

Я подошел к двери и позвонил. В комнате тихо играла музыка. «Лунная соната». Это как-то не соответствовало уровню интеллекта, который я предполагал встретить у местных барышень.

Я еще раз позвонил и закурил.

На этот раз дверь открылась, и бабенка, про которую говорил мне Джек, приветливо улыбнулась существу мужского пола, быстро и смешно кинув взгляд на часы на запястье — было только четыре часа, а это рановато для тех дел, ради которых наведывались сюда мужские особи.

Я, впрочем, удивился не меньше ее, потому что не ожидал здесь увидеть ожившую статую Венеры, которую кто-то долго держал в объятиях, пока она не стала теплой и мягкой, потом украсил черными как смоль волосами, одарил коралловыми губами, облил платьем, которое, мгновенно застыв, обтянуло ее так туго, что, казалось, достаточно одного прикосновения, чтобы оно лопнуло как воздушный шарик.

— Меня прислал Джек, — сказал я, и тут же почувствовал себя как последний идиот. Наверное, и вид у меня был чертовски глупый, потому что ее улыбка стала еще шире. — Но если бы я знал раньше, что здесь будете вы, то ни ангелы, ни черти не удержали бы меня, я бы пришел и вышиб дверь, чтобы войти, — добавил я.

У нее оказался красивый смех. Она выглядела еще лучше, откинув назад голову.

— Пожалуйста, входите. Мне что-то не хочется остаться без двери.

Я прошел за ней в комнату, сел и осмотрелся. Обстановочка составила бы честь и королевскому дворцу. Я не отказался от предложения выпить, и она достала виски из бара, встроенного в стену. Вдоль другой стены стояли огромные книжные шкафы, и чувствовалось, что это не пустая дань моде, а настоящая любовь к книгам. Мое внимание привлекла отличная фонотека, составленная в основном из произведений классической музыки, и лишь небольшое место в ней отводилось записям современных шлягеров.

— Нравится? — Она обвела вокруг рукой, в которой держала свой стакан, и осторожно поставила его на краешек стола.

— Признаться, я несколько обескуражен. Мне не доводилось раньше бывать в подобных заведениях.

— В самом деле? — Она сделала небольшой глоток. — Я одна до шести. До этого времени девушек не будет.

Пора было переходить к делу. Я сообразил, что Венера являлась владелицей дома, а не наемной шлюхой. Прикончив одним глотком виски, я затушил окурок и отказался от следующей порции.

— Я не за товаром, детка. Я за информацией. Джек думает, что ты могла бы мне помочь.

— Джек хороший мальчик. Ты кто?

— Его друг. Мое имя тебе без надобности. Ты когда-нибудь слышала о Вере Вест?

— Конечно. А что?

Она так холодно это сказала, что на секунду я растерялся.

— Где она?

— Этого я не знаю. Некоторое время она была девушкой Ленни Серво, ну а потом… У Серво было много женщин.

— Ты тоже жила с ним?

— Давным-давно. Неделю. — Она глубоко затянулась, медленно выпустила дым и глядела, как он завивается вокруг стакана в ее руке.

— На самом деле ты хотел спросить меня… не является ли Вера… одной из нас сейчас, не так ли?

— Что-то вроде этого.

— Насколько я знаю, она никогда не продавалась. Нет, она не опустилась до этого. Она не из этой породы.

— Ты тоже не очень-то похожа на… ну, в общем, тоже не из этой породы.

Я опять услышал ее смех. Она пробежала пальцами по волосам.

— Это длинная история и довольно интересная. Теперь расскажи мне о твоей Вере Вест.

— Черт, мне нечего рассказывать о ней. Я хочу найти ее.

— Давно она исчезла?

— Достаточно давно. След совсем остыл.

— Обращался в полицию?

Я лишь презрительно фыркнул, и она поняла, что я имею в виду.

— Поспрашивай на вокзале. Может быть, кто-то видел, как она уезжала. Возможно, она уехала в какой-нибудь большой город и работает по профессии. Она ведь была кем-то в банке, не так ли?

— Секретаршей.

— Значит, она пыталась устроиться либо секретаршей, либо стенографисткой.

— Ты соображаешь в этих вещах.

— Немного. Я была замужем за копом.

Я встал.

— Ну что ж, отрицательный результат — это тоже результат. По крайней мере, я теперь знаю, где не надо ее искать.

— Ты не пробовал спросить у Серво? Он должен знать, где она.

Мои пальцы медленно сжались в кулаки — так, что почти впились в ладони.

— Я не видел его… еще. Но теперь скоро, очень скоро я потолкую с ним.

Ее глаза заледенели, когда она сказала:

— Передай и от меня приветик.

— В зубы?

Ее голова медленно поднялась и опустилась.

— Вышиби их.

Некоторое время мы стояли, глядя в глаза друг другу. От того, что я увидел, моя ненависть к этому подонку усилилась вдвое.

— Я сделаю все, что смогу.

— Я была бы тебе очень признательна. Да, и позвони мне как-нибудь. Девочки обычно знают очень много о том, что происходит в городе. Номера в книге нет, запомни — тринадцать сорок шесть.

Она проводила меня до двери и стала отпирать замок. Она стояла близко и едва уловимо пахла жасмином, как и должна пахнуть Венера. Туго обтягивающее платье беззастенчиво подчеркивало все достоинства ее божественной фигуры. Она поймала мой взгляд и опять улыбнулась.

— Как ты влезаешь в эту штуку? — спросил я ее.

— Это фокус.

Она протянула мне шелковую кисточку, которая свисала с застежки на плече. Я секунду держал ее в пальцах, она продолжала улыбаться, поэтому я потянул. Что-то случилось с платьем. Его больше не было на ней. Оно мгновенно упало к ее ногам. Я так и стоял с кисточкой в руке, а передо мной стояла она, Венера, вышедшая из морской пены, высокая и еще более прекрасная, чем в одежде.

— Теперь ты знаешь, — засмеялась она. — Ну как?

Я открыл дверь, вышел и закрыл ее за собой. Венера так явно намекнула, что незачем ждать шести часов, что я шел от нее, еле передвигая ноги. Но у меня не было времени. Как-нибудь в другой раз.

Я поехал обратно в город, нашел ресторанчик поскромнее и зашел выпить пива. Бармен стоял рядом, пока я не прикончил бокальчик, и тут же вновь наполнил его. Из музыкального автомата гремела музыка, которая не заглушала выкриков, доносящихся из комнаты, где собралось несколько человек покрутить рулетку. Двое около меня потратили часть своего выигрыша и собирались вернуться за карточный столик и снова сорвать банк. Один из них попытался было уговорить меня пойти вместе с ними, но я отказался, отдав предпочтение пиву. Я только собирался пригубить от второго бокальчика, как в освободившееся после них у стойки место втиснулось чье-то тело, и я услышал мерзкий голос:

— Привет, борзой.

— Привет, легавый, — ответил я, и физиономия Такера стала еще более гадкой.

— Я искал тебя.

— Меня нетрудно найти.

— Заткнись и забирай свою сдачу. Ты поедешь кататься.

Вот это да! Я хотел сказать ему, что уже ездил кататься, и больше мне не хочется, но промолчал. Вместо этого я спросил:

— Ты арестовываешь меня?

— Считай, что это так.

— За что?

— Так, пустячки. Два убийства в карьере. Ты — подозреваемый. Капитан Линдс хочет поговорить с тобой.

Я забрал сдачу и пошел, как он выразился, покататься.

Всю дорогу мы молчали. Никто не произнес ни слова, пока я не оказался в уже знакомом мне кабинете. На сей раз Линдс сидел за столом, и еще двое в штатском сидели рядом с ним. Такер привалился к двери, а я остался стоять в центре комнаты.

Когда я достал сигарету, Линдс пролаял:

— Не курить!

Я убрал сигарету и подошел к стулу.

— Макбрайд, — сказал Линдс, — ты будешь стоять, пока я не позволю тебе сесть, понятно?

Я поднял стул за ножки и обвел всех взглядом.

— Здесь вас четверо, и еще полным-полно за дверью. Но только попробуйте хамить, и я размозжу первую же поганую башку. Ну, давайте, кто хочет увидеть размазанные мозги, рискните взять меня.

Такер решил попытаться. Он вытащил револьвер и пошел вперед, но Линдс остановил его.

— Погоди, Так. Этот человек мой, но еще не пришло время. Он много болтает, ну и пусть себе пока болтает. Но, ей-Богу, он прикусит свой язычок, когда познакомится кое с чем у нас в подвале.

Затем Линдс кивнул мне и сказал:

— Садись, садись. У меня есть к тебе несколько вопросов.

Я поставил стул и сел. Такер расположился сзади и поигрывал револьвером.

— Ну, что дальше?

— Я надеюсь, у тебя есть алиби на прошлую ночь?

— Я развлекался с красоткой, — солгал я.

Дело обернулось лучше, чем я мог ожидать. Линдс вроде бы поверил в мое алиби, я почувствовал это по его поведению. Он обменялся взглядом и с людьми в штатском.

— Мы нашли два револьвера, на которых несколько отпечатков. На одном есть клякса, вроде тех, что ты нам наставил в прошлый раз. Это тебе о чем-нибудь говорит, Макбрайд?

— Конечно. Убийца был в перчатках?

— Нет. У убийцы отсутствовал рисунок на пальцах.

— Ему повезло.

— Не очень. Эти люди из Вашингтона. Они собаку съели на отпечатках. Они проведут тебя вниз и займутся твоими пальчиками.

Я догадался, почему его не интересовало мое алиби. Черт, ему было наплевать на тех двоих в карьере. Он хотел доказать убийство Минноу. Там остались отпечатки, а не кляксы.

Я пожал плечами — мол, валяйте, ребятки, но дело это дохлое.

И правда, ничего у них не вышло.

Два года эксперты бились над моими руками, чтобы просто выяснить, кто я такой. Теперь я был чертовски рад, что у них ничего не получилось.

Двое встали и вышли первыми, я за ними, а Линдс и Такер замыкали шествие.

Вся процедура заняла больше часа. Я позволил им делать с моими пальцами все, что им заблагорассудится. Они использовали самые последние достижения науки и техники, и у меня выступала кровь из под ногтей. Я даже не стал протестовать, когда кожа покрылась волдырями от того, что они держали мои руки слишком близко к ультрафиолетовой лампе.

Я оказался, наверное, самым покладистым подопытным кроликом из всех, с которыми они имели дело. Когда они выбились из сил, им пришлось констатировать, что в их практике я первый человек, начисто лишенный папиллярных линий на пальцах. Ребятки качали головами, когда я уходил, Линдс ругался вполголоса, стараясь не дать выхода душившей его злости, а Такер как будто был даже рад, потому что у него оставалась возможность посчитаться со мной его способом.

Я вошел в парикмахерскую отеля и сел у стены на стул.

В кресле Луца-Туца сидел клиент, и тот вертелся вокруг него, тараторя, как старая сплетница. Появился посыльный и протянул клиенту две телеграммы и телефонограмму. Получив щедрые чаевые, он сказал:

— Спасибо, мэр.

Вошли еще два человека, по-приятельски поздоровались с мэром, сели и заговорили о делах. Один оказался членом городского совета. Похоже, я находился в местном Уолдорфе. Здесь собиралась элита, чтобы побриться, постричься и посплетничать на местные темы. Да, Луц-Туц действительно был одним из самых осведомленных людей в городе.

Когда мэр выполз из кресла, я занял его место. Парикмахер повязал мне простынку и собирался заколоть ее на шее, но тут он встретился с моими глазами в зеркале и смертельно побледнел. Его руки тряслись, когда он правил бритву, а я начал думать, что мысль побриться не такая уж и удачная, в конце концов. Он трясся так примерно минут пять, потом я сказал:

— Эй, хватит нервничать. Ты сдал меня копам, а я вернулся и нашел тебя в том баре. Мы в расчете. Я не трону тебя.

Из его груди со свистом вырвался воздух. Ему явно полегчало.

— Я… я очень сожалею, сэр. Видите ли… я думал… Видите ли, у меня очень хорошая зрительная память… по роду своей работы… и я подумал… полиция… ну, что это мой гражданский долг…

— Конечно. На твоем месте я бы сделал то же самое. Забудем об этом.

— О, спасибо, сэр, спасибо!

Он наложил мне на лицо горячее полотенце и принялся массировать кожу. Это было приятно. Я млел в кресле, удобно вытянув ноги, пока он проделывал все свои штучки-дрючки. Мои глаза закрылись, звуки с улицы не долетали до моего сознания, мягкая кисточка, взбивающая пену на щеках, ввергла меня в состояние сладкой истомы.

Сейчас мне хорошо думалось. Мы с Джони взяли за правило ходить бриться в парикмахерскую по субботам после полудня. Мы сидели рядом и отпускали шуточки под полотенцами, составляя планы на вечер. Да, мы славно проводили время. С его смертью я как-то осиротел. Где бы сейчас ни находилась его душа, я надеялся, что она смотрит на меня. Кто знает, как бы он отнесся к тому, что я сейчас делаю. Есть вещи, которые лучше постараться побыстрее забыть. Но раз он умер, память о нем должна быть очищена от клеветы. Кто-то сильно не хочет, чтобы темное прошлое всплыло на поверхность… Они сильно перепугались, когда я приехал, так сильно, что попытались убить меня. И еще: кто-то тоже ищет Веру Вест, как сказал Джек.

Я сидел и думал об этом.

Луц-Туц что-то болтал о том, как можно поразвлечься вечером. Я сказал:

— Сделайте меня красивым, мистер. Сегодня у меня торжественная дата.

Крем, который он наложил мне на щеки, щипал.

— Вы имеете в виду мисс Вест? Да, я помню. Вы и она… о, я… извините, я не хотел.

— Брось, приятель, все в порядке. Все прошло.

Он улыбался, смахивая щеточкой соринки-пылинки с моей одежды, и я протянул ему доллар «на чай». Он разве что не расцеловал меня на прощанье — так он был рад, что я уходил. Бедный слюнявый болтун, он, наверное, остался очень доволен, избежав крутой разборки. Теперь ему будет чем похвалиться перед остальными своими клиентами.

Накрапывал мелкий дождичек. На западе вспышки молний на мгновение окрашивали небо в темно-оранжевый цвет, а через несколько секунд долетал слабый раскат грома. Я дошел до машины, сел и закурил, решая, куда направиться. Мимо прошел мальчик в зеленом свитере с пачкой газет под мышкой и повернул в бар. Когда он вышел, я позвал его и спросил, где находится бар «Цирк». Он сказал мне, что до бара нужно ехать прямо по улице, и я не спутаю его ни с каким другим, потому что на окнах нарисованы розовые слоны. Я купил газету, дал ему еще четверть доллара и отрулил от бордюра.

Бар «Цирк» оказался недалеко от редакции «Линкастл Ньюз» и, несмотря на свое артистическое название, представлял собой заповедник журналистской братии. В баре насчитывалось не менее двадцати телефонных кабинок, половина из которых были заняты. В этих стенах рождалось большинство газетных материалов.

Мне не составило труда найти Логана. Он стоял в самом дальнем углу бара, прижав к уху телефонную трубку и ежесекундно поворачиваясь то одним, то другим боком, пытаясь таким способом загородиться от гомона его разговорчивых собратьев по перу. Он тоже увидел меня, бросил трубку и рванулся к выходу, кинув мне на бегу:

— Если хочешь поговорить со мной, сделаешь это, пока мы едем.

Я метнулся за ним, выскочил на улицу и едва успел влезть в его «Чевви», как он сдал назад, развернулся и помчался по улице.

— Куда мы едем?

— На работу. Убили какую-то девчонку.

Я присвистнул.

— Кто она?

— Не знаю. Человек, сообщивший мне об этом, сейчас выясняет ее имя. Пока только известно, что убита женщина, в отеле у реки. Линдс и следователь, по крайней мере, неделю не сообщат прессе ни одной подробности, поэтому мы должны оказаться на месте раньше, чем они приедут. Где ты был весь день?

— Я встречался с моим другом Линдсом.

Логан на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на меня. «Дворники» методично швыркали по стеклу.

— Что он хотел от тебя?

— Он вызвал экспертов из Вашингтона. Они пытались идентифицировать мои отпечатки.

— Ну и как?

Я пожал плечами.

— Напрасно мучились.

— Значит, Джордж Вильсон так же мертв, как и Джони Макбрайд?

— Похоже, что так.

Логан повернул руль, и автомобиль послушно съехал на гравийную дорожку. Впереди виднелся бревенчатый дом с верандой по всему периметру. Логан затормозил, сдал задом на стоянку и кивнул мне, приглашая идти с ним.

Вывеска над дверью гласила: «Сосновый Бор». У дома стоял старый грузовой пикап. Логан поднялся по ступенькам и позвонил. Раньше это был вполне приличный дом, теперь же он почти не отличался от ночлежки.

Грязная занавеска во всю длину двери на дюйм сдвинулась, на нас уставилась пара глаз. Что-то похожее на облегчение появилось на лице рассматривавшего нас человека, и дверь распахнулась. Мужчина, открывший нам, сказал, кусая губы:

— Беда, мистер Логан, беда. Я не знаю, что делать.

— Ты уже вызвал полицию?

— Нет, нет, нет! Я сказал только Хави, а он велел позвонить вам. Беда, мистер Логан…

— Где она?

— Наверху, вторая комната. Если хотите взглянуть, проходите. Я не пойду в эту комнату…

Мы прошли через прихожую и поднялись наверх по лестнице. Человек снизу указал нам рукой на одну из дверей. Логан спросил:

— Эта?

— Да.

Я вошел за ним и очутился в убогой комнатенке со старомодной железной кроватью с медными набалдашниками, двумя продавленными креслами и платяным шкафом. Дверцы шкафа и окна были открыты. Мертвая женщина в ночной сорочке лежала на постели, уткнувшись лицом в согнутую руку. Кто-то вонзил ей нож в спину, и она умерла так быстро, что не вытекло ни капли крови.

Логана передернуло.

— Кажется, прямо в сердце. Чистая работа. Между ребер.

— Ты все определил с одного взгляда, — заметил я.

— Я видел не меньше трупов, чём Линдс. Где тот, что открыл нам?

— Ждет в холле.

Логан подошел к двери в комнату и крикнул:

— Кто она, приятель?

— Инез Кейси. Занимала эту комнату еще с одной шлюхой. Они работали официантками в каком-то кабаке.

— Ты живешь здесь?

— Внизу. Вчера они сказали мне, что им нужно вставить стекло, поэтому я поднялся к ним сегодня. Я нашел… ее там… в таком вот виде.

Логан что-то проворчал и вернулся к кровати. Я стоял на коленях, разглядывая лицо женщины, и он опустился около меня.

— Она не дурна, — заметил я. — Что еще скажешь?

Он поднялся и пожал плечами, потрогав ее руку.

— Черт его знает. У нас, такое бывает. Может быть, это из ревности. Официантки в местных кабаках не очень разборчивы в выборе своих дружков. Хороший удар, а?

— Да, — согласился я. — Удар профессионала. Кто бы ни нанес его, он знал, куда следует бить.

Логана опять передернуло.

— Пойду позвоню Линдсу.

— Пожалуй, мне лучше подождать на улице, — сказал я. — Линдс не слишком обрадуется, увидев меня здесь.

Я сидел в машине, так что Линдсу трудно было бы разглядеть меня, даже если бы он пытался это сделать.

Не видели меня и Такер, и двое полицейских в форме, и толстый следователь. Окружной прокурор приехал последним, а уехал первым. Он тоже не видел меня. Почти через час вернулся Логан и сел за руль.

— Ну что? — спросил я.

— Убита ножом. Неизвестный убийца. Линдс сидел на телефоне почти все это время и выяснил несколько деталей. Она работала в забегаловке «ABC-Дина», на трассе. Ее подружка сейчас там. Они подозревают двоих, но никто не знает их имен.

— Даже ее подружка?

— Она тоже не знает. Убитая начала встречаться с ними недавно. Она познакомилась с этими парнями в закусочной. Наверное, заигрывала с ними. Через неделю она порвала с одним, а потом поссорилась и с другим. Линдс будет искать их обоих. Это не займет много времени.

— Небогатый улов, не так ли?

— Да уж.

— Я много думал, пока ждал тебя.

Он поглядел на меня, но ничего не сказал.

— Она даже не дернулась, когда ее ударили.

— Черт возьми, нож вошел точно в сердце. Она умерла мгновенно.

Я сделал вид, будто вообще не слышу его.

— Она лежала на животе, уткнувшись лицом в руку.

— Ну и что? — спросил он нетерпеливо.

Я усмехнулся.

— Не обращай внимания, Логан. Так, лезет в голову всякая чушь. Хотел бы я знать, откуда у меня берутся такие мысли.

Он завел двигатель. Такер уезжал на полицейской машине, и мы тронулись вслед за ним. На бетонке полицейская машина включила мигалку и, резко увеличив скорость, помчалась в город.

Когда по сторонам замелькали огни уличной рекламы, Логан сказал:

— Да, чуть не забыл. Ты видел вечернюю газету?

— Купил, но еще не читал. А что?

— Посмотри частные объявления.

Я хмуро взглянул на него, вытащил газету и принялся искать колонку объявлений. Потом водил пальцем по строчкам, разбирая их в пульсирующем свете разноцветных огней. Предпоследнее объявление было, очевидно, тем самым, о котором говорил Логан. Я прочитал: «Дж. Мк. позвонить 5492 в одиннадцать вечера. Срочно».

Я оторвал кусочек газеты с телефоном и сунул его в карман.

— Ты думаешь, это для меня?

— Может быть, — Логан кивнул. — Поступило прямо перед сдачей газеты в набор. Я случайно натолкнулся на него, когда просматривал гранки. Принес мальчик.

— Сколько сейчас времени?

Он посмотрел на свои часы.

— Десять тридцать. Хочешь выпить пива?

— Конечно.

Найти бар было нетрудно, гораздо труднее оказалось отыскать такой, у которого осталось бы свободное место на автостоянке. Нам пришлось развернуться и поехать в обратную сторону. В конце концов мы обнаружили забегаловку, стоянка около которой наполовину пустовала, и то лишь потому, что здесь не было игровых автоматов. Я не увидел и синего знака на окнах.

Часы показывали почти одиннадцать, поэтому я попросил Логана заказать мне пива, а сам направился в телефонную кабинку. Я смотрел на часы на стене и не опускал монетку, пока стрелки не подошли к одиннадцати, потом набрал номер. Раздался один гудок, и голос сказал:

— Да?

Голос принадлежал женщине. Красивый, глубокий, хорошо поставленный.

— Я звоню по объявлению в сегодняшней вечерней газете.

— Продолжайте.

— Я Дж. Мк., если это поможет.

— В некотором роде.

— Джони Макбрайд мое полное имя.

— Да, Джони, ты тот, кто мне нужен. — Она произносила слова с едва уловимой паузой. — Найди Харлан, Джони. Ты должен найти Харлан.

Короткие гудки. Все произошло так быстро, что прежде чем повесить трубку, я еще несколько секунд тупо глядел на нее. Потом достал вторую монетку, бросил в аппарат и набрал номер телефонной станции. Когда мне ответили, я сказал коротко и резко:

— Это Такер, городская полиция. Мне нужен адрес номера пятьдесят четыре девяносто два. Мне подождать?

— Минуточку, пожалуйста. — Потом я услышал — Это номер платной стоянки на углу улицы Гранд и Бульвара.

— О’кей, спасибо.

Я ничего не понял. Вернулся в бар и стал пить пиво. Чувствовалось, что Логану любопытно, чем закончились мои телефонные переговоры, но он не задавал вопросов.

Я сказал, что обращались не ко мне, и Логан вроде бы удовлетворился таким ответом.

Мы повторили и успели выпить половину, когда дверь мужского туалета на другой стороне бара открылась и оттуда вышел маленький человечек со смешной походкой. Не поднимая головы, он пробрался к своему месту.

Логан хотел заказать еще, но я отказался. Маленький человек уже расплачивался. Мы тоже встали, и тут я увидел его лицо. Мускулы у меня на спине вздулись твердыми узлами, пальцы задрожали. Не далее чем в десяти метрах от меня стоял тот самый сукин сын, который плелся за мной прошлой ночью, тот самый поганец, который удрал от меня в карьере.

Я старался вести себя как ни в чем не бывало, потому что мне не хотелось, чтобы Логан заметил мое состояние. Я дал моему коротышке секунд тридцать и вышел на улицу в тот самый момент, когда он садился в машину. Я стал бормотать Логану что, мол, давно хотел порулить на такой модели как, «Чевви», и он разрешил мне вести автомобиль.

Я благополучно сел этому типу на хвост. Когда мы подъехали к «Цирку», зажегся красный свет, и мой малыш остановился перед светофором. Я бросил Логану «до скорого», выпрыгнул из машины и успел завести свой «Форд» прежде, чем вспыхнул зеленый.

Дальше тоже все шло как по маслу. Он ни разу не проверил, не следят ли за ним. Когда он сбавил скорость и стал прижиматься к обочине, я понял, что он ищет, где бы припарковаться, поэтому обогнал его, нашел свободное место и заглушил двигатель. Он высмотрел щель чуть дальше и втиснулся между двумя машинами. Потом вылез и направился в мою сторону.

Я дал ему пройти и, когда он отошел шагов на сто, вылез и двинулся следом. Идти за ним оказалось даже легче, чем ехать.

Дождь не переставал, налетая на прохожих с порывами западного ветра, но ни дождь, ни гром, ни молнии не в силах были помешать процветающему бизнесу. Улица кишмя кишела заведениями, из которых выплескивались на тротуар волны шума. Создавалось ощущение, что идешь по коридору, в который с обеих сторон выходят камеры буйно помешанных. Клиенты переходили из одного казино в другое, надеясь, что в новом месте повезет больше и удача улыбнется им. Все были навеселе и торопились опять усесться за стойки баров и игорные столики. Я вынужден был довольно бесцеремонно раздвигать их плечом, чтобы не потерять своего знакомого, и в конце концов он привел меня к самому фешенебельному ресторану на улице.

Над тротуаром от двери до самого бордюра тянулся навес. Гостей встречал адмирал в парадной форме и помогал им выходить из такси. Ресторан носил какое-то цветистое французское название, а на окнах золотыми буковками помельче было начертано: «Эдвард Пэкмен, владелец».

По словам Джека, именно Эдди Пэкмена увидела на вокзале Вера Вест.

Стойка бара тянулась шагов на пятьдесят, и все равно около нее было не протолкнуться. Дюжина барменов выбивались из сил, пытаясь обслужить всех желающих промочить горло. Они двигались, смешно дергаясь, как комики в старых фильмах. На всем остальном пространстве царствовал Его Величество Азарт. Испытать судьбу набилось народу больше, чем допускалось правилами пожарной безопасности. Чего тут только не было. Проводились даже мышиные бега. Женщины визжали, мужчины орали, а живые мыши бежали в дырки. Дырок-норок было очень много, и желающие делали ставки, в какую из них юркнет мышка. Правда, в каждом забеге участвовали только три грызуна, так что хозяин заведения никогда не оставался внакладе.

Мой коротышка уже протиснулся к стойке и попивал пиво. Потом отодвинул пустой бокал, продрался через толпу и скрылся за дверью, ведущей в служебные помещения в задней части бара. Когда он исчез из виду, я тоже заказал себе бокал.

Он вышел через полчаса. На сей раз не задержался у стойки, а сразу направился к выходу. Его лицо имело очень своеобразное выражение: довольное, но со следами недавнего волнения. Он прошел прямо у меня за спиной.

Как только его машина тронулась с места, я опять пристроился следом. Он повернул направо, потом еще направо, на улицу, где не было такого интенсивного движения. По ней мы доехали до перекрестка. Машин не было видно, и я не ожидал, что он остановится просто потому, что этого требовал знак. Но он затормозил, и мне пришлось крутануть руль, чтобы объехать его. Тут он впервые увидел меня. У него отвисла челюсть, и он так быстро сбросил сцепление, что его машина прыгнула, как кролик.

Я выжал из «Форда» все, на что он был способен, и помчался за убегающими красными огоньками подфарников. Коротышка гнал как угорелый, но «Форд» оказался мощнее и быстро сокращал расстояние. Спидометр показывал за восемьдесят миль, тормоза отчаянно визжали на поворотах. Я злился на себя за то, что тянул так долго. На прямых участках я нагонял его, но «Форд» был слишком легким, и на поворотах он опять уходил вперед.

На одном длинном прямом отрезке я прижал педаль газа к полу и замер от страха, пытаясь сохранить контроль над «Фордом» на такой скорости. Я бы догнал его, но тут показались фары грузовика, выворачивающего из-за перекрестка где-то в полумиле впереди. Я мгновенно сообразил, что мне не проскочить, и сбросил газ. Коротышка вошел в вираж, не сбавляя скорости.

Его занесло, он крутанул руль, пытаясь выправить положение, но скорость оказалась слишком велика, машина опрокинулась и закувыркалась. Раздался страшный скрежет рвущегося металла, с канонадным треском лопались стекла. Я съехал с дороги в поле и метров через пятьдесят увидел останки автомобиля. Он лежал на крыше, одно колесо бешено вращалось. Голова и грудь водителя торчали из окна. Все остальное, оставшееся в салоне, мало чем отличалось от куска мяса, пропущенного через мясорубку.

Человек, однако, еще был жив. Он стонал:

— Врача… врача…

Я нагнулся к нему и сказал:

— Кто тебя послал убить меня? Слушай… Кто тебя послал убить меня? — Я зажег спичку и поднес к его лицу, прикрыв другой рукой, чтобы ее не затушил дождь. — Скажи мне, парень. Слишком поздно бежать за врачом. Кто тебя послал?

В глазах на какое-то мгновение появилось осмысленное выражение, как будто он узнал меня.

— Врача… нужно врача… — снова пробормотал он и умолк.

Дождь затушил спичку, но ее свет был уже не нужен.

Я расстегнул на нем пиджак, вынул револьвер и сунул себе в карман, но сначала снял кобуру и зашвырнул как можно дальше. Потом нащупал бумажник. В нем под двумя пятерками и долларом лежали десять новеньких стодолларовых ассигнаций. Тысяча присоединилась к револьверу, бумажник же я вернул на прежнее место. Полиция и газеты, вероятно, сообщат, что произошел несчастный случай с любителем острых ощущений, который проиграл все свои деньги и с горя крепко надрался.

Теперь я мог вернуться и спросить Эдди Пэкмена, что сделал этот человек, чтобы получить тысячу. Я был намерен даже поприжать его немного, если он не захочет развязать язык.

Поэтому я вернулся в заведение с французским названием и потихоньку навел справки, где может находиться Эдди Пэкмен. Оказалось, что он ушел минут двадцать назад с какой-то красоткой и сейчас, должно быть, развлекается где-нибудь в городе. Никто не знал, куда именно они направились.

Я послал к черту дальнейшие поиски и заказал выпить. Отвратительное пиво плюхнулось в желудок и забурлило, потому что мне пришлось сегодня слишком много пить и слишком мало есть. Теперь, когда у меня было свободное время, я, по крайней мере, имел возможность наверстать упущенное. Я сел в машину, выехал на трассу и, миновав вокзал, направился к ресторанчику Луи Динеро. Револьвер оттопыривал карман, поэтому я бросил его под сиденье и вошел в зал.

Венди только что появилась на сцене со своим номером, и публика приветствовала ее восторженным ревом. Я тоже заорал, глядя, как она подходит к микрофону. На Венди было белое платье, которое просвечивалось насквозь маленьким прожектором, установленным у нее за спиной. Она сегодня прекрасно выглядела. Устроившись за столиком, я заказал «кровавый стейк» и закурил, наблюдая, как Венди делает движения, от которых спазмы перехватывали горло, потому что казалось, что платье вот-вот соскользнет с ее плеч и, как преданный пес, уляжется у ее ног…

Я поглядел на всех этих ублюдков, увидел их напряженные лица, горящие похотью глаза и вдруг взбесился. Из-за Венди. Мне не понравилось, что женщина показывает толпе бродяг то, что она показывала мне наедине.

Потом я сам почувствовал себя одним из этих уродов и отбросил возникшую было ревность. Кто она такая? Красивая маленькая сучка, пусть даже и получше многих других. Что ж, раз она любит такие игры, кто, черт возьми, я такой, чтобы упрекать ее в этом? Официант принес мой стейк. Я не торопясь съел его, заплатил по счету, потом поймал взгляд Луи, кивнул, и он помахал мне в ответ.

У парня была железная память. Когда я подошел к нему, он тряхнул мою руку как завсегдатаю и хорошему приятелю. Я спросил его, удобно ли будет зайти к Венди в гримерную. Он сказал, что да, конечно, и показал вход за кулисы. Я нашел дверь с буквами «ВМ» и распахнул ее.

Мне следовало сначала постучать.

Глава 8

Она только что выскользнула из платья, — загорелая, бархатная, трепетная, чуть прикрытая просвечивающей тканью белья. Свет лампы на гримерном столике только подчеркивал молодость и жизненную силу, которая бурлила в этом теле. Вот так ей и нужно заканчивать свой номер, подумал я.

Ансамбль на дансинге грянул новую мелодию, и она поняла, что дверь открыта. Когда она увидела меня, она испугалась, как нимфа, застигнутая врасплох и готовая умчаться, превратив меня в оленя. Потом прижала к себе платье и отступила в глубь комнаты, продолжая глядеть на меня широко открытыми глазами.

Я улыбнулся, потому что она беспокоилась о том, чтобы не показать мне то, что я знал по прошлой ночи.

— Ты должна помнить меня, не так ли?

Она облизнула губы и нахмурилась.

— Все в порядке, детка, не падай в обморок, хорошо? Я уже видел тебя такой накануне, только при лунном свете ты выглядела лучше.

— Ты… напугал меня, Джони. Ты должен был постучать.

— Это пришло мне в голову слишком поздно.

— Ну ладно. Изобрази из себя на секундочку джентльмена и отвернись. Лунный свет и яркие лампы — разные вещи.

Она смешно улыбнулась, только она одна так улыбалась, и я отвернулся. Черт их поймет, этих женщин.

— У тебя есть планы на остаток ночи? — спросил я.

Она, наверное, неправильно меня поняла, потому что ее «нет» прозвучало так, будто я ударил ее в челюсть.

— Я не об этом, Венди. Не собиралась ли ты куда-нибудь поехать после выступления?

— Нет. Я хотела отправиться домой и лечь спать. Я очень устала.

— Не желаешь помотаться немного по городу?

Она ничего не сказала. Я повернулся. Она наклонилась к зеркалу и рассматривала себя, держа в руке губную помаду. Яркий свет ламп падал на ее волосы. Оказалось, что они крашеные, но не достаточно глубоко. У самых корней они были немного темнее.

— Нет… не сегодня, Джони. Я слишком устала.

— Это очень важно.

Губная помада застыла в дюйме от ее губ.

— Что случилось? — спросила она.

— Последний из тех трех гадов, которые пытались убить меня в карьере, попал в аварию и расплющен в лепешку.

Я увидел, что она опять испугалась, однако справилась с собой и заговорила.

— Твоя работа?..

— Была бы моя, если б я добрался до него. Он не удержал машину на повороте и перевернулся.

— И из-за этого мы должны мотаться по городу?

Я опустился в плетеное кресло и закурил.

— У него в кармане я нашел тысячу баксов, новенькими хрустящими бумажками. Плата за работу. Он получил эти деньги от человека по имени Эдди Пэкмен. Я хочу найти этого типа. Сегодня ночью.

— И ты хочешь, чтобы я пошла с тобой?

— Да.

— Нет.

Она опять повернулась к зеркалу и медленно провела помадой по губам. Наши глаза встретились в зеркале.

— Джони… видишь ли, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь и все такое… но я хочу жить. Ты в опасности, в смертельной опасности. Ты не пробыл здесь еще и недели, а уже три человека мертвы.

— Это только начало, детка.

— Я… знаю. — Она опустила голову и быстро отвернулась. — Ты не очень обиделся?

Я беззаботно пожал плечами.

— Нет, не очень, моя сладкая. Но человек может сделать больше, если он не один. Поэтому мне нужна помощь. Черт возьми, в половину из этих шикарных кабаков меня даже не пустят, если у меня на руке не будет висеть какая-нибудь девчонка.

Она убрала губную помаду, медленно подняла голову и посмотрела на меня. Ее глаза пристально всматривались в мое лицо.

— Иногда… — начала она.

— Да.

— Джони, может быть, будет лучше, если ты отступишься?

— Лучше для кого, лапушка? Лучше для той гниды, которая застрелила Минноу и спокойненько развлекается где-то сейчас?

— Я не это имела в виду.

Мне показалось, что цвет ее глаз изменился. Сначала я подумал, что это оптический эффект от яркого света, но, шагнув к ней, увидел, что свет здесь ни при чем. Они в самом деле затуманились и увлажнились. В них застыла глубокая печаль, причину которой я не мог понять. Она как-то криво улыбнулась и дотронулась до моей руки.

— Извини, Джони. Это так глупо с моей стороны. Вот так вот… ни с того ни с сего… Извини, Джони, я дура.

— Ты не дура.

Оркестр на дансинге заиграл медленный вальс, усталый добрый мотив, который просачивался через стены и словно окутывал нас теплой пеленой. Свет падал на нее сзади и пробивался сквозь ее волосы, как солнечные лучи. На ресницах повисли две слезинки, в любой момент готовые скатиться по щекам.

— Ты не дура, — повторил я.

— Я была в порядке, пока не появился ты. Там в зале толпа мужчин, которые с радостью бы полюбили меня, но ты — единственный, кого я хочу.

Я хотел было ответить ей, но слова не нашли выхода. Ее пылающие мягкие губы запечатали мой рот, теплое, податливое, гибкое, упругое тело прижалось ко мне так плотно, что я чувствовал, как всю ее, от губ до кончиков пальцев, пронизывают разряды страсти. Она как будто хотела раствориться во мне.

Потом Венди посмотрела мне прямо в глаза.

— Ты хорошая, — улыбнулся я ей.

Но она не улыбалась.

— Хорошая? Ты не знаешь, какая я. Я была хорошей, потом я выросла. Когда я стала красивой, всем оказалось наплевать, что я хорошая. Я стала шлюхой, и я не ломалась. Посмотри повнимательнее на меня, Джони, и ты увидишь все это. Ты увидишь девушку, которую многие пинали и которая многих пинала сама. Теперь у меня номер, в котором я показываю им немножко своего тела и пользуюсь некоторым успехом. И до тех пор, пока ты не появился здесь, я была всем довольна. У меня есть дом, машина, двое-трое хороших друзей, и я думала, что мне этого достаточно. Посмотри, что ты сделал со мною.

— Глупости. Ты по-прежнему хорошая маленькая девочка.

На сей раз она улыбнулась. Чуть-чуть.

— Нет, я дура, если рассказываю, что ходила по рукам и что чуть ли не по уши влюблена в тебя.

Я попытался возразить, но она не дала мне вымолвить ни слова.

— Ничего не говори, Джони. Позволь мне быть глупой, но не жалей меня. Если есть любовь, позволь мне любить. Но не беспокойся, я не стану тебе обузой и не потребую ничего от тебя. Я ясно выражаюсь?

Минут десять мы смотрели друг на друга. Впервые ее лицо осветилось светом ее души, и он смягчил выражение внутренней настороженной собранности и готовности к отпору, которое почти не сходило с него с тех пор, как я познакомился с ней.

— Да… Я понимаю тебя, — сказал я.

— Кстати… У меня есть новости о Вере Вест.

Я не поверил своим ушам.

— Выкладывай скорее.

— Я спрашивала, как ты мне сказал, и одна из артисточек рассказала мне, что видела ее в столице штата несколько лет назад. Она путалась с каким-то местным чудаком.

— Как она узнала, что это Вера?

— Раньше встречала ее с Серво в одном из клубов Линкастла.

Я кивнул и спросил:

— В последний раз она видела Веру до ее разрыва с Серво?

Венди высунула кончик язычка, обдумывая ответ.

— Ты, кажется, говорил, что никто не видел Веру после разрыва с ним, не так ли?

— Пока никто.

— Значит, они встретились до этого.

Я прикидывал и так и сяк, но эта информация пока не стыковалась с остальными кусочками мозаики, которая по-прежнему оставалась, образно выражаясь, грудой разноцветного стекла, никак не желая составляться в законченный узор. Выходит, она изменяла Ленни. Почему? Он ей надоел? Нет, непонятно. Я мягко отстранил Венди от себя.

— Попробуй поспрашивать еще. Может, наткнешься на что-нибудь более существенное. Ты уверена, что не хочешь помочь мне с Эдди Пэкменом?

— Пожалуйста… не сегодня.

И это мне в ней тоже нравилось. Я раздавил окурок в пепельнице и открыл дверь. Конец вальса ворвался вместе со шквалом аплодисментов, отражаясь эхом от стен. Я оглянулся. Она стояла на том же месте и смотрела на меня.

— Детка, — сказал я, — я не променяю кучу девочек на одну настоящую женщину.

Она одарила меня очаровательной улыбкой, а потом показала язык. Я закрыл дверь.

Луи увидел меня и помахал, приглашая выпить. Не спрашивая, что мы хотим, бармен налил нам в стаканы что-то шипучее, и мы молча выпили. Луи почмокал губами и чуть наклонился ко мне.

— Скажи мне кое-что. Ты заберешь Венди отсюда? — Он прочитал в моем взгляде вопрос и добавил — Я вижу, как она все время смотрит на тебя. Да, я знаю. У меня теперь жена. А раньше тоже были девочки что надо.

Он заурчал как кот от нахлынувших приятных воспоминаний и похлопал себя по животу.

— Слушай, Луи, ты не хочешь потерять ее?

— Черт возьми, мое дело процветает во многом благодаря ей. Конечно, я не хочу ее потерять. Мужики любят пялиться на голых женщин. Иногда мне даже кажется, что им неважно, красива она или нет. Главное, что она самка.

— Ты настоящий философ. Но Венди не раздевается?

— И это даже лучше. Покажи она лишний дюйм, и мужики будут думать, что они действительно что-то видели… А когда все видно, не тот эффект. Да, Венди хорошая девочка.

Он смотрел на меня как человек, знающий толк в женщинах.

— То же самое сказал ей и я, Луи.

— Но пока она добилась того, что имеет сейчас… Ой-ой-ой… Ты знаешь?

— Конечно.

— Но она хорошая девочка.

— Понимаю.

— С ней нельзя обращаться грубо. Надеюсь, ты это тоже понимаешь?

Если бы он не был так чертовски серьезен, все это выглядело бы просто смешно. Как будто он был ее отцом или дядей. Я поднял бокал и допил пузырящуюся воду.

— Не беспокойся, Луи, ей будет хорошо со мной. Я буду обращаться с ней как с ребенком. Поверь мне.

— Конечно, Джони. Я знаю. Я думаю… Просто я сильно переживаю за нее. Она здесь уже давно. Мы хорошие друзья. Старый Ник тоже наш хороший друг. В том городе, там… — он ткнул большим пальцем через плечо, — доступны все мыслимые пороки. Здесь у нас очень хорошо, и мы любим то, что у нас есть. Ты понимаешь?

Я вертел в руках пустой бокал. Бармен попытался налить еще, но я прикрыл бокал ладонью.

— Ты много знаешь о том, что творится в городе, Луи?

— Нет. И я не треплюсь, чтобы не навлечь беды. Я вижу, кто приезжает и кто уезжает. Через мой ресторанчик прошла уйма народа.

— Ты знаешь человека по имени Эдди Пэкмен? Сначала я подумал, что он не будет отвечать, но после паузы Луи спросил:

— Зачем тебе Эдди?

— Он нахал.

— Кроме того, он очень опасный человек.

— Это уж предоставь мне. Знаешь, где найти его?

— У него есть казино.

— Нет, не то. Он сейчас в городе.

— Значит, он подцепил какую-нибудь шлюшку. Иди в «Корабль». Ищи ту, которая на две головы выше его. Ты берешь с собой Венди?

— Нет.

— Правильно. Нарывайся с кем-нибудь другим.

— Да, Венди тоже так думает. О’кей, Луи, спасибо за информацию. Увидимся позже. Позаботься о моей девочке.

Я соскользнул со стула и собирался идти, когда мясистые пальцы Луи впились в мою руку.

— Джони… ты убивал кого-нибудь? — Его голос почти потерялся в гвалте ресторанчика.

Мое лицо непроизвольно напряглось.

— На такие вопросы я не люблю отвечать.

— Тебе не сладко придется с этим Пэкменом, — сказал он, продолжая свою мысль. — Кто-то будет убит. Кто-то очень скоро умрет.

Я кивнул и высвободил руку.

— Это буду не я.

— Это будешь не ты, — как эхо откликнулся он. Музыканты заиграли вновь, и дансинг заполнился желающими поразмяться.

Я вышел на улицу и закурил. Я напрягал все извилины своего мозга, стараясь свести концы с концами и связать их в достаточно длинную нить, чтобы она хоть куда-нибудь меня привела.

Пока ясно одно: кто-то хочет убрать меня с дороги. Кто-то положил тысячу баксов в карман человека, который пытался сделать это. Заинтересованным лицом мог быть Пэкмен. Он мог дать ответы на многие вопросы. Например, где Вера Вест.

Мысли в моей голове закрутились быстрее. Я выудил мелочь из кармана и направился на другую сторону улицы, к телефонным будкам. Все они в этот час пустовали. Я открыл дверь самой последней. Аппарат проглотил монетку, я набрал номер, которого не было в телефонной книге. В трубке раздалось два гудка, а потом с другого конца провода отозвался холодновато звенящий голос.

— Привет, — сказал я. — Это человек, который дернул за кисточку, помнишь?

Ее смех зажурчал, как вино, льющееся через край.

— Да, конечно помню. Ты, кажется, испугался.

— Я никогда не дергал за кисточки раньше.

— Какая жалость.

— Слушай, как ты смотришь на то, чтобы прошвырнуться? Ты обещала мне кое о чем поспрашивать.

— Правильно, и поспрашивала. Давай… — она замялась на секунду, — встретимся, скажем, через полчаса.

В комнате слышался невнятный шум голосов и позвякивание бокалов. Я сразу все понял.

— Через полчаса меня вполне устраивает. Мы встретимся у тебя или в другом месте?

— Да… пожалуйста…

— О’кей, через полчаса я буду у твоего дома. Я мигну подфарниками, увидишь.

Скоро я оказался у ее дома. Обе стороны улицы были забиты автомобилями, начиная от потрепанных пикапчиков и кончая последними спортивными моделями с откидным верхом, преимущественно с номерами других штатов. Черный «Бьюик» отъехал от бордюра, и я втиснулся на его место. Мне оставалось ждать пятнадцать минут.

Вторая сигарета истлевала в моих пальцах, когда из открывшейся двери на тротуар упала полоска света. В освещенном проеме двери на какую-то секунду появилась Венера в платье явно от дорогого портного, потом дверь захлопнулась, и ночь поглотила ее фигуру, но каблучки стучали по асфальту в такт неслышно звучащей музыке. Я дважды мигнул подфарниками, потом включил их и оставил гореть. Она подошла к машине, и я открыл дверцу.

Салон наполнился божественным ароматом, когда Венера села рядом со мной. Она взяла окурок из моих пальцев, затянулась и выбросила его в окно.

— Я чувствую себя как школьница, — она улыбнулась.

— Сбежала тайком?

— Что-то вроде этого.

— Извини, если я нарушил твои планы.

Она скосила на меня глаза и усмехнулась.

— О, ничего, все в порядке. Честно признаться, я сама искала предлог, чтобы смыться, когда ты позвонил. — Она протянула руку, включила радио и покрутила шкалу настройки. Трепетные звуки незнакомой мне симфонии заполнили машину. — Не возражаешь?

— Отнюдь.

Венера была настоящей женщиной. Настоящей. У нее был отличный дом, где проститутки обслуживали клиентов, но она любила симфонии. Она сидела, запрокинув назад голову и полуприкрыв глаза, полностью отдавшись музыке.

Я дал ей дослушать до конца. Минут пятнадцать мы просидели, не сказав ни слова, пока не стихли заключительные аккорды. Только тогда я выключил радио. Еще минуту она была неподвижна, потом голова ее поднялась, и еще одна лучезарная улыбка полетела в моем направлении.

— Находиться рядом с тобой — сплошное удовольствие.

Я поблагодарил, наверное, несколько суховато, помолчал и добавил:

— Надеюсь, ты вышла не для того, чтобы слушать радио, не так ли?

На этот раз она громко рассмеялась и запросто взяла меня под руку.

— Ты плохо знаешь женщин, да?

— Того, что я знаю, для меня достаточно.

— Есть женщины — и женщины.

— Какая же между ними разница?

— О, ты удивишься, когда я расскажу тебе об этом.

— В таком случае будем считать, что я плохо знаю женщин.

Она и не подозревала, как много правды в этом заявлении. Много ли узнаешь за два года, если не хватает и целой жизни.

— Ты скоро узнаешь о женщинах многое, мужчина, — усмехнулась Венера. Ее пальцы довольно сильно сжали мою руку, чтобы я понял, что она имела в виду. Но в этом не было необходимости. Я и так догадался — по голосу, в котором звучала дьявольская страсть, и по глазам, которые прожигали меня желанием. Не сводя с меня глаз, она потянулась к сигаретам в моем кармане.

— Не сейчас, конечно, — добавила она. — Позже…

— Конечно, — я хотел ответить как искушенный жиголо, а вышло так, как будто в салоне каркнула ворона.

Она прикурила и, окутавшись дымом, сказала:

— Ты хотел узнать о Вере Вест.

Теплота, разливавшаяся в животе, исчезла. Мгновенно.

— Да.

— Многие хотят найти Веру, не так ли?

— Тебе сказал Джек?

Она кивнула.

— Девочки боятся говорить на эту тему, но я догадалась, что к ним подходили несколько человек и спрашивали об одном и том же.

— Что за люди?

— Неизвестно. Я верю девочкам, что они не знают их. Судя по вопросам, которые они задавали, это не новички в нашем городе.

Я обдумывал услышанное, и она предвосхитила мой следующий вопрос:

— Описания нет. Девочки были задутые и оказались не слишком внимательны. Знаешь ли, они видят много мужчин.

— Ладно. Но, черт возьми, почему расспрашивали именно их? Откуда им знать о Вере?

— Одна — бывшая подруга Веры. Другая была любовницей Эдди Пэкмена, когда Вера жила у Серво. Тогда они часто встречались.

— Что ты вытянула из них?

— Ничего. Вера как в воду канула. Кажется, никто не знает, что случилось с ней.

— Может быть, она… мертва?

— Ты знаешь… — она на мгновение прикусила нижнюю губу, — я думала об этом. Есть одно обстоятельство…

— Да?

— Серво не бросал Веру, как остальных. Вера бросила его, и, насколько мне известно, он тяжело переживал разрыв. Позднее, конечно, он вел себя так, как будто это все была его инициатива. Он даже гордится, что так легко разделывается со своими любовницами. Нет, Вера исчезла по своей воле, поэтому я думаю, что она жива.

— Почему она исчезла?

— Этого я пока не выяснила. Если бы у нее было что-нибудь серьезное на Ленни, она, безусловно, осталась бы в городе, и Ленни не смог бы даже пальцем ее коснуться.

— Может, она боялась кого-нибудь другого?

— Нет, это мог быть только Серво. Никто другой в городе не смог бы напугать ее до такой степени.

— Почему?

Она пожала плечами, я почувствовал себя дебилом, не понимающим прописных истин.

— Ленни все еще хозяин города, и пока ты на его стороне, никто не посмеет обидеть тебя. Если бы кто-то попытался шантажировать ее, Вере достаточно было бы сказать Ленни, и шантажиста прикончили бы на месте.

Она была права. Все, что она говорила, было очень логично. Я выкинул окурок в открытое окно и посмотрел на нее.

— Я согласился бы с тобой, если бы не маленькое «но».

— Что ты имеешь в виду?

— А ты не догадываешься?

— Нет…

— Что, если не Ленни хозяин в городе?

Ее губы слегка раздвинула усмешка.

— Парень, ты просто не знаешь Ленни Серво.

— Не знаю, но я узнаю, цыпонька, я узнаю. Мне действительно просто не терпится узнать мистера Серво. Это будет одно из самых памятных событий в моей жизни. Второе памятное событие.

— Какое первое?

— Встреча с Эдди Пэкменом.

— Ну, ты даешь, — прошептала она.

— Хочешь поехать со мной?

— Я хочу этого, мужчина, я просто тащусь от этого. Мне очень интересно выяснить, сопляк ты или нет.

— И если я не сопляк?

— Тогда ты узнаешь, что такое настоящая женщина. И все, что ты испытывал раньше, покажется тебе воздушным поцелуйчиком.

Я сказал: «Конечно», и на сей раз это было «конечно», а не воронье карканье.

Я включил зажигание и отъехал от бордюра. Освободившееся место сразу же занял другой автомобиль. Дела в эту ночь шли отлично.

На углу я развернулся и поехал обратно в город. Моя очаровательная спутница вопросительно повернула ко мне головку и спросила:

— Куда мы едем?

— В заведение, которое называется «Корабль на берегу». Знаешь, где это?

— О-о, мы что, шикуем? Он стоит на Ривер-Роуд. Его невозможно не заметить. Там ты собираешься найти Эдди Пэкмена?

— Может быть. — Я опять включил радио. На этот раз звучала не симфония, а красивая пробуждающая желание румба. — Кстати, как мне тебя называть?

Она только поглядела на меня.

— Как тебе хочется называть свою любовницу?

— Разве у тебя нет собственного имени?

— Есть, но та девушка давным-давно умерла.

— О’кей, Венера.

— О’кей, мужчина.

— Меня зовут Джони. Джони Макбрайд.

— О’кей, Джони. — Она скосила на меня глаза, как будто вспоминая, и что-то похожее на улыбку скривило ее губы. — Я, оказывается, нахожусь в довольно опасной компании, не так ли? — Она задумчиво глядела на меня. — Я чувствовала, что где-то видела тебя. Та фотография в газете… не похожа на тебя. В жизни ты лучше.

Теперь она уже улыбалась по-настоящему.

— Но ты не расстраивайся, большинство моих друзей отдыхало в казенном доме.

Она подвинулась поближе и положила голову мне на плечо. Мне это понравилось. Ее волосы были так черны, что их не было видно в темноте, но я чувствовал, как отдельные волоски щекочут мне шею и лицо.

Дорожный знак показал, где сворачивать на Ривер-Роуд, а неоновая реклама, сияя, сообщила, что до места назначения нам осталось не более двух миль. Чем ближе мы подъезжали, тем отчетливее слышался пульсирующий ритм «Болеро», а небо впереди все больше и больше светлело, как будто само солнце решило повеселиться сегодня в этом заведении.

Еще один длинный день в городе. Сначала Логан, раскопавший мое прошлое, потом Линдс, Такер и ребятки из Вашингтона со своей наукой и садистскими приспособлениями, от которых руки у меня все еще болели. Затем странное убийство, которое я никак не мог увязать с остальными событиями, объявление в газете и еще более странный телефонный разговор и, наконец, несчастный случай на трассе, к которому я имел непосредственное отношение. А впереди — «Корабль».

Телефонный разговор сильно озадачил меня. Кто, черт возьми, решил помочь мне? И почему? Я слегка подтолкнул Венеру локтем.

— Проснулась?

Ее пальцы в ответ сжали мое предплечье.

— Ты знаешь кого-нибудь по имени Харлан?

Сначала она сидела, не шевелясь, потом наклонилась вперед и повернулась ко мне лицом, сморщив носик и лоб.

— Просто Харлан?

— Это все, что мне известно.

— Однажды я знала девушку… давным-давно. Ее звали Харлан. Забавно, что ты спросил об этом.

Я снял ногу с педали газа, и автомобиль поехал медленнее.

— Продолжай, — сказал я.

— Она была танцовщицей… мы вместе выступали в шоу. Харлан — это ее сценическое имя, настоящего я не знаю.

— Когда это было?

— О, очень давно, лет десять назад. Мы обе были молоды. После того как наша труппа распалась, я так и не вернулась на сцену, но однажды я случайно прочитала в газетах о Харлан. Она имела огромный успех одно время, потом как-то потерялась, и я о ней больше ничего не слышала. А что случилось, Джони?

— Это я и хотел бы узнать. У меня нет ответов на многие вопросы. Ты помнишь, как она выглядела?

— Одетая или раздетая?

— И так и эдак.

— Одетая она была очень красива, но и раздетая тоже ничего. Как и большинству шоу-красоток, ей нечего было прятать. Грим только подчеркивал то, что было дано ей от природы. Понимаешь?

Я кивнул.

— Она примерно моего роста, тогда у нее были каштановые волосы, каких-то особых примет, по которым ее можно было бы узнать через несколько лет, я не знало. Одним словом, отчаянно красива, но глупа. Да, глупа. Она была очаровательной куколкой, пока держала рот закрытым. Но стоило ей что-нибудь сказать, как у всех ее поклонников начинались желудочные колики.

— Тебе не кажется, что такую женщину мог бы привлечь Линкастл? Может быть, она в городе?

— Я ни разу не видела ее здесь.

Я грязно выругался про себя и опять придавил педаль газа. Как ни крути, но Харлан — это либо человек, либо какое-то место.

Венера некоторое время молчала, потом заговорила опять:

— Где-то у меня валяется фотография нашего кордебалета. Харлан там тоже есть. Я разыщу этот снимок.

Я пробормотал: «О’кей». Прямо по курсу засверкал «Корабль», похожий на выбросившегося на берег кита, опутанного электрическими лампочками и ревущего от страха. Автомобильная стоянка площадью в два акра была забита до отказа, и никто не собирался уезжать отсюда в такую рань.

Негр, работающий на стоянке, показал, где можно пристроиться, и я ткнулся в щель у самых ворот. Он принял, небрежно кивнув, полдоллара за услугу и пошел в свою конуру.

Тому, кто впервые оказывался в «Корабле», не приходилось спрашивать, как куда пройти и где что находится: вывески и указатели снимали все проблемы, которые могли бы возникнуть у человека в незнакомой обстановке.

«Корабль» начинался с бара, за которым располагался огромный зал, выходивший на открытую палубу над водой, где под грохот музыки шевелилась плотная человеческая масса, иногда сверкая в лучах света белыми вспышками лиц.

На верхней палубе шла игра. Здесь звучал монотонный речитатив крупье и жужжали рулетки. Кучки игроков нависали гроздьями над столами и рассыпались, когда шарик останавливался. Проиграв в очередной раз, люди вновь и вновь ставили деньги, пытаясь умаслить фортуну.

Венера бесцеремонно потащила меня в бар. Она улыбнулась стоявшим у стойки, и они тут же потеснились, а бармен немедленно поспешил обслужить нас. Она заказала два «хайбола». Каждый стоил два доллара, но я не жалел денег, помня о десяти хрустящих банкнотах в бумажнике. Я положил на стойку из красного дерева новенькую сотню, получил сразу сдачу видавшими виды купюрами, оставил бармену «на чай» и выпил виски.

Венера не отставала от меня. Мы пропустили еще по парочке, прежде чем я заметил, что толпа, выстроившаяся у стойки, без зазрения совести пялится на нас. Я еще раз посмотрел на Венеру. Я видел ее только одно мгновение в освещенном проеме двери, когда она выходила из зала, а потом в машине было темно.

В залитом светом баре она выглядела сногсшибательно.

Вы видели когда-нибудь на улице женщину, у которой все на месте, причем это все настолько неприкрыто, что у вас захватывает дух? Такую женщину, что вам хочется присвистнуть, но у вас не получается закрыть рот?

Такой женщиной была Венера.

Она не утруждала себя лифчиком, а в блузке был глубокий вырез, от которого у мужчин становилось сухо во рту. Весь эффект состоял не в том, что вы что-то видели, а в том, что вы знали, что могли увидеть. На Венеру глядели, потому что она была изумительно красива, а на меня — потому что она была со мной.

Но это не все.

Они чертовски хорошо знали, кто она такая. Я читал это на их физиономиях. Здесь, в «Корабле», по сложившемуся мнению, собиралась респектабельная публика, и сейчас они смотрели так, как смотрели бы на проститутку, явившуюся на вечеринку священников. Мне страшно захотелось надавать им пинков по задницам, прикрытым лилово-белыми фраками.

Я сообразил, что бармен принял меня за сиволапую деревенщину, явившуюся сюда с выручкой от продажи урожая, потому что он широко улыбнулся Венере, давая ей понять, что она сняла тугого лоха, а для таких наверху достаточно места. Он подождал, пока четверть сотни не перекочевала в кассу заведения, потом подошел к нам.

Он посмотрел на меня с едва заметной улыбкой и сказал, протирая стаканы:

— Ты можешь удвоить свои денежки, приятель. Стоит только подняться наверх.

— Да? — Должно быть, у меня получилось это достаточно естественно, потому что он с серьезным видом кивнул.

— Верное дело. Один пришел на прошлой неделе и унес двадцать пять штук.

— Ну, что скажешь? — Я толкнул Венеру коленом. — Звучит заманчиво. А есть там люди с большими деньгами, такие, кто любит рисковать? Рисковать по-настоящему, я имею в виду.

Бармен клюнул. Он наклонился ко мне и перешел на шепот.

— Все тузы наверху, земляк. Все, я тебе говорю. Ты не прогадаешь. — Он подмигнул Венере. — Твоя дама тоже.

Мне большего и не требовалось. Я сунул сдачу в карман, и мы стали продираться через толпу вслед за официантом, который поспешил на кивок бармена, чтобы проводить нас наверх. Я дал и ему «на чай» тоже.

То, что я увидел, превзошло все мои ожидания. На миллион баксов хрома и сосновых панелей, и ни один цент не был потрачен впустую. Вдоль одной стены располагался бар, вдоль другой стояли столики — на случай, если вы захотите передохнуть и успокоиться. Каждый сантиметр остального пространства был занят игровыми столами. В самом центре помещалась рулетка — королева игорного бизнеса.

Здесь, наверху, Венера выглядела не такой уж раздетой. Большинству дам в вечерних платьях завтра был обеспечен насморк.

Я купил фишек на сотню и пристроился к играющим.

Венера схватила меня за руку.

— Ты встречался когда-нибудь с Ленни Серво?

Мне не понравился тихий голос, каким она это сказала.

— Мы встречались.

Она посмотрела сначала на меня, потом ее глаза побежали к столику с разложенным «фараоном». Эта часть зала была стилизована под салун из ковбойского фильма, и единственная лампочка, болтавшаяся под колпаком над столом, создавала впечатление, что фингал под глазом Ленни занимает всю левую половину лица. Он разговаривал со сдававшим карты, потом, случайно подняв голову, увидел Венеру и небрежно помахал ей. Она, так же небрежно, махнула ему в ответ.

Передо мной стояли две дамы, чьи спины надежно скрывали меня. Я не собирался подходить к Ленни и жать ему руку. Сначала я намеревался пересчитать зубы Эдди Пэкмену. А уж потом Серво. Я всегда найду для него время.

Почти все, что я хотел бы знать о Ленни Серво, было написано у него на лице. Остальное проявлялось в том, как он держал карты, слушал, говорил. Передо мной сидел ублюдок, возомнивший себя Наполеоном, хитрый и беспощадный сукин сын, которого мне захотелось размазать по стене прямо сейчас.

Надеюсь, вы получили представление, что это был за человек. Рыло. Рыло на заднице, которое торчало из кучи денег. На эти деньги он мог купить все, чего ему недоставало, даже если это была чья-то жизнь.

Когда он опять посмотрел в карты, я притянул Венеру к себе:

— А где Пэкмен?

— Я пока не вижу его.

— Может, нам стоит походить по залу?

Я протиснулся между чьими-то боками и фишкой закрыл номер на столе. Колесо закрутилось, уныло пропел голос, объявляя победившее число. Я проиграл. Затем снова поставил и снова проиграл.

Я сменил систему, и дело пошло на лад. По крайней мере, я отыгрался. Мы переходили от стола к столу, как и многие другие ловцы удачи, но наши поиски оказались безрезультатными. Венера так и не увидела Пэкмена, а я ни одной стропильной дамочки в его вкусе. Когда мы сделали полный круг, я уже недосчитывался двух сотен и устал от игры в прятки с Ленни. Время от времени Венера показывала мне на того или иного подлеца и давала им краткие, но убийственные характеристики. Мэра я узнал. Он явно был без жены. Два члена городского совета у бара разговаривали о политике с двумя джентльменами, похожими на бизнесменов. В каждом углу торчали гориллы в смокингах, которые им явно не шли. Впрочем, такие статуи можно увидеть в любом заведении подобного рода, может быть, с той лишь разницей, что двое из охранников служили в полиции, а в свободное время подрабатывали в игорном притоне.

Мне захотелось сблевать от всего этого скотства. Я сгреб Венеру и сказал:

— Давай уйдем отсюда.

Она швырнула на стол пару фишек.

— Еще разок крутанем.

Я подождал, посмотрел, как шарик мчится по кругу, послушал, как крупье объявил выигравшие номера. Венера повернулась ко мне и улыбнулась.

— Вот видишь, в последний раз всегда везет. Дай мне проиграть, и пойдем.

— Ладно, валяй.

Черт возьми, это были не мои деньги.

Она не проиграла. Через десять минут она сгребала деньги как сухие листья, и половина зала пришла посмотреть, как она делает это. Ее выигрыш перевалил за двенадцать тысяч. Меня самого увлекло это фантастическое везение, и если бы я не таращился куда не следовало, я бы вовремя заметил их.

Это был здоровенный бугай, и он явно не шутил, когда хлопнул меня по плечу и сказал:

— Босс хочет видеть тебя.

Рядом с ним стоял такой же «малыш», поэтому я прикинулся деревенщиной и потопал между ними к их хозяину. Один раз я притормозил, чтобы пропустить даму, и то, что уперлось мне в спину, было отнюдь не кончиком пальца.

Мы миновали вращающиеся двери и по коридору попали в небольшую комнату, обшитую панелями из орехового дерева. Но, прежде чем войти в нее, тот, кто шел впереди, коротко стукнул два раза. Нам пришлось подождать, потом кто-то крикнул, что можно входить, и он скомандовал:

— Ты первый.

Я вошел.

Ленни Серво сидел так же, как он сидел в своем офисе, облокотившись на краешек стола. Человек во вращающемся кресле рядом с ним, сальный, маленький, лысый, смотрел на меня гаденькими свиными глазками так, словно все в мире, и я в том числе, создано исключительно для его собственного наслаждения. Другой, прыщавый молокосос, которому едва ли стукнуло двадцать и которому доставляло огромное удовольствие баловаться огромным автоматическим пистолетом, похоже, представлял себя крутым парнем.

Движением, отработанным, наверное, перед зеркалом, Ленни взял сигарету из золотого портсигара, сунул ее в рот и прикурил, не сводя с меня глаз. Это выглядело очень изящно. Он затянулся и сказал тихо и спокойно:

— Врежь ему.

И тут же три пары глаз посмотрели вправо от меня.

Спасибо за предупреждение. Я резко обернулся, уклонился от свинга и ударом в висок уложил одного хмыря на пол. Его приятель вытащил из кармана револьвер, но не успел им воспользоваться. Я попал ему точно в солнечное сплетение. Он чуть не захлебнулся рвотой, но я к этому времени уже стоял у него за спиной и не испачкался мясом с картошкой. Его револьвер был у меня в руке, и мне чертовски хотелось, чтобы кто-нибудь из трех оставшихся дернулся ко мне.

Ленни был смешон. Он не мог поверить в то, что произошло. От изумления у него отвисла челюсть, и он повернулся к худосочному молокососу, который все еще держал в руках пистолет. Тот оказался вовсе не таким крутым, каким хотел выглядеть. Его пушка сказала «бузд», грохнувшись на ковер, а на лбу у него выступили бисеринки пота и побежали кривыми ручейками по лабиринтам между его прыщами.

Только детина на полу пытался сделать что-то. Он совсем обезумел и решил добраться до меня даже без револьвера. Его губы растянулись, обнажив зубы и десны, и он припал к земле как текл[2], готовящийся отобрать мяч. Наверное, он не оценил моей услуги, но я спас ему жизнь, пнув в шею. Он отключился.

Свинячьи глазки быстро-быстро замигали.

— Черт! Ленни, ты говорил…

Окурок упал на ковер, и запах паленой шерсти наполнил комнату. Ленни Серво удивленно смотрел на меня. Мой револьвер был направлен прямо ему в живот, но он ничуть не испугался. Скорее, это все его озадачило.

— Где ты подобрал это дерьмо? — Я откровенно издевался над ним.

Он не ответил.

Я насмешливо ухмыльнулся:

— А с какого раза ты справляешься с бабой? Если ты грамотный, тебе следовало бы почитать газеты. А если умеешь считать, сосчитай трупы своих наемников.

На его щеке дернулся мускул.

— Ты хочешь сказать, что ты мне не по зубам?

— Даже пока они у тебя есть, приятель. — Револьвер в моей руке поднялся уже на уровень его головы. — Я в последний раз спрашиваю: где она?

Кровь, казалось, отхлынула от его лица. Оно было абсолютно белым, замешательство и бессильная ярость отразились в его глазах. Но он не бросился на меня, а только проскрежетал, не разжимая зубов:

— Черт бы тебя побрал, Макбрайд. Я бы с удовольствием убил вас обоих, даже если за это пришлось бы отдать капля по капле всю мою кровь.

Я дал ему выговориться, а потом с размаху ударил стволом револьвера. Раздался треск ломающихся зубов, и он повалился передо мной на колени. Он ткнулся головой в пол и тихо постанывал, закрывая лицо руками.

Толстяк за столом никак не мог перестать облизываться, потому что у него мгновенно сохли губы. Кончик его языка постоянно высовывался изо рта, а сжатые кулаки были похожи на белые шарики, привинченные к подлокотникам кресла.

— Ты-то не будешь показывать здесь фокусы? — спросил я.

У него щелкнули челюсти, когда голова дернулась из стороны в сторону.

Я посмотрел на Прыща и улыбнулся. Он, наверное, еще помнил бабушкины сказки про чертей, и сейчас совсем сомлел.

Два человека шевелились на полу, как ослепшие пауки, пытаясь подняться. Я открыл барабан револьвера, вытащил все патроны и бросил игрушку рядом с тем, у кого я ее забрал. Голова Ленни оторвалась от ковра, и он смотрел на меня со всей ненавистью, на какую был способен.

— Ты умрешь за это, — сказал он.

Я хотел пнуть его в зубы, но сдержался.

— Поживем — увидим, Ленни, — сказал я ему на прощанье.

Когда я вышел в зал, Венера все еще сидела за столом, но толпа разошлась. Она проиграла почти все, и крупье перестал волноваться. Я слегка ткнул ей в ребра большим пальцем, и она даже подпрыгнула от неожиданности.

— Черт возьми, где ты шлялся? Если бы ты был рядом, я бы могла уйти с целым состоянием.

— Извини. Это невозможно было отложить.

— Ну, ладно, ладно. — Она сгребла остатки прежней роскоши и засунула банкноты в бумажник.

Мы спустились вниз и выпили на посошок. Один из копов, подрабатывающих здесь в свободное время, узнал меня и сморщился, как будто мое присутствие озадачило его. Я не стал рисоваться в баре, чтобы не нарваться на неприятности. На всякий случай, для очистки совести, мы пробежались по дансингу. Эдди Пэкмена не было. Значит, его не было здесь вообще, так как заведение не имело отдельных кабинетов.

Похоже, Венера была так же разочарована, как и я.

— Паршиво, да?

— Радоваться нечему.

— Хочешь поискать где-нибудь еще?

— Где?

— В городе полно мест. Я считаю, что лучше начать с отелей. Он не будет тратить время, мотаясь по ночным клубам, если только он не с такой женщиной, которая заставит его прыгать до потолка.

— Да черт с ним. Завтра будет день, и я найду его.

— Но я хочу видеть, как это случится, — она надула губки.

— А ты кровожадная.

— Ну и что?

Она засмеялась, блеснув зубами. Я наклонился к ней и приложил свои губы к ее губам. Она не поцеловала меня. Ее ногти царапнули мою руку, а зубы прокусили нижнюю губу, и она слизнула выстудившую кровь язычком.

Все случилось мгновенно, как будто меня укусила змея, чей яд лишает тебя способности двигаться и вызывает дрожь в коленках.

Она дышала так часто, что слова напрыгивали одно на другое:

— Не… делай… этого никогда… больше. Не надо… когда вокруг люди.

Я понял ее состояние. Я взял ее под руку и повел к машине, чувствуя, как ее нога касается моей и как ее глаза обшаривают мое лицо. Венера знала, что делать, чтобы завести мужчину.

Когда я сел за руль, служитель вышел из своей каморки и, помахав мне на прощанье, заработал еще полдоллара. Я выехал со стоянки и направился в город.

На какое-то мгновение свет фонаря осветил машину, мчавшуюся с выключенными фарами, и я поймал ее отражение в зеркале заднего вида. Я никак не успел бы избежать столкновения. Большой автомобиль сначала врезался в задний бампер, потом промчался мимо нас справа. Прозвучали оглушительные выстрелы из крупнокалиберного револьвера, оставившие огромные дыры в ветровом стекле.

Единственное, что я успел сделать, это нырнуть вниз и вывернуть насколько возможно руль. Машину развернуло и потащило юзом на обочину. Когда покрышки оказались на песке, я вывернул руль в обратную сторону. Задние колеса замолотили воздух, а нос наклонился вперед, намереваясь нырнуть в кювет. Немножко покачавшись, машина ударилась задними колесами о землю и, вздрогнув, замерла.

Венеру швырнуло на меня. Кровь была на ее лице, — видимо, осколки стекла порезали ей щеки. Я не мог выговорить ни слова и только повторял, как попугай: «Черт возьми, черт возьми!»

Темная струйка крови медленно стекала в вырез ее блузки. Я рванул края выреза. Пуговицы выдержали. Рванул посильнее, и они отлетели, обнажив ее прекрасную грудь. Мне было мучительно больно из-за того, что я не уберег эту женщину. Я пытался нащупать рану, ожидая наткнуться на страшную дыру, через которую улетучивается ее жизнь. Но, не найдя ничего подобного, я просто стер кровь с груди ладонью, чтобы лучше видеть. Она больше не текла. Не было никакой дыры.

— Черт возьми!

Ее глаза открылись, и она прошептала:

— Скажи еще разок.

Я выполнил ее желание, повторив то же самое, только теперь уже с улыбкой.

— Ты можешь разглядывать меня сколько хочешь, — добавила она с нежностью.

Я не возражал. Я глядел на нее и думал, как она красива, и мне было чертовски радостно видеть ее целой и невредимой. А почему — я пока не мог понять. В ушах у меня все еще стоял свист пуль.

Она не хотела, но я заставил ее запахнуть блузку.

Глава 9

— Ты в порядке?

— Я… думаю, что да. — Она провела рукой по лицу и стряхнула кусочки стекла. — Кто это был, Джони?

— Тот, кто спит и видит, как бы всадить в меня пяток пуль. Ему наплевать, если одна из них достанется кому-то другому. Находиться рядом со мной не очень полезно для здоровья, детка!

Венера молча рассматривала дырки в стекле. Похоже, до нее дошло, что она находилась на волосок от смерти. Она полезла за сигаретами, прикурила две и сунула одну мне в рот. Глубоко затянувшись, спросила:

— Как же он промахнулся? Не понимаю.

— А я теперь понимаю. Сопляк не рассчитал дистанцию. Если бы он не врезался в нас, я бы так и ехал прямо и был бы отличной мишенью. По крайней мере, я знаю одно: он был один, поэтому и обогнал нас справа, чтобы не стрелять через сиденье. Но как бы там ни было, он промахнулся. Нам нельзя рассиживаться здесь. Выйди-ка на минутку.

Мы вылезли из машины, я вытащил из багажника заводную ручку и выбил стекло. Венера нашла веник и смела осколки и мусор с сидений. Теперь мы были готовы тронуться в путь. К счастью, задними колесами машина стояла на бетонке, так что мы, не буксуя, выехали на трассу.

То ли ветер сносил все звуки в сторону, то ли люди в этом районе не были любопытными, — а может, услышав выстрелы, вообще подумали, что лучше покрепче закрыть глаза, — во всяком случае, на улице было пустынно, как и прежде.

Ветер ворвался в салон, швырнув пыль нам в лица. Венера крепилась до тех пор, пока мы не выехали на главную дорогу, и только тогда разрыдалась. Когда она немного успокоилась, я спросил:

— Теперь лучше?

— Намного. Еще бы выпить кофе. Останови где-нибудь, ладно?

— Конечно.

Я завернул на первый попавшийся огонек. Это оказалась роскошная сосисочная у самой трассы. Столики стояли внутри и на улице. Неподалеку расположилась станция техобслуживания. С другой стороны к сосисочной прилепился маленький бар — для тех, кто хотел пропустить рюмочку на дорожку. Стоянка была забита автомашинами, владельцы которых, повеселившись на славу в Линкастле, разъезжались по домам. Большинство посетителей были пьяны, но изо всех сил старались протрезветь.

Венера предпочла пройти в зал, так что я нашел свободный столик, подозвал официантку и заказал два кофе и четыре хотдога. Мои глаза оказались более голодными, чем желудок. Не дай Бог, конечно, случиться такому с вами, но представьте себе, что несколько минут назад вас чуть не застрелили, и потом попробуйте пропихнуть что-либо в глотку. Нетронутые сосиски сморщились от горя на тарелочках, но горячий кофе взбодрил меня.

Я уже допивал чашку, чувствуя, как с каждым глотком силы возвращаются ко мне, когда вдруг перехватил остановившийся взгляд Венеры. Я посмотрел в том же направлении. За столиком в дальнем углу зала восседала огненно-рыжая, кудрявая, будто в парике семнадцатого века, красотка, которая даже без каблуков наверняка была выше шести футов. Она почти полностью закрывала пигмея, с вожделением смотревшего на нее через стол.

Губы Венеры беззвучно зашевелились, но я понял, что она сказала. Как будто тарантул прополз у меня по спине, от поясницы к шее. Волосы этого ублюдка-недомерка упали ему на лоб, и мне показалось, что он глядит из клетки. На нем был дорогой костюм, а бриллиант на пальце метал молнии, которым позавидовал бы сам Зевс. Рыжая красотка держала в ладонях его руку и завистливо гладила этот крупный осколок ледяного дворца Снежной Королевы, готовая отдать себя со всеми потрохами столько раз, сколько потребует его хозяин. Много ли времени прошло? Может, минута, а может быть, полчаса. Я сидел и глядел на них. Для меня больше ничего не существовало. Когда они расплатились и пошли к выходу, я двинулся следом.

Мне невыносимо хотелось посмотреть, на какой машине он приехал. Я очень хорошо запомнил черный кузов-седан и несколько огненных вспышек — это вполне могло оказаться последним, что я видел в нынешней жизни. Я должен был убедиться, та ли это машина, прежде чем вырву ему руки и ноги.

У него оказалась большая машина. Седан. Правда, не черный, но достаточно темный.

— Привет, Эдди, — сказал я.

Он обернулся и хотел уже ответить, но слова застряли у него в глотке. Его узкие глаза на мгновение расширились, потом его губы скривились в мерзкой усмешке.

И знаете, что сделал этот недомерок? Пошел на меня. Он не ожидал от меня такой наглости и решил вправить мне мозги. Оттолкнул рыжую, быстро шагнул ко мне и выбросил вперед правую руку, даже не потрудившись сжать кулак. Этот вонючий гнилой пенек целился мне в челюсть, и, черт возьми, он чуть-чуть не попал.

Чуть-чуть.

Я перехватил эту слабую растопыренную руку и бросил его на землю. Он стал подниматься и заорал, но мой кулак загнал крик обратно ему в глотку. Он повалился на землю и уткнулся лицом в лужицу собственной крови. Я собирался добавить ему еще, чтобы лужица стала большой лужей, в которой он бы и захлебнулся, но тут мой череп как будто треснул и раскололся посередине. Было даже не больно. Просто словно большое тяжелое облако прокатилось по мозгам, громыхая, как пустая железная бочка на булыжной мостовой. Сработали какие-то рефлексы, и еще мгновение мой мозг работал, успев зафиксировать, как блеснули ярко начищенные медные пуговицы, и револьвер опять обрушился мне на макушку. В голове у меня хлопнуло, как будто вылетели пробки, и сознание померкло.

На этот раз я пришел в себя не в снежно-белой комнате. В воздухе витал специфический запах, но это был не антисептик. Не было и мумии. Все было покрашено в противный ярко-зеленый цвет. Жалюзи на окне отбрасывали на пол тени, как будто на полу валялся пьяный моряк в тельняшке. Но по мере прояснения сознания до меня дошло, что на окне вовсе не жалюзи, а горизонтальные стальные прутья.

— А, проснулся, — как из колодца раздался противный голос.

Я не ответил и потрогал голову. Было бы лучше, если бы я не делал этого. Вся голова моя была до ушей обмотана бинтами, которые соединили расколотый на две половинки череп.

— Хочешь поесть?

От слова «поесть» меня замутило. Я отказался, но он все равно принес поднос, и мне удалось сделать несколько глотков кофе. Это меня оживило, и я решился съесть кусочек тоста.

Потом пришел врач и осмотрел голову, сравнивая оригинал с двумя рентгеновскими снимками. Я спросил:

— Есть на что поглядеть?

— Ты счастливчик, парень.

— Все врачи говорили мне это.

— На полдюйма влево или вправо — и ты был бы мертв.

— Все хорошо, что хорошо кончается. — Я посмотрел на полицейского, который сидел в углу с газетой. — Я видел медные пуговицы, когда револьвер чуть не вышиб у меня мозги.

Полицейский оторвался от чтения.

— Ты нарушил общественный порядок. Ты совершил нападение с попыткой убийства.

— Я требую адвоката. Немедленно.

— Суд назначит тебе его.

— К черту. Я требую моего адвоката. Кто приказал задержать меня?

Врач вытряхнул на стол около кровати несколько таблеток.

— Я бы не советовал вам сейчас так нервничать. Вам необходим покой, хотя бы несколько дней.

— Ерунда. Я обращусь к своему врачу, если захочу, и вы чертовски хорошо знаете, что я имею на это право. Я хочу вырваться из этой мышеловки.

Я увидел, как врач посмотрел на полицейского и пожал плечами.

— Ему решать, — сказал он.

Полицейский положил газету и вышел. Через пять минут он вернулся. С ним был Линдс. Мой старый знакомый опять выглядел довольным. Даже счастливым. Я обозвал его сукиным сыном и попытался лягнуть в живот. Он искоса посмотрел на меня, как на моль, на которую глупо сердиться за то, что она вертится вокруг лампочки. Голова у меня разболелась пуще прежнего.

— Ты уже знаешь, почему ты здесь? — Линдс усмехнулся.

— Он знает, — ответил за меня коп в углу. — Я сказал ему. Он думает, что он умный.

— Да, очень умный, я знаю.

Он достал из кармана блокнот, развалился на стуле, вытянув ноги, и ждал, что я еще скажу.

Он бы долго так просидел, если бы в камеру не ввалилась пресса. Логан, собственной персоной. Полицейский у двери в нерешительности смотрел на Линдса, ожидая его приказаний.

Логан протянул капитану конверт и сказал бесстрастно:

— Это предписание. Все по закону, как полагается. Макбрайд освобождается под залог, так что можешь убрать свой блокнотик.

Лицо Линдса налилось кровью, которая, казалось, сейчас начнет сочиться через кожу. Но по тому, как он разговаривал, вы бы никогда не подумали, что он взбешен. Его голос был спокоен, как замерзшая в луже вода, и так же холоден.

— Я слышал, что ты спутался с ним, Логан. Я не хотел верить этому, потому что ты был хорошим парнем.

— Как и ты, Линдс, — Логан был не менее суров.

Линдс медленно повернул голову, его глаза уперлись в меня.

— Теперь у тебя появились друзья, Джони. У тебя появились друзья, которые могут заявиться рано утром и вытащить из кармана предписание об освобождении из-под стражи, потому что судья боится портить отношения с прессой. Кто-то еще остался небезразличен к твоей судьбе и внес залог в десять тысяч.

Его глаза метнулись на Логана и опять впились в меня.

— Им, может, и удастся оттянуть час расплаты, но не удастся спасти тебя, приятель!

Врач и другой коп вышли из камеры, прикрыв дверь. Я попытался сесть, и это мне удалось со второй попытки. Чтобы не завалиться на бок, я ухватился за краешек кровати. Линдс подошел вплотную к Логану, ненависть горела в его глазах.

— Не подходи никогда ко мне, Логан. Никогда, понятно?!

Потом он круто развернулся и взялся за ручку двери.

Логан остановил его:

— Линдс!

Коп чуть скосил на него глаза.

— Когда-то мы были друзьями, — сказал Логан.

— С этим покончено.

— Ты же был хорошим полицейским.

— С этим покончено, — вставил я, и Линдс чуть не свернул шею, оглянувшись на меня, все еще держась за ручку двери.

— Когда ты наконец признаешься себе, что и ты можешь ошибаться, возможно, мы опять станем друзьями. Я не хуже тебя разбираюсь во всякой уголовщине и заявляю, что Макбрайд никогда не убивал Минноу. На досуге подумай над моими словами.

Он думал секунды три. Потом распахнул дверь, вышел и хлопнул так сильно, что она чуть не слетела с петель.

Логан печально пожал плечами и повернулся к моим останкам.

— У тебя найдутся силы, чтобы убраться отсюда?

— Если я не выберусь, меня оставят последние. Помоги мне встать.

Он обхватил меня, как борец, собирающийся провести бросок через голову, и поставил на ноги. Убедившись, что я качаюсь, но все-таки не падаю, он достал мою одежду из шкафчика и помог мне напялить ее. Вся эта процедура не отняла много времени. Полицейские за столом внизу протянули мне конверт с моими личными вещами, и на этом дело закончилось. Логан помог мне устроиться на переднем сиденье своего автомобиля, прикурил пару сигарет и протянул одну мне.

Когда-нибудь он должен был сказать это. Я ждал, и он не обманул моих ожиданий.

— Из всех ненормальных ты самый ненормальный.

Надо же умудриться навлечь столько неприятностей на одну голову.

— Это еще цветочки.

— Не тянет поговорить?

— Не особенно, но если тебе любопытно, валяй. Что тебя интересует?

— Так, некоторые детали, о которых копы, кажется, даже не подозревают. Во-первых, мертвец за городом. Это ведь не просто несчастный случай. Он и два его друга входили в банду, которая специализировалась на мокрых делах. Двух недавно выловили из карьера. Красивые такие трупики.

— Ну и что?

— А то, что он стал третьим. Я убежден, что это не случайность.

— Это случайность. Во всяком случае, он не был убит. Я преследовал его, и он вылетел на повороте в кювет. Он умер, не сказав ни слова о том, кто послал его. Твой следующий вопрос?

Логан затянулся и кивнул.

— Незадолго перед этим погибшего видели в заведении Эдди Пэкмена. Потом на глазах у копов ты набросился на Эдди. Почему?

— Скажем, потому, что у погибшего в бумажнике было десять новеньких сотенок. Эдди заплатил за невыполненную работу. Они ругались, погибший вышел от него просто взбешенным.

— Так вот из-за чего ты гонялся за Пэкменом!

Я осторожно покачал головой.

— Это еще не все. Примерно за полчаса до встречи с Пэкменом кто-то стрелял в меня, но, видать, черт вздумал подшутить над ним, и он промахнулся. Кто бы это ни был, он ждал недалеко от «Корабля», разрядил в мою машину свой револьвер и исчез. Никто не пострадал, но я просто взбесился. Когда я увидел машину Эдди, она показалась мне похожей на ту, из которой стреляли.

— Нет, — сказал Логан.

— Что?

— Эдди торчал в сосисочной добрых два часа, прежде чем там появился ты. Я проверил.

Я вспомнил все ругательства, которые слышал от великих матерщинников, и у меня получилось, наверное, самое длинное предложение в мире. Словно пар выпустили из котла. Мне полегчало, я докурил сигарету и выбросил окурок на тротуар.

— Логан, — сказал я, — ничего более запутанного я не видел. Многие хотят, чтобы я умер. Но смотри, что получается. Серво оставался у меня за спиной, когда я выходил из «Корабля», и не мог, естественно, стрелять в меня из машины. Пэкмен торчал в это время в сосисочной. Кто бы ни стрелял в меня у ресторана, это был тот же самый человек, который пытался убить меня у библиотеки, и если вчера это были не Серво и Пэкмен, значит, у библиотеки это тоже не их рук дело. Нет, они, во всяком случае раньше, не хотели моей смерти.

— Зато сейчас, — Логан не отрывал глаз от дороги, — Пэкмен грозится убить тебя, как только увидит, а Серво очень не понравится, что тебя опять отпустили оттуда, где до тебя легко было бы добраться.

— Ты имеешь в виду тюрьму?

— Совершенно верно.

— Там он может купить кого угодно?

— У тебя зрение лучше, чем я думал.

— Кому же я обязан своим освобождением? Какой благодетель внес за меня десять тысяч залога?

Логан швырнул окурок на асфальт.

— Это убьет тебя. Их внес твой прежний босс. Хэвис Гардинер.

— Отлично, но я не понимаю.

— Поймешь. Твоя танкопроломная система, кажется, сработала. Он думает, что ты невиновен. По крайней мере, он стал подозревать твою подружку. Агенты страховой компании нащупали ниточку к Вере Вест.

— Отлично, — опять сказал я. На этот раз мой голос дрогнул.

— Ничего отличного, голубок. Они подозревают, что она мертва.

— А, черт! Когда же это кончится?!

Логан повернул ко мне голову и посмотрел пустыми глазами.

— Когда кто-нибудь выяснит, почему умер Роберт Минноу, вот когда.

Он повернул ключ зажигания и завел машину.

— Я прощупывал его жену.

— Да?

— Мы душевно поговорили.

— Расскажи мне.

Я пересказал ему все, что услышал от миссис Минноу, и по мере того, как он слушал, его лицо все больше и больше каменело, а глаза, казалось, проваливались в череп. Он не задавал вопросов. Когда я закончил, он не произнес ни слова. Прошло десять минут, а он продолжал молчать и только хмурился. Что ж, подумал я, пусть молчит, раз ему хочется.

Через некоторое время я спросил:

— Куда едем?

— Ты останешься со мной, пока я не доставлю тебя к Гардинеру.

— О’кей, приятель. Только давай позаботимся о моей машине. Я не хотел бы, чтобы мой приятель, которому она принадлежит, переживал из-за нее.

Забрать «Форд» и доставить его в гараж, где его обещали отремонтировать к полудню, отняло у нас не больше получаса. Все пули прошли через стекло, а так как я выбил его, никто не смог бы сказать точно, что случилось с машиной. Логан подождал, пока я договаривался с механиками, потом мы поехали к нему в редакцию.

Он вскоре вернулся, и я спросил:

— Куда едем?

— А Бог его знает. Я все еще работаю по тому убийству.

— А, официантка?

— Да. Копы тоже топчутся на одном месте. Они пытаются найти водителей, с которыми она путалась.

— А что ее подружка, соседка по комнате?

— Она испарилась. Напилась в дым сразу после опознания тела, и последний раз ее видели влезающей в грузовик. Наверное, отправилась на пикник с шоферами.

— Она еще не объявилась?

— Нет. Должно быть в крепком загуле. Она запойная бабенка, судя по отзывам тех, кто ее знает. Теперь, наверное, отсыпается. На работе еще не появилась. Я собираюсь поехать туда и что-нибудь разузнать. Смотри, если не хочешь тащиться со мной, я отвезу тебя к себе домой.

— К черту! Я в порядке. Едем.

В девять тридцать мы подъехали к «ABC-Дина». Я ждал в машине, пока Логан ходил задавать свои вопросы. Он отсутствовал недолго. Пять минут спустя он вышел, качая головой. Он сел в машину и тронулся с места, когда подъехал полицейский автомобиль. Логан состроил водителю рожу и проворчал:

— Ты тоже уйдешь с пустыми руками.

— Нет новостей?

— Черт, она все еще не появлялась. Там это никого не встревожило. Ее босс сказал, что такое с ней уже случалось. Однажды она прогуляла неделю. — Он полез в карман и вытащил фотографию. — Вот она.

— О-го-го, — вырвалось у меня, потому что девушка была совсем не дурна. Снимок сделали на пляже. Эта куколка в миниатюрном бикини была, как говорится, пальчики оближешь, — если вы не возражаете против слишком яркой помады, чересчур изогнутых бровей, неестественно широко раскрытых глаз и высокой прически, которую она носила, несмотря на сильный ветер. Я вернул ему снимок и развалился на сиденье. Сегодня работал он, а не я. Моя голова аргументированно высказалась против бодрствования, и весь организм поддержал ее. Глаза мои закрылись, я заснул.

Мне снилась блондинка, настоящая медовая блондинка, с мягким гибким телом и прекрасным лицом, от которого исходило таинственное сияние. Она приближалась ко мне и улыбалась, ее глаза говорили, что она любит меня. Потом, когда она находилась рядом со мной, на руке, тянувшейся ко мне, вдруг выросли острые кривые когти, и она злобно вцепилась мне в лицо. Я отбивался и старался схватить ее, но она оставалась недосягаемой и хохотала надо мной. Я закричал:

— Вера, я убью тебя, как только найду, поэтому помоги мне!

Локоть, ткнувшийся в мои ребра, наверняка и понятия не имел о вежливости. Логан проскрежетал:

— Просыпайся, черт побери.

— Где мы? — Я широко раскрыл глаза, пытаясь осознать, что происходит.

Темнело, у встречных машин горели подфарники. Мы припарковались у шестифутового каменного забора. Я мог бы поклясться, что никогда не был в этой части города.

Логан подождал, пока я окончательно стряхну остатки сна.

— Дом Гардинера. Он хочет поговорить с тобой.

— Я проспал весь день?

— Я даже тебе позавидовал. Давай вылезай.

После короткой прогулки вдоль каменной ограды мы оказались у кованых ворот, возможно украденных из Букингемского дворца. Он позвонил, мы подождали, и высокий тип в бриджах для верховой езды оказал нам честь, открыв дверь. Привратник относился к той категории людей, которые могут и хамить и быть вежливыми в зависимости от того, кого видят перед собой, а так как он сразу стал весьма любезен, я догадался, что нас ждали.

Мы долго шли по вымощенной камнем тропинке, которая извивалась, проходя между деревьев, и резко оборвалась перед лужайкой, со всех сторон окружавшей красивый старый дом. В тени под деревьями располагался гараж на три-четыре машины, а за ним виднелся теннисный корт, окруженный высокой защитной сеткой.

— Неплохо, да?

Логан коротко кивнул.

— У кого-то деньги водятся, а у кого-то нет. Я допускаю, что у Гардинера они водятся. Одни только налоги на это место, должно быть, съедают целое состояние.

— Да, трудно быть президентом банка и жить в соответствии с занимаемым положением. Я ему сочувствую.

— Теперь ты будешь бороться за классовую справедливость, малыш? — спросил он.

Очевидно, между воротами и домом существовала связь. Дверь открылась, когда мы поднимались по ступенькам, и пожилая женщина в строгом черном платье улыбнулась и впустила нас в прихожую. Она приняла шляпу у Логана и проводила нас в гостиную, отделанную панелями из орехового дерева.

— Мистер Гардинер сейчас будет, джентльмены. Устраивайтесь поудобнее, — сказала она.

Мы не успели воспользоваться ее приглашением. Вошел Хэвис Гардинер, кивнул нам и выдвинул себе стул. Такой человек не затеряется в толпе. Очень элегантный, в дорогом темном костюме в елочку, он, казалось, сошел с обложки журнала. Его седеющие волосы были аккуратно подстрижены, должно быть, недавно он навестил Луца-Туца или его собрата по профессии. На секунду мне захотелось поменяться с ним местами, отдав ему свои бинты, вместе с головной болью впридачу. Он махнул нам рукой, предлагая сесть, и сел сам, изящно закинув ногу на ногу, показывая, что готов начать разговор. Мы с Логаном присели на краешек диванчика и закурили.

— Вы чем-то обеспокоены, мистер Гардинер? — спросил я.

— Это мягко сказано. Ваше стремление добиться цели во что бы то ни стало и ваши соответствующие действия вызывают серьезные опасения.

— Вы имеете в виду то, что произошло этой ночью?

— Да, да, ночью. Вы отдаете себе отчет в том, что вы сделали?

— Может быть, вы лучше объясните, если я чего-то недопонимаю?

Гардинер перевел взгляд на Логана.

— Скажи ему, Алан. Ты лучше знаком со сложившейся обстановкой.

— Черт, он не хочет слушать меня.

— Все равно, скажи ему.

Логан раздавил окурок в пепельнице.

— Итак, весь сыр-бор разгорелся из-за двух преступлений: убийства Роберта Минноу и хищения по подложным счетам двухсот тысяч из банка. За пять лет все вроде бы затихло, но твое возвращение вновь подлило масла в огонь, судя по тем трупам, которые мы имеем. До сего дня ты обвинялся в обоих преступлениях, теперь есть смысл поверить в то, что ты ничего не украл. Смотри, что получается. Минноу не хотел мириться с нарушителями закона. Эта банда превратила Линкастл в рай для преступников, а он пытался сделать наш город для них адом. Все у него шло отлично, пока ему не подсунули рядовое дело о предполагаемой недостаче в банке. Гроза, собиравшаяся над головами городской мафии, так и не разразилась, потому что человек, укравший деньги, из мести убил прокурора. Считалось, что этим человеком был ты.

— Замечательно, — сказал я.

— Заткнись. То, что сначала только предполагалось, стало очевидным после того, как ты сбежал из города, и даже если ты был невиновен, своим бегством ты отвел подозрение от настоящего убийцы. Теперь мы знаем абсолютно точно, что Вера Вест могла похитить деньги, хотя отдельные детали до сих пор еще не ясны. Сумма была вполне достаточная, чтобы из-за нее пойти на убийство, тем более что подозрение могло пасть на другого человека. Нам также известно, что Вера Вест и Ленни Серво, которые почти наверняка замешаны в этом деле, некоторое время были весьма близки — до тех пор, пока Вера не исчезла.

Теперь о причине ее исчезновения. Она сблизилась с Серво, потому что он мог гарантировать ей полную защиту — для этого он, без сомнения, достаточно влиятельная фигура в городе. У нее хватало денег, чтобы платить за эту защиту. Помимо денег — у нее было и кое-что другое, до чего, как мы знаем, так падок Ленни. Но запомни, двести тысяч — это двести тысяч, и если ты сможешь убраться с ними, такой суммы вполне хватит для безбедного существования. Очень даже может быть, что Вера наплевала на Серво и смылась со всеми денежками.

Гардинер одобрительно кивнул и добавил:

— Или Серво мог забрать деньги и убить Веру.

— Мне больше нравится первый вариант, — сказал я.

Сигарета Логана зависла над пепельницей.

— Почему?

— Потому что Серво любил ее, вот почему. Она бросила его.

— Откуда ты знаешь?

— Имеющий уши да услышит, — усмехнулся я. — Ты сказал, что, возможно, Вера мертва. Почему ты допускаешь такую возможность?

Гардинер в упор посмотрел на меня.

— Агентам страховой компании, которые ищут ее, удалось установить — не стоит вдаваться в подробности, как они сделали это, — что она провела некоторое время в столице штата, а потом уехала в Нью-Йорк. Им также удалось выяснить, что она остановилась там в маленьком отеле в жилых кварталах за Таймс Сквэр, но после того, как она съехала, след оборвался. Агенты пришли к заключению, что она умерла, и навели справки в Нью-Йоркской полиции. В сводке происшествий упоминалось о двух утопленницах, оба случая были квалифицированы как самоубийство, каждая из покончивших с собой девушек могла быть Верой Вест. Так как оба трупа были похоронены в общих могилах вместе с теми, чьи личности тоже остались неустановленными, эксгумация с целью идентификации оказалась практически невозможной. Да к тому же прошло слишком много времени.

— Итак? — спросил я.

— Итак, денежки-то еще не истрачены, — ответил Логан.

— Ничто не говорит о том, что Вера жила на широкую ногу.

Гардинер заметил, что я нахмурился.

— Пойми, Джони, это дело вышло за рамки местного. С тех пор как о нем опять заговорили, страховая компания уполномочила своих людей заняться им, и они сейчас работают в контакте с ФБР. Я прекрасно знаю, что местная полиция не хочет шевелить мозгами, они поставили себе задачу идентифицировать твои кляксы. Ты центральная фигура, и можешь испортить все дело, если не будешь действовать осторожно.

Я резко бросил окурок в камин.

— Другими словами, улитка должна втянуть рожки?

— Да. До тех пор, пока соответствующие инстанции не придут к определенному заключению.

Я чувствовал на себе взгляд Логана, который явно не знал, как я поведу себя в складывающейся ситуации.

— Страховая компания и ФБР — что они ищут?

Гардинер ответил почти сразу:

— Во-первых, они ищут убийцу, во-вторых, украденные деньги.

— Очень хорошо, — сказал я, — очень хорошо. Мне тоже нужен убийца. Но это во-вторых, а во-первых, я хочу, чтобы весь город знал, что Джони Макбрайд не совершал ничего противозаконного. И у меня есть кое-какой план, как доказать это.

Оба ждали, что я сейчас им все выложу, но вместо этого я продолжал:

— Нет, улитка не втянет рожки. Копы уже обожглись на мне, но держу пари, кое-кто обожжется на мне посильнее, чем они.

Я ожидал, что они будут возражать, но они молчали. Гардинер выглядел слегка озадаченным.

— Я… отлично понимаю, что вы чувствуете, Джони. И я не собираюсь вмешиваться в этот крестовый поход. Просто я знаю этих людей, и должен предупредить, что у вас будут крупные неприятности, прежде чем мы докопаемся до истины.

— Под крупными неприятностями вы подразумеваете, что мой остывший труп могут обнаружить в каком-нибудь подвале? — Я посмотрел на Логана. — Ты тоже считаешь, что мне нужно сложить ручки и ждать?

— Ну, как тебе сказать… Вообще-то ты сильно затрудняешь им работу.

— Значит, если Вера еще жива, и это все ее рук дело, ты жаждешь, чтобы она получила по заслугам?

Сначала он взбесился, потом опустил глаза.

— Если она действительно…

— Глупости! — рявкнул я и собирался сказать больше, но слова так и не слетели с моего языка. В голове как будто что-то щелкнуло, и все разложенные по полочкам факты вдруг ссыпались в какой-то барабан. Они крутились там, сталкиваясь и разлетаясь, но мало-помалу объединялись в отдельные фрагменты, в которых уже можно было углядеть очертания общей картины преступления.

Поэтому я сказал совсем не то, что намеревался сказать сначала.

— Есть ли возможность ознакомиться с докладом следователей?

Гардинер полез в карман пиджака и вытащил конверт с документами, помеченными словом «Копия». Все, что он мне говорил, было отпечатано черным по белому, в нужных местах стояли соответствующие подписи и необходимые печати. Я просмотрел их и кивнул.

— О’кей, улитка втянет свои рожки.

Гардинер лично проводил нас до двери. Экономка протянула Логану его шляпу, и мы пошли по тропинке к машине. Логан выглядел очень расстроенным. Он сел за руль, резко развернулся и поехал обратно в город.

— Куда тебя отвезти? — спросил он, когда мы подъезжали к центру.

— Сначала заберем машину. Поехали в гараж.

— А потом?

— В одно место, куда тебе нельзя, приятель.

— Дама?

— Угу.

— Займись лучше ими, это поприятней.

— Да?

— Пока не женишься на одной из них.

Голос Логана звучал как-то уж очень печально.

Мы подъехали к гаражу, он подождал, пока я расплачивался, потом помахал мне на прощанье.

— Если понадоблюсь, ищи меня в баре «Цирк». Но я надеюсь, что не понадоблюсь. Я собираюсь надраться как следует и хочу сделать это один.

— Ты из тех, у кого проблемы с женщинами?

— Заткнись.

— Ладно, ладно, — я пошел к «Форду», но опять вспомнил о телефонном звонке и обернулся. — Ты знаешь что-нибудь или кого-нибудь по имени Харлан?

— Нет. Это важно?

— Может быть. Как насчет того, чтобы поискать? Это может быть женщина.

— Я посмотрю, что смогу сделать.

Он поднял стекло и уехал. Когда красные фонари его автомобиля растаяли в темноте, я влез в свою машину, проехал около двухсот метров до первой закусочной, припарковал машину и перекусил на скорую, руку. Затем нашел телефонную будку около мужского туалета.

Аппарат проглотил монетку, в трубке раздались длинные гудки, потом бархатный голос сказал:

— Хелло!

— Это Джони. Как ты добралась домой, все в порядке?

Голос сохранил свою бархатистость, но слова были совсем не те, что я ожидал услышать:

— Я очень сожалею, но давайте как-нибудь в следующий раз.

— Венера, это Джони. Помнишь?

— Если вы так настаиваете, я готова увидеться с вами на этой неделе.

До меня наконец дошло, и я спросил:

— Проблемы, детка?

— Да, — сказала она не раздумывая.

— Плохо дело?

Она отвечала так, как будто я спрашивал, любит ли она конфеты.

— Конечно.

— Копы?

— Нет… конечно нет.

— Вешай трубку, Венера. И жди. Через пять минут я буду у тебя.

Я бросил трубку на рычаг, швырнул на прилавок деньги за еду и торопливо выскочил на улицу. Для разнообразия мне повезло. Машин было немного, и я помчался по левой полосе, попав в зеленую волну светофоров. Я быстро доехал до ее дома. Для клиентов, очевидно, было слишком рано, потому что автомобили еще не выстроились, бампер к бамперу, почетным караулом вдоль бордюра. Насчитав всего четыре машины на одной и две на другой стороне улицы, я занял место за новым «Бьюиком», выключил двигатель и вышел на тротуар.

Весь дом был погружен в темноту. Это не бросалось в глаза, потому что больше половины домов на улице смотрели на мир слепыми черными окнами. Но я-то знал, что нужный мне дом не пустовал.

Низенькая коренастая девушка вышла из развалюхи, в окнах которой горел свет, и пошла в мою сторону. Она насвистывала себе под нос и остановилась около меня. Ее улыбка была профессионально приветливой.

— Ищешь кого-нибудь, приятель?

— Может быть. А что здесь случилось? В прошлый раз все сияло.

Она опять сверкнула улыбкой.

— Сейчас ужин. Каждый должен есть, даже мы.

— О!..

— Могу подбросить вас в город, если хотите. Вернемся вместе!

— Нет… Спасибо, я уж как-нибудь. Поброжу пока вокруг.

Она пожала плечами и пошла на другую сторону, к своей тачке. Я дождался, пока она уедет, и только тогда пошел к дому.

Дверь была заперта. Окно рядом тоже оказалось закрытым, но я слегка нажал, и створки чуть раздвинулись, так что я просунул лезвие перочинного ножичка между ними и открыл шпингалет.

Я ни черта не видел. Слышать-то я их слышал отлично, но ни черта не видел. Постепенно глаза стали привыкать к темноте, и предметы начали обретать форму. Я разглядел лестницу и прошел к ней через комнату. Здесь мне стало еще лучше слышно: сдавленные рыдания женщины и злой голос мужчины. Я поднялся наверх, и звуки усилились. Перед комнатой в конце холла, дверь которой открывалась наружу, я смог даже разобрать отдельные слова.

Я ворвался в комнату и увидел их. Их обоих. Серво и Пэкмена. И Венеру.

Она лежала поперек диванчика, всхлипывала, закрыв лицо руками, а Эдди пытался поднять ее, чтобы ударить еще раз. Серво наблюдал за ним с высокомерной презрительной усмешкой, скривив на одну сторону рот.

Если бы он не пытался вытащить из кармана револьвер, он смог бы уклониться от моего мощнейшего свинга. Я попал ему в зубы, и их обломки пробили губы и поранили костяшки моих пальцев. Серво врезался в стену с таким звуком, будто он упал с двадцатого этажа, и остался лежать на полу.

Эдди выглядел как сумасшедший убийца из фильмов ужасов. Он посмотрел на кровь на моем кулаке, потом взглянул мне в лицо. Безумная гримаса оголила его желтые зубы, и он пошел на меня, как и ночью. Как только он сделал первый шаг, я вдруг подумал, что он того же роста, что и человек, стрелявший в меня с крыши. Это первое. И второе: в руке у него блестело лезвие ножа, который он держал низко, как держат профессионалы, так что трудно было предугадать направление удара.

Я не стал пытаться выбить нож ногой, перехватить удар или подставить руки. Я вцепился в краешек подушки на диване и дал ему подойти ближе. Он был слишком взбешен, чтобы думать, и не видел, что я собирался сделать. Когда он выбросил вперед руку с ножом, я подставил подушку, а потом рванул на себя. Оставшись без оружия, он попытался бежать. Он очень старался, но запнулся за мою ногу и растянулся на брюхе. Я прыгнул ему на спину и стал заламывать руку. Сначала он кричал, потом орал, потом хрипел с пеной у рта. Потом оглушительно хрустнула, сломавшись, кость.

Как только это случилось — впрочем, может, я ошибаюсь, — Венера хрипло вскрикнула, и мне показалось, что кто-то содрал с меня скальп.

На этот раз, когда я очнулся, мне было значительно лучше, потому что в воздухе пахло цветами, а моя голова лежала на удобной подушке, которая при ближайшем рассмотрении оказалась ногой женщины. Надо мной склонилось лицо, одна половина которого горела от оплеухи, но все равно это было знакомое прекрасное лицо. Черный водопад волос падал с плеч, я коснулся их, а Венера, увидев, что я жив, улыбнулась, наклонилась и поцеловала меня.

— Он ударил тебя.

— Похоже, здорово.

— Пепельницей. Я крикнула, но…

— Ну, как я его разукрасил?

— Без зубов и весь в крови.

— А Эдди?

Венера еще раз улыбнулась, явно довольная.

— Ты сломал ему руку. Он продолжал кричать, когда Ленни тащил его на улицу. Он все порывался убить тебя и ругал Ленни, потому что думал, что тот уже прикончил тебя.

Я тоже захотел улыбнуться, но моя голова болела слишком сильно. Пепельница валялась на полу, тяжелая бронзовая пепельница, которая превратила бы мою голову в жиденькую кашицу, если бы не бинты, которые смягчили удар. Повязка была разорвана и пропиталась кровью, но, как я уже сказал, я чувствовал себя ничуть не хуже, чем после предыдущих ударов по черепу.

Я покрутил головой и посмотрел на нее.

— Как вышло, детка, что наши друзья оставили меня умирать и не попытались избавиться и от тебя?

— Ты, наверное, еще не очухался, мужчина. В этом городе ты можешь спокойно убить, и это сойдет за самооборону, особенно если имеется под рукой свидетель, который расскажет, как убитый первым набросился на тебя.

— Ты должна была выступить этим свидетелем на суде?

— Жизнь смешная штука. Я еще надеюсь вырваться отсюда и пожить там, где не будет Ленни.

Я опустил голову и закрыл глаза.

— Что они хотели от тебя?

— Спрашивали, почему я якшаюсь с тобой. Они думали, что я имею отношение к тому, чем ты занимаешься.

— Так, так.

Она пробежала пальцами по моему лицу, ласково погладив его.

— Тебе очень плохо?

— Не намного хуже чем обычно.

— Точно?

— Угу.

Венера просунула обе руки мне под голову и осторожно переложила ее на подушку. Затем что-то сделала с лампой, и ее яркость стала уменьшаться, пока не остался лишь слабый намек на освещение — такое бывает в комнате при зарождающемся рассвете.

Она встала и включила магнитофон, двигаясь томно и расслабленно. Стоя перед ним, она принялась раскачиваться в такт тихому, но напряженному ритму нескольких барабанов.

— Я знаю вещи, которые будут тебе интересны.

— Какие вещи?

Она сделала два быстрых шага и изящно повернулась, так что платье поднялось и закружилось. На мгновение на фоне черной ткани мелькнули белизной ее стройные ноги.

— Ты знаешь, что такое Серво и его «Бизнес-Группа»?

— Я представляю, что это такое. Они — исполнители, он — денежный мешок и хозяин.

Барабаны били одиночными пульсирующими ударами, как сердце хорошо тренированного спортсмена после разминки. Она стояла в напряженной позе, расставив ноги, потом по ее телу пробежала мягкая плавная волна. Я видел, что ее полузакрытые глаза смотрят на меня, а рот слегка улыбается. Через секунду ее руки потянулись к пуговицам на спине.

Каждое слово произносилось в такт барабанному бою и движениям ее тела.

— Они контролируют заведения, подобные моему. В ночных клубах устроены задние комнаты, куда мужчинам, когда потребуется, доставляют девочек. Там установлены скрытые камеры, так что у Серво всегда есть материал для шантажа.

Она выскользнула из платья и перекинула его на руку, прячась за ним, как за занавеской, которая слабо раскачивалась из стороны в сторону. Все произошло так быстро, что я не успел понять, как она это проделала.

Прикрываясь платьем, она, тем не менее, дала мне увидеть блестящий клинышек, держащийся на бедрах. Еще одна блестящая полоска чуть прикрывала ее груди. Упругие. Волнующие. Мне стало трудно говорить. Я еле выдавил:

— Что еще?

— Серво был нищ, когда приехал в город. Кто-то поставил его здесь на ноги.

Она улыбнулась, повернула голову и как будто от застенчивости прикрыла рукой глаза. Ее бедра все дальше и дальше отходили назад, затем резко дернулись вперед. Она проделала то же самое опять и засмеялась.

— Я хороша, мужчина?

У меня пересохло во рту.

— Кто стоял за ним?

— Говорили, что ты. Ни у кого в городе нет таких денег. Он не мог бы получить их никаким законным путем.

Она перестала танцевать, быстро присела, и что-то беззвучно упало на пол. Когда она выпрямилась и снова поймала ритм, я увидел, что лоскуток материи остался лишь на бедрах.

— Мне сказали, что он приехал с женщиной. Очень влиятельной женщиной. Она исчезла незадолго до того, как он стал большой шишкой.

— Кто сказал тебе это?

— Не спрашивай. Тот человек больше ничего не знает, и не надо его впутывать в это дело.

— О’кей, детка, — согласился я. — Ты мне здорово помогла.

Венера опять улыбнулась, сделала какие-то неуловимые движения и освободилась от последнего предмета дамского туалета. Барабаны бешено рубили воздух.

Потом свет погас, и я только слышал, что она движется ко мне в темноте.

— Мне понравилось, что ты сделал с ними, мужчина.

— Я рад, что доставил тебе удовольствие.

— Теперь я покажу тебе, что значит настоящая женщина. Такой у тебя еще не было.

— Конечно, — мой голос вдруг почему-то ослаб.

И она показала.

Глава 10

«Форд» стоял на прежнем месте, но теперь он был зажат между двумя старенькими автомобильчиками с эмблемами колледжей, наклеенными на ветровом стекле. Судя по моим часам, было восемь тридцать две. Судя же по моей голове, пришло время забиться в какую-нибудь дыру и умереть. Теперь в доме горел свет во всех окнах, кроме одного, с желтыми занавесками, и именно ему я помахал рукой. Прощай, моя Венера.

Я чуть не лишился остатков рассудка, еще не выбитых, после того, что со мной проделала Венера. Против нее я сопляк.

Кроме того, это был отличный источник информации.

Я сел за руль и вставил ключ в замок зажигания. Надо было быть волшебником, чтобы выехать со стоянки, но, наверное, в роду они у меня имелись, потому что мне удалось сделать это. Как только я завернул за угол, я услышал вой полицейских сирен, нагоняющий меня. Не спрашивайте, почему, но моя рука дотянулась до ключа зажигания, выключила двигатель и свет, и я вильнул к бордюру, упав на сиденье. Со стороны можно было подумать, что эту машину не собираются убирать отсюда раньше завтрашнего утра.

Они прикатили на трех машинах. Сирены, затихая, ворчали напоследок. Дверцы распахнулись, и из них, как горох, высыпались копы. Со стороны было видно, как четко и организованно они действуют. Они парами обложили дом, так что из него не выскользнула бы даже мышка. Потом Линдс и Такер взбежали по ступенькам и громко постучали.

Внутри кто-то крикнул, дверь открылась и сразу захлопнулась. На копов стали орать и требовать, чтобы они убирались. К орущим присоединялись все новые и новые голоса. Ни один из них не принадлежал Венере.

Я улыбнулся в темноте.

Если Такер прибыл забрать тело, его ожидало сильное разочарование. Я знал, что еще кое-кто из моих знакомых будет тоже немного расстроен. Мне стало смешно, что полицейские принимали такие меры предосторожности. Ведь трупы на редкость безобидны. Но потом интересная мысль пришла мне в голову: может быть, Ленни Серво не был уверен на все сто, что я мертв, и надеялся, что меня сделают трупом, когда я попытаюсь вырваться из мышеловки.

Чем больше я думал об этом, тем больше убеждался в правильности моего предположения. Ублюдки как никогда хотели моей смерти, только на этот раз они решили расправиться со мной руками копов, чтобы не было никакого расследования и им не пришлось объясняться в суде.

Я послал их к черту и завел двигатель. Если бы они меня заметили, они бы наверняка организовали преследование. Береженого Бог бережет, поэтому я не включал свет, пока не оказался на безопасном расстоянии.

Никто не обратил внимания на одинокую машину. Они все были слишком поглощены своей работой.

Первым делом я заглянул в бар «Цирк». Машины Логана не было видно, но на всякий случай я прошел в зал. Убедившись, что его нет и в зале, я подошел к бармену.

— Вы видели Логана сегодня вечером?

— Да, да, конечно. Он сказал мне, что собирается напиться, но тут позвонили из редакции, и ему пришлось обождать с этим делом, так как с ним хотели встретиться двое мужчин.

— Куда он уехал?

— Да Бог его знает, приятель. Разве можно угадать, куда они поедут? Одно слово — репортеры. Сейчас он здесь, а через минуту уже рыщет по городу. Сам знаешь, волка ноги кормят.

Я сказал, что знаю, и он отошел от меня, вернувшись к работе. Я решил позвонить в редакцию. Там мне сказали, что два агента страховой компании спрашивали его и оставили свой номер телефона. Наверное, Логан отправился на встречу с ними.

Я с минуту обдумывал эту информацию, потом водил пальцем по телефонной книге, пока не наткнулся на Хэвиса Гардинера. Трубку сняла экономка. Она довольно грубо сказала, что в такой поздний час мистера Гардинера ни для кого нет дома. Но тут издалека послышался мужской голос, и через несколько секунд в трубке раздалось:

— Говорит Гардинер. Кто это?

— Макбрайд, мистер Гардинер.

— А, Джони… — В голосе сквозило раздражение, как у человека, которого оторвал от чего-то важного непрошеный гость.

— Я займу у вас минутку, — сказал я. — Видите ли, Логан должен был встретиться с двумя агентами страховой компании сегодня вечером. Это ваши люди?

— Да. Оба являются представителями Национального банка. Можно спросить, почему ты интересуешься ими?

— Конечно. Я ищу Логана. Я подумал, что, может быть, вы знаете, где он.

— Наверное, где-нибудь в редакции. Моим людям нужны были какие-нибудь последние фотографии Веры Вест, для опознания. Они полагали, что они имеются в архиве газеты.

— О’кей, спасибо.

Я нажал на рычаг, потом опять позвонил в редакцию. На этот раз я звонил в отдел хранения материалов, и голос, старый и скрипучий, как пергамент, ответил, что Логан действительно приходил с двумя мужчинами и они отыскали несколько фотографий. К этому времени Логан был уже здорово накачан. С ним случилась пьяная истерика, и он орал, что бросит все к чертовой матери.

Я хотел посоветовать этой засушенной моли пойти и застрелиться. Пьяная истерика, черт бы тебя подрал, перхоть старая. Попробуйте любить женщину и в то же время делать все, чтобы ее повесили.

Когда я вышел из телефонной будки, я тоже был готов послать всех к чертовой матери и завалиться куда-нибудь спать. Ведь это случилось с другим, и ничего не значило для меня. В моей голове что-то пульсировало, и я думал, что она вот-вот разлетится на куски. Я уже направился к двери, но тут заметил, что бармен машет мне, подзывая к стойке.

— Черт, чуть не забыл, — сказал он. — Ваше имя Джони?

Я кивнул.

Он швырнул по стойке конверт.

— Логан говорил, что вы, возможно, будете искать его. Он просил передать вам вот это.

Я вскрыл конверт.

— Он оставил тебе конверт перед тем, как уйти?

— Да, минут за пять перед уходом. Хотите выпить?

— Пива.

Я подождал, пока он нальет высокий стакан и принесет за столик. Одним духом осушил его и только потом вытащил два листочка. На первом было написано:

«Харлан — название нескольких округов и городов в США.

«Харлан Инкорпорейшн» — производство электрооборудования.

«Харлан» — торговый дом.

Харлан — сценическое имя актрисы, охраняемое авторским правом.

Харлан, Джордж — налетчик и убийца, пожизненное заключение, бежал, схвачен, убит при попытке к бегству.

Харлан, Вильям — крупнейший южноамериканский финансист.

Харлан, Грейси — шантаж, вымогательство. Осуждена. Нью-Йорк, 1940».

Это интересно. Посмотрим газетную вырезку, которую Логан скрепкой прикрепил к листу. В заметке он подчеркнул несколько строк. Суть была в том, что Грейси Харлан подозревалась в шантаже и вымогательстве. Механизм аферы был предельно прост. Сначала постель, затем вымогательство.

Ни одна из ее жертв не выступила с обвинением, но в этом не было необходимости, потому что сообразительный прокурор вытащил из нее на беседах-допросах вполне достаточно для того, чтобы упрятать ее за решетку на несколько лет. Репортер, освещавший это дело, добавлял от себя, что сумма, заявленная Грейси Харлан на суде, была неизмеримо меньше той, какую, как подозревалось, она высосала из этих недотеп, и что она работала с сообщником или двумя, которые поставляли ей лопухов с толстыми кошельками. Однако конкретные личности не были установлены судом.

От себя Логан добавлял, что это все Харланы, которых он разыскал, и, если искать место, то начать, по его мнению, следовало бы с ближайшего, а если человека, то Грейси Харлан — единственная с криминальным прошлым. Он писал также, что попытается уточнить детали у своего приятеля в Нью-Йорке по имени Витмен и расскажет все при следующей встрече.

Я перечитал список Харланов и усмехнулся. Харлан, защищенная авторским правом, была той самой, о которой говорила мне Венера. По крайней мере, моя любвеобильная красотка не обманула меня.

Я сложил листочки, убрал обратно в конверт и сунул его в карман. Теперь у меня имелись Харланы на любой вкус, но я отдал бы все, что имел, за то, чтобы сначала узнать, какой такой доброжелатель, черт возьми, взял на себя труд навести меня на них.

Я не стал дольше задерживаться в «Цирке». Логан болтался где-то и наливался виски, я хотел найти его, пока он еще был на что-то годен. Он, наверное, тут же протрезвеет, когда я расскажу о маленьком скандальчике с моими старыми знакомыми. А если нет — тем хуже для него.

К одиннадцати пятнадцати я прочесывал уже седьмой бар. Везде говорили, что видели его. В первом с ним было двое мужчин, они о чем-то говорили. Бармен сказал, что мужчины даже что-то записывали, а Логан сидел понурив голову. В следующих шести он отметился один, и вся информация сводилась к тому, что он много пил и напряженно думал о чем-то невеселом.

Я обратил внимание на следующее обстоятельство: ни один из посещенных им баров не принадлежал к «Бизнес-Группе» Серво. Может быть, он не хотел, чтобы сутолока и гам тех заведений нарушали течение его мыслей, а может, у него имелись другие, известные лишь одному ему, причины. По крайней мере, все бары, в которых он побывал, пустовали, и бармены бездельничали у стоек, готовые обслужить случайного посетителя, выжатого как лимон заведениями с рулетками и игровыми автоматами. Седьмой бар оказался ветхой лачугой и назывался «Последнее прибежище». Бармен сказал, что Логан пробыл здесь около десяти минут, разговаривал с двумя энергичными мужчинами и куда-то звонил. Разумеется, пропустил несколько стаканчиков. Куда он затем отправился, никто не мог предположить.

Я отказался от дальнейших поисков. Логан мог подождать. Пусть человек насладится одиночеством и выпивкой. Я найду его завтра. Я заказал виски с имбирем, сел и стал смотреть, как рыжая проститутка охмуряла потенциального клиента.

Дело у нее быстро шло на лад, как вдруг она неожиданно отвернулась от него вместе со стулом. Бармен посмотрел на дверь и нахмурился, автоматически потянувшись за бутылкой скотча.

Человек средних лет, долговязый, в штатском, быстро прошел к стойке.

— Пить не буду, Барни, — сказал он и, вытащив фотографию из кармана, толкнул ее по полированной поверхности. — Не встречал?

Бармен посмотрел на снимок, прочитал сопроводительную надпись внизу, потом отрицательно покачал головой.

— Уверен?

— Да.

— Увидишь — позвони, понял?

— Да, конечно.

— О’кей, — он убрал фото в карман.

— Хочешь выпить?

— Не теперь. Может быть, я еще загляну.

Коп пошел к выходу и увидел рыжую. Он гнусно осклабился:

— Привет, Джинджер.

Рыжая не удостоила его ответом и занялась своей выпивкой.

— Чтобы я не видел тебя на улицах, — сказал он.

Рыжая вспыхнула, но у нее были крепкие нервы.

— Где же я тогда возьму денег на взятку, коп?

Улыбка сползла с его лица, и он молча вышел на улицу.

Я поглядел на свою руку, сжимавшую стакан. Она была белая как снег. Бармен тоже обратил на это внимание, но ничего не сказал. Он искоса смотрел на меня и сравнивал с физиономией на фотографии. Наконец он пришел к выводу, что перед ним тип, разыскиваемый полицией.

— Твое имя действительно Джордж Вильсон?

Я оставил ему «на чай» всю сдачу.

— Может быть, приятель. Очень может быть. Спасибо.

— Не волнуйся. Если бы у этого кретина глаза были не на заднице, он бы быстро сцапал тебя. Я не позвоню ему. Будь спокоен. — Он доверительно нагнулся ко мне — Я сам однажды находился в бегах.

И все же я поспешил убраться, пока коп не вернулся опрокинуть рюмочку. Глупо было бы давать ему второй шанс. Теперь меня обложили со всех сторон. Красота! Они во что бы то ни стало решили заполучить мою голову, и наверняка будет объявлено вознаграждение, чтобы у людей появилась заинтересованность.

Прежде чем вернуться в машину, я завернул за угол в аптеку. Я набрал номер и насчитал не менее дюжины гудков, прежде чем сняли трубку и кто-то нерешительно сказал:

— Да?

— Позови хозяйку.

Шум в трубке стих. Я понял, что девушка положила ладонь на микрофон. Через минуту она сказала:

— Передаю трубку.

Следующее «да» было какое-то испуганное.

— Джони, моя сладкая.

— О! — и все.

— У тебя гости? Можешь говорить?

— Да… давай, пожалуйста.

Я слышал резкий мужской голос, но не раздалось ни щелчка, ни фонирования, которое свидетельствовало бы о том, что кто-то взял трубку с параллельного аппарата.

Я спросил:

— Копы искали меня?

— Да… я уверена…

— Они ожидали найти меня живым или мертвым?

— О нет…

— Живым?

— Конечно.

— О’кей, ты просто умница. Расскажи своим гостям сказочку на ночь, а я загляну к тебе, когда легавые уберутся.

Я медленно повесил трубку, порылся в карманах в поисках сигарет. Итак, копы пришли за живым, но добыча уплыла из рук. И они тут же принялись охотиться за Джорджем Вильсоном.

Кто-то проболтался.

Либо Логан, либо Венди, и я вытрясу из них душу, но получу ответ на этот вопрос.

Логан, наверное, был уже в стельку пьян, так что оставалась только Венди. Очаровательная, бутылочно-желтая снаружи и, может быть, иссиня-черная внутри. Венди.

Я долго глядел на телефон. Потом бросил монетку в щель и набрал номер полиции, указанный на табличке.

Когда мне ответили, я попросил капитана Линдса.

Сначала он не поверил мне, когда я представился.

— Не трудись засекать звонок, — добавил я быстро, — я приду сам, если ты хочешь меня видеть, дружище.

— Я хочу видеть тебя, — прорычал он, как тигр, готовящийся к прыжку.

— Тогда я приду. Только скажи мне одну вещь, капитан.

Трубка молчала. Я слышал, как он урчит. Ему очень нравился такой поворот дела. Ему нравилось, что я такой дерзкий и самоуверенный, сам подставляю голову под его топор.

— Конечно, — наконец сказал он. — Валяй.

— Как ты узнал?

— Птичка-невеличка чирикнула мне. У копов много птичек-невеличек, порхающих повсюду. Мы зовем их осведомителями, но им больше нравится называться анонимными информаторами.

— У маленькой птички есть имя, капитан?

— Имени нет, и он позаботился о том, чтобы изменить голос.

— Он?

Я почувствовал, как его раздражение пронеслось по проволоке и ударило мне в ухо.

— Это могла быть и она. Я не спрашивал. Приходи и поговорим об этом.

Смех все-таки просочился из моей груди.

— Ну, капитан, не сию же минуту…

— Черт бы тебя побрал! Я…

— Да, капитан, я сказал, что приду. Но я не сказал когда. Может быть, очень скоро…

— Ты сейчас же доставишь сюда свою задницу…

Я повесил трубку.

Через две минуты я уже набирал скорость, а еще через десять секунд, визжа тормозами, примчалась полицейская машина. Мне хватило этих десяти секунд, чтобы затеряться среди бесчисленных машин, снующих по улицам. Я мотался по городу и думал о птичках-невеличках. Одна чирикнула мне о Харлан, другая — полиции о Джордже Вильсоне. А может, их было не две, а одна? Следовало выяснить это. Я попытался воскресить в памяти голос, который посоветовал мне искать Харлан. Тогда я не сомневался, что этот голос принадлежит женщине, но теперь не был так уж уверен.

Он или она?

Харлан — он, она или оно?

Харлан, Харлан, Харлан. Что-то знакомое. Вспоминай скорее, сукин сын.

Я вспоминал и не мог вспомнить. Чертовщина какая-то. У меня не исчезало ощущение, что мне удастся вспомнить, если я буду продолжать думать об этом.

И вдруг — вот оно, просветление, у меня даже похолодели пальцы, сжимавшие баранку. Это имя было написано на конверте, лежавшем на столе Минноу в тот вечер, когда его убили.

Я затормозил, развернулся и поехал в обратную сторону. У бара был телефонный аппарат, я позвонил и поехал на условленную улицу.

Ждать пришлось недолго. Сзади подъехал седан. Хлопнула дверца, я тоже открыл дверцу моей машины.

— Привет, Линдс, — поздоровался я.

Он решил исключить всякую случайность. В руке он сжимал револьвер. Что ж, все правильно.

Я слишком устал, чтобы спорить с ним. Револьвер взлетел на уровень моей переносицы, когда я полез за сигаретами, и нерешительно опустился, когда я предложил капитану закурить.

Он взял сигарету и ждал, что будет дальше.

— Ты можешь повязать меня в любое время, Линдс. Я не убегу.

— Я возьму тебя сейчас. Я устал от обманов. Пусть у нас нет твоих отпечатков, но Джордж Вильсон и Джони Макбрайд оба разыскиваются по обвинению в убийстве. Забавно, но в любом случае тебе висеть.

— Может быть, сначала ты все-таки захочешь узнать, кто убил Минноу?

Бессильная ярость душила его. Он рассматривал револьвер, решая, прикончить меня прямо сейчас или довести дело до суда.

— Естественно, — процедил он.

Я рассказал ему, кто я такой и почему я здесь. Он не поверил мне. Мне было все равно. Я сказал:

— Дай мне неделю, а?

— С какой стати?

— С такой, что я могу оказаться прав. Если бы у тебя были приличные помощники, ты бы и сам докопался до истины. Но ты один. Одинокий волк. Как и я. К тому же ты смотришь только в одном направлении и видишь только то, что тебе хочется видеть. Ты по рукам и ногам связан правилами и предписаниями. Твои копы получают от мафии за день больше, чем составляет их месячное жалованье, и естественно, они выполняют не твои приказы. Серво вообще командует теми, кто приказывает тебе. Ты можешь только на что-то надеяться. Дай мне неделю. Черт возьми, это немного. Одна неделя, и если я не принесу тебе на блюдечке голову убийцы, можешь брать меня и тащить в суд.

— Ты сумасшедший, — сказал он нерешительно. — Или я, потому что слушаю тебя.

— Меня можно взять в любое время, ты ничего не теряешь, Линдс, — напомнил я.

Он убрал револьвер и щелчком послал окурок в последний путь.

— Чего ты хочешь, Джони? Скажи, прежде чем я приму решение.

Я откинулся на спинку сиденья и смотрел в потолок.

— В ночь, когда Минноу был убит… убийца что-нибудь искал?

Его дыхание со свистом вырывалось наружу. Он произнес только одно слово:

— Да.

— Что он взял?

— Я не знаю. Вещи и бумаги не были разбросаны, похоже, особо рыться ему не пришлось.

— И ты оказался единственным, кто заметил это.

Он посмотрел в окно и с отвращением сплюнул.

— Я обратил на это внимание, когда пришел в его кабинет через два дня. В первый момент я просто потерял голову от злости, — объяснил он.

— На столе лежало письмо. На нем было написано «Харлан».

Он подался вперед.

— Ты видел его жену?

— Да.

— Я проверял эту версию.

— Но письма не было, да?

Он протянул руку:

— Дай мне еще сигарету.

Я выбил одну из пачки, и он прикурил от моего окурка.

— Я проверил каждый его шаг в ту ночь. Его жена подозревала, что у него появилась любовница, но ничего такого не было. В тот вечер он вышел из дома и купил газету. Потом поехал на окраину города, остановился у Филберта, где сделал кое-какие покупки, перешел через улицу в бар и выпил несколько рюмок. Затем вернулся домой. Бармен сказал, что он о чем-то сосредоточенно думал. Но никто не заметил в его поведении ничего странного или подозрительного.

— Но ты так и не нашел письма?

— Нет.

— Ты не думал, куда оно могло деться?

— Может быть, тот, кто писал его, пришел и забрал…

— Может быть, — сказал я. — Миссис Минноу сказала, что Такер звонил ему и говорил о каком-то срочном заказном письме.

— Верно, — он глубоко затянулся и окутался дымом.

— Что за письмо?

— Черт, откуда я знаю? Возможно, он засунул его куда-нибудь в бумаги.

— Найди это письмо, Линдс. Просмотри все шкафы и ящички, но найди его.

— Погоди…

— Ты сказал, что хочешь найти убийцу, — я холодно посмотрел на него. — Я не приказываю тебе. Я просто считаю, что это письмо приведет нас к цели. Найди мне его.

— А что будешь делать ты?

— Выясню, кто такая Харлан и почему она написала Минноу.

Он молча докурил сигарету до самого фильтра, выбросил окурок в окно, оскалился и вылез. Его машина взревела и рванулась с места.

Я попросил у него неделю. Семь дней. Это очень много.

Я медленно поехал вперед и свернул за угол. Вот и нужный мне дом. Я поднялся на лифте и подошел к уже знакомой мне двери с неброской табличкой с именем Серво.

На звонок никто не открыл.

Я позвонил еще раз, длиннее и настойчивее. Никто не открывал. Я спустился вниз в квартиру дворника. Дверь открылась почти мгновенно, и старик весь расплылся от приятной перспективы поболтать.

— Серво дома? — спросил я вместо приветствия.

Он покачал головой:

— Я не знаю. Вот его баба сбежала отсюда недавно, это я знаю. Как раз я закончил менять трубы, а она сломя голову промчалась мимо меня.

— Она была одета?

— Да, — он опять показал свои десны. — И одежда была явно с чужого плеча. Ты понимаешь? На ней было зеленое платье с блестками. Те шлюхи на последнем этаже… у одной из них в точности такое платье.

— О’кей, я все понял.

Он прищурился и заговорщицки понизил голос:

— Кто-то врезал Серво.

— Я.

— Я так и думал. От души?

— Угу. Тебе-то что?

— Просто спросил. Он и еще кто-то долго ругались. Сначала я думал, что они дерутся, но они только ругались. Они были злы как черти.

Я дал ему десятку. Он сложил ее и зажал в кулаке.

— Номер квартиры тех шлюх наверху.

— Последний этаж, 7Е. Они одни сегодня.

Я вернулся к лифту и разрешил ему поднять меня на последний этаж. Я барабанил в дверь с номером 7Е до тех пор, пока из-за нее не заорали, что сейчас откроют.

Брюнетка, вышедшая ко мне, не скрывала, что под халатиком у нее больше ничего нет. Она удивленно улыбнулась и сказала:

— Ба, да это никак наш усталый красавец, который так хотел спать. Ты что, проснулся? Заходи.

Она оказалась одной из тех, которых Джек присылал мне в номер.

— Я опять не по ваши прелести, моя сладкая, — извинился я. — Мне нужна информация. Внизу живет девочка… Девочка Серво. Она недавно смоталась.

Ее профессиональная улыбка исчезла, уступив место профессиональной солидарности.

— Ну и что? — обдала она меня мертвенным холодом.

Я во что бы то ни стало должен был быстро растопить эту ледяную стену возникшей неприязни.

— Она приходила сюда и попросила платье. Она удрала, и я хочу знать из-за чего.

— Может быть, ей захотелось посмотреть город. Откуда мне знать. Смотри, приятель, ты…

— Послушай, детка, она по шейку в дерьме. Если хочешь, чтобы она им захлебнулась, тогда валяй, гони волну. Ты знаешь, я ведь могу выяснить это и в другом месте.

Мои слова ей явно не понравились, и она задумалась, прикусив губу. Может быть, она сочла мою физиономию достаточно честной, потому что наконец сказала:

— Она испугалась.

— Серво?

— Она не сказала. Она была почти в истерике и связно не говорила. Ей нужна была хоть какая-нибудь одежда.

— Она сказала, куда собиралась пойти?

— Насколько я могу судить, она была чем-то до смерти напугана и хотела уехать из города. Может быть, Серво поработал над ней. Он мастерски проделывает такие штучки. После них не остается следов. Впрочем, он может и со следами, с него станется.

— Значит, он избил ее?

Она опять несколько секунд молча покусывала губу.

— Нет… Здесь что-то другое. Она бормотала о вечерних газетах, о том, что она будет следующей и что-то еще в этом роде. Мне передалось ее состояние, и я слишком много суетилась, поэтому не особенно обращала внимание на ее слова.

Я поблагодарил, открыл дверь и сказал, что разыщу ее.

— Я надеюсь, — улыбнулась она. — Если кто-нибудь спросит про зеленое платье, ты ничего не знаешь.

— Не беспокойся.

— Этот ублюдок не позволял ей выходить одной на улицу. Он делал все, чтобы держать ее на привязи.

— Ей нравилась такая жизнь, не правда ли?

— Черт возьми, она получала все, что хотела. И она все время говорила, что уедет в следующем году. Все, что ей было нужно, — это маленький домик в Калифорнии.

— Еще раз спасибо, — сказал я и закрыл дверь.

Неподалеку оказался газетный киоск. Я купил местную газету. На первой странице красовалась моя физиономия и перечислялись все преступления, совершенные Джорджем Вильсоном. Крупным шрифтом была выделена строчка, где говорилось, что я скрываюсь где-то в городе. Последний абзац тоже привлек мое внимание. Из него следовало, что розыском Джорджа Вильсона занимается и ФБР.

Да, они разошлись не на шутку. Я иду на контакт с Линдсом, добиваюсь у него передышки, а Дядя Сэм аннулирует ее.

Но заметка, которую я искал, оказалась на четвертой странице. Маленький, не более четырех дюймов, столбец с приметами женщины, покончившей самоубийством. Двое детей видели, как она прыгнула в карьер. Они стали звать на помощь, но когда ее вытащили, было уже поздно. Вскрытие показало, что она находилась в состоянии алкогольного опьянения. Бармены в придорожных барах и ресторанчиках опознали ее и засвидетельствовали, что она пьянствовала в компании мужчин. Отпечатки ее пальцев нашлись в городском отделе здравоохранения. Погибшая оказалась официанткой из «ABC-Дина». Самоубийство произошло, по возникшей версии, в результате раскаяния в недавнем убийстве своей соседки. Видимо, угрызения совести, писалось в заметке, сделали ее жизнь невыносимой. Далее репортер приводил ее имя — Ирен Годфри, и адрес в Сосновом Бору. И все.

Картина начинала проясняться. Это все равно что прийти в кино, когда половина фильма уже прошла, и гадать, как он начался. К концу фильма очень даже запросто можно понять причины, видя следствия. Но полной уверенности все-таки нет — до тех пор, пока не спросишь соседа, смотревшего все с самого начала. Если, впрочем, он захочет рассказать тебе.

Я сложил газету и сунул под сиденье. Моя рука наткнулась на револьвер, положенный туда раньше, и погладила холодный ствол. Я вытащил его, проверил и убрал на прежнее место.

Через двадцать минут я находился на автовокзале. Было темно, тускло светились лишь лампочки дежурного освещения. Я припарковал машину и направился к билетной кассе, стараясь держаться в тени. Зал ожидания был почти пуст. Двое спали на скамейках, молодая женщина пыталась укачать разоравшегося младенца. На окошечке кассы решетка была опущена, но через неплотно зашторенное окно я увидел Ника, убирающего бумаги в ящик. Неподалеку, стараясь слиться с ночью, стоял Такер с незажженной сигарой во рту. Ага, а вот и второй, пристроился на ящике. Такер чиркнул спичкой и стал прикуривать. Я увидел его лицо. Молодой, отлично одетый — ну прямо процветающий адвокат.

Я обшарил весь вокзал, но так и не нашел человека, которого хотел бы здесь встретить. Похоже, Трой не пыталась уехать из Линкастла поездом или автобусом. Улучив момент, я юркнул в кассу и так напугал Ника, что тот чуть не свалился со стула. Он молниеносно задвинул ящик, обернулся и посмотрел на меня глазами, готовыми вывалиться на пол.

— Черт возьми! У меня даже сердце остановилось. Проходи вон туда и садись, а я получше задерну шторы.

Потом он запер дверь и обернулся. Пальцы у него дрожали.

— У тебя приятное окружение, Ник.

— Да уж. Весь день пасутся здесь. Ты знаешь, кто там?

— Мой знакомый Такер и с ним еще один, наверное, из ФБР.

— Черт бы их побрал.

Он подошел к столу и взял верхний листок со стопки бумаги.

— Смотри, я должен их расклеить.

Я взглянул на афишку. Прекрасный портрет, впору хоть в семейный альбом. И вознаграждение вполне приличное.

— Подходящее место для этих штук.

Ник медленно покачал головой и пристально посмотрел на меня.

— Закон требует расклеивать это в общественных местах, а вокзал — общественное место.

Он щелкнул по листку, потом сложил и сунул в ящик.

— Они очень хотят поймать тебя, сынок. Тебе бы не следовало приходить сюда.

— Я ищу женщину, Ник. Она была любовницей Серво до тех пор, пока что-то не напугало ее до смерти. Она сбежала. Такая рыжая, одета в зеленое платье. Возможно, выглядит как очумелая. Не видел похожую?

Он задумался, наморщив лоб.

— Нет, не припоминаю.

— Как еще она может выбраться из города?

— Автобусы останавливаются на трассе и подбирают пассажиров.

— Это единственный способ?

— Да. Если, конечно, у нее нет машины.

— О’кей, это все, что я пришел узнать.

Я встал, собираясь уходить.

Ник опять усадил меня на стул. Его усы активно шевелились вокруг рта — волосатая оправа для розового языка, который то и дело высовывался и облизывал губы.

— Погоди, сынок. Ты не можешь больше запросто разгуливать по улицам. Видел сегодняшние газеты?

Я кивнул.

— Копы один за другим навещали меня сегодня и велели сообщить, как только ты здесь объявишься. Предположим, один из них схватит тебя…

— Ну, предположим.

— Джони, мальчик, послушай. Ты должен уехать. Завтра утром…

Я решительно оборвал его.

— Как-нибудь в другой раз я воспользуюсь твоим советом. — Я встал. — А сейчас у меня еще слишком много дел в городе.

Мне удалось вернуться в машину и уехать так, что никто не сел мне на хвост. Зверь в голове опять проснулся и припустился вприсядку, оттаптывая мне мозги своими сапожищами. Боль простреливала все тело.

Завтра. Завтра я поставлю точку, если только они не прикончат меня раньше.

На вкус сигарета была отвратительной, но дым, завивавшийся к потолку, как-то скрашивал одиночество и рассеивал мрачные мысли. Что же заставило Джони бежать? Кто-то хотел прицепить к его бегству длинный зеленый долларовый хвост. Вернее, зеленый и кровавый. Но сам-то Джони не хотел никуда бежать, его к этому вынудили.

Я разговаривал со многими людьми, и сам стал одним из главных действующих лиц. Но пока следствие гоняется за причиной, как человек за тенью, и никак не может настигнуть ее. Слишком велики промежутки между звеньями преступной цепи.

И тем не менее кое-что я теперь знал и все уверенней шел к истине, светившей мне в конце тоннеля. Я взвалил на себя нелегкую ношу. Я не был детективом, но пытался эксгумировать и собрать в единое целое разложившееся за долгие пять лет тело тщательно разработанного преступления. На первый взгляд, между отдельными событиями, случившимися со мной после приезда в Линкастл, отсутствовала связь, но я-то чувствовал, что противник ввел в бой последние резервы, и развязка близка.

Да, сначала они пытались отмахнуться от меня как от назойливой мухи, доставляющей неприятности своим жужжанием. Они попытались меня прихлопнуть. Но не самим же пачкаться с мухой — пусть ее раздавят копы. Копы промахнулись и треснули друг друга по носам. В чьих-то глазах я превратился в дичь покрупнее. Тогда пригласили стрелков по бегущему кабану, которые в темноте перестреляли друг друга.

Они встревожились, и на свет выплыл Джордж Вильсон. Теперь меня травят как бешеного волка.

Ответы. Мне нужны ответы на многие вопросы. Но не сегодня ночью. Нет. Сегодня ночью я буду спать. У меня просто раскалывается голова.

Я направился на запад, выбираясь на Понтейл-Роуд, и скоро подъехал к знакомому дому. Я поставил машину в гараж и, взбежав по ступенькам на веранду, взял ключ из цветочного горшка.

Я принял душ, размотал бинты, которые склеивали голову, и посмотрел на знакомые мне две двери. Я чувствовал себя слишком усталым для любовных игр, поэтому открыл дверь в ту комнату, которая пахла духами, кремами и косметикой, надеясь, что Венди опять будет искать меня в «мужской» и, увидев, что кровать пуста, окажется достаточно сообразительной, чтобы оставить меня в покое.

Я бросил одежду на спинку стула и забрался в постель. Прохладные простыни приятно обволакивали тело, подушка была, как мягкое облако, которое, казалось, уносит меня в страну снов. Я закрыл глаза и отдал швартовы.

Уши уловили приятную мелодию и послали сигнал в мозг. Мозг приказал глазам открыться. Они медленно повиновались и уставились в темноту. Я еще не мог ясно осознать, где я и откуда доносится песня. Потом темнота как бы расступилась, и я увидел что-то белое и гибкое, двигавшееся по комнате. Мой мозг окончательно стряхнул с себя остатки сонного оцепенения. Ее платье зашелестело, защелкало электрическими разрядами и взмыло над головой. Песня на секунду прервалась. Я смотрел, как она, грациозно изогнувшись, расстегивает бюстгальтер. Он полетел вслед за платьем. Опять зашелестел шелк. На этот раз почти неслышный шепот — и трусики упали на бюстгальтер. Она потянулась, подняв руки к потолку, словно язычница, поклоняющаяся Луне. Темный серебряный свет, струившийся в окно, впитывался обнаженным телом, оставляя всю комнату в темноте.

Она вся затрепетала от удовольствия, встряхнулась и расслабилась. Потом пробежала пальцами по волосам и, все еще напевая себе под нос, подошла к постели.

— Красавица, — сказал я. — Ты настоящая красавица.

У нее прервалось дыхание, воздух застрял у нее в горле, как кость. Теперь передо мной стояла ледяная статуя. Я потянулся к выключателю над головой, но столбняк у нее прошел, ее пальцы вцепились мне в запястье, и она с силой придавила мою руку к подушке.

— Не надо света, Джони, — сказала Венди.

Она медленно наклонялась ко мне. Ее теплые влажные чуть раздвинутые губы опустились на мои. Я провел рукой по ее телу, и она сладострастно затрепетала, заурчав как кошка.

Черты ее лица расплывались в темноте, и в них не было обычной резкости и суровости. Только красота. И нежность. И страсть. Пламенная страсть. Она взахлеб целовала меня, не в силах напиться из этого источника, все крепче прижимаясь ко мне всем телом и извиваясь, словно раненая змея. Луна тактично прикрыла глаза, и ночь окутала нас своим невесомым покрывалом.

Потом мы лежали усталые, не разжимая объятий, и тихо разговаривали о завтрашнем дне. Завтра она должна будет кое-что сделать для меня.

Она должна узнать все о полицейском по фамилии Такер.

Глава 11

Когда я проснулся, Венди уже ушла. Только в воздухе присутствовал пикантный, неповторимый аромат ее тела.

Мне не нравилось то, что происходило во мне. Я не хотел чувствовать такое по отношению к женщине. Даже к Венди. Пока не хотел. С другими женщинами было просто: обычное утоление естественного физиологического желания. Сделал дело и смылся.

А без Венди я чувствовал себя как человек, которому отрезали руку или ногу.

Я сделал отчаянное усилие и заставил себя не думать о любви и о женщинах. Пора вставать. Сегодня предстояло многое сделать. На туалетном столике лежала записка. Венди писала, что я могу взять машину, что она увидится со мной вечером и что очень, очень любит меня. Там, где она поцеловала бумагу, осталась помада. Ну, женщины…

Я перекусил на скорую руку, пошел в гараж, достал карту автомобильных дорог и тщательно ее изучил, выбирая маршрут. Мне нужно было попасть в столицу штата, минуя все главные дороги: возможно, копы догадались выставить патрули.

После сумасшедшей гонки по грунтовым дорогам — движения никакого не было, и никто не мешал мне выжать из «Форда» все, на что он был способен, — без десяти одиннадцать я был на окраине главного города штата. Видимые из любой точки, в небо уперлись несколько небоскребов, похожих — мне так почему-то показалось — на обиженный большой палец. В одном из них размещалось учреждение, которое и являлось целью моего пыльного путешествия. Я оставил машину на стоянке, вошел в здание и нашел по справочнику-указа-телю офис государственного ревизора. Пятый этаж.

Очень высокая и худая девушка вылупилась на меня через очки и предложила присесть. Я смахнул пыль носовым платком и сел. Ей, кажется, это не понравилось, и она фыркнула. Все стулья прятали свои кожаные темечки под слоем пыли. Очевидно, посетители здесь были редкостью. На столе зазвонил телефон. Она выслушала шефа, положила трубку и буркнула:

— Мистер Донахью примет вас. Проходите. — И опять фыркнула.

Наверное, в прошлой жизни она была лошадью. Нет, у нас в Линкастле женщины не такие мегеры.

Мистер Донахью весь просиял и протянул мне коротенькую пухленькую миниатюрную лапку.

— Присаживайтесь, сэр, присаживайтесь.

Он постарался крепко сжать мою руку, чтобы я знал, что он каждую пятницу играет в спортзале в гандбол. Передо мной стоял кругленький человечек с большим, нависающим каплей, носом и широченной улыбкой. Но с первого взгляда я понял, что за голубыми глазами, которые, казалось, танцевали на его лице, скрывается недюжинный ум.

Я сел и, закурив из его пачки, сказал:

— Мистер Донахью, вы любите пощекотать себе нервы?

Его рука с зажженной спичкой застыла на полпути к сигарете, а брови взметнулись вверх. Он явно не понимал, куда я клоню.

— Ну… — Он все-таки прикурил, задохнулся дымом и судорожно закашлялся. — Как вам сказать… В некотором роде — да. Разумеется, в умеренных дозах. Но здесь я лишен этой возможности, — он обвел рукой кабинет. — Разве что обнаружится какая-нибудь ошибка в ведении банковской документации. А почему вы спрашиваете?

— Потому что сейчас я сторицей возмещу вам все недополученное удовольствие. Крепче держитесь за кресло, чтобы не полететь вверх тормашками.

По его лицу я понял, что он заинтересовался.

— Мне не совсем ясно, о чем вы говорите. Может быть…

— Если вы обратитесь в полицию, то вам скажут, что я вор и убийца. Возможно, добавят кое-какие эпитеты. Стоит вам только снять трубку, и я за решеткой.

У него опять подпрыгнули брови.

— Меня зовут Макбрайд. Пять лет назад вы проверяли банковские книги «Национального банка» в Линкастле. Вы обнаружили ошибку.

— Я помню.

— Вы помните точную сумму, похищенную преступником?

Мистер Донахью занервничал. Он сделал несколько быстрых затяжек и окутался дымом, поглядывая то на меня, то на телефон, не решаясь взять трубку и явно опасаясь за свою жизнь.

Я успокоил его.

— Я тут не по твою душу, дружище, поэтому брось нервничать.

Он показал мне свои зубы, надо полагать, в улыбке, но потеть не перестал.

— Я помню… достаточно хорошо… подробности.

Я откинулся на спинку стула и сцепил руки за головой.

— Давайте не стесняйтесь.

Он раздавил окурок в пепельнице, помолчал, потом посмотрел мне в глаза.

— Эта информация строго конфиденциальная, вы понимаете. Я уверен, банк…

— Я не могу обратиться в банк. Я никуда не могу пойти. Копы по всему городу разыскивают меня, Но меня подставили, мистер Донахью. Поверьте, я не имею никакого отношения к тому, что произошло.

— В мои обязанности не входило доказать вашу виновность, молодой человек. Я только проверял книги. Налицо имелась явная подделка. Мошенник действовал тонко и аккуратно, но как-то необычно. — Он замолк и несколько секунд посмотрел в окно. — Недавно ко мне приходила молодая леди. Она тоже интересовалась этим делом. Она долго ходила вокруг да около, но наконец спросила напрямик.

Из моей груди непроизвольно вырвалось глухое рычание:

— Вера Вест?

— У нее было другое имя.

— Блондинка. Натуральная блондинка.

— Да. Ей удалось выпытать у меня… — Он покраснел и отвел глаза. — Я никогда не говорил об этом прежде. Возможно, я должен был рассказать…

— Нет, вы сделали правильно, я не осуждаю вас. Меня интересуют лишь некоторые детали.

— Я не многое могу рассказать. Мне позвонил окружной прокурор Линкастла, тот, который позже умер, и попросил провести ревизию в банке. Я сделал обычную проверку банковских счетов и нашел ошибку.

— Не хватало двухсот тысяч долларов?

— Приблизительно. Чуть больше, если быть абсолютно точным.

— Вы нашли что-то еще, не так ли? Именно об этом вы и рассказали блондинке?

На переносице у него обозначилась глубокая складка. Он сощурился и поглядел мне в глаза.

— Вы действительно хорошо информированы. Я поделился с этой молодой леди… так, всего лишь подозрением, которое невозможно превратить в уверенность. Видите ли, я считаю, что вы… Я имею в виду, тот, кто подставил вас, взял значительно больше двухсот тысяч, но ему удалось вернуть все, кроме этой суммы.

— Интересно.

Он облизал пересохшие губы.

— На эту мысль наводят восемьдесят четыре доллара, которые, во логике вещей, не должны были оставаться на счету. Одинаково легко снять всю сумму или ее часть. Удобнее даже снять все деньги, так как в этом случае легче свести баланс. Я долго думал и пришел к выводу, что хищение денег из банка не было очевидным. Деньги были возвращены, чтобы самый мало-мальский грамотный бухгалтер с первого взгляда сказал: «Здесь дело нечисто».

— Значит, вы согласны, что меня подставили?

— Очевидно, кто-то проворачивал и раньше подобные операции. Деньги изымались из банка, пускались в оборот, прибыль шла в карман, а взятое возвращалось в банк.

— Понятно, — я в самом деле стал кое-что понимать. — У вас не было оснований поднимать шум, ведь у вас на руках отсутствовали доказательства. Одни лишь подозрения.

— Действительно. Мне вообще эта мысль пришла в голову уже по возвращении сюда. В деле имелось очень много неясного. А потом я забыл об этом, и вспомнил только тогда, когда меня посетила молодая леди, о которой я уже говорил. Смею вас уверить, что при тех обстоятельствах, даже если бы я и сообщил о своих подозрениях, это ни к чему бы не привело. И еще: девушка дала мне понять, что меня ожидают крупные неприятности, если я проболтаюсь о нашем с ней разговоре.

— Почему же вы так разоткровенничались со мной? Угрызения совести?

— Если вам угодно. После разговора с девушкой у меня что-то тяжело на душе, и я буду чертовски рад, если это дело опять всплывет и справедливость восторжествует.

На этот раз я так рассмеялся, что он вздрогнул.

— Теперь уж будьте покойны, — заверил я его, — скоро все они получат по заслугам. Но вы не будете втянуты в это дело. И забудьте блондинку, не бойтесь, ей будет не до вас.

— Вы… знаете, кто она?

— Да, знаю. Правда, я не знаю, где ее найти. Но как веревочке ни виться…

Я встал. Он тоже вскочил и опять пожал мне руку, правда, не так крепко, как при встрече. Я перехватил его взгляд на телефон и сказал на прощанье:

— Вы умный человек и наверняка сообразите, что для вас же лучше никому не говорить о моем визите.

Он облизал губы.

— А если вас интересует, как развернутся события, читайте «Линкастл Ньюз».

В три тридцать я вернулся в Линкастл. Я поставил машину в гараж и прошел в дом. Венди не было, и не было признаков, что она возвращалась. Я позвонил на вокзал, и кто-то ответил, что мистер Хендерсон взял отгул с полудня. Нет, никто не знает, где его искать.

Потом я набрал телефон бара «Цирк». Там стоял невообразимый гвалт, и я еле объяснил, что мне нужен Алан Логан. В трубке заорали, что его нет и не было, и она запищала короткими гудками. Я позвонил в редакцию.

— Извините, но его нет.

— Не знаете, где мне найти его?

— Нет, мы сами ищем его весь день. Он не звонил. Может быть, вы сумеете разыскать его?

Мне чертовски не хотелось, чтобы на его работе знали, что он ще-то пьянствует, поэтому я ответил:

— Последний раз я видел его на месте происшествия в Сосновом Бору. Я звоню, потому что он должен был подготовить кое-какую информацию для меня. Он связывался с Нью-Йорком, с мистером Витменом.

— Да, письмо здесь, на его столе.

— Не могли бы вы прочитать мне его?

В трубке зашелестело.

— Я не знаю. Мы не…

— Все в порядке, это информация личного, а не служебного характера.

— Хорошо… — я услышал звук разрываемой бумаги, потом захрустел разворачиваемый листок. — Здесь немного, читаю: «Грейси Харлан и артистка Харлан одно и то же лицо». Подписано — «Вит».

— Спасибо, — сказал я и повесил трубку. Пустые места в цепочке постепенно заполнялись, а разрозненные факты наполнялись глубоким смыслом. Покрывало сползало с картины, но я должен был уже сейчас знать, что я увижу на холсте.

Я сбежал вниз, прошел в гараж и отправился в город на поиски недостающих частей складывающейся мозаики.

Все было как в первый раз. Приглушенно льющаяся из динамиков «Лунная соната», знакомое платье с кисточкой.

— Привет, Венера.

Ее глаза метнулись вверх и вниз по улице.

— Входи, мужчина!

Она произнесла это таким тоном, что я не стал рассусоливать и тут же юркнул в образовавшуюся щель, захлопнул за собой дверь и смотрел, как она запирает ее.

— Мальчики Серво. Они не забывают меня с тех пор как ты врезал ему. Приходят и уходят. Что ты делал, черт возьми?

— О, сразу не расскажешь. Где они сейчас?

— Не знаю. Ушли, но скоро вернутся. — Она взяла сигарету и вертела ее в руке. — Наведывалась и полиция. Нет, не наши, эти были из ФБР.

— Вот как?

— Город взбудоражен. — Она затянулась сигаретой и подошла к окну. Убедившись, что на улице никого нет, она поплотнее задернула шторы. — Я послала пару девочек, так сказать, на разведку. У них есть хорошие контакты с потенциальными источниками информации.

— Отлично. Выкладывай.

— Джордж Вильсон, Джони Макбрайд, кем бы ты ни был… Эти ребята из ФБР решили, что ты виновен во всем, что происходит в городе, что именно из-за тебя он превратился в рай для воротил игорного бизнеса. Ты финансировал операции Серво, а потом и сам решил откусить кусок пожирнее от этого золотого пирога. Ты вернулся в родимое гнездышко, потому что за пределами Линкастла у тебя не так хорошо шли дела. Они даже навесили на тебя ярлык с длинным научным названием, которое означает, что ты социально опасный тип — уже с тех пор, как вернулся с войны.

— Значит, по их мнению, я не маленький винтик, а большое колесо. — Я задумался. — Они хотят все повесить на меня, а Ленни Серво останется в стороне.

— У него имеется личная причина посчитаться с тобой. Но, кроме того, прошел слух, что ты требовал свою долю со всех его доходов, так что теперь он рад упрятать тебя за решетку и взять все в свои руки.

— Слухи, слухи… от кого-то они должны исходить.

Она кивнула.

— Ты засветился, как только прибыл в город.

— Да, детка. Как ни смешно, но в этих сплетнях есть доля истины. Однако стоит чуточку пораскинуть мозгами, и сразу становится видно, какова эта доля… и на чей счет следует ее записать.

— О чем ты?

— Если я стоял и стою за спиной Серво и меня потянут в суд, разве не логично предположить, что я отвалю ему половину вины — так же, как он отваливал мне половину доходов?

Она глубоко затянулась. Ее лицо потеряло настороженное выражение и стало пустым лицом манекена.

— Кто ты?

Я улыбнулся и оставил ее вопрос без ответа. Вместо этого я сказал:

— Помнишь, ты хотела найти одну фотографию? Ты не нашла ее?

Она молча встала и вышла из комнаты. Через несколько минут она появилась с помятым снимком, который, очевидно, долгое время валялся в куче других бумаг.

Лицо девушки, о которой мы говорили, было недавно обведено карандашом. Ее звали Харлан. На днях я видел ее более позднюю фотографию. Именно она работала официанткой в «ABC-Дина» и покончила самоубийством. Прежде чем приехать в Линкастл, она занималась вымогательством в Нью-Йорке и отсидела за это срок.

У меня появилась отличная мысль.

Я вернул фото Венере.

— Не возражаешь, если я воспользуюсь твоим телефоном?

— Валяй.

Я помнил номера уже наизусть. Сначала я позвонил в редакцию. Логана по-прежнему не было. Венди тоже где-то болталась. Ник так и не появлялся на вокзале. Следующий звонок был в полицейский участок. Кто-то ответил, и я попросил Линдса. Он оказался на месте.

— Капитан Линдс слушает.

— Это Джони, дружище.

— Говори, — процедил он сквозь зубы.

— Что с письмом?

— Ничего. Я нашел только конверт. Все обшарил.

— Продолжай поиски.

Он проскрежетал, как ржавый ворот:

— Макбрайд, мне кажется, ты блефуешь. Ты не выберешься живым из города, если это так.

— Я выезжал и уже вернулся, Линдс. Теперь слушай меня. Куда-то пропала любовница Серво. Ты знаешь ее?

— Да, Трой Авалард.

— Она в чьем-то списке на убийство, Линдс. Найди ее. Я думаю, она может нам сильно помочь в этом деле. Прикажи своим орлам, посмотрим, как они сработают.

Он грязно выругался.

— Ты мне очень доходчиво объяснил в прошлый раз, чьи приказы они выполняют.

— Ты не боишься, я надеюсь? — спокойно спросил я.

Линдс секунду помолчал, потом опять смачно выругался вполголоса.

— Я буду искать ее, — отрезал он.

— Отлично. Позвони в банк и поинтересуйся, не сняла ли она крупную сумму. Я перезвоню тебе через несколько минут.

Я положил трубку, прикурил новую сигарету, подошел к окну и окинул взглядом улицу. За «Фордом» пристроился грузовик, а за ним — светло-зеленый седан. Почтальон перебирал письма, поднимаясь по ступенькам дома напротив. На велосипеде ехал мальчик. Еще один мальчик в безрукавке шел по улице, посматривая на номера домов.

Я отпустил занавеску и вернулся к телефону. Линдс проверил: Трой Авалард совсем не снимала денег. Кассир, давший ему информацию, сразу же позвонит Линдсу, как только она появится.

Венера сидела в кресле и молча слушала, поигрывая кисточкой на своем платье.

— Кому-то скоро непоздоровится. Кому-то очень скоро очень сильно не повезет. Приближается час решающей схватки, не так ли?

— Да, скоро. Но это должно было случиться пять лет назад. И это случилось бы, если бы человек по имени Роберт Минноу не был убит. — Я замолчал и посмотрел на нее. — Ты никуда не уйдешь?

— Нет, не собираюсь.

— А если мальчики Серво вернутся?..

Она улыбнулась и, сунув руку под подушку, вытащила револьвер. Длинноствольный револьвер, совсем не дамское оружие. Вы запросто засунули бы палец в его ствол.

— Они не возьмут меня, мужчина. Ни они, ни даже сам Серво.

— Откуда у тебя такая пушка?

— Мой муж. Я говорила тебе, что была замужем за копом, помнишь? Он научил меня обращаться с оружием.

— Что с ним случилось?

Она дернулась, нервно хохотнув:

— Я застрелила его.

Револьвер вернулся на прежнее место под подушку.

Венера проводила меня до двери. Я уже говорил: все было совсем как в первый раз. Кисточка болталась, и я потянул за нее. Но платье оказалось другое, и упала только верхняя половина.

— Даже сейчас ты остаешься верен себе, мужчина.

Я согласился с ней. Что ж тут поделаешь! Сэ ля ви, как говорят французы, и закрыл дверь, пока она поднимала блузку.

Улицы были пустынны. Когда я ехал в город, я включил радио и поймал местную станцию. Как раз передавали обзор событий сегодняшнего дня. Комментатор говорил о том, что Джони Макбрайд, или Джордж Вильсон, находится на свободе, но прилагаются все усилия, чтобы найти его и задержать. Он обращался к гражданам города от лица мэра и городского Совета с просьбой присоединиться к розыскам. Далее следовало описание моей внешности — настолько полное, что я решил переодеться, прежде чем мотаться по городу.

Иногда бродяга находится в наибольшей безопасности именно тогда, когда стоит перед полицейским: никто не заподозрит, что он бродяга. Все думали, что я забился, как таракан, в какую-нибудь щель, поэтому когда я вошел в магазин готового платья, никто не потрудился посмотреть на меня дважды. Я предусмотрительно снял в машине пиджак и рубашку, оставив футболку с короткими рукавами, и попросил девушку за прилавком выписать рабочую рубашку, кожаный пиджак и пару носовых платков. В довершение моего нового имиджа я купил синие джинсы и подтяжки.

Кассир пробила чек, поблагодарила за покупку и опять уткнулась в газету. В этом номере на первой странице снова красовалась моя физиономия, правда, на сей раз чуть поменьше.

Я переоделся в какой-то подсобке, бросил свою прежнюю одежду в багажник и продолжил путь.

Внезапно я увидел Венди. Она вышла из салона красоты с пакетом под мышкой и направилась к автобусной остановке. Я ударил по тормозам и окликнул ее. Она перебежала улицу и плюхнулась на сиденье рядом со мной.

— Так вот, значит, где ты торчала весь день!

Я не хотел, чтобы это прозвучало так, как прозвучало. Она обиделась.

— Я зашла только на секундочку, записаться на прием.

Я и сам бы смог догадаться об этом, если бы посмотрел повнимательнее на ее волосы. Они темнели у корней, и их нужно было красить. Я улыбнулся, поймав себя на мысли, что Венди все глубже западает мне в душу. Я похлопал по свертку.

— Мне?

— Тебе. Хочешь услышать от меня или прочитаешь сам?

— Расскажи мне.

— Такер живет в большом доме на окраине. В подвальчике у него бар, в котором не только можно выпить, но и крутануть рулетку. За домом гараж на две машины. Одна — новый «Кадиллак», на другой он ездит на работу.

— Шикарно развернулся.

— Он не единственный. Почти все полицейские вымогают взятки. Разве что Такер понахрапистей некоторых других.

— Он с Серво?

Она пожала плечами.

— Одно время у Такера был очень серьезный долг в несколько тысяч. Говорили, что заплатил за него Серво. В последнее время несколько человек видели, как Такер проигрывал тысячи за один вечер.

— Этого мало. Он может вывернуться: здесь проиграл, а там выиграл.

— Один малый, которого он нанял, чтобы тот следил за правильной своевременной уплатой налогов, говорит, что Такер объявляет все доходы. Правда, он, по-моему, и сам в это слабо верит.

— Он хитер. Что еще?

Она закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья.

— Я опять ходила к миссис Минноу. В прошлый раз она не все рассказала нам. Ее муж несколько раз вызывал Ленни Серво в суд.

— Я знаю. Это было в газетах.

— Самого главного не было. У Боба Минноу имелись некоторые доказательства, и он мог бы покончить с Ленни. Но дважды в ночь накануне суда кто-то вламывался в его кабинет и обчищал сейф. Доказательства исчезали.

— Такер, — сказал я. — Черт возьми, у Такера была такая возможность. — Я ударил кулаком по рулю и опять от всей души чертыхнулся.

Ее голос как будто выходил из тумана:

— Не Такер.

Я не отрываясь смотрел на нее.

— А кто?

Она развернула совершенно новую рекламную афишку с моей физиономией. Такую же я видел у Ника. Она подчеркнула абзац, в котором говорилось, что я разыскиваюсь за ограбления сейфов.

— Ты, — еле слышно выдохнула она, но у меня в ушах это прозвучало как пистолетный выстрел. В ее потемневших глазах я увидел, что она сама не верит в это, но тем не менее ждет, чтобы я разбил в пух и прах ее нелепое обвинение.

Я не стал утруждать себя и произнес совсем не то, что она ожидала услышать.

— Ты славно потрудилась, детка.

Она сжалась, как будто я ударил ее. Неожиданно ее глаза набухли от слез. Я не очень-то понимал, что вызвало их.

— Ну, ну, перестань жалеть меня, — разыгрывал я эдакого бодрячка. Вытянув руку, я привлек ее к себе и зарылся лицом в ее золотых волосах. О, как они пахли!

— Венди, извини меня, я неисправимый грубиян. Я, конечно, должен был найти другие слова.

Я включил зажигание.

— Еду в город. Хочешь со мной?

— Нет… у меня остались еще дела. — Она похлопала по пакету. — Что мне делать с этими документами?

— Оставь их дома.

Она кивнула и открыла дверь. Уже выйдя из машины, она некоторое время с любопытством разглядывала меня.

— Ты смешно одет.

— Маскировка.

— А, — она улыбнулась. — Ты будешь осторожным?

— Тебя это волнует?

Она опять кивнула, и вновь у нее на глазах выступили слезы. Подошел автобус, и она побежала к нему, оставив меня в недоумении. Что же я ляпнул на этот раз?

Глава 12

«Филберт» гудел как пчелиный улей. Рекламные объявления, вывешенные в витринах, трубили о ежегодной распродаже, а дальше красными жирными буквами с обычной деловитостью сообщалось о том, что цены снижены наполовину. Я пристроился за толстой женщиной с огромной хозяйственной сумкой и вошел следом за ней. Похоже, и здесь моя персона никого не интересовала. Я был одним из толпы покупателей. Я купил спецовку — просто для того, чтобы у меня в руках была какая-то покупка, и отдался на волю течению, которое вынесло меня к скобяным товарам. Тут я изменил курс и занял одну из телефонных кабинок, стоявших вдоль стены.

В трубке раздались гудки, и я увидел, что продавец отдела напротив подходит к телефону. Он сутулился, как и большинство других представителей этой профессии в его возрасте, и казалось, что его очки вот-вот шлепнутся на пол.

Он не слишком любезно гавкнул мне в ухо:

— Алло!

— Я знаю, каким образом ты быстро можешь заработать сотню, приятель, — сказал я.

Они всегда сразу становятся вежливыми, когда вы так начинаете разговор, даже если и думают, что это чей-то дурацкий розыгрыш. Червячок жадности быстро просыпается и никак не хочет угомониться.

Я видел, как он стал озираться по сторонам. Слова он произносил быстро и отрывисто.

— Кто… вы? Знаете, с кем говорите? — В его голосе уже звучала готовность получить денежки.

— Да, ты в отделе множительной техники.

— Совершенно верно! — Он явно был удивлен и озадачен. Теперь он повернулся ко мне спиной, и я не видел больше его лица.

— Можешь выйти на несколько минут?

— Конечно.

— Отлично, выходи на улицу и иди налево.

— Хорошо, но…

Я повесил трубку и наблюдал за ним. Сначала он смотрел на телефон, облизывая губы, потом, должно быть, решил, что на оживленной улице средь бела дня с ним ничего случиться не может. Он подозвал молодого напарника, что-то сказал ему и ушел в служебное помещение. Почти тут же он вновь показался в зале с плащом, перекинутым через руку, и стал продираться через толпу.

Я пошел за ним.

На улице он оглянулся, пожал плечами и медленно двинулся налево. Когда он оказался у моего «Форда», я дотронулся до его руки.

— В машину.

Человек вздрогнул, попытался оглянуться, но я повторил:

— В машину.

Он повиновался без звука, открыл дверцу и рухнул на сиденье.

Он таращился на меня, вылупив глаза, и все никак не мог проглотить слюну.

Он узнал меня.

Пора было немножко оживить его.

— Ты получишь свою сотню, приятель. А если начнешь кричать, то лучше бы тебе не родиться на свет. Ну, так что ты выбираешь?

Он наконец сглотнул слюну, но так и не смог вернуть себе способность говорить. Его голова лишь судорожно дернулась вверх-вниз.

— Ты помнишь кое-какие события пятилетней давности?

Он еще раз сглотнул и кивнул.

— Тогда Боб Минноу был окружным прокурором. Незадолго до своей смерти он зашел в ваш магазин и оставил кое-что в вашем отделе. Помнишь?

— Я… меня тогда не было, — удалось ему выдавить, — но Ли говорил мне об этом. Теперь я припоминаю.

— Что он оставил?

Он быстро-быстро затряс головой:

— Я… не знаю, что он оставил. Ли дал ему… квитанцию. Может быть, то, что он оставил, еще хранится у нас.

— Сумеешь найти?

— Нет… без квитанции. Я уже… смотрел.

Сигарета чуть не выпала у меня изо рта. Я чувствовал, как мои глаза превращаются в страшные узенькие щелки, и я готов был испепелить взглядом этого замухрышку.

— Кто просил тебя об этом?

Он прижался к двери, глаза его вылезли на лоб, лицо посерело.

— Просто недавно… Логан, этот репортер…

Значит, Логан догадался раньше. Он первым вспомнил, что в «Филберте» снимали копии с документов. Молодчина Логан.

— Почему ты не можешь найти без квитанции?

— Но, мистер… мы выполняем тысячи подобных заказов. Все фирмы, компании и конторы обращаются к нам. Я, конечно, постараюсь, если вы так настаиваете. Это займет недели две, но…

— Черт возьми, я не могу ждать столько времени!

— Но, ей-Богу, без квитанции…

— Заткнись.

В две затяжки я докурил сигарету и щелчком выбросил окурок в окно. Он приземлился на ботинок прохожему, который хотел обругать меня, но, увидев мое лицо, припустил своей дорогой.

Когда я полез за бумажником, продавец не отрывал взгляда от моей руки и, наверное, молился про себя всем святым, которых помнил. У него отлегло от сердца, когда он увидел, что я вытащил не револьвер. От денег, полученных коротышкой за попытку убить меня, осталось совсем немного. Я вытащил хрустящую сотню и протянул ему.

— Запомни, приятель, каждый коп в этом городе ищет меня. Для них не секрет, что я где-то поблизости. Если ты проболтаешься кому-нибудь, что видел меня, я гарантирую тебе, что всю оставшуюся жизнь ты будешь бояться ходить по улицам. Надеюсь, ты понял?

У него выступила испарина, руки затряслись так, что сотня вот-вот должна была выскользнуть из пальцев.

— До какого часа вы работаете?

— До д-двенадцати.

— Хорошо. Ты никуда не уходишь, пока я не позвоню.

Поспешный кивок подтвердил, что все будет сделано, как я велю. Он очень торопился сбежать от меня и чуть не свернул себе шею, протискиваясь в дверку. Я тут же отъехал и затерялся в потоке машин.

Через пятнадцать минут я подъезжал к белому дому с оградой. Миссис Минноу сидела на веранде в кресле-качалке. Вот только качалась она слишком быстро, и вертела головой, осматривая улицу каждые несколько секунд. Миссис Минноу явно нервничала.

Их было двое. Один расположился выше, а другой ниже дома по улице. Молодые мужчины в темных костюмах. Они не курили и не читали газет. Они сидели в новых седанах и смотрели. Если их было больше, значит, я кого-то не заметил. Впрочем, искать я и не собирался.

Проехав мимо дома, я остановился у забегаловки, где подавали прохладительные напитки и легкую закуску. Двух сэндвичей и кофе вполне хватило, чтобы насытить мой желудок. Покончив с едой, я купил журнал и убивал время, пока не стемнело. Хозяин лавочки стал посматривать в мою сторону и покашливать, намекая, что хочет закрываться. Я расплатился, оставив ему лишний доллар, который вернул ему хорошее настроение, и он опять заулыбался мне. На всякий случай я набрал номер редакции. Логан так и не появился.

Я еще побродил по улице, докуривая последнюю сигарету из пачки. Потом купил новую и снова закурил. Небо на западе осветилось, над головой прогремел убегающий гром. Я поспешил к машине и с первыми каплями дождя распахнул дверцу.

Было приятно сидеть в сухом теплом салоне и наблюдать, как капельки воды катятся по стеклам. Аккомпанемент дождя навевал дремоту.

Мои часы показывали девять двадцать. Я завел машину и завернул за угол.

Я должен оказаться хитрее их. Хитрее. Ребятки с полицейскими значками ждали, что я вернусь в дом Минноу. Им казалось, что они охраняют старую леди на тот случай, если Джони Макбрайд задумает продолжить свою кровавую месть.

Я поставил машину за домом и оставил ключ в замке зажигания — вдруг придется быстро смываться, — поднял стекло и надел пиджак. Я не беспокоился, что кто-то увидит меня. Моя одежда сливалась с листвой, к тому же если и велось внешнее наблюдение, то вряд ли они оставались на улице в такую погоду. Я быстро добрался до гаража и затаился в его тени, наблюдая за домом. Человек, которого я хотел увидеть, находился на закрытой веранде. Он старался оставаться незамеченным, но однажды мелькнул силуэт его шляпы. Для меня этого было достаточно.

Низко пригнувшись к земле, я медленно двинулся вдоль живой изгороди. Уже у самого дома я осознал, насколько механически я все это проделал.

Ощущение было такое, будто я однажды уже совершил то, что хотел сделать сейчас. Словно гирлянда фонариков замигала в моем мозгу, пытаясь осветить темные уголки сознания. На лбу выступил пот, я почти сходил с ума оттого, что не мог найти в памяти чего-то очень важного, что должен был вспомнить.

Скоро это прошло, остался лишь озноб. Похороненное прошлое едва не ожило во мне. Я тихонько выругался и заставил себя вернуться в нынешний день, а точнее, в ночь.

Вот он нависает надо мной своей черной громадой, этот невидимый в темноте дом. Мокрый плющ на шпалере. Я. Неужели я уже стоял однажды на этом месте, взбирался по этой шпалере, влезал в окно?

Я тряхнул головой, отгоняя назойливые мысли. Где-то я читал, как близнецы, находившиеся за многие километры друг от друга, необъяснимым образом узнавали, что происходит с братом или сестрой. Может быть, такое возможно и у людей просто очень похожих? Нет, я не хочу сейчас знать прошлое. Пусть все остается как есть. Дождь заглушил ругательство, сорвавшееся с моих губ, и я полез по шпалере.

Через десять секунд я добрался до окна, еще через две я открыл его.

Комната пахла женщиной. У стены я разглядел очертания кровати. Я оставил окно открытым, неслышно прошел к двери и прислушался. Внизу тихо играло радио. И все. Я открыл дверь. Никого. Справа от меня лестница вниз, слева две двери, открывавшиеся внутрь.

Ближняя была неплотно прикрыта, и я подумал, что вряд ли миссис Минноу часто заглядывает в кабинет покойного мужа. Я толкнул дальнюю.

И не ошибся. В эту комнату редко входили за последние пять лет. Затхлый запах заброшенного жилья висел в воздухе, и с каждым шагом с ковра взлетало облачко пыли. Уличный фонарь заливал комнату желтоватым светом, и предметы отбрасывали длинные темные тени.

Диван, стол, два шкафа с папками и сейф напоминали о человеке, который работал здесь. Я пошел к сейфу, и в этот момент луч света ударил мне в спину, отбросив чудовищную тень на стену.

Я чуть не вскрикнул от неожиданности, обернулся и застыл, словно прирос к полу. Мускулы стали подрагивать от напряжения. Свет бил мне прямо в глаза.

— Я ждала, что вы придете, — сказала она.

— Выключите эту хреновину, пока они не увидели, — потребовал я сиплым голосом.

Фонарик погас.

— Как вы узнали, что я здесь?

— Я почувствовала это, молодой человек. Я так долго живу ожиданием услышать шаги в этой комнате, что когда кто-то оказался в ней, я сразу узнала об этом. Одно из преимуществ моего возраста, должны вы признать.

— Кто внизу?

— Двое.

— ФБР?

— Один. Другой наш. Они не подозревают, что вы здесь.

Я взял у нее фонарик.

— Вы знаете шифры замка на сейфе?

— Нет. Его знал только Боб. Сейф так и стоит закрытым после его смерти. Там никогда не было ничего ценного. Он держал все важные бумаги в прокуратуре.

— Что же он хранил здесь?

— Так, разные документы, которые приносил, чтобы поработать над ними дома.

— Я намерен вскрыть его.

Она сказала очень просто:

— Приступайте.

Темнота спрятала улыбку, но вдова услышала мой смешок.

— Ну и нервы у вас. Канаты! Ведь все считают, что я убийца.

— Мне это еще не доказали… пока.

Какая женщина! Ее муж мог бы гордиться ею. Я включил фонарик, прикрывая луч рукой, подошел к сейфу, опустился на колени и внимательно рассмотрел диск набора. В мягком рассеянном свете я увидел, как дрожат мои пальцы.

Все опять было до боли знакомо. Все. Я смотрел на этот проклятый сейф, и почему-то каждая заклепка казалась мне моим старым другом. Дыхание у меня сделалось частым и коротким, и таким сухим, что обдирало горло. В мозг опять впились железные когти прошлого и стали раздирать его на части.

Мне стало холодно. Мне стало чертовски холодно. Прошлое смешалось с настоящим и перестало быть прошлым. Наборный диск сейфа превратился в смеющееся лицо, и я понял, что мне знаком не только этот сейф, а все сейфы, я знаю устройство каждого из них. Странное дело, три года я бился, пытаясь выяснить свое прошлое, и в тот момент, когда завеса над ним стала приподниматься, я не хотел видеть его.

Я чувствовал ее взгляд на спине и заставил себя прикоснуться к наборному диску, отдавшись во власть невесть откуда взявшемуся инстинкту, оголившему нервные окончания на подушечках моих пальцев и в несколько раз обострившему слух.

Я стоял на коленях уже двадцать минут, терпеливо подбирая шифр замка, когда услышал слабый щелчок. Оставалось повернуть ручку и открыть дверцу. В верхнем ящичке лежала розовая квитанция с номером.

Только теперь у меня заболела спина от скрюченной позы, в которой я находился долгое время. Я поднялся, закрыл дверцу и сунул квитанцию в карман.

Миссис Минноу отобрала у меня фонарик, и я увидел ее лицо. Похоже, она тоже испытывала чувство удовлетворения.

— Вы нашли то, что искали?

— Да. Хотите взглянуть?

— Мне будет лучше, если я увижу?

— Вряд ли. Но это очень поможет мне найти убийцу вашего мужа.

— Тогда не надо, — сказала она. — Ни пуха…

— К черту.

Она всхлипнула, когда я выходил из комнаты, но не последовала за мной. Я вернулся тем же путем, каким пришел. По-прежнему по крыше автомобиля барабанил дождь, только теперь я сидел в салоне промокший насквозь от беготни по кустам.

Странно, но я не чувствовал холода. Мне, наоборот, было жарко. Жарко и радостно.

Я, кажется, немного переборщил с продавцом, потому что, когда я снова появился перед ним, его лицо оставалось таким же серым, каким оно стало во время нашего разговора в машине. Он как лунатик взял у меня квитанцию и скрылся в подсобке. Я слышал, как он выдвигает и задвигает ящики. Потом он появился с большим коричневым конвертом. Не говоря ни слова, он протянул его мне, получил два доллара в соответствии с указанной в квитанции стоимостью работы и выбил в кассе чек.

Он явно не хотел встречаться со мной взглядом и поворачивался очень медленно. Но я дождался, потому что мне нужно было, чтобы он увидел мое лицо. Его глаза остекленели, он молча кивнул, и я ушел. Ничего, очухается, зато не проболтается.

Я проехал один квартал, остановился под уличным фонарем и вскрыл конверт. В нем оказались две фотокопии и негатив письма.

Оно было написано от руки и адресовано Роберту Минноу.

«Уважаемый мистер Минноу. Этим письмом я ставлю вас в известность, что если меня найдут мертвой, то это скорее всего убийство. Среди моих вещей вы найдете явные доказательства моей связи с Леонардо Серво и фотографии других лиц, которые могут быть причастны к моей смерти.

Грейси Харлан».

Больше ничего не было. Я засунул все обратно в конверт и положил его под резиновый коврик на полу.

В ближайшем баре я заказал выпить, взял стаканчик в телефонную кабинку и пил виски маленькими глоточками, ожидая, когда там возьмут трубку. Наконец мне ответили:

— Говорит сержант Волкер.

— Капитана Линдса.

— Не вешайте трубку, соединяю.

В трубке два раза щелкнуло, Линдс был на связи.

— Это Макбрайд, капитан. У меня для тебя новости.

— У меня для тебя тоже, — хрипло прогудел он. — Ты где?

— На окраине города.

— Мы только что нашли твоего друга Логана. Его машина свалилась с обрыва и разбилась в лепешку.

У меня перехватило дыхание. Я отказывался верить этому. Как же так — Логан!

— Его… столкнули?

— Да. По крайней мере, я так думаю. Все остальные считают, что это несчастный случай, потому что он был сильно пьян.

— Он говорил мне, что решил расслабиться…

Линдс перебил меня.

— От него разило, как из винной бочки. И без экспертизы ясно, что он здорово приложился. В машине был пассажир, личность которого мы пока не установили.

— Черт возьми, а что с Логаном?

— Логан жив, — сказал он тихо, — но очень, очень плох. Если он выживет, это будет чудо. Он в коме, и еще долго никто не сможет поговорить с ним.

— Когда это случилось?

— Очевидно, вчера ночью. Он лежал там до тех пор, пока его не нашли.

— Ясно, теперь о пассажире. Мужчина?

— Да. Сейчас устанавливается его личность. Очевидно, он открыл дверцу, пытаясь выпрыгнуть из машины, его вышвырнуло и он упал. Но ему не повезло, машина приземлилась ему на голову. Сплошное месиво, сам понимаешь. Над чем работал Логан?

— Хотел бы я знать, — медленно проговорил я. — Хотел бы я знать, до чего такого он додумался, за что поплатился жизнью.

— В машине найден конверт, на нем твое имя.

Я допил виски и поставил стаканчик около телефонного аппарата.

— Кажется, я начинаю догадываться, — сказал я.

— Не хочешь поделиться своими догадками со мной?

— Я приду к тебе. Но пока у меня есть еще немного времени. Мы же договорились — неделя.

Я повесил трубку и отнес стакан в бар. Я уже направился к выходу, когда блондинка за столиком окликнула меня.

— Привет, малыш!

Она улыбнулась, и ее кавалер улыбнулся тоже, правда, через силу.

— Привет, Кэрол!

— Выпьешь с нами?

— Нет, спасибо, я тороплюсь.

Она встала и улыбнулась своему ухажеру.

— Я скоро вернусь, Хауи. Я должна поговорить с этим парнем. Буквально пару секунд. Не возражаешь?

Он пожал плечами и сказал, что не имеет ничего против. Он тоже улыбался, но я-то чувствовал, как он злится.

Девушка затолкала меня в уголок за автоматом, продающим сигареты.

— Ты не приходишь ко мне. Я жду, жду, каждую ночь, — начала она с упрека.

— Кроме сегодняшней, — усмехнулся я, кивнув на парня за столиком.

— Это тебе назло. К тому же мне стало так одиноко…

Но раз мы встретились, мы могли бы поразвлечься. Я люблю известных людей.

— Известность такого рода, как моя, тебя устраивает?

— В этом как раз самый смак. Ты придешь?

— Может быть. Я хотел навестить тебя. Я хотел спросить, не видела ли ты любовницу Серво?

Улыбка увяла на ее лице.

— Я не могу сказать тебе это.

— Тогда скажи мне что-нибудь другое.

— Что? Спроси меня сам.

— Эта гадость, которой ты красишь волосы, жжет?

Чертенок опять запрыгал у нее в глазах, и она стала медленно расстегивать пуговицы у меня на пиджаке.

— Перекись водорода — нет, а вот нашатырь кусается. Хочешь покраситься?

— Может быть, как-нибудь зайду посмотреть, как ты это проделываешь. — Я отстранил ее руки и, развернувшись, зашагал к выходу.

— Приходи, я разрешу тебе помочь мне!

Сосновый Бор выглядел еще более уныло, чем обычно, если только это вообще было возможно. Я объехал вокруг дома и припарковался на некотором расстоянии от него. Все окна смотрели на улицу черными глазницами.

Развязка была слишком близка, чтобы рисковать, поэтому я полез под сиденье и вытащил револьвер. Я сунул его за пояс, рукоятка уперлась мне в ребра. Неудобно. Карманы пиджака оказались неглубокими, рукоятка высовывалась, и это меня также не устраивало. На моих новых джинсах чуть пониже колена нашелся карман на «молнии», револьвер вошел в него удобно, как в кобуру.

Порывистый ветер опять умыл меня дождем, не спрашивая моего согласия. В небе по-прежнему грохотало, но молний не было видно. Я подошел к дому. Меня встретило объявление, наклеенное на доску, вбитую в землю. Один уголок оторвался и полоскался на ветру.

Я прочитал: «Продается. И. Хиннэм, Рилтортс. Звонить 1402».

Теперь можно приобрести этот дом за бесценок — на нем лежит проклятье. Проклятье насильственной смерти. Может быть, Ленни Серво купит его и превратит в еще один притон. Место для этого вполне подходит.

Дверь оказалась заперта. Отмычкой я бы открыл ее, но у меня не было отмычки. Чтобы не терять времени, я обмотал руку носовым платком, разбил стекло и, открыв шпингалет, поднял окно. С минуту я стоял, прислушиваясь. Только дождь, лупивший по окнам, да мое дыхание нарушали тишину ночи. Я влез внутрь и опять прислушался. Ветер забавлялся, хлопая незапертой дверью, жалобно поскрипывали стропила под его натиском, ветки скребли по стеклу, словно прося у дома разрешения укрыться от непогоды.

Вся мебель была небрежно прикрыта чехлами и оберточной бумагой. Я прошел между грудами белья и стал подниматься по лестнице на второй этаж. Все казалось мне знакомо, как будто я специально изучал план дома. Я постарался подумать над этим, но моя мысль наткнулась на глухую стену забытья. Я вспомнил лишь то, что в последний раз пришел сюда с Логаном, и очень быстро убежал, чтобы не встречаться с полицией. Черт, я почти ничего не запомнил тогда.

Или запомнил?

Почему же сейчас меня ведет какой-то бессознательный инстинкт, и я даже вспоминаю странный рисунок на стойках перил лестницы, перекошенную дверь и темное пятно на стенном ковре, как будто там долгое время висел телефон?

Дверь в комнату, где лежала убитая, была закрыта, но не заперта, и я вошел, почему-то ожидая и в этот раз увидеть там мертвое тело.

Однако тела не было, а вот сама комната произвела на меня сильное впечатление.

Кто-то методично, со знанием дела разгромил ее и свалил обломки в кучу в центре. Кровать, туалетный столик, стулья были разломаны, матрас выпотрошен, плинтусы оторваны. Я чиркнул спичкой и заглянул в стенной шкаф. Вся обшивка под кедр была вырвана и валялась на полу. Вмятины в стене свидетельствовали о том, что ее простукивали в поисках тайников.

Работали профессионалы, не осталось ни одного уголка, в который бы они не заглянули. Мне здесь теперь было делать нечего.

Спичка догорела. Я зажег другую и выругался сквозь зубы.

Недавно ответ находился в этой комнате. Совсем недавно. Фотография, которая все расставляла по местам и которая теперь исчезла. Я опять чертыхнулся.

— Не расстраивайся, — услышал я насмешливый голос за спиной. — Стой, как стоишь. Теперь повернись. Медленно. Все делай медленно. Вот так, если дорожишь своей шкурой.

В двери стояли маленький ублюдок Эдди Пэкмен с короткоствольным револьвером в руке и прыщавый малолетка, которого я видел в «Корабле», со своей огромной пушкой.

Прыщ включил фонарик. Луч пробежал вверх-вниз по моему телу.

— Он, кажется, пустой, Эдди.

— Иди обшарь его, сопляк, — рявкнул Пэкмен. — Ты должен убедиться в этом. Давай мне фонарь. — Он взял его и сунул в пальцы, торчащие из гипса на левой руке.

Как Прыщ ни хорохорился, он не мог преодолеть страха. Боком, как краб, он подобрался ко мне, быстренько похлопал меня по карманам и по груди и шагнул мне за спину.

— Я же говорил, что он пустой, — с облегчением сказал он. Его пушка уперлась мне в поясницу. — Топай вперед. Давай, пошел.

Мне ничего не оставалось делать. Эдди вышел из комнаты, пропуская меня.

— Можешь попытаться бежать, если хочешь, но будь уверен, я всажу тебе пулю сначала в задницу, а потом в твои поганые кишки.

Его маленькие злобно блестящие глазки-бусинки уже дырявили меня, умоляя, чтобы я доставил ему это удовольствие. Сейчас он был похож на оскалившуюся крысу, торжествующую над поверженной жертвой.

Молокосос опять ткнул меня револьвером.

— Мы знали, что ты придешь. Ты ублюдок.

— Заткнись ты! — Эдди сплюнул.

Прыщу не понравилось такое обращение.

— Сам заткнись.

Эдди быстро подавил бунт на корабле. Я услышал, как он ударил Прыща в зубы стволом револьвера. Тот всхлипнул и выплюнул выбитый зуб. Второй урок ему не понадобился. Он шмыгал носом всю дорогу, пока мы спускались вниз и шли к седану Эдди, потом сел за руль, прижимая к лицу окровавленный платок.

Меня усадили на почетное место, на заднее сиденье. Эдди сел рядом и уперся стволом револьвера мне в ребра. Он глядел мне в лицо и насмешливо улыбался. Когда машина тронулась, он молниеносно обрушил гипсовую руку мне на голову. Что-то треснуло в моей многострадальной черепушке, боль пронзила все тело, меня замутило, словно кто-то взболтнул мои кишки. Потом я уже ничего не чувствовал.

Я не знаю, сколько времени прошло, когда боль появилась опять. Она отдавалась в голове с каждым ударом сердца. Сама же голова безвольно свесилась на грудь, и мне казалось, что она вот-вот оторвется, если мои руки выпустят то, что держат. Но они ничего не держали. Да и вообще это были не руки. Это были какие-то мясистые шары на концах плетей, связанных за спинкой стула. Бесчувственные, налившиеся кровью шары. С большим трудом я разлепил глаза, и постепенно неясные расплывчатые пятна стали превращаться в мои ноги. Мои ступни спазматически дернулись и сдвинулись на один дюйм. Слава Богу, что хоть они не привязаны.

Комната освещалась каким-то желтым светом. Я заставил свой взгляд проползти по грубым доскам пола до противоположной стены, потом вправо, к стулу, дальше, к другому стулу, и наконец, в центр комнаты, к четырем ножкам стола.

На столе стояла старомодная керосиновая лампа. Фитиль был вывернут слишком сильно, и черный дым, поднимающийся к потолку, уже нарисовал черное пятно на грязной потрескавшейся штукатурке. В стене, напротив меня, была дверь, которая плотно прилегала к косяку.

На улице все еще лил дождь. Он стучал тысячами молоточков по крыше и не думал прекращаться. Я сидел, не двигаясь, давая возможность проясниться возвращающемуся сознанию и прислушиваясь к звукам, долетающим снаружи. За шумом дождя я различал воркование воды, милующейся с берегом. Ожившее обоняние подтвердило, что рядом протекает река.

Я и река. Мы оба были одиноки.

Я стал разминать ноги и попробовал встать. Стул приподнялся на дюйм от пола, не больше: он тоже был к чему-то привязан.

Мне вдруг захотелось узнать, сколько времени. Отсутствие возможности посмотреть на часы почему-то угнетало меня больше всего остального. Я опять сел и попытался разорвать путы. Конечно, мне это не удалось. Тогда я стал крутить руками так и сяк, чтобы восстановить кровообращение.

Получилось еще хуже. Руки перестали быть бесчувственными кусками мяса. Они превратились в оголенные нервы, к которым подключили электрический ток. Мое тело забилось в конвульсиях. Я выругался и впился зубами в губу, тут же прокусив ее. Пот градом катился по моему лицу и капал с подбородка, между ступнями на полу расплывалось темное пятно.

Прошло десять, — а может быть, тридцать — минут, и на смену этому ужасу пришла тупая пульсирующая боль. Но, по крайней мере, я уже чувствовал кончики пальцев. Они были все в крови, потому что впившиеся в мясо веревки разорвали кожу.

Любое занимаемое мной положение причиняло боль. Самой лучшей позой оказалась та, в которой я пришел в себя: чуть податься вперед и смотреть в пол. Но мне уже через минуту надоело сидеть, тупо уставившись на грязные доски. Я перевел взгляд на ноги. Икра под коленом чертовски болела. Я выдвинул ногу вперед, и боль уменьшилась, но я решил лучше потерпеть и убрал ее на прежнее место. Револьвер лежал в кармане.

Я и револьвер. Мы бы натворили дел, если бы у меня были развязаны руки. А так — что я мог сделать, большой, сильный и такой беспомощный. Я сам влез на эшафот. Я сразу должен был догадаться, как только увидел растерзанную комнату. Мне следовало распластаться на полу и держать дверь на мушке, терпеливо ожидая, когда они войдут. Я много чего должен был сделать.

Теперь я пожинал плоды собственной беспечности.

Я сидел и ругал себя самыми последними словами. Теперь никто не узнает правду об этом деле. Я-то узнаю, но меня бросят в реку — как говорится, концы в воду. Конечно, еще кое-кто знает, но это как раз те, кому нужна моя смерть.

Пять лет, тысяча миль. И я прошел такой путь, чтобы корчиться на стуле со связанными руками! Скоро они придут, мы увидимся. Похоже, они будут смеяться. Впрочем, они могут просто оставить меня здесь, и я так и буду сидеть, пока не умру.

Может быть, кто-то наткнется на мое тело и догадается, как это случилось. Но вряд ли. Весьма и весьма маловероятно.

Но прежде чем я умру, я бы хотел увидеть всю картину преступления. Мне очень хочется узнать, насколько близко я подошел к истине. Теперь мне открылось многое.

Девушка по имени Грейси Харлан выступала в шоу, пока оно не прогорело, потом прибилась к Серво. Они облапошивали богатых лопухов: Грейси ложилась с ними в постель, а потом они с Серво шантажировали этих похотливых ублюдков. Шантаж, замешанный на сексе, срабатывает почти всегда. Наша парочка здорово поживилась. Но рано или поздно среди бесхребетных поганцев найдется один покрепче, который возмутится и положит конец процветающему бизнесу, даже если для этого ему придется подмочить свою репутацию.

За это она отсидела за решеткой, но урок не пошел впрок. Ленни чувствовал, что рано или поздно они снова попадутся, а ему вовсе не улыбалось хлебать баланду. Он стал искать уголок потише, куда бы он мог перебраться и развернуться на новом месте. Ленни неглупый малый, он выбрал Линкастл. Но в то время Ленни был разорен и не имел связей, которые обеспечили бы ему большие кредиты.

Но Ленни и не думал опускать руки. Он принялся обрабатывать большое дитя по имени Джони Макбрайд. Действуя по прежней схеме, Харлан соблазнила Джони, а Ленни стал шантажировать его, обещая либо опозорить, либо замять это дело, правда, за небольшую услугу: Джони должен был взять некоторую сумму из банка для финансирования его операций.

Сукин сын, он как паук оплел паутиной бедного малого. Он обманным путем привлек на свою сторону Веру Вест, а когда над головой дельцов стали сгущаться тучи и Боб Минноу решил прихлопнуть их, Джони бросился спасать Веру, а не собственную шкуру.

Серво платил полиции и давал взятки отцам города. Медленно, но верно он шел к единоличной власти. Харлан очень быстро сообразила, что как только Ленни станет править городом, он постарается избавиться от нее. Она была самым слабым звеном в его цепи.

Поэтому Харлан решила подстраховаться. Она написала письмо Бобу Минноу, которое тот должен был вскрыть в случае ее смерти. Но из других источников, в ходе расследования деятельности Серво, окружной прокурор узнал, что тот связан с Харлан. На свой страх и риск он вскрыл письмо и убедился, что он на верном пути. Минноу сделал фотокопии с него на тот случай, если что-нибудь случится с оригиналом. Он не исключал возможности, что сейф будет опять взломан.

Харлан сообщила Серво о написанном ею письме окружному прокурору, поэтому он не смел ее тронуть, пока не завладеет им. Действовать надо было быстро, потому что Минноу тоже не терял напрасно времени. Он проверил факты и убедился в их подлинности. Оставалось самое малое — передать материалы в суд. Однако кто-то, кто чертовски хорошо знал, когда Минноу придет в свой офис и что у него будет с собой злополучное письмо, отдал по цепочке приказ, и убийца уже поджидал свою жертву.

Я. Нет, Джони. Может быть, он решил рассказать все начистоту, а револьвер прихватил так, на всякий случай, — или для защиты от людей Серво. Что там между ними произошло? Может быть, Джони охватила паника? Джони в панике. Такое трудно представить, зная, что парень в любой ситуации оставался холоден как лед.

Донесшиеся снаружи звуки шагов прервали мои мысли. Звякнули железки, и кто-то тихо выругался. Открылась и закрылась входная дверь, шаги стали приближаться к комнате. Вот дверь распахнулась, и я увидел Ленни Серво. Вода струйками стекала с его шляпы. Лицо Ленни было все еще опухшим, губы покрывала короста. За спиной у него стояли Эдди Пэкмен с револьвером и Прыщ. Ленни держал руки в карманах и некоторое время в упор смотрел на меня. Потом он бросил шляпу на стол и скинул плащ.

Я знал, что сейчас начнется, и единственное, что смог сделать — это плюнуть ему в лицо. И тут же его кулак отбросил мою голову назад, чуть не сломав шейные позвонки.

— Ты, вонючий ублюдок, — прошипел он и снова ударил меня.

Потом он уже ничего не говорил, а только бил, бил и бил, пока не расшиб в кровь костяшки пальцев. Напоследок он ударил носком ботинка мне по голени и заржал, когда меня стошнило.

— Надо было надеть перчатки, Ленни, — заметил Пэкмен, — посмотри на свои руки.

Ленни не ответил. Он смотрел на меня стиснув зубы, дыхание со свистом вырывалось из его груди.

— Где она, мать твою…

— Кто? — едва прошевелил я разбитым ртом.

— Вера! Ты… тебе лучше начать говорить.

Я сказал ему несколько слов, и это было не «спокойной ночи, сэр».

— Он не будет говорить, — сказал Эдди. — Я знаю таких парней.

Ленни, казалось, расслабился. Он потер разбитые костяшки, подошел к столу и присел на уголок — одна нога болталась в воздухе.

— Да, я никак не предполагал, что он такой крутой.

— У него же медали за это, — сказал Эдди.

Я поднял голову и смотрел на них. Отблески потерянного прошлого опять бросили меня в дрожь.

Глаза Ленни почернели от ненависти. Он так сильно ненавидел меня, что еле выдавливал из себя слова сквозь стиснутые зубы.

— Помнишь, что я сказал тебе пять лет назад? Я велел тебе убираться из города и бежать сломя голову, никогда не останавливаясь. Я же объяснил тебе однажды, что разрешу Эдди разрезать тебя на маленькие кусочки, если ты вернешься. Но ты все-таки вернулся.

Тогда ты был напуган, Макбрайд. Ты чертовски хорошо знал, что я не шучу. Но ты слишком быстро забыл мои слова. Или ты думаешь, я все-таки шутил? Теперь ты сам убедишься, что я знал, о чем говорю. У Эдди извращенный вкус. Он любит резать живое тело своим ножом и смотреть, как капает кровь. Вот почему я держу его у себя. Люди знают, какой он, и теряют желание спорить со мной. Теперь, надеюсь, ты понимаешь, какую глупость совершил, вернувшись сюда.

Эдди ухмыльнулся, бросил револьвер на стол и полез в карман. Казалось, он ничего не вытащил, но вот он нажал на кнопку, и из кулака выпрыгнуло блестящее, любовно наточенное лезвие ножа.

Я сострил — похоже, в последний раз:

— Я вас поздравляю. Три раза вы пытались разделаться со мной. Может, сейчас, со связанным, вы и справитесь.

Они переглянулись. Эдди пожал плечами. Ленни тихо выругался и закурил сигарету. Разбитые костяшки все еще кровоточили.

— Приступай, Эдди.

Тот шагнул ко мне и порезал мое правое ухо. Потом левое — так просто, как будто точил карандаш.

Прыща стошнило, а Ленни захохотал, закинув голову.

— Теперь мы немножко повеселимся, — сказал Эдди и стал расстегивать мой ремень.

Все услышали, как снаружи затормозила машина. Хлопнула дверь, и вскоре в комнату вошел тощий верзила с кобурой поверх плаща. Он посмотрел на Прыща, которого все еще мутило, потом на меня. Увиденное ничуть не взволновало его.

— У меня там дама, — сказал он.

— Где она была? — спросил Ленни.

— Пыталась остановить машину на трассе в восьми милях отсюда. А раньше, наверное, пряталась в городе.

— Тащи ее сюда. — Он ткнул пальцем в малолетку. — Пойдешь поможешь ему.

Они забыли обо мне. Даже кровожадный Эдди. Они ожидали новую жертву.

Опять хлопнула дверь, появился верзила, ведя женщину в разорванном сером плаще. Он толкнул ее, и она плюхнулась на стул.

Ленни нашел Трой Авалард.

Теперь она была не очень красивой. Ее мокрые спутанные волосы прилипли к лицу. На щеке красовались две длинные царапины, а верхняя губа была какого-то отвратительного отечно-синего цвета. В глазах застыл дикий животный ужас, но Серво она увидела и узнала.

Он ударил ее ребром ладони в челюсть и сшиб со стула.

— Какая встреча! Я очень, очень рад. — Он захохотал и опять усадил ее на стул. — Теперь мы почти все в сборе. Жаль, не хватает Харлан, вот бы мы повеселились на славу.

— Ленни…

— Заткнись, ты, паршивая маленькая сучка. Не думаешь ли ты, что я позволил бы тебе сбежать? Ты хотела поживиться за мой счет, а потом выскользнуть из моих пальцев? На это можно было надеяться, когда Харлан была жива. Но не теперь.

Он опять ударил ее. На сей раз в зубы. Она повалилась назад вместе со стулом и осталась лежать на полу, прикрыв лицо руками. Она начала кричать. Он нагнулся, отвел ее руки и ударил еще и еще.

— Ленни! Не надо… о, мамочка… не надо!

Она не могла защититься от его ударов. Она вертелась на спине, визжала и всхлипывала, потом перевернулась на живот и на четвереньках поползла к стене. Ленни нанес ей страшный удар. Она повалилась и покатилась по полу, платье задралось почти до пояса. Ее окровавленные руки ухватились за ножки моего стула, и из последних сил она подтянула к нему свое избитое тело, очевидно, надеясь обрести защиту у моих ног. Сначала с ее разбитых губ срывались проклятия, потом они сменились судорожными рыданиями, которые сотрясали все ее тело.

Ленни улыбался. Он был доволен. Он подошел к столу, взял револьвер и проверил, заряжен ли он. Его глаза встретились с моими, и его улыбка превратилась в звериный оскал.

— Ты умрешь в приятной компании, Джони. Ты знаешь, почему она умрет с тобой?

Ленни понял по моему лицу, что я знаю, но мне хотелось, чтобы он сам сказал мне об этом.

— У тебя варят мозги, приятель. Конечно, она знала Харлан. Когда-то они выступали в одном шоу. Она знала, за что Харлан мотала срок, и вообразила, что здесь те же правила игры, что и на востоке. Она решила пощипать меня. — Он зло посмотрел на нее. — Я верну свои денежки, милочка.

Он шагнул вперед и приставил ствол револьвера к ее голове. Палец напрягся на спусковом крючке.

Я быстро сказал:

— Все ее деньги, полученные от тебя, перейдут по наследству ее родственникам, Серво. Тебе их не достать. Они в банке, и какая-нибудь ее тетушка получит их. Твои сорок пять тысяч.

Четыре пары глаз разом уставились на меня. Стало так тихо, что я услышал, как бурчит у Прыща в животе. Кровь хлынула к лицу Ленни, на шее, прямо над воротником рубашки, запульсировала вена.

Эдди пощелкал ножом:

— Черт с ними. Ей-то они тоже не достанутся.

— Нет, — рявкнул Ленни. — Я же сказал, что у парня башка варит. Эта шлюха так испугалась за свою жизнь, что, скорее всего, не успела снять деньги со счета.

Он взглянул на Пэкмена.

— Эдди! Ты знаешь, где в квартире лежат чековые книжки. Привези их.

— Как я поведу машину с такой рукой?

— Лобин поедет с тобой.

Верзила что-то буркнул.

Прыщ сказал, что он бы тоже съездил. Ему не мешает проветриться, он плохо себя чувствует.

— Хорошо, катите всей кучей. Вон! Через полчаса чтобы были здесь.

Значит, мы находились не слишком далеко от города. Полчаса — пятнадцать минут туда и пятнадцать обратно. Мы были где-то на окраине.

Трое покинули комнату. Машина взревела, резко взяла с места, и через несколько секунд ее уже не было слышно.

Ленни посмотрел сначала на меня, затем на окровавленную кучу мяса у моих ног и вышел. Было слышно, как он возится с входной дверью.

В моем распоряжении имелось в лучшем случае десять секунд. Не больше. Десять паршивых секунд, от которых зависела моя жизнь. Я пнул Трой. Я пнул ей ботинком в ребра, и она застонала. Я пнул ее опять, оттолкнув от стула. Носком ботинка я поддел подбородок и приподнял ее голову вверх.

— Ты способна выслушать меня? Ты понимаешь, что я говорю? Черт! Дай мне как-нибудь знать!

Ее глаза были бессмысленно пусты. Но вот один быстро моргнул.

— Слушай, слушай, что я говорю, — зашептал я ей. — В кармане под правым коленом у меня револьвер. Протяни руку и нащупай его. Черт! Трой, шевелись! Ты что, хочешь умереть? Он сейчас вернется!

Она не реагировала, глаза бессмысленно пялились на меня. Я убрал ногу, и ее голова упала. В ту же секунду вошел Ленни. Он закрыл за собой дверь, скривил губы и приблизился.

Снова настала моя очередь.

Серый туман окутал мой мозг, в глазах все поплыло. Потом уже было не больно. Просто голова моталась из стороны в сторону.

Когда я вновь обрел способность видеть, он обрабатывал Трой. На его лице плясала дьявольская улыбка, когда он бил ее ногами в живот, а потом по ребрам и почкам, когда она уткнулась лицом в пол. Вся бешеная ненависть, накопившаяся в нем, выходила наружу. Наконец он выдохся и вернулся к столу. Дважды он поднимал револьвер и целился в нас, и дважды он опускал его. Сорок пять тысяч даже для него были большими деньгами, которые ему не хотелось терять.

Серво положил револьвер на стол и придвинул стул. Трой застонала. На ее губах появилась кровавая пена. Она морщилась и стонала от боли, подтягиваясь ко мне на руках, подальше, подальше от этого изверга.

Одна ее рука легла на мой ботинок, вторая вцепилась в джинсы. Она вся затряслась от напряжения, но ей удалось сесть.

Ленни опять начал смеяться.

— Почему же ты не подашь ей руку, Макбрайд? Почему ты не поможешь даме? Ты ведь любил это делать там, в городе, не так ли? Дай же ей руку. Она очень нуждается в твоей помощи.

Полумертвая женщина и связанный мужчина показались ему такими смешными, что он откинулся назад и хохотал, пока слезы не покатились по его лицу. Передо мной сидел вонючий сукин сын, дешевый вымогатель, а не тот Ленни Серво, который любил роскошные офисы и модную одежду. Лучшие парикмахеры и портные не изменили его ублюдочной сути, и сейчас вся она проявилась на его лице. Он смеялся, смеялся, смеялся.

Ему было так весело, что он не заметил, как рука Трой тянется к карманчику под коленом, как она нащупывает револьвер и вытаскивает его. Он продолжал смеяться, когда она упала на пол, потому что была слишком слаба, чтобы сохранять тело в вертикальном положении. Я молился про себя.

И вдруг смех оборвался.

Ленни выругался, схватил револьвер, навел на нее — и раздался оглушительный взрыв. Комната наполнилась кислым запахом сгоревшего пороха.

Ленни стоял, и теперь на его лице застыло удивленное выражение. Из горла у него хлестала кровь.

Он не упал. Ноги у него подогнулись, он осел на пол. Еще секунды две он сидел, потом ткнулся носом в пол.

— Боже! — воскликнул я.

Трой жалостно посмотрела на меня. Одна ее рука потянулась к груди. Серво не промахнулся. Она умирала и знала это. Еще несколько минут — и все.

Мысли, проносившиеся в моем мозгу, наверное, отпечатались на лице. Она стала подползать ко мне. Я хотел сказать ей, чтобы она не делала этого, но не смог заставить себя разжать губы. Я хотел сказать ей, что не нужно тратить последние минуты жизни на то, чего она уже не в силах сделать.

Ее пальцы нащупали веревки. Я чувствовал, как обломанные ногти скребут по коже, и слышал, как ее дыхание вырывается из груди, надувая кровавые пузыри на губах. Она боролась за мою жизнь. Но у нее не было и одного шанса из миллиона развязать тугие узлы.

Трой поняла это и, взглянув на меня, потянулась за револьвером. Когда я увидел, что она собирается делать, я, кажется, прирос к стулу. Ствол револьвера уперся в узлы. Я растопырил ладони как можно шире, чтобы их не задело пулей, и, снова вспомнив о Боге, зашептал молитву.

Она нажала на спуск, и револьвер выпрыгнул из ее холодеющих рук. Ладони обожгло огнем. Я знал, что на одной содрана кожа — какие пустяки! Я попытался разорвать веревки. Не получилось. Я заматерился от души и попробовал еще раз. Нет, никак. Поминая всех святых, я поднатужился из последних сил, и они лопнули. Я повалился на Трой.

Она улыбалась мне. Душа уже улетала из нее, но она улыбалась. Я едва разобрал ее слова:

— Раздень меня.

Последний глоток жизни! Я покачал головой.

— Спасибо, детка. Я очень, очень обязан тебе.

Я дотронулся до ее щеки, наклонился и поцеловал в лоб. Она закрыла глаза, когда я сделал это, и открыла опять, в последний раз.

— Раздень меня.

Ее глаза закрылись. Все. Она умерла. Я провел рукой по ее обезображенному рту, жалея, что не я перегрыз глотку ее мучителю. Трой, прекрасная рыжеволосая Трой, которая была лишена одежды!.. Ковбои хотят умереть в сапогах — это важно для них. Может быть, умереть раздетой было важно и для нее тоже.

Мои онемевшие пальцы не могли справиться с пуговицами, и я просто разорвал платье. Тут я увидел, почему она хотела умереть голой. Это было важно для меня, и она пыталась сказать мне об этом. К животу клейкой лентой была прикреплена фотография, которой так боялся Ленни Серво.

Я сидел и смеялся, пока не услышал, как подъехала машина. Тогда я взял оба револьвера, вышел из комнаты, спрятался в коридоре и стал ждать. Эдди, Прыщ и человек по имени Лобин прошли, не заметив меня, в комнату, где уже порезвилась смерть.

Лобин полез за револьвером, и я выстрелил ему в голову. Я бы не прикончил Прыща, если бы он вел себя как в «Корабле», но, видно, судьбе было угодно распорядиться по-другому. Я вынужден был всадить в него пулю, и он умер в корчах.

Остался Эдди Пэкмен.

Я оказался прав, когда сказал, что он похож на крысу. Крыса опасна, когда уверена в безнаказанности. Когда же она зажата в угол, вся ее храбрость мигом улетучивается, и перед вами трусливый грызун с острыми желтыми зубками и бегающими в поисках какой-нибудь лазейки глазками.

Эдди Пэкмен был типичной крысой. Он даже сделался меньше ростом, а гипс на его руке походил на разросшуюся плесень, которая тянула его тело к земле.

— Эдди… когда я приехал в город, я дал клятву посчитаться с тремя людьми. Одного я поклялся убить, другому сломать руки, третьему… Что будет с третьим, тебя не касается. Ты второй.

На полу валялись два револьвера. Я подобрал их и бросил на стол. Потом положил и те два, которые были у меня.

Оставшись без оружия, я пошел на Эдди.

Он решил использовать предоставленный ему шанс и бросился на меня с ножом. Я поймал его запястье и резко заломил руку за спину. Нож вывалился. Он кричал и лягался, пока я тащил его к столу. Потом завизжал, потому что до него дошло, зачем его здоровая рука оказалась на краю стола, и вдруг затих, когда я, навалившись, переломил кость.

Я подождал, пока он придет в себя, разбил гипс рукояткой револьвера, прижал вторую руку к столу и сломал ее опять.

Глаза Эдди уставились в потолок, но они ничего не видели.

Револьвер Лобина оказался самым лучшим. Наверняка полицейский. В портупее нашлись запасные патроны. Я прихватил их с собой. Под плащом на пиджаке я увидел полицейский значок. Они подумают, что он погиб при исполнении своих обязанностей, и даже устроят ему пышные похороны.

Я вышел на улицу.

Дождь лил с прежним энтузиазмом. Я влез в машину, завел двигатель и выехал на трассу. Город придавили низко нависшие тучи.

И все равно дождь скоро кончится.

И все равно, рано или поздно, Линкастл опять станет нормальным городом.

Но прежде кое-кому придется умереть.

Глава 13

Было пять минут четвертого. Я остановился у бара, прикрыл лицо платком и прошел в телефонную кабинку. Посетители сгрудились в одном углу и о чем-то спорили. Никто не обратил на меня внимания. Я набрал номер полицейского управления. Капитана Линдса не было. Мне сказали, что ему можно позвонить домой, если дело действительно срочное. «Срочнее не бывает», — ответил я, и мне дали его номер.

Когда я услышал его голос, мне показалось, что со мной говорит очень усталый человек.

— Это Джони Макбрайд, Линдс. Тебе не надо ждать неделю.

Он сразу же проснулся.

— Что случилось?

— Серво мертв. Один из его подручных мертв. Его любовница мертва. Один из твоих копов мертв. Эдди Пэкмен присматривает за ними. У него сломаны обе руки.

Я тоже изрядно устал и еле ворочал языком.

— Они на окраине города. В старом доме на берегу реки, недалеко от трассы. Перед ним машина Пэкмена. Ошибиться невозможно.

— Черт бы тебя побрал, что случилось?! — взорвался он.

— Ты полицейский. Подумай. Скоро еще кое-кто умрет. Если ты не сообразишь к этому времени, я все объясню тебе.

Он выругался.

— Линдс…

— Да.

— Ты узнал, кто находился в машине Логана?

— Да, мне недавно звонили.

— Это был парикмахер по имени Луц? Луц-Туц?

— Правильно… — Он явно удивился. — У него уехала жена, и никто не обращался в полицию по поводу его исчезновения. Его вычислили по штампу прачечной на белье. А как ты узнал?

— Я не знал. Это только что пришло мне в голову.

Но теперь я знаю, кто умрет до наступления сегодняшнего утра.

На том конце воцарилась тишина, поэтому я повесил трубку.

Теперь у меня были ответы на все вопросы. Кроме одного, самого главного. Но я нашел и его. И знаете как? В углу за столиком спала мертвецки пьяная блондинка. Крашеная блондинка с выбеленными, как у Кэрол, волосами. Это и натолкнуло меня на очень интересную мысль. Так бывает при складывании картинок из фрагментов: последний поворот, и все становится на свои места. У меня теперь имелись ответы абсолютно на все вопросы. Дело оставалось за малым: наказать виновных.

Около четырех я подъехал к дому. Я подошел к воротам и нажал на кнопку звонка. На этот раз на привратнике были не бриджи для верховой езды, а махровый халат, и он был зол, как тысяча чертей. Он открыл ворота, с полминуты изучающе рассматривал меня, потом потянулся к телефону.

Я ударил его рукояткой револьвера, оттащил в сторожку у ворот, уложил на кровать и заботливо укрыл одеялом до подбородка. В конце концов, он здесь только работал.

Потом я зашагал по вымощенной камнем дорожке к дому. В кабинете горел свет. Я нажал на кнопку звонка. Он открыл сам, но никак не ожидал увидеть меня. Он ждал кого-то другого, я догадался об этом по выражению, на долю секунды появившемуся у него на лице.

— Здравствуйте, мистер Гардинер. — Переступив порог, я резко захлопнул ногой дверь. — Я не слишком поздно?

Хэвис Гардинер облизал губы и коротко кивнул, приглашая пройти. Когда мы вошли в кабинет, я закрыл пинком и эту дверь. Он сел, а я остался стоять, прислонившись к косяку. Мне, наверное, больше никогда не захочется сидеть, тем более на стуле.

— Все мертвы, Гардинер. Все, кроме тебя.

У него дернулась голова, как будто я потянул за веревочку. Пальцы впились в подлокотники кресла.

— Ты? — Его голос зазвенел как натянутая струна.

Я кивнул:

— Я.

Кровь отхлынула от его лица, он, словно обессилев, прислонился к спинке кресла. Теперь одежда висела на нем мешком, словно кто-то проколол резиновую куклу и из нее выходил воздух.

Гардинер отвернулся и смотрел в окно, в ночь:

— Ты не сможешь это доказать, Макбрайд.

Жаль, что он не видел моей улыбки.

— Это за меня сделает Линдс. Ему помогут те полицейские, которые работают не за твои деньги, а за совесть. Их немного, и им предстоит большая работа. Но они сделают ее, и тогда каждый узнает, кто истинный виновник смерти Минноу. Пару часов назад я сам думал, что это Серво, но когда я увидел озверевшее лицо этого садиста, избивавшего беспомощную женщину, я понял, что это не он. Человек, который держит весь город в руках, не может позволить себе заниматься таким грязным делом, он не должен быть замешан ни в чем подобном.

Когда-то Ленни диктовал тебе свою волю. Они с Харлан подцепили тебя и заставили взять пятьсот тысяч баксов из банка. Серво быстро вернул кредит, так что этот временный заем не выплыл наружу. Жаль только, что Ленни забыл, что у тебя тоже варят мозги. Ты знал, каким способом он заработал деньги, и это тебе понравилось. Ты действовал чрезвычайно осторожно и в конечном счете взнуздал этого золотого иноходца. Черт меня побери, держу пари, Ленни даже не возражал. Он имел все, что ему было нужно, и легко согласился с тем, что режиссер получше, чем он, будет ставить спектакль. Серво все-таки исполнитель, а не организатор. Отличный исполнитель, и кто-то управлял каждым его движением. Харлан вам мешала. Что случилось, Гардинер? Она захотела кусок пожирнее? Если так, то ясно как Божий день, что тем самым она подписала свой смертный приговор. Любой, кто пытается шантажировать, имея при этом компрометирующие документы, должен исчезнуть. Она знала ваши правила и застраховала свою жизнь — послала письмо Минноу. Прокурор быстро шел по вашему следу. Ты знал, что он свяжет Харлан с Серво, а там недалеко и до тебя. Боб Минноу попался в расставленную ловушку. Я могу поклясться, что ты — или кто-то по твоему указанию — намекнул прокурору, что операции Серво финансируются на деньги банка, и эти временные ссуды нигде не проходят по документам. Черт возьми, это выглядело вполне логично, — тем более если бы в банковских книгах была найдена ошибка.

Гардинер повернул голову и посмотрел на меня. За время нашего разговора он как-то осунулся, у него резко обозначились скулы, нос заострился.

— Вы приказали Джони поработать с документацией, к которой он не имел отношения по роду службы. Его девушка прикрыла вас, потому что Серво каким-то образом охмурил ее. Отличный мотив для убийства — месть. Публика любит такие сюжеты, не так ли? Линдс тоже клюнул на это. Все выглядело настолько правдоподобно, что и парни из ФБР попались на вашу удочку.

— Твои отпечатки… — прохрипел он.

— Оказались на револьвере, — закончил я за него. — Револьвер, из которого был убит Минноу, краденый. Ты подложил его под стол Джони, а когда на нем появились его отпечатки, поменял оружие. Отлично сработано. Четко и аккуратно. Минноу делал запрос в Нью-Йорк, чтобы проверить свои подозрения. Когда пришел ответ, Такер вызвал его в офис. Он знал, что письмо Харлан окажется при нем. Кто застрелил прокурора, Гардинер? Нет, не ты. Я думаю — Такер. Ты все придумал, а Такер исполнил. Ты не знал только одного — что Минноу успел сделать фотокопию письма Харлан. Харлан могла многое рассказать о вас, тем более что у нее были некоторые доказательства, но после убийства Минноу она автоматически становилась соучастницей преступления и, закладывая вас, садилась на скамью подсудимых сама. Пат, как говорят шахматисты. Вы пошли на компромисс: она выходит из дела, молчит, а вы сохраняете ей жизнь.

Я вынул из кармана помятую пачку и закурил. Дым был приятен на вкус, и я надолго задержал его в легких. Я посмотрел, как он устремился к потолку, потом перевел взгляд на Гардинера. Он встал, прошел нетвердой походкой к встроенному в стену бару и плеснул себе виски.

— Примерно в это время на сцене появилась Трой. Она узнала Харлан и решила рискнуть, думая, что ей повезет больше, нежели ее подружке. Она не только хотела денег, она хотела получить информацию, которую потом могла бы дорого продать. Если бы Ленни был поумнее, он бы нагрузил ее деньгами и выгнал. Тогда сейчас он был бы жив.

Гардинер все еще стоял у бара, и я улыбнулся ему в спину.

— Ты ведь не знаешь, что именно Трой убила его.

Его рука задрожала, стакан выскользнул, упал на ковер и покатился. Я подождал, пока он нальет себе другой.

— Ты все продумал и все предусмотрел. Джони был тюфяком. Два человека именно так мне и сказали. Да я и сам убедился в этом, когда некоторые пытались обращаться со мной, как с тютей. Конечно, он был слабым, безвольным, трусливым. Даже ублюдочный Эдди Пэкмен смог так сильно его напугать, что когда Джони вернулся, он хотел взять его голыми руками. Как же это увязывается с тем, что Джони воевал и вернулся домой со многими медалями, которые никогда бы не получил рохля и вахлак? Очевидно, он растратил все свое мужество там, его психика не выдержала огромного перенапряжения и надломилась. Несложно нагнать страх на человека, лишенного воли, особенно если женщина, которую он любит, вдруг оказывается гадиной.

Гардинер опять зыркнул на меня, и я убедился, что прав.

— Через пять лет я вернулся. Меня узнали и доложили тебе. Ты пытался уговорить Серво не мешкая убить меня. Серво тянул, он хотел посмотреть, что я намерен делать. Но ты не хотел ждать. Ты раздобыл винтовку, проследил за мной, когда я пошел в библиотеку, забрался на крышу и выстрелил, когда я курил на лестнице. Я должен был догадаться раньше. На крыше остались вмятины в керамзите от локтей и колен, и я искал человека невысокого роста, почти такого, как Эдди Пэкмен. Мне же следовало искать человека, который так мало смыслит в стрельбе, что не знает, как держать винтовку, и который промахнулся в такую большую мишень с такого детского расстояния.

Он оставался неподвижен, только чуть заметно подрагивали ноздри, и пристально глядел в черный провал ночи за окном. Я усмехнулся, видя, какой эффект производят на него мои слова. Его рука, держащая стакан, была белее мела.

— Потом ты пытался разделаться со мной у «Корабля». В тот день я заходил в парикмахерскую к Луцу-Туцу, который, наверное, подумал, что я собираюсь на свидание со своей девушкой… Верой Вест. Ты, должно быть, пришел сразу после меня, и он рассказал об этом. Старик был горазд поболтать. Я не проверял, следил ли кто за мной, поэтому было очень легко вести меня. А может быть, кто-то позвонил тебе из бара, не знаю.

Я замолчал и внимательно посмотрел на Гардинера. Раньше он стоял, как будто проглотил лом. Теперь он, казалось, расслабился, даже вертел стаканчик в руке. Я обругал про себя этого ублюдка. Я ничего не понимал. Я хотел увидеть, как его внутренности выворачиваются наизнанку от страха, как стекленеют от ужаса его глаза, как извивается и ползает на брюхе его гаденькая душонка. Но ничего этого не заметил. Он по-прежнему пристально вглядывался в ночь и даже, по-моему, улыбался.

— Ты думал, что в машине рядом со мной Вера, которая могла бы выдать тебя. И в ту ночь ты стрелял не в меня — именно ее ты хотел прикончить. Гардинер, лучше бы ты оставил пистолеты профессионалам. Это их работа. Ты занервничал и стал пороть горячку. Ты послал Эдди и Ленни в дом проститутки, чтобы выяснить, что я делал в «Корабле». Ты, наверное, думал, что через нее я поддерживаю контакт с Верой. Ты ошибся, приятель. Эта женщина не имела никакого отношения к нашим делам. Она просто показала мне, как может любить настоящая женщина, — после того как я врезал тем двум ублюдкам.

Он улыбался. Черт возьми, этот сукин сын улыбался! Улыбка была не так заметна на его лице, как в глубине глаз. Он стоял и смеялся надо мной, хотя его лицо застыло, как гипсовая маска. Я чуть не задохнулся от злости, но продолжал говорить, вопреки желанию выпустить из него кишки.

— Теперь Логан. Он вместе со мной копался в этой грязи. Я думаю, он тоже нашел ответы на все вопросы, но он был слишком пьян, чтобы сделать что-либо путное. Ты послал к нему своих людей из страховой компании и под каким-то предлогом присутствовал на встрече. Логан налился виски до самых ушей. Ты воспользовался его состоянием и нашел у него конверт с материалами на Джорджа Вильсона.

Я затянулся сигаретой и наблюдал за ним сквозь дым. Бутылка наполовину опустела. Он не отрываясь смотрел в окно.

— Ты украл их у него, надеясь, что, пьяный, он подумает, что где-то потерял их. Потом ты позвонил в полицию и, изменив голос, сообщил им про Джорджа Вильсона. Теперь Линдс имел основание задержать меня, а тебе было все равно, под каким именем меня повесят. Может быть, Логан немного протрезвел и услышал выпуск новостей. Он задумался. Может быть, он вспомнил твою свеженькую стрижку и связал ее с Луцем-Туцем. Но Логан хотел сенсации. Сенсации, подтвержденной доказательствами. Наверное, он позвонил тебе, и ты встретился с ним и Луцем.

Наконец я понял, почему он улыбается, когда вроде бы должен молиться. Я вспомнил, как он посмотрел на меня, когда открыл дверь. Он ожидал кого-то другого, и этот другой находился снаружи и глядел мне в спину через окно.

— Логан не погиб, Гардинер. Он может умереть, но может и выжить. Тогда он расскажет, ударил ли ты его прежде, чем направить машину в пропасть. Если он выживет, он обязательно расскажет, потому что, несмотря на все твои деньги, тебе не удастся добраться до него в больнице. Ты просто не доживешь до сегодняшнего утра.

Я умышленно шагнул в полосу света. Я уперся плечом в стену и не шевелился, мысленно отсчитывая секунды, которые необходимы, чтобы тщательно прицелиться, задержать дыхание и плавно нажать на спусковой крючок.

— Я звонил тебе, но твоя экономка сказала, что мистер Гардинер не принимает в такой поздний час. Но тебя просто не было дома. Ты отлучился, чтобы убить Логана, и вернулся вовремя, чтобы взять трубку. Мы с удовольствием расскажем это суду, если потребуется.

Я бросился на пол на миллионную долю секунды раньше, чем из черноты ночи вылетел маленький, желтый с красным кончиком, язычок пламени и стекло, звякнув, разлетелось на тысячу осколков. Револьвер в моей руке оглушительно кашлянул, и в комнате повисла гробовая тишина.

Теплая ласковая ночь попыталась изрыгнуть из себя в разбитое окно чужеродное тело — обезображенное ужасной дырой лицо Такера, на губах которого надувались и лопались кровавые пузыри. Секунду-другую он стоял, покачиваясь, а потом упал навзничь.

Хэвис Гардинер даже не пошевелился, словно окаменел. Но улыбка исчезла из его глаз, а рука, сжимавшая стакан, опять была белее мела.

Я улыбнулся, как будто ничего не случилось, как будто я был заколдован от смерти, как будто я сам был смертью.

Он не слышал, конечно, как я выругался про себя, не в состоянии вспомнить, где и когда я научился настолько хорошо владеть револьвером, что оказался способен попасть в человека, стреляя в падении практически наугад.

Я сразу заговорил и на этот раз почувствовал, что Гардинер дрожит как овечий хвост. Я сломил его волю. Его душа ползала в грязи. Я сунул револьвер в карман и продолжал говорить его спине.

— Серво, наверное, не соглашался с тобой, Гардинер. Серво, наверное, проклинал тот день, когда встретил тебя. Ты держал его на коротком поводке и заставлял его делать то, что он не хотел делать. Для вас было бы лучше, если бы ты вообще ничего не предпринимал. Я сильно сомневаюсь, что тогда вообще что-нибудь получилось бы из моей авантюры. Ты сильно перепугался, и тебе пришло в голову, что Харлан может нарушить ваш договор и нанести тебе удар в спину. Поэтому ты решил опередить ее. Ты выяснил, где она жила, и послал Эдди Пэкмена убить ее. Но Пэкмен не знал, что в комнате с Харлан живет ее подружка, и не удосужился посмотреть в лицо убитой им девушки. Харлан сразу поняла, что убийца приходил по ее душу, но не могла защитить себя. Она отчетливо осознавала, что даже те документы и сведения, которыми она располагала, не остановят вас, поэтому она отдала все Трой и скрылась. Слишком много виски и слишком сильный страх убили Харлан. Не в силах больше выдерживать постоянного напряжения, она покончила с собой. Она не представляла, что поставила Трой в затруднительное положение. Ленни, в конце концов, решил избавиться от нее. Поэтому Трой сбежала. Один из копов, которым ты платишь, нашел ее. Но они тоже допустили ошибку. Они не нашли у меня револьвер. Все думали, что я сопляк и молокосос, а настоящим сопляком оказался ты. Самым сопливым и самым последним.

Пока я говорил, он медленно подбирался к револьверу, спрятанному за бутылками. Теперь ему оставалось лишь протянуть за ним руку, и я спрашивал себя, когда же он решится.

Я выбросил окурок и достал другую сигарету. Я зажал ее в зубах, зажег спичку и стал прикуривать, специально сложив ладони лодочкой.

Губы Гардинера расползлись в зверином оскале, глаза вылезли из орбит. Его чувства, до сих пор тщательно скрываемые, вырвались наружу. Бешенство, ненависть, отчаяние исказили его лицо, превратив в дьявольскую маску.

Он схватил револьвер, развернулся и выстрелил быстрее, чем я ожидал. Пуля впилась в дверь около моей головы. Отдача выстрела качнула его. Он явно удивился, почему я не упал.

Он снова поднял револьвер, но я не дал ему второй попытки и выстрелил в живот немножко повыше пояса. В пиджаке, в том месте, где вошла пуля, появилась дырка.

— За Боба Минноу и миссис Минноу, — сказал я.

Я выстрелил еще раз, взяв теперь повыше.

— За Логана и Луца-Туца.

Его рот широко открылся. Он не мог вдохнуть. Револьвер выпал из его руки, пальцы побежали по животу и прикрыли две маленькие дырки. Медленно, словно стебель, склоняемый ветром, он упал на колени.

Я выстрелил ему в голову.

— За Джони Макбрайда.

Кто-то закричал. Я обернулся. В дверях стояла экономка, очень смешная в просторном хлопчатобумажном халате. Она повернулась и бросилась к телефону.

— Не трудитесь вызывать врача, — сказал я ей. — Вызовите полицию. Попросите капитана Линдса и скажите, что он может не искать своего приятеля Такера. Он тоже мертв. Скажите им, что это была самооборона. Ведь вы подтвердите, не правда ли?

Рассвет разбавил черноту ночи капелькой света. Дождь кончился, но улицы были еще сырые и блестели под туманом, который поднимался от теплой земли.

На вокзале никого не было. Со второго удара я вышиб дверь кассы и подошел к ящику, где Ник хранил полицейское объявление о розыске с моей фотографией. Оно еще лежало там. Но кроме этого я нашел много других, напечатанных несколько лет назад. Я закрыл дверь и вернулся к машине. Теперь я знал все.

Понтейл-Роуд. Белый дом на холме наполовину был укутан туманом. Семь шагов до веранды и ключ в цветочном горшке. В прихожей темно, но наверху горит свет. Четырнадцать ступенек на второй этаж и три двери. В середине ванная комната. «Мужская» спальня справа. Спальня, пахнущая пудрой и духами, налево.

Потрясающе красивая блондинка сидела на пуфике и читала газету. На лице у нее застыло жесткое, напряженное выражение, — такое было у нее в тот момент, когда мы впервые встретились.

Она воскликнула:

— Джони! — и задохнулась.

— Привет, Венди.

Она отбросила газету, подбежала ко мне, обвила руками мою шею и спрятала лицо у меня на груди. Ее волосы приятно пахли. Потом она подняла голову и смотрела на меня, словно видела в первый раз. Вот ее пальцы коснулись моих губ, глаз, ушей. Что было в ее глазах? Страх?

— Джони… что случилось?

Я не стал с ней церемониться: положил руки ей на грудь и с силой оттолкнул от себя, так что она отлетела на середину комнаты. Она осталась стоять, прижав ладони к щекам, не понимая, что происходит.

— Они мертвы, Венди: Cepвo, Пэкмен, Гардинер, Харлан, Трой!.. Черт, все мертвы. Все кончено.

Я думаю, она догадалась, зачем я пришел. Все ее тело страшно затряслось, но у нее не нашлось сил сдвинуться с места.

— Мне следовало сказать: «Привет, Вера», когда я вошел. Ведь так тебя зовут, не правда ли? Вера Вест.

У нее пересохли губы, и она облизнула их. Это не помогло. Они мгновенно высохли опять.

— Он ловкий парень, этот Ник. Все давным-давно знал. Он прекрасно знал, что я не Джони Макбрайд, и направил меня прямо к тебе, чтобы ты моими руками рассчиталась с Серво. Месть, как и у меня.

Я снял пиджак и бросил на спинку стула. Револьвер вывалился из кармана и стукнулся об пол. Я вытащил ремень из джинсов и помахал им в воздухе.

— Раздевайся, Вера.

Теперь я не сомневался, что было в ее глазах. Ужас. Они расширились от ужаса и не отрывались от ремня, медленно покачивающегося в моей руке.

— Раздевайся, — повторил я.

Она медленно опустила руки, затем уже спокойно и с вызовом, посмотрела мне в глаза. Пальцы побежали к верхней пуговице блузки и расстегнули ее, потом следующую, еще, еще одну. Вот и последняя. Она высвободила одну руку, потом другую, и блузка неслышно упала на ковер.

— Я раньше почему-то не задумывался над тем обстоятельством, что как-то уж чересчур быстро встретил тебя. На первый взгляд все выглядело так естественно. Далее, не многие бы добропорядочные граждане согласились, чтобы у них в доме скрывался человек, разыскиваемый за убийство. Ты же совсем не возражала.

Металлически свистнула «молния» на боку юбки. Она расстегнула пуговку на поясе, юбка упала к ее ногам. Вера вновь прямо посмотрела на меня, когда ногой отшвырнула ее в сторону. Высокая, загорелая. Стройные ноги. Крутые бедра. Плоский живот и гордо торчащие груди. Ее руки медленно потянулись к лифчику.

— Ты живешь на отшибе и стараешься даже близко не подходить к городу, в котором могла бы грести деньги лопатой. Тебе нравится работать в какой-то дрянной закусочной далеко на трассе. Ты прячешь свое лицо под толстым слоем грима. Всякий раз, когда я хотел посмотреть на тебя при ярком свете, ты под тем или иным предлогом избегала этого. Ты боялась города, потому что там кто-нибудь мог случайно узнать тебя. Ты забилась в укромное местечко и ждала, когда представится возможность отомстить Ленни. Появился я, и ты поняла, что не должна упустить свой шанс.

Лифчик застегивался на груди. Когда она сняла его, ее груди плавно заколыхались, словно ожили и радовались дарованной свободе, потом замерли, подчинившись напряжению, в котором находилось все тело, и гордо уставились на меня.

Мой рот тут же наполнился слюной, и говорить стало тяжело.

— Ты не могла собрать столько информации о моем приятеле Такере за один день. Наверняка вы с Ником потратили не одну неделю, чтобы раскопать весь материал, содержавшийся в твоем конверте. Тебе не надо было ничего делать, когда я попросил тебя об этой услуге, и ты весь день просидела в салоне красоты, чтобы убить время.

У тебя была припасена информация на каждого. Например, ты знала о Харлан и заставила меня узнать о ней объявлением в газете и телефонным звонком. Ты точно знала, куда направить меня за информацией. У тебя было достаточно времени, чтобы разобраться что к чему. Тебе не хватало лишь одного — сильной руки, чтобы повалить вражеского короля. Все, что мне от тебя надо, это знать: почему? Почему, Вера? Ты не умрешь, как они, но тебе будет больно, очень больно, и на всю жизнь у тебя останется память об этом. Почему, Вера? Ведь Джони был таким хорошим парнем.

Она не ответила мне. Она потянула трусики, они сползли с бедер и упали на пол. Она подняла их и небрежно отбросила в сторону. Теперь на ней не было ничего. Она оперлась руками на туалетный столик у нее за спиной.

Я смотрел на нее как иссушенный жаждой путник на мираж в пустыне. Я смотрел на нее, такую бесстыдно красивую, такую… Хватит. Ремень со свистом рассек воздух.

— А со своими волосами ты ловко придумала, Вера. Натуральная блондинка делает себя крашеной блондинкой, изменив цвет волос у самых корней. Вот уж парикмахер-то, наверное, намучился. Зато у тебя имелась стопроцентная гарантия, что всякий, кому ты покажешься знакомой, подумает, что ошибся. Неудивительно, что ты не хотела показываться при ярком свете без одежды.

Во рту у меня теперь пересохло, и появился отвратительный вкус.

— Ты долго ждала, Вера, и сильно изменилась по сравнению с фотографией, которую дал мне Логан. Но ты по-прежнему прекрасна. Джони, должно быть, страдал всякий раз, когда думал о тебе. Он тоже ждал, и его ожидание было для него сплошным адом. Но теперь и ты наконец пострадаешь, пострадаешь почти так, как страдал Джони.

Я замахнулся ремнем.

Ящик столика быстро открылся, и она наставила на меня револьвер. Маленький, но вполне достаточный, чтобы присоединить меня к Ленни и Такеру. Я опять оказался в ловушке.

Она указала револьвером на туалетный столик около меня и приказала:

— Открой верхний ящик.

Я совсем очумел и еле двигался. Вообще я был почти готов спровоцировать выстрел, а потом навалиться на нее, вырвать револьвер и выбить стволом зубы, и если бы не непонятная дрожь в ее голосе и странное выражение лица, я бы сделал это.

Я выдвинул верхний ящик и опять увидел себя. Много-много Джорджей Вильсонов. Как и у Ника.

— Посмотри на числа.

В каждой афишке имелась дата преступления, в котором я обвинялся. Те, что лежали в самом низу, оказались семилетней давности. Она молча смотрела на меня, пока я не закрыл ящик.

— Я знала о Джордже Вильсоне еще до того, как Джони Макбрайд покинул город. Ник получал их и расклеивал на вокзале. Теперь посмотри в следующем ящике.

Я механически повиновался. Я опять мерз. В моем мозгу крутились обрывки мыслей, событий, мелькали чьи-то лица. Прошлое опять стучалось в слепую память. Я достал конверт и вывалил его содержимое на столик. Я увидел купчую на дом на Понтейл-Роуд, выписанную на имя Джони Макбрайда, сертификат, свидетельствующий об увольнении из армии, и письмо из Министерства обороны.

— Прочитай письмо, — сказала она.

В письме приводился самый подробный послужной список Джони Макбрайда. Из него следовало, что он прошел подготовку в засекреченном разведцентре и забрасывался в тыл врага для выполнения специальных заданий. Однажды он пробрался в штаб германского командования и выкрал из сейфа документы, содержавшие списки немецких шпионов в расположении войск союзников.

Я был в отчаянии и чувствовал сильную физическую боль оттого, что не мог ничего вспомнить.

Ее голос явился холодным душем, остудившим мою кипящую, готовую взорваться голову.

— Джорджу Вильсону здорово повезло, когда он встретил человека, как две капли воды похожего на него. Когда ты потерял сознание, он поменялся с тобой одеждой и превратился в Джони Макбрайда. Я удивляюсь, почему он сразу не прикончил тебя. Может быть, он был тронут тем, что ты спас ему жизнь. Но рано или поздно он бы убил тебя, если бы не случилось так, что ты начисто потерял память. После этого ему стало даже выгодно держать тебя при себе, настолько выгодно, что он решил спасти тебя, когда ты свалился с моста. Если разобраться, то вряд ли можно считать этого человека другом.

Для меня это было уже слишком. Я заскрипел зубами.

— Если мое предположение верно, — добавила она. — Ты когда-нибудь задумывался, почему я позволила тебе полюбить меня? Давай снимай одежду.

Я тупо уставился на нее.

Она не шутила. Револьвер замер на уровне моего пупка.

Я разделся.

— У Джони Макбрайда был такой же шрам на животе.

Я посмотрел и провел по нему пальцем. Я часто спрашивал себя, откуда он у меня. Она знала, о чем я думал.

— В письме написано, что ты был ранен, — сказала она.

Опять в моем сознании закружились обрывки прошлого. Но на сей раз они мелькали, как кинофильм, прокрученный на повышенной скорости, и я не почувствовал того леденящего душу холода, как раньше. Я понял, что рано или поздно этот фильм пройдет у меня в мозгу с нормальной скоростью, а сейчас заставил себя не думать о прошлом. Я резко потер лицо руками.

Голос Веры долетал откуда-то издалека.

— Теперь я скажу тебе, почему я сделала это, Джони. Я никогда не была с ними. Гардинер приказал тебе проверить бухгалтерские книги, и я знала об этом. После ревизии, услышав о двухстах тысячах, я подумала, что ты украл деньги. Ты купил этот дом и отдал мне десять тысяч долларов для нас, но не сказал, откуда они у тебя. Только потом я узнала, что это все, что ты скопил за свою жизнь. Видишь ли, Боб Минноу подозревал, что в банке нечисто. Он попросил меня сообщить ему, если я что-нибудь замечу. Я поняла, что он имел в виду. Когда я подумала, что это ты украл деньги, чтобы финансировать операции Серво, я прямиком направилась к Ленни, чтобы узнать правду. В это время убили Минноу. Я решила, что это тоже ты. Но я любила тебя. Ленни схватил тебя и держал все время под охраной. Он предложил мне выбирать… или я остаюсь с ним, или он выдаст тебя Линдсу. Я не знала тогда, что им было выгоднее дать тебе убежать. Я осталась с ним, Джони. Я не жалею об этом, потому что сделала это ради тебя. Я оставалась с Ленни до тех пор, пока не поняла, что он сам выполняет чьи-то приказы. Я стала наводить справки. Скоро они пронюхали, чем я занимаюсь, и мне тоже пришлось бежать.

Револьвер выпал у нее из руки.

— Я ждала тебя, Джони. Ты правильно сказал, это было долгое ожидание, но я верила, что ты вернешься.

В ее лице теперь не оставалось никакой суровости, только красота. И любовь. Пламенная страсть. Бешеная.

Мы стояли в спальне, абсолютно голые, и дрожали от возбуждения.

Она улыбнулась мне и сказала:

— Джони, посмотри, что в этом конверте.

Моя рука протянулась к нему, и я вытряхнул из него все содержимое. Листочки бумаги прикрыли два револьвера на полу. Один был побольше, чем другие. Я видел, что на нем написано, даже не поднимая его. Это было свидетельство о браке, выписанное Джони Макбрайду и Вере Вест. Брак был зарегистрирован за неделю до того, как был убит Роберт Минноу.

— Тогда я и узнала о шраме, — сказала она. В ее глазах резвились бесенята. А у меня болело все тело и гудела голова. Я устал, я смертельно устал.

Но это была усталость путника, вернувшегося домой после долгого отсутствия.

Мы вместе посмотрели на кровать. Ее рука потянулась к выключателю.

Я задержал ее. Рука была мягкая и нежная. Прекрасная. Моя.

— Не надо выключать свет.

Виктор Каннинг

Письма Скорпиона

роман

Пролог

Июнь 1964 г.

Антонио Барди прошел из спальни в небольшой кабинет, из окон которого открывался вид на Средиземное море и мыс, с возвышающимся на нем маяком и зданиями службы береговой охраны. Письменный стол с крышкой, обтянутой бледно-золотистой кожей, кресло с такой же обивкой, сейф в стене позади стола, сбоку от двери картина — очень хороший натюрморт Босшерта: ирисы, тюльпаны, розы, — это было все, что составляло привычное убранство кабинета.

Барди нажал вделанную в стол кнопку звонка, повернулся, открыл сейф и вынул потертый пузатый портфель. Вошел Лодель — высокий, темноволосый мужчина лет сорока, с бесстрастным, словно замороженным, землистого цвета лицом.

Он поставил на стол серебряный поднос с хрустальным графином, сифоном и стаканом. Не вымолвив ни слова, налил в стакан виски и чуть-чуть плеснул туда содовой из сифона.

Барди вынул из портфеля несколько папок и, не поднимая головы, сказал:

— Когда Мария закончит, вы отвалите на весь вечер. И прихватите Джана.

Он говорил по-английски с едва заметным акцентом, доставая слова как будто глубоко из груди — они гулко отдавались в воздухе.

Лодель кивнул и, бросив мимолетный взгляд на папки на столе, посмотрел в большое лицо хозяина.

— Пришли ко мне Марию, — сказал Барди и, не дожидаясь, когда Лодель уйдет, взял верхнее досье, помеченное на обложке красным карандашом. В папке хранились газетные вырезки и с десяток листов белой форматной бумаги. На первом, словно заглавие, стояло имя: «Роналд П. Дин». Барди не спеша перелистал досье. Один из последних листов делился на колонки, куда были вписаны даты, а напротив — суммы в фунтах. Барди внимательно просмотрел цифры. Его большое лицо при этом сохраняло бесстрастное выражение: голубые, цвета льда, глаза оставались по-прежнему холодными.

В дверь легонько постучали. Вошла женщина в зеленом шелковом платье, с карандашом и блокнотом в руках. Привлекательная, лет тридцати, с длинными, зачесанными на уши волосами.

Барди улыбнулся ей.

— Надо написать несколько писем, Мария. Совсем коротеньких. А потом можешь быть свободна.

Женщина кивнула. От предзакатного солнца за окном на море лежал пурпурно-голубой ковер, надвигавшиеся с востока сумерки оставляли на нем лилово-серые разводы.

— Первое письмо, — продолжал Барди, — предназначается профессору Роналду П. Дину, доктору наук, члену Королевского общества содействия развитию естествознания. Он живет в усадьбе Лауэр Лодж, что в Годстоу, Великобритания.

Барди поднялся, заходил вокруг стола и, потягивая виски, начал диктовать:

«Мой дорогой Дин!

В этом году я немного припозднился с посланием к Вам, но, поверьте, совсем не потому, что забыл о Вас. Просто последние месяцы я был очень занят.

Впрочем, время от времени до меня доходили новости о Вас. Прочел я и Ваш обзор собранных на Мадагаскаре растений, который появился в последнем номере «Вестника Королевского общества садоводов». Чрезвычайно интересно.

Вынужден несколько разочаровать Вас: в этом году Вам придется увеличить выплату мне на 25 процентов. Не стану объяснять, почему. Новую сумму перечислите как обычно на счет «Скорпион Холдингз» в конце этого месяца.

С наилучшими пожеланиями. Искренне Ваш».

Покончив с первым письмом, Барди, остановившись позади Марии, протянул руку к дальнему краю стола и взял следующую папку. Открыл ее и не спеша перелистал.

— Второе письмо будет к Александеру Сайнату, — сказал он, — на адрес: «Лотон-Хауз», Керзон-стрит, Лондон. Он попал ко мне в сеть задолго до тебя, Мария, — помолчав, добавил Барди. — Ему хотелось заполучить свой первый миллион уж слишком быстро.

Отклика Барди не ждал, да Мария и не собиралась ничего отвечать. Он диктовал письмо за письмом, по мере надобности сверяясь с содержимым досье. А однажды, не прерывая работы и стоя позади Марии, опустил руку на ее шею и легонько обхватил ее смуглыми пальцами, рассеянно приласкал. На миг губы женщины тронуло подобие улыбки, но она тут же исчезла, стерлась с лица — как все воспоминания о днях, когда-то проведенных с Барди.

Напоследок он сказал:

— Письма вместе с конвертами оставь у себя. Я ими займусь позже. Желаю тебе приятного вечера. И не позволяй Джану напиваться. Его, по-моему, что-то гложет.

Мария остановилась на полпути к двери и вдруг с нежностью произнесла:

— Он еще так молод. Жизнь для него — настоящий фейерверк, а искры сыплются ему прямо в волосы. Разве сам ты не был таким?

Барди в задумчивости пригубил виски и спросил, не сводя с Марии глаз:

— Ты не преувеличиваешь?

— Ничуть. Я не могу его остановить. Да и не стоит. Он это перерастет.

— Однако пока научи его осторожности, иначе как бы шутихи не начали взрываться у него в руках. Есть предел, за которым начнет ревновать даже Лодель.

Мария пожала плечами и вышла.

Час спустя, сидя в гостиной за свежей «Дейли Телеграф», Барди услышал, как уехала машина с прислугой. Один из мужчин в ней пел, и Антонио догадывался — это не Лодель. Он поднялся и прошел в комнату Марии. Письма она уже перепечатала и аккуратно сложила на конторку. Надев лежавшие на пишущей машинке тонкие хлопчатобумажные перчатки, Барди сел, внимательно перечитал все письма и подписал их одним словом: «Скорпион».

Окна столовой выходили в крошечный сад, ютившийся за чугунной оградой с низким кирпичным основанием. Прутья ее кое-где были поломаны. По другую сторону ограды шла улица, заставленная по обеим сторонам автомобилями, а дальше начинался асфальтированный теннисный корт, на скамейке которого в это раннее летнее утро переобувались двое молодых людей.

Миссис Луиджи Феттони взяла с дивана сумочку и сказала:

— Ну, я ухожу. Надеюсь, несколько дней ты и без меня обойдешься.

— Конечно, — ответил сидевший на диване пожилой мужчина и пошевелил ногами, которые только что, сняв шлепанцы, он положил на стул. Мужчина с помощью большого увеличительного стекла читал «Дейли Мейл».

— Что «конечно»? — переспросила жена.

— Конечно обойдусь, душечка, — пояснил он, не поднимая глаз. — Спасибо. — Мужчина говорил с иронией, но без раздражения.

Миссис Феттони взглянула на него так, словно собиралась высказать что-то в ответ. Но передумала. Вместо этого она подошла к зеркалу на стене и поправила шляпку легкими толчками пальцев — так лесной голубь клювом подправляет гнездо, которое после этого все равно остается неопрятным.

— Ну тогда пока, — сказала миссис Феттони, направляясь от зеркала к двери.

— Чао, — ответил муж, помолчал и с едва заметной улыбкой добавил по-итальянски: — дорогая.

Жена потопталась у двери, словно еще могла передумать и остаться. Луиджи, заметив ее колебания, поднял на нее глаза и вдруг решительно заявил:

— Поезжай. Если надо, я и шестьсот человек сумею накормить роскошным обедом. А здесь что? Я да кошка! Так чего ты суетишься?

— Тогда ладно. Я ухожу. Пока… — С последним звуком последнего слова она и вышла. Луиджи услышал, как хлопнула входная дверь, а немного погодя заскрипели ворота.

Феттони был почти лысый, с лицом аскета и глубокими бороздами по обеим сторонам подбородка, которые обычно очень мешали ему бриться. Вот и сегодня к началу правой борозды был приклеен кусочек покрасневшей ваты. На Луиджи была дешевая коричневая спортивная куртка, выцветшая голубая рубашка без воротника и мятые черные штаны. На шее повязан черный шелковый шарф, а на ногах надеты цветастые носки, один из которых наизнанку.

Через полчаса Феттони покончил с газетой, отложил на диван и ее, и увеличительное стекло и посмотрел на свои ноги. Покачал головой, усмехнулся и надел носок правильно. Вытащил из-под стола башмаки. Они были черные, шнурки сначала вдевались в дырочки, а потом цеплялись за металлические крючки. «Году в восемнадцатом такие в каждой лавке продавались, а теперь их только в музее найдешь», — подумал Луиджи и занялся поисками шляпы. Она, довольно поношенная, из коричневого велюра, оказалась на подоконнике, под складками тюлевой занавески. Потом Феттони взял со шкафа большой конверт, пришедший с утренней почтой, вскрыл его и вытряхнул четыре конверта поменьше, которые составляли все его содержимое. Из маленького горшочка за зеркалом Луиджи вынул книжечку марок, оторвал четыре трехпенсовые и аккуратно наклеил на конверты. Последний, — а надписаны все письма были на машинке, — предназначался профессору Роналду П. Дину, доктору наук, члену Королевского общества содействия развитию естествознания, жившему в усадьбе «Лауэр Лодж» в Годстоу. На конверте стояла пометка: «Лично, в собственные руки».

Положив письма в карман, Феттони поджег большой конверт от спички и, когда пламя разгорелось, бросил в камин.

Потом Луиджи взял шляпу, вышел на Фентиман-роуд, остановился, посмотрел, как двое молодых людей играют в теннис в Воксхолл-парке, и не торопясь двинулся к Саут-Ламберт-роуд, что лежала всего в нескольких шагах. Повернув за угол, он вынул из-за уха сигарету и закурил. Попыхивая ей, прошел к набережной Альберта, решая про себя, по какому мосту перейти Темзу — по Воксхолл или Ламберт. Наконец решил воспользоваться последним, а там сесть на автобус. Неважно, где именно отправлять письма, лишь бы подальше от собственного дома. Таковы были указания, и Луиджи уже много лет выполнял их неукоснительно.

Он шел, наслаждаясь солнечным утром, не обращая внимания на шум машин на набережной, и смотрел себе под ноги.

Пройдя от дома около мили, он добрался до автобусного кольца у моста Ламберт. На переходе, собираясь пересечь набережную и подойти к реке, посмотрел налево, направо и уже ступил было на дорогу, как вдруг его внимание привлекли вспорхнувшие над рекой голуби. В груди приятно екнуло, Феттони вспомнил о голубятне на заднем дворе дома в Брайтоне, которой владел много лет назад, вспомнил живо и ясно. Потом шагнул на мостовую, отвел взгляд от птиц. И только тут заметил неудержимо надвигавшийся на него красный лондонский автобус, огромный, изогнутый, похожий на рельсу, бампер. Однако было уже слишком поздно…

Феттони умер, не приходя в сознание, от многочисленных переломов черепа в больнице Св. Томаса. Документов при нем не обнаружили. Никто его не знал. Вообще, если кого-либо задавит в Лондоне в миле от собственной квартиры, можно считать, что он погиб в чужой стране. Во всяком случае, родственников известят о смерти не раньше, чем через несколько дней.

При себе у Феттони оказались только полупустая пачка сигарет, коробка спичек, два фунта ассигнациями, три шиллинга и семь с половиной пенсов мелочи, грязный носовой платок без метки прачечной, дешевый перочинный нож, небольшая, в плексигласовой обложке, засаленная карточка с напечатанным словом «Бьянери» и цифрой 6, написанной под ним авторучкой, да четыре неотправленных письма. Как потом выяснила полиция, никакого Бьянери в лондонском телефонном справочнике не значилось. Таким образом, у полицейских оказалась всего одна зацепка — письма. На одном из двух, предназначенных лондонцам, стоял адрес человека, к которому с докладами частенько наведывался начальник районного полицейского управления.

Так погиб Луиджи Феттони, пока его жена ездила к сестре в Рединг; погиб, потому что его отвлекла пестрая стайка лондонских голубей и вызвала в нем воспоминания, сыгравшие такую злую шутку.

Глава 1

Джордж Константайн прошел по садовой дорожке с клюшкой для гольфа в одной руке и холщовым мешком с шарами в другой. Кто-то оставил все это в раздевалке.

Краешек солнца уже скрывался за тополями, которые окружали сад: с дороги на Оксфорд смутно доносился шум движущихся автомобилей.

Джордж Константайн был тридцатилетним крупным мужчиной (телосложением он подошел бы на роль футбольного защитника), с песочного цвета волосами, загорелым квадратным лицом и почти задиристым взглядом. Как раз в тот момент, когда он подходил к воротам сада, около них остановилась полицейская машина. Она была надраена до ослепительного блеска, и потому особенно бросалось в глаза, что фуражку водитель сдвинул на затылок, явно не в соответствии с уставом. Но жарким июньским вечером это было вполне извинительно.

Из двери, дальней к Константайну, выбрался полицейский офицер и приблизился к воротам.

— Извините, вы не профессор Дин? — спросил он. Джордж покачал головой:

— Нет, мне до него лет двадцати с гаком недостает. Да и первоклассных мозгов. Дин в доме.

Офицер, стараясь не выглядеть чересчур изумленным, прошел мимо Джорджа в дом. А Константайн обратился к водителю:

— Что же натворил наш старикан? Прикарманил казенное серебро?

— Не могу знать, сэр, — сухо ответил тот.

— Они что, вам не доверяют?

Водитель бросил надменный взгляд — такой хорошо сочетается с полицейским мундиром и патрульной машиной, а Джордж, улыбаясь своей шутке, прошел в сад. На дороге показалась темноволосая велосипедистка, ее летнее платье развевалось на ветру. Джордж оглядел ее, подумал: «Да, девочки на велосипедах и в летних платьях. Ну что ж, вернуться в Англию — это совсем неплохо». Потом он взглянул на патрульный автомобиль и обнаружил, что водитель тоже разглядывает велосипедистку. Джордж покачал ему головой и вошел в сад.

Между рядами яблонь нашлась ровная дорожка, и Джордж попробовал погонять по ней мячи. Оставшись недовольным результатом, он закурил, прилег под дерево и решил, что день сегодня выдался замечательный. Вспомнил, как в детстве объедался недозрелыми яблоками из этого сада, поразмыслил о крупной жирной форели, которая притаилась в реке под мостом. Замечательно! Все просто замечательно! Так всегда бывало в первые две недели его возвращения.

В тот день Джордж увиделся с профессором только за ужином. Миссис Дин не было, мужчины трапезничали вдвоем, и Константайну все время казалось, что с профессором что-то случилось: тот был заметно веселее обычного.

Ему было за шестьдесят, он почти облысел — тощий застенчивый старикан из тех, кто как будто ни разу в жизни голоса не повысил. Если бы не жена, он давно бы зачах в какой-нибудь заводи. Джордж любил их обоих. После гибели отца они заботились о нем, относились как к сыну. «Жаль, — подумал он, — что я их так редко вижу».

Когда горничная убрала приборы, профессор вынул из буфета графин с портвейном. После первого же глотка Джордж в изумлении поднял брови. Это был «Уорре» урожая 1927 года, во всей Англии его оставалось не больше полдюжины бутылок.

— Что празднуем? — спросил с недоумением Константайн.

Профессор снял очки и протер стекла концом скатерти. Вернув их на место и негромко крякнув, ответил:

— Надеюсь, я прав. Весь день думаю только об этом. Но, увы, ничего не могу рассказать Люси.

Джордж, давно знакомый с привычкой профессора сначала говорить вслух с самим собой, а уж потом объяснять свои мысли собеседнику, сказал:

— Мне все ясно как Божий день, сэр.

— Как это похоже на тебя, Джордж, — улыбнулся профессор. — Стремишься к самой сути, да поскорее. Впрочем, ничего плохого в этом нет. Видишь ли, Джордж… Моей душе только что дали передышку. После долгих лет мрачной тюрьмы.

— Как интересно! И за что же она туда угодила? Профессор наполнил рюмку, держа графин за горлышко тонкой и хрупкой, словно фарфоровой, рукой.

— За что? — он усмехнулся. — За наивность, романтическую наивность и неопытность.

Джордж молчал, поигрывая рюмкой. Профессор вздохнул, достал из кармана конверт и протянул его Константайну со словами:

— Прочти. Из всех моих друзей ты единственный, с кем я могу поделиться. К тому же ты, возможно, в состоянии избавить меня от беспокойства полностью.

Константайн вытащил из конверта письмо, прочел его и спросил:

— В чем тут дело? Зачем вам ежегодно приплачивать какому-то Скорпиону?

— Теперь уже незачем. В том-то и штука. А раньше приходилось, и продолжалось это так долго, что даже вспоминать неприятно. Видишь ли, Джордж, меня долгие годы шантажировали.

— Шантажировали? Вас?! — От изумления Джордж помимо воли повысил голос.

— Не кричи, голубчик, — осадил его профессор, — горничная, возможно, стоит у самой двери.

— Я просто ушам своим не верю. Чем, черт возьми, вас можно шантажировать? Неужели полиция приезжала к вам сегодня в связи с этим?

— Да. Офицер привез мне письмо, которое ты держишь в руках. Его нашли у человека, попавшего в Лондоне под автобус. Офицер сказал, что это случилось два дня назад. Несчастный умер, не приходя в сознание, в больнице Святого Томаса. В полиции хотят опознать его, а потому посчитали, что, если я расскажу им о содержании письма, это поможет делу. А я сразу узнал и конверт, и шрифт, посему догадался, что там внутри.

— И как вы отделались от полиции?

— Пришлось, увы, солгать. Я заявил, что это анонимка без обратного адреса о статье, которую я напечатал в одном из журналов.

— Но неужели офицер не захотел заглянуть в письмо сам?

— Захотел, однако я сказал, что это личное письмо и опознанию не поможет. А настаивать он был не вправе.

— О погибшем он что-нибудь говорил? — спросил Джордж, вставая и подходя к окну.

— Сказал, что тому было за шестьдесят. У него нашли еще три письма, но полицейский утаил, кому они адресованы. Заметил лишь, что у бедняги обнаружили только одну в полном смысле слова личную вещь — нечто вроде визитки с напечатанным на ней словом «Бьянери» и подписанной внизу чернилами шестеркой.

— Это вам о чем-нибудь говорит?

— Нет. Но главное в другом. И хватит обстреливать меня вопросами, Джордж, ты мешаешь мне добраться до сути. Этот человек шантажировал меня. А теперь я свободен. Ты даже не представляешь, как мне хорошо!

— А вы даже не представляете, как бы мне хотелось добраться до вымогателя раньше автобуса. Эта скотина отделалась, по-моему, слишком легко.

— Джордж, сядь. И будь добр, послушай меня. Я расскажу тебе все, а потом попрошу кое-что для меня сделать.

Джордж послушно опустился на стул и сказал:

— Хорошо, сэр. Начинайте. А я постараюсь держать себя в руках.

— Когда я был совсем молодым — только что закончил университет, — заговорил профессор, — я приболел и поехал отдохнуть в Брайтон к незамужней тетке. Там я сошелся с официанткой из ресторана «У Морелли». Звали ее Джейн Барнз. То был мой первый любовный роман, и я, как говорится, потерял голову. Джейн забеременела, я вызвался жениться на ней. Но она была очень рассудительна и сказала, что наш брак обречен. Тогда мой отец заплатил ей некоторую сумму, и она вышла замуж за земляка-автомеханика, который согласился усыновить ее будущего ребенка. О том, кто его настоящий отец, знали только Джейн, ее муж и я — не считая, конечно, моих отца и тетки. Через несколько лет я женился на Люси. Ты знаешь, какая это славная женщина. Я ничего ей не рассказал. Может быть, и напрасно. А в тридцать девятом, через два года после нашей свадьбы, я получил от Скорпиона первое письмо. Он требовал двести фунтов или грозился сообщить о моих грехах Люси, да еще обещал пустить о них слух по всему Оксфорду.

— И вы ему заплатили?

— Да, наверное, по слабости душевной. Ведь письмо пришло вскоре после того, как у Люси случился выкидыш — ты о нем, конечно, знаешь. И детей у нас больше быть не могло. Я не решился огорчать ее тогда… и пошло, и пошло, год за годом. Последние пять лет я выкладывал Скорпиону по четыреста фунтов.

— Четыреста?! Как вам это удавалось, черт побери?

— Да вот удавалось. И это самое неприятное. То есть я хочу сказать, сколько подарков можно было сделать Люси, будь у меня те деньги. И все же я как-то выкручивался. То статья новая выручала, то книга. Этот Скорпион — не дурак. Он никогда не назначал непосильную плату. А в этом письме увеличивал ее потому, что я получил небольшое наследство от тетки.

— Значит, этот мерзавец был прекрасно осведомлен о ваших делах, верно? Впрочем, теперь все уже в прошлом.

— Кроме одной мелочи, Джордж. И тут мне понадобится твоя помощь. Видишь ли, Скорпион завладел несколькими моими письмами к Джейн Барнз. И чтобы снять с души последний камень, я хотел бы вернуть их себе. Ведь погибшего рано или поздно опознают, выяснят, где он жил, вот мне и подумалось… Впрочем, не многого ли я у тебя прошу?

— Пустяки. Ваше желание я исполню. Слово даю.

— Не сомневаюсь, Джордж. Только обойдись, пожалуйста, без лишнего шума.

— Постараюсь. Однако скажите: этот Скорпион… не догадываетесь ли вы, кто он?

— Понятия не имею.

— А Джейн Барнз? Как ему удалось добраться до ее писем?

— Это было непонятно с самого начала. Она считала, что уничтожила их все. Но некоторые, видимо, выкрали.

— А ее супруг?

— Он погиб на войне. Она вышла замуж второй раз и теперь живет в Канаде.

— Как вы рассчитывались со Скорпионом?

— Переводил деньги в Сити-банк на счет компании «Скорпион Холдингз».

— И вы ни разу не попытались узнать, что это за компания?

— Нет, однажды я написал в банк, попросил сообщить сведения о ней, но в ответ получил вежливое письмо, в котором говорилось, что никакие данные о вкладчиках банк разглашать не вправе.

— Неужели нельзя было натравить на них полицию? Уж она-то развязала бы банкирам языки.

— Тому, кого шантажируют, Джордж, обычно меньше всего хочется обращаться в полицию, а потом выступать на суде как мистер Икс. При таком обороте дела разве мне удалось бы сохранить все в тайне от Люси? Но теперь, когда Скорпион погиб, меня заботят только мои письма.

Джордж встал, снова подошел к окну, распахнул его. В комнату ворвалась поздняя песнь дрозда, сидевшего в ветвях тополя. Джордж знал профессора только как человека пожилого, поэтому сейчас ему трудно было представить его молодым, влюбленным в официантку из Брайтона. Дин, верно, читал ей наизусть Шелли и Китса, но стихи оказывались неуместны, когда он сидел вплотную к ней где-нибудь на скамейке в укромном уголке парка, а вдали сияла огнями ночная пристань. Но если это вообразить было трудно, то остальное — отнюдь нет. Год за годом доил старика проклятый Скорпион… даже тогда, черт возьми, когда здесь, в этом доме, жил он, Джордж, и Дин с женой растили его. А Люси оставалась без подарков, которые старику так хотелось ей преподнести…

За спиной Константайна послышался голос профессора:

— Давай допьем портвейн, Джордж. Иначе он выдохнется. По тому, как ты поднял плечи, я о твоих чувствах догадываюсь. Забудь о них, и продолжим праздник.

На другое утро Джордж встал рано и вернулся в город на своем «мини-купере». Он снимал квартиру на Монпелье-стрит, неподалеку от универмага «Харродз», под самой крышей большого дома, и оставлял ее за собой даже уезжая за границу. Иногда он подумывал о том, чтобы на время отлучек сдавать ее, но тогда, возвращаясь, ему нужно было бы приводить ее в порядок, а это совершенно не входило в планы Джорджа. Квартира состояла из огромной гостиной с окнами на площадь, небольшой спальни, маленькой кухни и ванной, где поворачиваться можно было только пригнувшись.

Бросив чемодан в спальню, Джордж позвонил знакомому хирургу с Харли-стрит. Тот ответил, что рад слышать голос друга, что считал, будто Джордж все еще за границей, но раз он вернулся, надо бы встретиться за партией в гольф, и вообще, чем он может помочь Джорджу? Константайн признался, что хотел бы получить рекомендацию к кому-нибудь из работающих в больнице Св. Томаса, чтобы сегодня же утром можно было зайти туда и навести справки о человеке, умершем там несколько дней назад.

Приятель перезвонил Джорджу через четверть часа и сообщил, что один из его друзей работает секретарем в больнице Св. Томаса и с удовольствием примет Константайна.

Было без пяти одиннадцать, когда Джордж с моста Ламберт съехал по ошибке на одностороннюю улицу, откуда его немедленно изгнали. «Уедешь из Лондона всего на четыре месяца, — подумал он, — вернешься, а тут уже все не так». В конце концов он выбрался-таки на Ламберт-Пэлис-роуд.

У больницы рядком стояли автомобили. Когда Джордж проезжал мимо них, впереди показалась машина. Константайн приметил свободное местечко и притормозил, решив въехать на него задним ходом. Но голубой «эм-джи-эй» просигналил и передком въехал на место, которое Константайн мысленно уже присвоил. Словом, Джорджа, как говорится, обставили. И очень ловко.

Оскорбленный, Константайн подъехал вплотную к «эм-джи-эй» и вышел из своего «мини». За рулем «эм-джи-эй» сидела девица. Лица ее не было видно — она склонилась переменить туфли.

— И сейчас вы, наверно, хвалите себя за остроумие, — сердито сказал ей Джордж.

Девушка взглянула на него. У нее были светлые волосы, красивые губы, расплывшиеся в тот миг в довольную улыбку.

— Да, — ответила она, — вы угадали.

— Понятно. Вы, верно, из тех феминисток, которые добиваются для женщин особых прав.

— Возможно. А вы всегда такой грубый с незнакомками?

— Только когда сержусь на них. Ведь я подъехал к этому месту раньше вас.

Девушка повернулась, спустила ноги из машины на тротуар — юбка при этом сильно поднялась, — и Джордж, несмотря на обиду, оценил ее бедра по достоинству.

— В наши дни, если играть по правилам, останешься в дураках, — с улыбкой подвела она итог разговору, встала и поправила юбку.

— Ну знаете… — начал Джордж.

— Не стоит, — остановила его девушка. — Я подобное слышала уже, наверно, не раз. Что с вами, мужчинами, стало? Вы начинаете кипятиться лишь потому, что женщины водят машины лучше и передком могут заехать туда, куда вы с трудом залезаете задним ходом на автомобиле, меньшем по размеру. Но я могу извиниться, если вам от этого станет легче.

Джордж, которому случалось выслушивать и более искренние раскаяния, буркнул:

— Так-то лучше.

А девушка пошла прочь, бросив на ходу:

— Впереди машина выезжает. Поторопитесь, иначе и следующее место занять не успеете.

Она отвернулась от Джорджа и направилась к главному входу больницы. Джордж посмотрел ей вслед с интересом, какой на его месте проявил бы всякий мужчина. Ему нравилось, как ее светлые волосы свободно падают на плечи, как легко колеблется ее тело под голубым полотняным костюмом, как элегантно движутся ее ноги, а каблучки туфель отстукивают дробь о мостовую. Ей было года двадцать три, и она хорошо понимала, что за ее внешность ей всегда простятся проделки вроде недавней, и сейчас явно догадывалась: Джордж все еще не сводит с нее глаз.

Поведи он себя по-другому, эта встреча могла бы закончиться ужином в ресторане, что было бы весьма кстати: вернувшись в Лондон, Константайн обнаружил, что почти все его знакомые девушки уже помолвлены или вышли замуж.

Наконец Джордж взглянул на то место, о котором говорила хозяйка «эм-джи-эй», и увидел, что оно уже и в самом деле занято.

Четверть часа спустя он сидел в кабинете секретаря больницы и объяснял ему причину своего визита. Секретарь постарался помочь Джорджу насколько смог. Долго разговаривал по телефону, что-то записывая, а потом придвинул листок к Константайну.

— Можно взглянуть на покойника? — спросил тот. Секретарь покачал головой:

— Увы, только по официальному разрешению. Погибшего уже перевезли в морг. Но вскрытие еще не закончено. Впрочем, разрешение вы можете без особого труда получить в полиции или у вдовы.

— У вдовы? Значит, его уже опознали?

— Да, прошлой ночью. Это сделала жена. Ее имя и адрес я вам записал.

— Ну тогда и на труп смотреть незачем. Большое вам спасибо.

Джордж вернулся к машине, по пути заметив, что «эм-джи-эй» уже уехала. Он сел в свой «мини» и прочел полученную от секретаря записку. В ней упоминалось шесть имен и пять адресов:

Профессор Роналд П. Дин, Лауэр-Лодж, Годстоу, Оксон.

Сэр Александер Сайнат, Лотон-Хауз, Керзон-стрит, Лондон. Пэр Англии Джон Хоуп Берни, Куинз-гейт 1047-6, Лондон. Мисс Надя Темпл, Кэтуэлл-Мэнор, Горсмонден, Кент. Покойный: Луиджи Феттони. Вдова: Миссис Л. Феттони, Вилла Рикс, Фентиман-роуд, Лондон.

Две фамилии в списке были Константайну известны. Впрочем, их знает большинство англичан. Это Берни и Темпл. Имя Сайнат Джордж тоже где-то слышал, но пока ничего вспомнить о сэре Александере не мог. Впрочем, кое-что и так вырисовывалось: если все эти люди получали от Скорпиона письма — значит, дело у вымогателя нешуточное.

Джордж выудил из перчаточного ящика атлас Большого Лондона и разыскал Фентиман-роуд. Это оказалось совсем недалеко, вверх по течению Темзы, за мостом Воксхолл.

По набережной Джордж миновал его, а затем повернул на Саут-Ламберт-роуд. Добравшись до Фентиман-роуд, он проехал по ней метров двести и пристроил машину у тротуара. Он еще четко не представлял себе, как будет действовать дальше. Наконец решил так: самое лучшее — сориентироваться на месте.

Выходец из Вест-Индии в фуражке и штанах, какие обычно носят автобусные кондукторы, мыл «Форд Англия» на другой стороне улицы, а негритянка в переднике и лиловом платке, прислонясь к калитке, курила и смотрела на него. Оба казались счастливыми и беззаботными — они, видимо, считали, что обосновались на Земле Обетованной прочно. Толстый карапуз — голый, если не считать желтых резиновых трусиков, — ковырялся вилкой в грядке, явно собираясь выкорчевать розовый куст.

Джордж подошел к мужчине, закурил и спросил:

— Вы не знаете, как найти виллу Рикс?

Владелец «Форда» выпрямился. По его голым рукам бежала вода.

— Это длинная улица, мистер, — сказал он. — Здесь дома больше с номерами, а не с названиями.

— А кого вы ищете? — поинтересовалась негритянка.

— Феттони, — ответил Джордж. — Миссис Луиджи Феттони.

Женщина кивнула:

— Это домов через десять, на нашей стороне. Там ограда сломана. Сразу найдете.

Джордж пошел по улице. Разыскать виллу Рикс и впрямь труда не составило. Запыленные, низко подстриженные кусты лавра чахли за поломанной оградой с кирпичным основанием. Джордж поднялся к парадному крыльцу и дернул ручку звонка. Та легко отошла от стены вместе с окантовкой и повисла на проволоке. Где-то в глубине дома дважды недовольно звякнуло. Константайн засунул проволоку обратно в щель. Рядом с боковым крыльцом, к которому вел черный ход, стояли два мусорных ведра. Крышкой одному служил кусок фанеры.

Дверь открылась, и в проеме показалась залитая солнечным светом миссис Феттони, в комбинезоне и платке, из-под которого, словно набивка чучела, торчали волосы. Маленькие темные глазки посмотрели на Джорджа без любопытства.

— Вам чего? — спросила женщина.

— Вы миссис Феттони?

— Да. — Она нагнулась и подняла с пола свернутый номер «Дейли Мейл», недавно опущенный почтальоном в щель на двери. Взглянула на заголовок и сунула газету под мышку.

— Ваш муж дома?

— Нет. И уже никогда не вернется. На ее лице не дрогнул ни один мускул.

— Простите… не понял.

— Несколько дней назад он попал под автобус. Его задавило. Насмерть.

— Насмерть? — Изумление, вложенное Джорджем в свой возглас, польстило женщине. Глаза ее слегка оживились. Она ощутила себя в главной роли. И продолжила:

— Ужас, конечно. Впрочем, от него такое вполне можно было ожидать. Вечно он бродил, загнув башку неизвестно куда. Прошлой ночью мне было очень плохо. Но теперь прошло. Сегодня под вечер опять уеду к сестре. Одной мне здесь, знаете ли, не по себе. Хватит с меня прошлой ночи. А вы не из страховой компании?

— Нет. Мне хотелось поговорить с вашим мужем о письме, которое он послал моему другу в Оксфордшир. Может быть, вы что-нибудь об этом знаете?

— Нет. Да и сам Луиджи вам бы не помог.

— Почему же?

— Потому что он те письма не писал. Он просто пересылал их. И подзарабатывал на этом. Впрочем, гроши. И вообще мне это занятие не нравилось.

В голове Джорджа сразу возник образ профессора, пьющего на радостях коллекционный портвейн. И в глубине сознания зародилась тучка с надписью «Скорпион». «Нет, нет, — повторял он про себя, — не может быть. Неужели жизнь способна так смеяться над человеком?»

— Вы хотите сказать, ваш дом был лишь пересылочным пунктом?

— Точно. Получатели обычно забирали свои письма сами. Впрочем, на дорогих машинах они сюда не приезжали. Приходили пешком. Но тех, у кого есть дорогая машина, было видно сразу. Читалось на лицах. Бывали среди них и женщины.

— А по почте он письма разве не отправлял?

— Редко. Вы что, сыщик?

— Нет. А почему вы спрашиваете?

— Несколько лет назад к нам приходил один такой. Помню, низенький был и лысый. Очень уж его наш кот доставал. Но он и меня сегодня достанет, если вскоре не отыщется. Ведь мне, чтобы отвезти его к сестре, надо еще его в корзину усадить — не бросать же его сразу после похорон… Бедный Луиджи.

Так она впервые за весь разговор пожалела мужа, впрочем, без особого воодушевления.

— Вы давно замужем, миссис Феттони?

— Пять лет, — ответила она и вдруг проницательно взглянула на Джорджа: — Я догадываюсь, о чем вы думаете. Да, я не очень расстроена его смертью. Это был брак по явному расчету — двое пожилых людей сошлись в надежде избежать одиночества. Мы нравились друг другу, но не больше. А иногда Луиджи меня сильно раздражал. И затея с письмами мне не нравилась. Что вы еще хотите узнать? Говорите скорей, а то мне надо собираться, да еще кота разыскать.

Джордж поразмыслил, не поднажать ли на вдову еще, но решил не рисковать. Лучше всего было подождать в надежде, что она быстро найдет своего кота и благополучно доберется до сестры, а потом наведаться в дом еще раз.

— Нет, нет, — заверил Джордж, — больше ничего. Спасибо, миссис Феттони. В вашем теперешнем положении вы оказались ко мне очень добры. К тому же дело с письмом — это пустяк.

— Тогда все. А я было подумала, что вы пришли за каким-нибудь письмом. Их тут несколько штук осталось. Хотя на клиентов моего покойного мужа вы не похожи.

Джордж вернулся к своему «мини», не без труда втиснулся в него и сказал себе: «Да уж, я определенно не из тех, кто владеет дорогой машиной». Он завел мотор и вдруг осознал, сколь жесток Лондон. Пройди пару улиц от своего дома и окажешься в чужой стране, где никто ничего не знает ни о тебе самом, ни о твоих делах. А потом Джордж снова подумал о профессоре. Он все более и более убеждался, что бедняга Дин рано радовался. Да, Луиджи Феттони мертв, но, судя по роду его занятий и образу жизни, он на роль Скорпиона не тянул — вот только если профессор был его единственной жертвой. Теперь Джорджа чрезвычайно интересовали три других письма, найденные у погибшего. Ему очень — видит Бог, очень — хотелось обмануться в своих опасениях. Он с ужасом думал о том, как сказать профессору, что его мучения еще не кончились.

Джордж пересек реку, оставил машину на платной стоянке у Афинеума и зашел в «Клуб путешественников», что был рядом, за углом. Он расположился в укромном месте со справочником «Кто есть кто». И прочитал первым делом о Джоне Берни:

БЕРНИ, Джон Хоуп, достопочтенный пэр Англии, тайный советник — с 1960 г., награжден орденом Британской империи II степени в 1960 г. (орден III степени получил в 1958 г.); член парламента (Палата общин), министр Промышленного развития с 1949 г.; род. 28 июня 1919 г., сын покойного Дж. Г. Берни, магистра искусств. Учился в Эппингеме и Оксфорде, в Эксетер-колледже. Воевал; в июне 1941 г. ему был присвоен чин лейтенанта (территориальная армия), в феврале 1943 г. — капитана, в апреле 1944 г. — майора. Во время капитуляции Германии был офицером Генштаба второй армии; адрес: усадьба «Манс», Ллангвл, Кардиган; Куинз-гейт 1047-б, Лондон. Член клубов «Картлон» и «Теф».

Интересная вырисовывалась картина. Берни не было еще и пятидесяти, он уверенно шел к вершине, обгоняя многих сверстников. Это был новый чародей из Уэльса — напористый, остроумный, сравнительно молодой адвокат, не оставлявший соперникам ни дюйма места и ни секунды времени для борьбы. И не нужно быть провидцем, чтобы понять, куда он метит.

Об Александере Сайнате справочник сообщал следующее:

САЙНАТ, сэр Джеймс Александер, рыцарь Британской империи с 1950 г., занимается строительными подрядами; совладелец фирмы «Линдс и Сайнат Лтд»; род. 7 сентября 1910 г.; отец — Джеймс Сайнат, мать — Катрин Агнес Холл. Учился в академии в Эйре. Увлечения: гольф, яхты. Адрес: усадьба «Корбелз», Фолмут, Корнуолл. Член клубов «Ринз», «Ройал Отомобайл», «Ройал Темз Якт».

Теперь Джордж понял, почему имя казалось знакомым. Не раз случалось ему видеть лилово-белые рекламные щиты на лесах, окружавших лондонские новостройки. Щиты с надписью «Линдс-Сайнат». Скорпиону, видимо, перепадала, — а может быть, и до сих пор перепадает — часть доходов от все время меняющихся очертаний Лондона.

Джордж поискал в справочнике Надю Темпл, но не нашел. Она, без сомнения, по своему положению должна была быть включена в него, но, по всему судя, запретила предавать гласности данные о себе. Очевидно, в жизни знаменитых англичан настало такое время, когда наиболее престижным считается уже не печататься в «Кто есть кто».

Константайн забрел в курительную комнату, заказал коктейль «Радость путешественника», состоявший поровну из джина, черри-бренди и свежего лимонного сока, и раскрыл номер «Ивнинг Стандарт». От чтения его оторвали только раз — подошел литературный агент, бросил Джорджу: «Привет! Не знал, что ты уже вернулся», — и неохотно поплелся вслед за своим протеже — известным актером, чересчур громко возвещающим о том, что, если ему тотчас не принесут большую рюмку виски, он умрет — пусть так и знают.

Домой Джордж вернулся в три часа, развалился на кушетке и вынул взятое у профессора письмо, внимательно разглядывая его и хмурясь. Как не нравились ему собственные мысли, как горячо желал он избавиться от них!.. Скорпионом должен был быть Луиджи Феттони. Должен…

Позвонил корреспондент «Би-Би-Си Телевижн», стал задавать бестолковые вопросы о последнем фильме Джорджа: «Устроит ли вас, если?.. Как вы считаете?..» Константайн побеседовал с ним с завидным, по собственным меркам, терпением.

Потом он закурил, подошел к окну посмотреть, как расцветают на площади тюльпаны. По улице с превышением скорости пронесся роскошный «Астон-Мартин», показав задницу с дипломатическим номером.

«Профессор считает вымогателя погибшим, — размышлял Константайн. — Ну и пусть?» Нет, это рискованно. Узнав добытые Джорджем сведения, никто не поставил бы на правоту профессора и ломаного гроша. Хотя пить было еще рано, Константайн налил себе щедрую порцию виски с содовой, чтобы заглушить поганый привкус во рту. Но, чтобы он исчез навсегда, в квартире на Фентиман-роуд должно найтись немало интересного. Хотя бы пишущая машинка с таким же шрифтом, как на конверте письма Скорпиона.

В десять вечера Джордж на такси добрался до южной оконечности моста Воксхолл, оставшуюся часть пути до дома Феттони он преодолел пешком. Поравнявшись с виллой, Джордж еще раз осмотрел ее. Занавеси в гостиной были задернуты. Свет не горел ни там, ни за полукружьем грязного стекла над парадной дверью. Машина выходца из Вест-Индии была накрыта старым чехлом. Джордж вновь перевел взгляд на виллу Рикс. Встал у калитки и закурил. От протравленной земли, в которой чахли лавры, исходил горячий кислый летний дух. Было тихо и тепло. Наконец, решившись, Джордж распахнул калитку, прошел к черному ходу, и тут у него захватило дух: фанеру с мусорного ведра кто-то скинул. За домом бетонная площадка была пуста, только у одной из ограничивающих ее стен стоял старый каток для белья. Черный ход выступал из дома небольшим отростком. Из окна соседнего особняка лился свет, истошно вопило радио.

Джордж повернул ручку, и дверь открылась. Он вошел в дом, осторожно притворил дверь, включил маленький фонарик и понял, что оказался не в доме, а в пристройке, где хранилась всякая всячина. Только полдюжины ленивых тараканов бродили здесь вокруг поленницы. Настоящая дверь черного хода была застеклена и закрыта на английский замок. «Если миссис Феттони заперла его на два оборота, придется бить стекло», — подумал Джордж. Впрочем, хозяйка не показалась ему дотошной, если не считать заботы о коте. Джордж вынул из кармана широкую пластинку из плексигласа, вставил ее между замком и дверью. Поднажал на плексиглас, и язычок отошел. Запахло мокрой фланелью и подгоревшим молоком. Джордж снова включил фонарик и убедился, что находится в кухне. Описанием царившего здесь беспорядка можно было бы занять целую главу.

Через другую дверь Константайн проник в коридор, ведущий к парадному. Справа он заметил еще две двери, а слева — лестницу. Первая дверь вела в столовую. Она была маленькой, но выглядела опрятней кухни — в ней было меньше барахла. За второй дверью оказалась гостиная. Заглянув туда, Джордж решил оставить ее осмотр напоследок, а пока заняться верхним этажом. Ему совсем не хотелось столкнуться со спускающейся по лестнице миссис Феттони в халате и бигуди, готовой закричать в любой миг. Вверху были две спальни и ванная. На всем лежала печать неряшества и заброшенности. В третьей, «запасной», спальне кровати не было, зато у стены стоял велосипед, а пол устилали старые газеты и журналы. Джордж вернулся в гостиную и включил свет. Стол, диван, буфет, три стула, телевизор, на каминной полке — ваза с искусственными цветами и куча безделушек, в которых сам черт бы не разобрался. Джордж стоял посреди комнаты и оглядывался, пытаясь собраться с мыслями. Нигде не было видно никаких следов пишущей машинки. Но он этому уже не удивился.

Затушив сигарету в пепельнице, которую не вытряхивали, кажется, целую неделю, он решил порыться в ящиках буфета. Первый оказался незаперт, в нем лежало несколько колод засаленных игральных карт, ложка для обуви с вычурной рукоятью, старые номера еженедельника «Смотритель и содержатель гостиницы», наполовину связанный детский жилетик и клубок шерсти с воткнутыми в него спицами. Другой ящик был на замке. Но Джордж быстро нашел ключ в табакерке на каминной полке.

Ящик оказался перегорожен тремя картонками и представлял собой картотеку с картонными полосками, помеченными буквами — по три на каждой, за исключением последней, где букв было пять. Картотека была сделана очень аккуратно — очевидно, не руками миссис Феттони. В первой ячейке лежало отправленное наложенным платежом письмо, адресованное миссис Валери Аллс, живущей на Фентиман-роуд. В других ячейках хранились еще четыре письма. На всех стояли лондонские штемпели.

Джордж осмотрел письма и начал складывать их обратно, размышляя, дойдут ли они когда-нибудь до адресатов. Уложив последнее — к Валери Аппс — он запер ящик, и тут его внимание привлекло нечто, лежавшее на каминной решетке.

Он нагнулся. Это был большой белый конверт, обгоревший почти на треть. Однако марка и штемпель уцелели. Первая оказалась французской, а на втором значилось «Сен-Тропе». От напечатанного на машинке адреса осталось только:

Мистеру Л. Фетт

Вилла Рикс

Фентиман-роу

Лондон

Англ

Джордж сравнил шрифт со шрифтом письма к профессору Дину. Оказалось, конверт надписали на той же пишущей машинке. Признав это, Джордж окончательно согласился и с тем, что профессор радовался рано. От досады Константайн даже стукнул себя кулаком по ладони. Потом он полез в карман за сигаретами, раздумывая, есть ли смысл осматривать дом еще раз и повнимательней, и вдруг заметил, что тяжелая гардина у двери покачнулась и из-под ее складок показался носок черной туфли.

Немного поколебавшись, Джордж двинулся к гардине. Неожиданно она распахнулась. Стоявшая за ней девушка шагнула в сторону и остановилась, глядя на Джорджа по другую сторону журнального столика. Левой рукой она придерживала под мышкой сумочку, а в правой сжимала направленный на Константайна пистолет.

— Ни с места, — приказала она. — Стойте где стоите.

Джордж перевел взгляд с мушки пистолета на лицо девушки, а потом вновь посмотрел на оружие. Он не был глупцом и понимал: загнанная в угол вооруженная женщина может выстрелить в любую секунду. А из женских атрибутов у незваной гостьи была только сумочка, но отнюдь не пистолет. Он был хоть и маленький, но Джорджа сразил бы запросто.

— Ради Бога, будьте с оружием поосторожней, — попросил Константайн как можно спокойнее, заметив, что пистолет дрожит в руках женщины. Она явно нервничала, что, увы, могло обернуться не в пользу Джорджа, а скорее против него.

— Тогда слушайте меня, — ответила она. — Положите на стол то, что достали из камина.

Джордж очень медленно засунул руку в карман. Женщину он узнал сразу, хотя и представить себе не мог, что их краткое знакомство нынешним утром ему могло чем-нибудь помочь — ведь и возле больницы они беседовали не особенно дружелюбно. Да, Джордж ее узнал: светлые волосы, упрямо вздернутый носик, большие голубые глаза, тот же голубой костюм под просторным летним плащом. Джордж не спеша положил обгорелый конверт на стол и заметил:

— По-моему, у вас уже входит в привычку все время, отнимать что-то у меня. Кто вы такая и что тут делаете?

— Вопросы задаю я, — оборвала его она. Девушка произнесла это, словно строку из пьесы, попытавшись придать словам побольше веса, но не очень успешно. Впрочем, сказал себе Джордж, с пистолетом в руке внушительно выглядит любой сопляк.

Девушка медленно положила сумочку на стол и потянулась к конверту, с которым вынудила Джорджа расстаться. Константайн смотрел, как она взяла его и неуклюже засовывает в левый карман плаща. Именно это движение ее и подвело. Девушка подняла левое плечо, отведя при этом правую руку на пару дюймов в сторону, так что дуло пистолета перестало смотреть на Джорджа. И тогда Константайн, выбросив правую руку вперед, схватил со стола сумочку и ударил ею девушку по правой кисти. Пистолет перелетел через всю комнату и упал под одну из полузакрытых штор. Джордж прыгнул за ним и добрался до него первым.

Девушка попыталась ухватить его за руку, но он грубо оттолкнул ее, так что она попятилась, споткнулась о диван и упала на подушки.

— Ни с места! — воскликнул Джордж.

Девушка взглянула на него, собираясь что-то сказать, но передумала и только упрямо сжала губы.

Джордж обошел вокруг стола, вынул из пистолета обойму. Она была пуста. В руках Константайн держал «Вальтер Мангурин» двадцать второго калибра — прекрасное оружие. Он вставил обойму обратно в рукоять, положил пистолет в карман и сказал:

— Ладно. Давайте во всем разберемся. Вы знали, что пистолет не заряжен?

— Да.

— Что ж, очко в вашу пользу. Но пока только одно, черт возьми. Женщине заряженный пистолет не идет.

— Я только хотела…

— Знаю. Попугать. Что ж, считайте, вам это удалось. — Он вынул сигареты и спички, закурил и перебросил пачку и коробок на диван. Девушка не обратила на них внимания.

— Вы имеете какое-нибудь право находиться здесь? — спросил он.

— Никакого.

— Я тоже. Вы тут давно?

Она достала сигарету из пачки, закурила и внимательно посмотрела на Джорджа сквозь выпущенный дым.

— Пришла за несколько минут до вас. Услышала, как вы вошли через черный ход, и спряталась.

— Как проникли в дом вы сами?

— Через парадное.

— Открыли его хозяйкиным ключом? — Да.

— Умница.

— Она прячет его за выступом полукруглого окна над дверью, — спокойно объяснила девушка. — Я сама видела.

— Бесшабашная старуха. А как вас зовут? Поколебавшись, она ответила:

— Николя. Николя Мид.

— А меня — Джордж. Джордж Константайн. Так зачем вы здесь? Не из-за Скорпиона ли?

Это произвело на нее впечатление. Джордж приметил, как она приподняла подбородок и сверкнула глазами от удивления. Но ничего не ответила. Джордж боком примостился на столе и, не сводя глаз с девушки, сказал:

— Так или иначе, а разговор кто-то должен продолжить. И это сделаю я. Сдается мне, нас обоих тревожит одно. — Он помолчал и тихо добавил: — Шантаж.

Николя заметно чаще задышала, и в проеме ее не до конца застегнутого голубого костюма показался треугольник белого шелка, окаймленного кружевами, четко выделявшимися на загорелой груди.

Джордж улыбнулся и продолжил:

— Конечно, вы отвечать не обязаны. Но я все равно понял — мы оба решили навестить дом доброй миссис Феттони из-за некоего Скорпиона.

Тут Николя заговорила-таки — резко, с презрением:

— По-моему, ни в ком из связанных с шантажом ничего доброго быть не может!

— Вы правы, — согласился Джордж. — Однако я не думаю, что миссис Феттони о Скорпионе что-нибудь знает. Я думаю другое: нам надо пойти куда-нибудь и хорошенько побеседовать за рюмкой виски. Вы не против?

На сей раз девушка колебалась недолго. Кивнув, она сказала: «Я согласна», и, обойдя журнальный столик с дальней от Джорджа стороны, задержалась у двери.

— Моя машина совсем рядом. И еще: хотя меня зовут Николя Мид, я дочь Нади Темпл. Ведь Темпл — лишь сценический псевдоним.

— Такой поворот меня, признаться, не удивляет.

Джордж жестом указал Николя идти вперед и прошел следом до входной двери. Запах ее духов, приятно освеживший спертый воздух дома, Джорджу понравился, ему даже захотелось узнать, как они называются.

Глава 2

Они поехали к Джорджу на машине Николя. Войдя в гостиную, девушка, едва оглядевшись, воскликнула:

— Боже мой, как вы живете в таком беспорядке!

— Нормально. Где что лежит, я знаю, а если надо поработать — освобождаю место на столе.

— Но откуда у вас весь этот хлам? — Она подняла африканскую маску и, примерив ее, повернулась к Джорджу.

— Отовсюду понемногу, — ответил он. — А она вам идет.

— Спасибо.

— Только тростниковой юбки не хватает.

— Сейчас мне недостает только рюмки виски.

Он приготовил выпить и ей, и себе; она, убрав стопку книг, плюхнулась в глубокое кресло, положила ногу на ногу и отсалютовала Джорджу рюмкой. От света настольной лампы, стоявшей за спиной Николя, ее светлые волосы стали похожи на нимб. Джорджу она казалась обворожительной, и если бы его мысли не были всецело заняты профессором Дином и Скорпионом, он вряд ли отказался бы от мысли приударить за ней. Но вместо этого он, не называя профессора по имени, рассказал, почему оказался на Фентиман-роуд.

Николя ответила откровенностью на откровенность. Последнее письмо от Скорпиона принесли в дом ее матери на Горсмонден. Мать тогда сказала, что это анонимное послание от поклонника. В остальном история, рассказанная Николя, совпадала с повествованием Джорджа.

Надя Темпл, обрадовавшись, призналась дочери в том, что ее шантажировали. Только в отличие от профессора, она решила вернуть не письма, а компрометирующее ее фото. Имя и адрес Феттони Николя узнала в регистратуре больницы. Потом она поехала к миссис Феттони, представилась корреспондентом местной газеты, узнала, что та собиралась к сестре, выждала, когда она уедет, и заметила, куда прячет ключ. Джордж появился в доме всего через пять минут после Николя.

— Уезжая, миссис Феттони не взяла с собой пишущую машинку? — спросил Джордж.

— Нет, только соломенную корзинку с крышкой и большую сумку вроде хозяйственной.

— Вы знали, что у Луиджи Феттони нашли целых четыре письма от Скорпиона?

— Нет.

— Одно — к вашей матери, одно к моему другу и еще два к другим лондонцам. Чует мое сердце, и в тех письмах речь идет о шантаже. Позвольте узнать, сколько платила Скорпиону ваша матушка?

— Тысячу фунтов в год.

— Что?!

— Все началось с трехсот, но с годами сумма возрастала.

— Тысячу с вашей матери, четыреста с моего друга и Бог знает сколько еще с тех двоих, кому были адресованы найденные у Феттони письма. А возможно, у Скорпиона есть и другие жертвы, о которых мы не знаем. Вполне вероятно, шантаж приносит ему немалый доход. Вы понимаете, к чему я клоню?

— Понимаю. Бедная мама… она этого не вынесет…

— Тут мы с вами в одной лодке. Но ничего не поделаешь — надо смотреть правде в глаза. Люди с такими деньгами, как у Скорпиона, на Фентиман-роуд не живут. Теперь я, черт возьми, совершенно уверен, что Феттони был лишь кем-то вроде почтальона. А мерзавец Скорпион жив и здоров. — Джордж поставил рюмку на стол, взглянул на девушку и невесело усмехнулся: — Впрочем, я этому отчасти даже рад. У нас будет возможность ему отомстить. Что я сделаю не без удовольствия.

— Но как?

— Прежде всего его надо разыскать. А когда доберемся до него, тогда и решим как. А добраться до него мне просто не терпится!

Джордж, сердито вскочив, подошел к висящей на стене цветной фотографии в рамке. На кем-то сделанном снимке был изображен горный хребет Засар — длинная цепь покрытых снегом вершин, и на переднем плане — яркие пятна красных и розовых цветов. Иван-чай и лапчатки. Джордж вспомнил, как привозил эти растения и семена профессору, как радовался старик, их принимая, и сразу же подумал о зловещей тени, висевшей над беднягой долгие годы, о том, что она не исчезла и сейчас. «Ну, мистер чертов Скорпион! — сказал себе Константайн. — Ты мне еще попадешься и уж тогда берегись!..»

Он обернулся к Николя.

— Вы остановились в Лондоне?

— В Кенсингтоне, у матери.

— Тогда не предпринимайте пока ничего. Возможно, я вам завтра позвоню. И не говорите матери, что мы выяснили истинную роль Феттони. Вы хотите отомстить Скорпиону, верно?

Николя встала. Джорджу понравилось, как она это сделала. Распрямилась как пружина — и вот уже на ногах. Они кивнула.

— Но когда мы доберемся до него, с меня будет достаточно просто стоять в стороне и наблюдать, как с ним расправитесь вы. — Она помолчала и добавила, не сводя взгляда с Джорджа: — Ваш друг вам, видимо, очень дорог.

— Верно. Он и его жена взяли меня на воспитание, когда мой отец погиб на войне. На посошок выпьете?

— Нет, спасибо.

Он проводил Николя до машины, про себя улыбаясь тому, что впервые не попытался уложить в постель девушку, побывавшую у него в квартире. Прощаясь, он вынул пистолет.

— Где вы взяли эту штуку?

— Мама когда-то привезла его из Франции. Забравшись в машину и поменяв туфли на сандалии, она взглянула на Джорджа и поинтересовалась:

— Вы не тот самый Джордж Константайн, автор книги «Грани Амазонки»?

— Да.

— Так я и думала. Моя мать была в восторге от обеих ваших книг.

— А вы сами?

— Нет. Я не любительница всех этих зверей, джунглей и экзотических цветов.

— И даже орхидей? В подарочном целлофане, разумеется.

Она улыбнулась.

— А вы как-нибудь преподнесите их. Тогда и узнаете.

Она завела мотор, отъехала от обочины и на прощание помахала Джорджу. Включились фары, но их свет вскоре исчез за поворотом.

На другое утро Джордж встал рано, четко зная, что ему следует предпринимать. Он собирался действовать по правилу: хочешь добиться успеха, поменьше раздумывай.

Сэр Александер Сайнат — человек занятой, в рабочий кабинет к нему прорваться не так-то просто. Поэтому Джордж поехал прямо на Керзон-стрит и уже в половине девятого звонил к Сайнату в дверь. Ему открыл дородный привратник и недружелюбно оглядел Константайна: он не привык открывать дверь хозяйского дома раньше десяти утра.

— Сэр Александер еще не уехал? — спросил Джордж.

— Сэр Александер завтракает, — был ответ привратника. — Вы желаете его видеть, сэр?

— Передайте, что его хочет видеть мистер Джордж Константайн, и, если он скажет: «Это еще кто такой, черт побери?» — сообщите ему: я собираюсь потолковать с ним о некоем Скорпионе. Он меня примет.

— Хорошо, сэр.

Через коридор, где стояла отделанная бронзой кадка из красного дерева с прекрасным букетом лилий и тюльпанов, привратник ввел его в комнату с толстым белым ковром, выдержанную в пастельных тонах. У окна красовался еще один чудесный букет. «Интересно, — подумал Джордж, — какой счет ежемесячно приходит Сайнату из цветочного магазина?»

Привратник ушел, оставив дверь полуоткрытой; и в щель тотчас протиснулся черный пудель в украшенном искусственными бриллиантами ошейнике. Он с ходу принялся деловито грызть штанину Джорджа. Константайн терпел это недолго — пуделей он вообще недолюбливал, а потому поддел собачонку концом ботинка и перебросил на диван.

И в этот самый момент в комнату вошел сэр Александер Сайнат с чашкой кофе в руке.

— Миллиган, уберите отсюда этого проклятого пса! — воскликнул он.

Появившийся привратник ловко подхватил пуделя и снова исчез.

— Проклятый пес, — повторил Сайнат, — за месяц умудряется испортить вещей фунтов на пятьдесят. А вы кто такой, черт побери, и при чем тут какой-то Скорпион?

— Нельзя сказать, что я не люблю собак, — начал Джордж с оправдания. — А вашу нужно просто чаще выгуливать. Между прочим, Скорпион, если хотите знать, шантажирует одного моего друга, и вы, как мне кажется, — плывете с этим другом в одной лодке. Но если я ошибся, я с готовностью извинюсь и тотчас уйду.

Сэр Александер поставил на стол чашку и внимательно посмотрел на Джорджа. Константайн решил, что Сайнат принадлежит к тем, кто составляет для страховой компании на случай кражи полную опись имущества, но предпочел не принимать это в расчет. Он понимал: где-то на верхнем этаже нежится в постели с пилочкой для ногтей в руках хозяйка пуделя и зовут ее отнюдь не леди Сайнат. И еще: надень на сэра Александера форменную фуражку, и перед вами окажется вылитый шкипер, способный раздраконить в порту всех и вся, если его корабль задержат с разгрузкой хотя бы на сутки. Он невысок, коренаст, черные волосы круто зачесаны назад, одет по-деловому: полосатые брюки, черный пиджак, серый жилет с кармашком, где лежат часы на золотой цепочке; на шее — платок, пышный, как удавшаяся на славу меренга. У сэра упрямый рот и волевое смуглое лицо, которое мелкой сетью испещряют многочисленные вены.

— Вы любите, как говорится, брать быка за рога, не правда ли?

— Признаться, я бы предпочел поскорее добраться до Скорпиона. Последние сутки эта идея не выходит у меня из головы. И вскоре, боюсь, превратится в навязчивую.

Сайнат вдруг громко расхохотался, гулкий смех его раскатился по комнате, как гудок океанского лайнера по причалу. Наконец он успокоился и, все еще улыбаясь, сказал:

— Л вы садитесь, садитесь. Кофе я вам не предлагаю. Его в этом доме готовить не умеют. Мразь, а не кофе. — Он вынул из жилетного кармана золотой портсигар, раскрыл его и протянул Джорджу. Тот взял сигарету, и перед носом у него вспыхнул огонек золотой зажигалки.

— Значит, прозвище «Скорпион» для вас все-таки не пустой звук? — спросил Джордж. Достав адресованный профессору конверт, он помахал им и деловито продолжал: — Недавно под автобус попал некий Феттони. У него нашли четыре письма. Вчера вечером я обыскал виллу Рикс на Фентиман-роуд…

— Вы частный детектив?

— Нет, я занимаюсь этим по просьбе упомянутого друга.

Сайнат отошел к окну. Молча постоял там недолго, потом повернулся и резко спросил:

— Чего вы добиваетесь от меня?

— Сведений. Скажите, давно ли Скорпион держит вас на крючке?

После некоторого молчания Сайнат тихо, но отчетливо произнес:

— Слишком долго и слишком крепко.

— И вы верите, что теперь он мертв? Что под автобус попал именно он?

— На радостях мне поначалу так и показалось. Да, здесь были полицейские, размахивали у меня перед носом письмом от Скорпиона. Но стоило мне мельком взглянуть на жилище Феттони, как я сообразил, что Скорпион мог устроиться гораздо лучше на одни только мои деньги. А ведь он вымогал и у других. Словом, Феттони — лишь пешка.

— Вы пытались разыскать Скорпиона?

— Естественно. Когда меня обижают, я в долгу не остаюсь. Несколько лет назад я на поиски Скорпиона нанял частного сыщика. Специалиста первоклассного. Настоящего проныру. И знаете, что с ним сталось? Он поехал на поезде «Париж — Берн» в спальном вагоне. И не спрашивайте зачем — в его отчетах об этом ничего не было. Так вот, его тело нашли на рельсах. Он лежал в пижаме где-то неподалеку, по-моему, от Труа. Но на сомнамбулу, выпавшего из поезда во сне, тот человек был совсем не похож. После этого случая я прекратил поиски Скорпиона, а платить ему продолжал.

— Зарублю себе на носу не ездить в спальных вагонах.

Сайнат вновь гулко расхохотался. Потом сказал:

— Как найдете Скорпиона, отдайте его мне. За это я оплачу вам все расходы. И еще сделаю хороший подарок.

— Вы забегаете вперед, — заметил Джордж. — Впрочем, ловлю вас на слове. Вы знаете, что в этом деле, — Константайн вновь помахал письмом к профессору, — замешаны четверо.

— Да. И вы, насколько я понимаю, работаете на профессора Дина?

— Верно.

— Значит, остаются еще Надя Темпл и Берни. Господи, и почему вы помешали завтракать не ему, а мне!

— К политикам с утра пораньше в гости не ходят. А теперь слушайте внимательно, сэр Александер. Я уже встречался с дочерью Нади Темпл. Осталось повидать только Берни, и в руках у нас будут четыре тайны. Не исключено, что в совокупности они выведут нас на след Скорпиона. Я уже почти уверен, что его письма Феттони получал откуда-то из района Сен-Тропе.

— Неужели? Ну да ладно. Итак, на что вы рассчитываете?

— Я знаю, на чем погорел профессор Дин. То же, и как можно подробнее, хочу узнать о вас, Наде Темпл и Берни. И вполне возможно, смогу зацепиться за какую-нибудь подробность в ваших историях. Вы согласны с таким подходом?

Сайнат посидел немного в раздумье, а потом согласно кивнул.

— Расскажите обо всем прямо сейчас, — предложил Джордж.

— Да, чем скорее, тем лучше. Мало того, я дам вам рекомендательное письмо к Берни. Итак, с чего начнем?

— Сначала ответьте на несколько вопросов. Не пытались ли вы вычислить Скорпиона через счет его фирмы «Скорпион Холдингз»?

— Пытался. В банкирских кругах у меня связей больше, чем у кого бы то ни было. Но я так ничего и не добился. Впрочем, кое-какие мысли насчет «Скорпион Холдинга» у меня есть. Но, по-моему, этой фирмой лучше заняться Джону Берни. Поговорите с ним.

— Хорошо. А слово «Бьянери» для вас что-нибудь значит?

— Нет.

— А фамилия Феттони?

— Он работал официантом в ресторане «Эль Драго», который я посещал когда-то давным-давно. Во время войны этот ресторан разбомбили. Примерно тогда начались и мои беды. Но, могу поклясться, Феттони о них ничего не знает. Он был простым лакеем.

— А чем вас шантажируют?

— Ах, это… Дело в том, что мой отец с братом переехали на юг Англии еще до первой мировой войны и открыли в Лондоне строительную контору. Заправилой, мозгом предприятия был именно дядя, и дела шли отменно. Однако после его смерти контора стала приходить в упадок. Потом — году в тридцатом — руководить ею начал я (мне тогда едва исполнилось двадцать), изо всех сил стараясь спасти ее от банкротства.

И Сайнат начал рассказывать о своих ухищрениях. Заключив деловой союз с неким Винеску, владельцем ресторана «Эль Драго» в Сохо, Сайнат скупал пустующие помещения и перестраивал их под многоквартирные дома, а Винеску — сдавал их внаем. Предприятие процветало. Потом, в тридцать седьмом году, умер отец Сайната: сын попытался пробиться к государственным заказам. Винеску, имевшему большие связи в правительственных кругах, удалось добиться, чтобы выгодные подряды передавались его фирме. Успех дела превзошел все ожидания. Однако накануне войны Сайнат, ставший уже и сам по себе человеком довольно влиятельным, прекратил деловые отношения с Винеску. Произошло это полюбовно, без скандала и потому, как догадывался Джордж, что Сайнат не нуждался более в методах Винеску. Взяв в партнеры некоего Линса, Сайнат к концу войны очень разбогател и планы строил самые грандиозные. А Винеску с женой погибли — в «Эль Драго» попала бомба. Сайнат, как сообразил Джордж, горевал об этом недолго. В то время он стал членом муниципалитета Лондона и готовился возглавить новую компанию «Ливери». Он был богат и молод; в конце концов стал бы олдерменом, а оттуда была прямая дорога в пэры Англии и на место лорда мэра Лондона. Отменная перспектива для честолюбца. Но в 1946 году Сайнат получил первое послание от Скорпиона. В нем были ксерокопии его писем к Винеску, копии чеков, выписки из бухгалтерских книг — словом, материалы, способные, по словам Сайната, не оставить от его честолюбивых планов камня на камне. Сайнат откупился от Скорпиона и послал по его следам частного сыщика, а когда эта затея провалилась, стал исправно платить вымогателю.

— Я по большей части горжусь достигнутым в те годы, — закончил свой рассказ Сайнат. — Однако, если хочешь добиться настоящего успеха, ангелом оставаться невозможно.

— Что ваш сыщик узнал о Винеску? — спросил Джордж, когда сэр Александер умолк.

— Его предки в незапамятные времена переселились к нам из Румынии. А он женился на некой Карле Самуэлс из Хакни. В 1943-м они погибли. Бомба, по моим расчетам, должна была уничтожить и все бумаги Винеску.

— Дети у него были?

— Нет. По завещанию, все отошло к сестре миссис Винеску — Грейс Пиннок. Мой парень к ней заходил. Она живет в отеле в Тэнбридж Уэллз. Он не добился от нее ничего, кроме одного — бумаг Винеску она не брала.

— Хорошо ли вы знали Винеску?

— Вначале мы крепко дружили, хотя он был намного старше меня. Я ходил на вечеринки, которые он устраивал у себя в квартире над рестораном.

— А как насчет его знакомых? Друзей? Приближенных к нему людей, которые могли добраться до бумаг?

— По-моему, он был человеком довольно замкнутым. Даже Феттони, главного официанта, он на вечеринки не приглашал. Была одна молоденькая девушка — ее звали Элзи — он с ней заигрывал. Но жена — ей Элзи очень нравилась — устраивала ему из-за нее сцены, и я не думаю, что у Винеску был с Элзи серьезный роман. Кстати, с этим связан один занятный случай. Я поехал в Венецию — в сорок девятом, кажется, — остановился у Данелли и однажды заметил у гостиничной пристани, как Элзи садилась в гондолу вместе с высоким светловолосым мужчиной. Не успел я приблизиться к ним, как они отчалили. Впрочем, не могу поклясться, что видел именно Элзи, но встречу не забыл. Мой рассказ увязывается как-нибудь с историей профессора Дина?

— Боюсь, нет. Но я его еще толком не расспрашивал.

— А вы не бросите поиски Скорпиона?

— Конечно нет.

— И готовы нанести визит Берни? — Да.

— Тогда подождите здесь.

Едва Сайнат вышел из комнаты, как за дверью заскулил вездесущий пудель. Сэр Александер вернулся через десять минут, сопровождаемый приветственным тявканьем баловня.

— Берни ждет вас в одиннадцать. У себя в Куинз-гейт. Я сказал, что вы имеете к нему важный конфиденциальный разговор и пользуетесь моим полным доверием и поддержкой. Вам этого достаточно?

— Благодарю вас, сэр Александер. Буду держать с вами связь.

Сайнат позвонил в колокольчик и, когда вошел привратник, распорядился:

— Проводите мистера Константайна, Миллиган. — Он пожал Джорджу руку; тот был уже у самой двери, услышав брошенное ему вдогонку предупреждение: — И остерегайтесь этого чертова пуделя.

А собачонка уже во весь дух неслась навстречу Константайну. Однако привратник ловко ее перехватил, сунул под мышку и так вместе с нею дошел до самого выхода.

На пороге он на секунду сбросил маску непроницаемости и сказал:

— Извините за этого пса, сэр. Он — сущий дьяволенок, да простит меня Господь за такие слова.

— Ничего страшного, — успокоил его Джордж. — Но если хотите избавиться от лишних хлопот, последуйте моему совету — каждое утро бегайте с ним вокруг парка. Это сотворит настоящее чудо с вами обоими.

Секретарь Берни проводил Джорджа на второй этаж и по коридору, выстланному красно-коричневым с черной полосой посередине ковром, они прошли в гостиную, отделанную белым с золотом. На полу в ней красовался черный ковер с золотой восьмиконечной звездой. Досточтимый пэр Англии Джон Хоуп Берни стоял у западного ее конца.

Он был высок, хорошо сложен, одет в светлый твидовый костюм с галстуком члена совета графства и отлично начищенные коричневые башмаки на толстой подошве. Его лицо можно было бы назвать почти красивым: во всяком случае, черты его выказывали и силу характера, и деловитость, и решимость. Каштановые волосы слегка прикрывали уши, а цвета темной сливы глаза были исполнены теплой, грустной искренности, которая вкупе с начинающими появляться на подбородке брылами придавала ему вид честной собаки — то ли гончей, то ли спаниеля, что, кстати, исправно приносило ему на выборах немало дополнительных голосов.

Когда секретарь ушел, Джордж мысленно приказал себе держаться с предельной вежливостью и тщательно выбирать выражения. Ведь он не у Сайната.

— Садитесь, Константайн, — пригласил Берни и вынул из кармана жилета часы. — В вашем распоряжении тридцать минут. Я уезжаю в провинцию. — Последнее предложение он произнес так, словно провинция где-то там, вдали, с нетерпением ждала его приезда. Голосом пэр обладал необыкновенно глубоким, в словах его проскальзывал уэльский выговор — это был голос, который, по выражению одного из политических комментаторов, разнесся во время Суэцкого кризиса «по Эдему из конца в конец».

— Я рад, господин министр, что вы согласились принять меня, — ответил Джордж. — Постараюсь быть предельно кратким.

— Постарайтесь, — повторил за ним Берни и улыбнулся. — Тогда я хоть ненадолго отвлекусь от многословия, которым потчуют меня коллеги.

Истинной шуткой это не прозвучало, и министр усмехнулся над ней так, словно хотел поскорее избавиться от нее.

— Дело в том, господин министр, — Джордж по обыкновению взял быка за рога, — что одного моего друга шантажируют, Сайната тоже, и я бы хотел узнать, не вымогают ли деньги и у вас. Кличка шантажиста — Скорпион.

Ни один мускул не дрогнул на лице Берни. Министр просто смотрел на Джорджа с застывшей улыбкой на губах. Потом очень медленно подошел к буфету с мраморным верхом и, потянувшись за графином, произнес:

— По утрам, Константайн, я обычно не пью. Однако со мной так откровенно, как сегодня, никто не беседовал уже давно — ни по утрам, ни по вечерам. Так, может быть, выпьете глоток коньяку за компанию?

— Нет, нет, не беспокойтесь, сэр. И простите за откровенность. Если я попал пальцем в небо, то не стану более отнимать у вас время.

Берни повернулся, держа в поднятой руке рюмку, наполнил ее коньяком до краев и сказал:

— Напротив, Константайн, продолжайте говорить столь же искренне. Вопреки слухам, которые обо мне распускают, хорошим слушателем я быть все-таки могу.

Тогда Джордж пересказал ему то, что уже говорил Сайнату. Добавил, что Сайнат признал себя жертвой шантажа, и вызвался начать войну со Скорпионом, если его союзниками в ней станут и другие пострадавшие от вымогателя. О Винеску Джордж не упомянул, просто подчеркнул, что в историях четверых шантажируемых может найтись нечто, способное навести на след Скорпиона. Пока Джордж говорил, а министр слушал, у Константайна сложилось впечатление, что за его темными умными глазами, внимательно смотрящими на него, на полную мощь заработал первоклассный мозг. В каком бы обличье Берни ни преподносил себя избирателям, по сути это был человек, сделавший себя сам: он поднялся высоко и быстро, а потому не мог допустить, чтобы его сейчас остановили.

Когда Джордж закончил, Берни вернулся к западному концу звезды на ковре и сказал:

— Занятно. И попали вы в самое яблочко. На днях ко мне приходил заместитель начальника лондонской полиции, да и сам я навел кое-какие справки. Признаться, мне очень быстро пришло в голову, что Луиджи Феттони с Фентиман-роуд никак не может быть Скорпионом. — Пэр пригубил коньяк, поднял бровь и, переменив тон, продолжил: — Мой секретарь, Морис, человек очень расторопный. — Берни кивнул в сторону лежавшего на буфете форматного листа с отпечатанным на машинке текстом. — После звонка Сайната он составил вашу довольно подробную биографию. Ознакомившись с ней, я понял, что вы продолжите поиски Скорпиона независимо от того, помогу я вам или нет.

— Совершенно верно, сэр.

— Тогда не будем усложнять. — Берни взглянул на часы. — Провинции придется немного подождать, а я расскажу вам историю, в которую никого посвящать не рассчитывал никогда.

И он выложил Джорджу все — говорил не как политик, стремящийся произвести впечатление на публику, а как адвокат, интересующийся только фактами.

Отец министра богат не был. Когда Берни-младший вернулся из Оксфорда попрактиковаться в изучении юриспруденции, на жизнь ему пришлось зарабатывать самому. Он стал политическим обозревателем, хотя о политической карьере еще не задумывался. Ему вечно недоставало денег, потому что у него была привычка жить не по средствам, усугублявшаяся еще и тем, что Берии вращался в кругу людей относительно богатых. В 1946 году редактор одной лондонской газеты представил его швейцарскому финансовому магнату Густаву Аболеру. Тот владел разветвленной корреспондентской сетью, снабжавшей его сведениями в области финансов, промышленности и политики. И Берни за солидное вознаграждение стал лондонским собкором Аболера — истолковывал ему тенденции в политике, поставлял всевозможные сведения, а главное, подробно описывал лидеров всех партий. За это Аболер платил ему и советовал, куда выгоднее вложить деньги. В 1949-м Берни решил заняться политикой сам. Между тем его письма к Аболеру были откровенные, проницательные, язвительные, и Джон понимал: если их обнародовать, разразится крупный скандал. Поэтому в том же году он приехал к Аболеру — в первый и последний раз — и попросил его уничтожить письма. Аболер согласился. Вскоре Берни победил на выборах и стал профессиональным политиком. В 1955 году Аболер умер. А через месяц после этого Берни получил от Скорпиона первое письмо — с выдержками из самых уничижительных характеристик. Скорпион подчеркивал что стоит показать отчеты тем, о ком в них шла речь, — а к тому времени эти люди стали коллегами Берни, — и его политической карьере придет конец. Джону ничего не оставалось, как откупиться от Скорпиона: близились осенние выборы, и при возвращении к власти своей партии Берни получал важный пост в кабинете министров, а оттуда было рукой подать до самого лакомого кусочка — места премьера. Тогда, в пятьдесят пятом, он заплатил Скорпиону тысячу фунтов. А теперь отстегивал по две тысячи в год.

— Наверно, не стоит говорить, что среди политиков правят подчас мелкие страстишки, недостойные даже пансиона для девиц. Посему моя откровенность в письмах к Аболеру может погубить меня даже сейчас. А я, признаться, совсем не хочу оказаться на задворках. Уж лучше ежегодно расставаться с кругленькой суммой. Этот Скорпион, конечно, кровопийца, но строго следит за тем, чтобы не высасывать своих жертв досуха.

— Расскажите об Аболере. Часто ли вы с ним виделись?

— Дважды. В Лондоне, когда он нанимал меня, и в Швейцарии, когда я просил его уничтожить письма. И еще: в пятьдесят шестом я ездил к его вдове справиться о них. Она ответила, что знает лишь одно: Аболер понял, что медленно умирает от рака, и за два месяца до кончины уничтожил всю личную корреспонденцию. К его домашнему бункеру с конфиденциальными досье доступ имел один он.

— Значит, кто-то снял с ваших писем копии, когда Аболер был еще жив, — предположил Джордж. — А ваша поездка в Швейцарию? Кто был у Аболера тогда? То есть… не мог ли кто-нибудь подслушать вашу просьбу уничтожить письма?

— Никто, если только в кабинете Аболера не было микрофона. А если говорить о посторонних — да, они были. В тот день Аболер давал обед. Но из гостей я почти никого не помню.

— А кого помните?

— Дайте подумать. Был там один итальянец — высокий, светловолосый. Я считал его миланским собкором Аболера, а не забыл потому, что блондин среди итальянцев — редкость. Фамилию его мне уже не вспомнить. Но с ним была женщина — любовница, как сказал мне, по-моему, сам Аболер. Привлекательная, латинского типа. Я отлично помню ее имя — Мария, так звали мою мать.

— А фамилию?

— Запамятовал. Однако с ними был еще мужчина — пожилой лысоватый еврей. По-моему, он возглавлял какую-то театральную постановку, которую финансировал Аболер.

— А остальные гости?

— Помню их очень смутно. Это, по большей части, были совсем молодые люди — то ли швейцарцы, то ли французы. Аболер любил молодежь.

— Англичанки среди них не было?

— По-моему, нет. Теперь я жалею об одном — надо было настоять, чтобы Аболер сжег письма при мне. Но я ему полностью доверял. И до сих пор уверен, что он выполнил мою просьбу. — Отойдя к буфету, Берни поставил пустую рюмку на мраморную полку.

— Деньги Скорпиону вы перечисляли на счет «Скорпион Холдинга» в Сити? — осведомился Джордж.

— Да.

— И что вы думаете по этому поводу?

Берни повернулся к Константайну и с улыбкой ответил:

— Окольным путем я, конечно, наводил об этой фирме справки, но ничего узнать не смог. Впрочем, пойди я даже в высшие круги банковской службы безопасности, что означало бы раскрыть все карты, я не добился бы успеха. Оружие Скорпиона — не только шантаж, но и скрытность. Так помог ли вам мой рассказ?

— Пока нет, но в дальнейшем он может мне пригодиться.

— Значит, вы намерены продолжать поиски Скорпиона?

— Да.

— Прекрасно. Я сделаю для вас все, что в моих силах. — На мгновение голос пэра дрогнул, ослабел, словно тяжкие воспоминания выбили министра из колеи.

— Вы получали письма от Скорпиона многие годы, — продолжил Джордж. — Составилось ли у вас о нем какое-нибудь впечатление?

Берни распрямил плечи, словно сумел скинуть с них усталость, сверкнул глазами и снова стал министром, повелителем избирателей.

— Я бы назвал его человеком светским, умным, образованным; безжалостным, но лишь в пределах, которые он сам себе установил. Мне всегда казалось, что подобных мне у него много, то есть больше известных нам четверых. Вымогательством он явно занимается профессионально, а потому знает о человеческих слабостях и тщеславии все. Впрочем, будь ему выгодней не шантажировать меня, а уничтожить, он сделал бы это не колеблясь.

Вернувшись домой, Джордж позвонил профессору Дину. Их беседа была краткой, и Джордж решил, что она обязательно когда-нибудь зачтется против Скорпиона, если удастся добраться до него. Едва только Джордж огорошил профессора своим сообщением, тот заговорил таким упавшим голосом, что Константайн от жалости невольно стиснул трубку в руках. Жена профессора должна была вернуться под вечер. Джордж договорился встретиться с ним в ресторане «Траут» в Годстоу, а Люси посоветовал сказать, что профессора вызывают в Оксфорд.

Потом Джордж позвонил Никол я и предупредил, что едет к ней. Николя не была от этого в восторге, это было понятно из того, как она ответила, что как раз моет волосы, но Джордж заявил, что ему девушки с мокрыми волосами нравятся даже больше.

Глава 3

За виллой, вровень со спальнями второго этажа, в склоне холма была вырублена и выложена красной плиткой длинная терраса. По ее краю шла небольшая балюстрада, а за ней виднелось подножье заросшего кустарником и соснами холма и кусочек лазурного моря. Начало террасы затенял полосатый тент, натянутый от карниза над окнами спальни к двум шестам, вставленным в бронзовые гнезда в плитках. Под этим навесом на одном из трех пестрых матрасов и лежала Мария. Она была в желтом бикини; подставив солнцу спину и плечи, она читала книгу, а подняв взгляд от нее, через открытые стеклянные двери могла видеть все, что происходит в спальне, у самого порога которой стоял маленький столик с красным телефоном. Мария читала, согнув длинные ноги, время от времени поглаживая пальцами одной из них подошву другой. Позади нее, в соснах на холме, пиликали цикады, изредка с резкими щелчками раскрывались стручки ракитника. Где-то за террасой журчала льющаяся из невидимого шланга вода, то и дело раздавался радостный, мелодичный свист. Это Джан мыл хозяйскую машину. Потом журчание и свист стихли. А через несколько минут Мария услышала, как открылась внутренняя дверь ее спальни. Она подняла голову, из сумрака комнаты на свет вышел Джан, остановился у стеклянных дверей. Шорты он, когда мыл машину, промочил, с медных волос его стекала вода — закончив работу, он, видимо, сунул под струю голову. Влага блестела у него на шее и на плечах. Он глядел на Марию и улыбался — молодой, узкобедрый, широкоплечий, с приятным лицом.

Не выпуская полотенца из рук, он подошел к Марии, присел подле нее, стал вытирать затылок и шею. Брызги полетели на страницы книги.

— Куда они уехали? — спросил он.

— Думаю, в Канны.

Они говорили по-французски.

— Вернутся поздно?

— Может быть.

Он бросил полотенце, потянулся к сигаретам и зажигалке Марии. Закурил и после первой затяжки откинул голову назад. Мышцы его шеи при этом напряглись. Это знакомое Марии движение как всегда наполнило ее необъяснимым чувственным удовольствием.

— Как бы мне хотелось, — сказал он, — когда-нибудь уехать отсюда. Навсегда.

— И куда же? — Мария улыбнулась.

— Куда угодно. Все равно.

Указательным пальцем Джан провел вдоль неглубокой ложбинки на спине у Марии до самых трусиков.

— Не надо, Джан, — сказала она.

— Почему?

— Ты же знаешь. Лодель убьет тебя.

— Лодель, — хмыкнул он презрительно, убрал руку и вытянулся рядом с Марией. Опершись на локоть и пристально глядя ей прямо в глаза, он спросил:

— Ты любишь Лоделя?

— Нет.

— А Барди?

— Нет.

— А вообще ты любила кого-нибудь?

— Я уже забыла.

Он потихоньку выпустил в лицо Марии струйку дыма, и они рассмеялись.

— Знаешь, почему я иногда напиваюсь? — спросил он.

— Нет.

— Потому что люблю тебя. А когда выпьешь, становится легче. — Он положил руку ей на плечо и нежно покатал ее кожу пальцами. — Давай уедем вместе. У меня есть немного денег. — Джан легонько прикоснулся губами к ее шее.

— Нет, Джан. — Она медленно откатилась в сторону и села.

Он спокойно спросил:

— Ты боишься?

— Да. За тебя.

Зазвонил телефон в спальне. Мария встала, высокая, загорелая, сняла трубку.

Джан услышал, как она сказала: «Да, это Мария», увидел, как потянулась за карандашом и блокнотом, как боком примостилась на столике, головой прижав трубку к плечу, чтобы высвободить руки. Он смотрел, как она пишет, наблюдал за движениями ее рук, за сосредоточенным выражением на ее лице, и ему страшно хотелось стать независимым.

Он тоже прошел в дом, Мария уже кончила разговор, положила трубку, бросила блокнот и карандаш на столик, рядом с телефоном, а когда повернулась к стеклянным дверям, он обнял ее и поцеловал в губы. Сначала она сопротивлялась, пыталась увернуться и что-то сказать, но он целовал ее снова и снова, руками лаская ее спину, и Мария сдалась. Он подхватил ее и, не прерывая поцелуя, понес в постель, положил на подушки, отступил на шаг. Мария взглянула на Джана широко раскрытыми глазами, подняла руку, взяла юношу за локоть и притянула к себе.

За окнами звенели цикады, легкий бриз колыхал зубчатые края тента, в спальне гулял ветерок, нежно перелистывал страницы блокнота. На верхней почерком Марии было написано несколько строк по-французски.

«Вчера Бьянери-12 нанес ежемесячный визит Феттони. Дом оказался заперт. Соседи сообщили, что Феттони погиб — попал под автобус пять дней назад. Дом обыскали. Письма Скорпиона не обнаружены. Связь между Феттони и Бьянери необходимо скрыть».

Поднявшись в квартиру Темплов, Джордж застал там не только Николя, но и ее мать.

Надя Темпл — высокая, элегантная, темноволосая — конечно же показалась ему обворожительной. К тому же вскоре Джордж убедился, что за ее несколько суетливыми манерами скрывается человек, в себе полностью уверенный, хорошо разбирающийся в людях и умеющий подать себя с наилучшей стороны. Перед Джорджем она решила разыграть роль беспомощной женщины. Когда Николя сообщила ему, что уже предупредила мать о том, что Скорпион, вполне возможно, не погиб, Надя Темпл воскликнула: «Это ужасно, не так ли, мистер Константайн? Это чудовище все еще живо… по-прежнему черной тучей висит над моей судьбой… Еще вчера я была без ума от счастья, воображая себя свободной. Но как мне жить теперь? Как?..»

— Успокойся, мамочка, — перебила ее Николя. — Скорпион терзал тебя многие годы, потерпи же еще немного. Ведь мистер Константайн собирается разыскать его. Верно, Джордж?

— Но как совладать с этим кровопийцем? Он же такой… такой изворотливый! — Надя Темпл всплеснула руками и осторожно, словно бабочка на цветок, опустилась в кресло.

— Такая она не всегда. Нервы у нее вообще-то железные. Она просто хочет вызвать у вас сочувствие, — откровенно объяснила Джорджу Николя и с вызывающей прямотой обратилась к Наде Темпл: — Мама, перестань ломать комедию.

— Я надеюсь предложить вам больше, чем сочувствие, — поспешил заверить их Джордж и поведал о беседах с Сайнатом и Берни, а потом попросил: — Мисс Темпл, не расскажете ли вы, как Скорпион вошел в вашу жизнь? Это поможет делу.

— Что, снова вспоминать все ужасные подробности?! Право, я не знаю…

— Обязательно расскажи Джорджу обо всем, — вмешалась Николя. — К тому же у тебя прекрасно получится.

Надя Темпл взглянула на Константайна, как бы ища у него сочувствия в противовес прямоте дочери, и Джордж, ободряюще улыбнувшись, произнес:

— Прошу, начинайте. А неприятные лично вам частности можете опустить.

— В этой истории мне все неприятно, мистер Константайн.

— Тогда не скрывай ничего, мамочка, — отрезала Николя. — Рассказывай, а я пока пойду высушу волосы.

Оставшись наедине с Джорджем, Надя перестала играть роль беспомощной и слабой женщины и рассказала обо всем без обиняков.

В 1932 году, когда ей было семнадцать, она ушла из Королевской академии драматического искусства и получила небольшую комедийную роль в театре «Хей-маркет». Через два года, успешно сыграв множество эпизодических ролей, она вышла замуж за некоего Дезмонда Кифа. Но вскоре оказалось, что в жизни у него было всего три интереса: выпивка, азартные игры и женщины, причем жил он, как быстро убедилась Надя, в основном за счет двух последних. В тридцать пятом она от него ушла и поселилась вместе с одной девушкой в Хемпстеде, в дешевой квартирке. Два года спустя Киф как-то под вечер заявился к ней. Надя была одна. В то время она получила хорошую роль в престижном театре в Вест-Энде. Когда пришел Киф, Надя собиралась уходить. Он был пьян, требовал денег, а получив отказ, разбушевался и начал бить Надю по щекам. Обезумев от страха за свое лицо, она запустила в него тяжелым ручным зеркалом. Оно попало Кифу в лоб, Дезмонд упал навзничь, ударившись затылком о выложенный изразцами камин. Подбежав к мужу, Надя поняла, что он мертв. И в это самое мгновение в квартиру вошла соседка Нади со своим молодым человеком.

— Поймите, мистер Константайн, в ту минуту я была лишь насмерть перепуганной двадцатидвухлетней девчонкой. Слава Богу, хоть Элзи не растерялась.

— Элзи?

— Моя соседка. Она меня очень любила и знала, каким мерзавцем оказался Киф. Она и ее молодой человек обо всем и позаботились — а я этому только обрадовалась.

Они успокоили Надю и отослали в театр, заверив, что все будет в порядке. А на другое утро труп Кифа был обнаружен у подножья лестницы, ведшей к соседнему с Надиным дому. Во время дознания выяснилось, что свой последний день Киф начал с попойки, а потом заявил о намерении повидать жену. Тогда стоял январь, погода была мерзкая — утром прошел дождь, а к вечеру подморозило, дороги обледенели, потому в полиции решили, что Киф перепутал дом, а на лестнице поскользнулся и расшибся насмерть. Надя показала, что он к ней не приходил и, зная образ жизни Кифа, полицейские даже не подумали ставить ее слова под сомнение. А через полгода соседка Нади по имени Элзи уехала за границу, и они друг друга потеряли из виду.

В 1940 году Надя Темпл стала звездой. Она вышла замуж за Френсиса Мида, военного летчика, а через два месяца после свадьбы ей пришло от Скорпиона первое письмо. В конверт был вложен снимок Дезмонда Кифа, лежащего мертвым в комнате Нади. Рядом с ним были ручное зеркало и номер «Ивнинг Стандарт» за тот день, когда Надя непреднамеренно убила Дезмонда. Она во всем призналась мужу. И он решил, что происшедшее лучше скрыть от полиции, заплатив требуемую Скорпионом сумму. Одновременно он нанял частного сыщика на поиски Элзи и ее молодого человека. Через месяц самолет Мида сбили над Довером. Френсис погиб. А еще через месяц сыщик сообщил, что не смог найти ни девушку, ни 'молодого человека. В феврале 1941 года родилась Николя, и с тех пор Надя исправно платила Скорпиону сумму, возраставшую вместе с ростом ее успеха.

— Как фамилия вашей подруги? — спросил Джордж.

— О'Нил — по крайней мере, таков был ее сценический псевдоним.

— Как она выглядела?

— Высокая, очень живая блондинка. Элзи была танцовщицей, работала в основном с гастролирующими труппами. Чудесная девушка… мы с ней искренно дружили. Не верю, что она как-то замешана в деле с шантажом.

— А ее молодой человек?

— Элзи называла его Риком. Видимо, его имя Ричард. А фамилию я не помню. Кстати, у Элзи было много разных парней. Ричард, казалось, немного важничал — наверно, потому, что был старше Элзи. Смуглолицый, довольно шикарно одетый. И по-моему, он занимался шоу-бизнесом.

— Снимки были сделаны у вас в комнате — очевидно, после вашего ухода, но до того, как тело вынесли из дома. Значит, без Элзи тут все-таки не обошлось.

— Не уверена. Ведь я тогда была почти в истерике, так что Элзи пришлось провожать меня до автобусной остановки. Тем временем Рик мог сфотографировать труп. У Элзи была камера со вспышкой.

— Элзи не рассказывала о своей семье?

— Нет. Не припомню… Видите ли, теперь это дело представляется мне чудовищным сном. Нет, о семье Элзи я ничего не знаю.

Провожая Джорджа до лифта, Николя, выйдя на лестничную площадку, сказала: «Спасибо, что вы были так добры к моей маме. Вы ей тоже понравились. Поверите, она сильно страдает из-за этого проклятого Скорпиона, хотя старается этого особо не выказывать. Сейчас вы в Оксфорд собираетесь, да?

— Верно. Дело, по-моему, сдвинулось с мертвой точки. Поговорим о нем подробнее, когда я вернусь. Если, конечно, вы не хотите проехаться со мной.

— Нет, не могу. Я приглашена на ужин.

— Жаль. Вам нравится ваш кавалер?

— Не знаю. Он из знатной семьи, около двух метров ростом, без подбородка, зато богат. После ужина мы пойдем к нему, и он будет ставить пластинки с записями Бенджамена Бриттена.

— Жуть!

— Пожалуй. Но ведь у него есть титул. А в наше время девушки ради дворянского звания готовы на все.

— Правда? Тогда знайте: я кровный брат короля. У него небольшой, но красивый дворец на Рио-Негро. И мне принадлежит половина его жен и скота.

Они сели за столик на продолговатой террасе, выходившей к реке. Неподалеку, на острове среди ив, завела в неурочный час свою песню пеночка. Мимо проковыляли два голубя, волоча за собою хвосты, словно юбки, — ни дать ни взять парочка титулованных, обедневших вдовушек, под утро возвращающихся с банкета пешком, потому что на такси не хватает денег. Из бара доносился беззаботный студенческий смех. В реке то и дело всплескивали ельцы или форель — поднимались к поверхности полакомиться живчиками; через мост медленно переезжали машины, и в свете их фар листва казалась желтой, словно кто-то ее обсыпал серой.

Профессор с Джорджем пили виски и, чтобы отогнать мошек, курили. Дин, как заметил Константайн, своих истинных чувств старался не выказывать.

— У меня до очередной экспедиции два месяца, — сказал Джордж. — И в это время я с удовольствием чем-нибудь займусь. Каким-нибудь полезным делом. А при поисках Скорпиона даже расходы значения не имеют. Их обещал оплатить Сайнат. Остается лишь все организовать.

— Ты думаешь идти напролом, так?

— Сначала надо разобраться, куда идти. Я пересказал вам все, услышанное от других жертв Скорпиона. Навело ли это вас на какие-нибудь мысли?

В сумерках над рекой с криком пронесся стриж, пронзил стайку комаров. Профессор снял очки, задумчиво сунул дужку в рот и, помолчав, сказал:

— Феттони. Вполне возможно, он работал официантом в ресторане «У Морелли» в Брайтоне, где мы с Джейн познакомились. Кажется, я припоминаю там кого-то с такой фамилией.

— А Элзи? С ней вы не встречались?

— У Джейн была подруга, раз или два она» ходила с нами в кино. Ей было лет пятнадцать-шестнадцать и, хотя звали ее Дейзи или Мейзи, по описанию она подходит. Подвижная блондинка. По-моему, она тоже работала у Морелли.

— Винеску?

— Нет, первый раз слышу.

— А этот молодой человек, некий Рик, вам не знаком?

— Нет.

— Грейс Самуэлс? Миссис Пиннок?

— Нет. Прости, Джордж, это было так давно…

— Ничего страшного. Вы и впрямь считаете, что Джин Барнз не могла проболтаться?

— Раньше — да, я именно так думал. Но сейчас бы за это не поручился. Оказалось, если у вас есть что-то тайное на душе, так и тянет с кем-нибудь поделиться. Джин могла открыться, например, этой Дейзи или Мейзи.

— Которая, возможно, и есть Элзи?

— Возможно.

— Тогда получается, что она участвует во всех случаях вымогательства, кроме дела с Аболером. А как насчет светловолосого итальянца? Когда вы жили в Брайтоне, ему было лет девятнадцать-двадцать.

— Нет, его я не знаю.

Из бара высыпали студенты, с шумом принялись играть в регби подушкой от кресла. Предсказать исход «матча» было нетрудно. И в самом деле, вскоре подушка, описав в воздухе широкую дугу, плюхнулась в воду.

Джордж и профессор ушли, не дослушав возникшего среди студентов спора о том, кому раздеваться и лезть за подушкой в реку.

— Ничто в мире не меняется, — с улыбкой сказал профессор Константайну, когда они подходили к машинам. — Ты и впрямь сегодня возвращаешься к себе?

— Да. И по пути все хорошенько обмозгую. Профессор взглянул на него так, словно собирался сказать что-то, но передумал. Легонько кивнул Джорджу и уехал.

Этот кивок и взгляд окончательно утвердили Константайна в намерении начинать войну против Скорпиона немедленно.

На другое утро, пока жарилась яичница, он позвонил Сайнату, чтобы получить от него адрес миссис Грейс Пиннок. Она проживала в отеле курортного городка Танбридж Уэллз, известного своими минеральными источниками. За чашкой кофе и сигаретой Джордж позвонил туда, поговорил с миссис Пиннок, и она любезно согласилась принять его, но только до обеда, потому что днем собиралась поиграть в бридж. Джордж заверил, что будет в отеле до обеда, по голосу определив, что в бридж миссис Пиннок играет отлично.

Не успел он допить кофе, как постучали в дверь. Это была Николя.

— Я слышала, тебе нужна женщина прибрать в квартире и вымыть полы, — сказала она, входя. — Я этим займусь сама, а ты мне расскажешь о встрече с профессором.

— Может быть, сначала выпьешь кофе?

— Нет, спасибо.

— Я хорошо его завариваю, и он тебе не помешает. Видишь ли, мы едем в Танбридж Уэллз.

— На воды?

— Нет, повидать миссис Пиннок. В курс дела я введу тебя по дороге.

Когда Николя уже убирала со стола посуду, Джордж поинтересовался как бы между прочим:

— И как прошли записи Бриттена?

— Неплохо. Я так высоко их оценила, что перед уходом мне дали послушать немного Эллу Фицджеральд.

Отель «Фарли» располагался почти напротив городской ратуши. Это было внушительное каменное здание с колоннами и ухоженным вестибюлем, обстановка которого как бы говорила, что цена за номер здесь никак не может быть ниже двадцати пяти гиней в неделю. Идеальное местечко для пожилых состоятельных дам, которые точно знают, чего хотят и как этого добиться.

Константайна и Николя проводили в гостиную номера миссис Пиннок — большую уютную комнату с пылающим камином: день, несмотря на июнь, выдался прохладный и дождливый. В гостиной стояла уютная кушетка, два кресла и телевизор, а в углу — карточный столик. На низком столе возле камина лежал номер «Таймс», открытый на странице с кроссвордом, и «Оксфордский словарь цитат» в голубом переплете. Миссис Пиннок на вид можно было дать лет пятьдесят, но позже выяснилось, что ей уже все семьдесят: подвижная, ясноглазая дама с ухоженными, подкрашенными лиловым седыми волосами. У нее были хорошие ноги и такая стройная фигура, которая способна была посрамить немало сорокалетних женщин. Усадив гостей, миссис Пиннок предложила им мартини, от которого Джордж с Николя дружно отказались, себе же она налила полную рюмку ликера «Драмюи». Константайн представил Николя как свою секретаршу, мисс Николс, а сам назвался Джорджем Конвеем, частным детективом, желавшим — он упомянул об этом и в телефонном разговоре — навести справки о покойном Антоне Винеску.

Кроме двух имен — своего и Николя — Джордж решил не скрывать от миссис Пиннок ничего.

— Одного из моих клиентов давно шантажируют, — начал он. — Есть основания предполагать, что компрометирующие материалы получены от Винеску. Я не утверждаю, что он сам потворствовал шантажу. Нет, вымогательство началось после его смерти.

Миссис Пиннок закурила и дружелюбно сказала:

— Не надо быть чересчур щепетильным, мистер Конвей. Я виделась с Винеску всего раз или два, однако не удивилась бы, окажись он шантажистом. Чем он только в своей жизни не занимался! Я так и не поняла, почему моя сестра Карла вышла за него замуж. Но, признаться, сейчас я ее выбору рада. Ведь благодаря именно этому я унаследовала крупную сумму. Однако о Винеску мне рассказать нечего. Замечу лишь одно: у него не только левая рука не ведала, что творила правая, он еще и держал в тайне от левой руки, что правая вообще существует.

Слушая миссис Пиннок, Джордж решил, что, если не рассказать ей обо всем начистоту, от нее мало чего добьешься, и потому сразу перешел к делу.

— Насколько я знаю, все бумаги Винеску были уничтожены?

— Да, если они не имели ценности. Мои адвокаты два года приводили его наследство в порядок, и, смею заверить вас, все его деньги я вложила в различные предприятия.

— Хотя вы редко виделись с Винеску, не вспомните ли людей из его окружения? Например, темноволосого мужчину по имени Рик. Или молодого блондина — возможно, итальянца.

— Необычное сочетание. А как звали этого человека?

— Не знаю. Потом была еще девушка по имени Элзи, с которой ваша сестра дружила. Фамилия ее была, возможно, О'Нил.

— Элзи О'Нил, как вы ее называете, пользовалась любовью Карлы вполне заслуженно. Ведь Карла была ее тетей. Элзи — одна из моих дочерей. Знакомы мне и двое мужчин, вами упомянутых.

Хотя миссис Пиннок произнесла эти слова ровным голосом, на Джорджа и Николя они произвели впечатление разорвавшейся бомбы. Увидев на лицах гостей изумление, хозяйка с улыбкой спросила: «Может быть, вы все-таки выпьете?» — и прошла к буфету приготовить Джорджу мартини. Она вопросительно взглянула при этом и на Николя, но та, покачав головой, отказалась.

Вернувшись на место, миссис Пиннок сказала:

— Я, кажется, удивила вас. Так если хотите узнать что-нибудь об Элзи, я вам с удовольствием расскажу. Мы никогда не были особенно близки, но, уверяю, в жизни своей она и мухи не обидела. Чего нельзя сказать о ее муже. Наверно, он и есть тот светловолосый итальянец. Вообще-то он англичанин итальянского происхождения.

Джордж поставил на столик бокал с мартини, с хорошим мартини — как раз таким, какой только и мог избавить его от потрясения. Очень интересная эта штучка Элзи! Везде успела!

— Скажите, миссис Пиннок, — попросил он, — не работала ли ваша дочь в брайтонском ресторане «У Морелли»?

— Работала. Там она и познакомилась с Тони Лонго — будущим мужем. Его отец владел тем рестораном. А Элзи работала там, когда мы с мужем приезжали в Брайтон выступать на летних ярмарках. У нас был номер с песнями и танцами. Хороший, но не настолько, чтобы стать гвоздем программы в лондонском «Палладиуме». Итак, что именно вы хотите узнать?

— Возможно, — сказал Константайн, — вы не откажете нам в любезности и кратко опишете жизнь Элзи, а также сообщите, где она теперь.

— Рассказать о ней можно, а вот где она сейчас, я и сама узнать не прочь. Кстати, второй мужчина, о котором вы упомянули, — темноволосый, — это Рикардо Кадим. Элзи время от времени работала с ним на протяжении нескольких лет.

И миссис Пиннок рассказала о своей дочери все, что могло оказаться полезным Джорджу. Когда миссис Пиннок выступала с мужем в водевилях, они все время гастролировали. Элзи родилась у них в 1915 году. Каждое лето Пинноки выступали в Брайтоне. Будучи еще школьницей, Элзи в летние каникулы подрабатывала где придется. Одним из таких мест был ресторан «У Морелли». С Тони Лонго она познакомилась в тридцать первом году, когда ей было шестнадцать, а ему — двадцать. Они изредка встречались, пока Элзи не пошла на сцену. Тоща они, видимо, стали переписываться, потому что в тридцать девятом году Элзи написала матери из Франции, куда поехала с труппой танцовщиц, что встретила Лонго в Париже, вышла за него замуж и едет с ним в Швейцарию, где у него свое дело. Какое именно, Элзи не сообщила, адреса она тоже не оставила, дала лишь координаты отеля в Берне. А вскоре началась война, и связь между матерью и дочерью прервалась до 1947 года.

Тогда Элзи написала матери с виллы неподалеку от Сен-Тропе, с побережья Средиземного моря. В конверт она вложила несколько своих фотографий, но не уточнила, чья эта вилла — ее или снятая внаем, и опять не дала никакого адреса. В 1950-м она написала из миланского отеля, что родила сына, собирается уйти от Лонго (он начал ей изменять) и возвратиться на сцену. Миссис Пиннок тут же отправила дочери письмо, предложила устроить ее и внука у себя, но ответа не дождалась. С тех пор миссис Грейс не получила вообще ни одной весточки ни от дочери, ни от ее мужа. Впрочем, это ее не удивляло: Пинноки, как всякая семья артистов, привыкли надолго терять друг друга из виду. Но через четыре года мать все же забеспокоилась, написала своему бывшему театральному агенту в Париж с просьбой разузнать что-нибудь о судьбе дочери. Тот ответил, что Элзи нет среди его клиентов со времени войны и он о ней ничего не знает.

— Какова Элзи из себя? — спросил Джордж.

— Очень красивая, — просто ответила миссис Пиннок, направляясь к небольшому бюро. — Высокая, естественная блондинка, хотя часто меняет цвет волос. Довольно хорошо поет. Лонго мне никогда не нравился, и, узнав, что Элзи собирается от него уходить, я обрадовалась. Она всегда нашла бы себе работу и нигде не пропала. — С этими словами Грейс Пиннок открыла бюро и, вынимая несколько фотографий, посетовала: — Вы только представьте: я уже четырнадцать лет как бабушка, а внука еще не видела. — Она вернулась и передала Джорджу любительские снимки размером девять на двенадцать. — Здесь фото Элзи и виллы в Сен-Тропе. Можете взять их на время себе, если нужно. Однако потом верните. Там есть фото и Рикардо Кадима.

Джордж бегло просмотрел фотографии, а миссис Пиннок закурила и твердо сказала:

— В одном могу вас заверить, мистер Конвей. Я совершенно уверена, что к вымогательству Элзи не причастна. Лонго, Винеску или Кадим — может быть. Но не Элзи.

— Кстати, о Рикардо Кадиме. Вы хорошо его знали?

— Не очень. Он высокий, чернявый, похож на еврея, старше Элзи. Он ее обожал, но только как брат. Долгое время они давали вместе один номер и, видимо, пользовались услугами одного театрального агента — Франсуа Лаборда, его контора находится в Париже на авеню Марсо. Наводя у него справки об Элзи, я поинтересовалась и судьбой Кадима, но Лаборд ничего не знал о нем.

— Что за номер был у Кадима с Элзи?

— Рикардо вышел, по-моему, из цирковой семьи. Начинал, насколько я знаю, жонглером-акробатом. Знаете, ходил по проволоке, жонглируя тарелочками или шариками. Некоторое время Элзи была его ассистенткой. Больше я о Кадиме почти ничего не помню, кроме того, что он терпеть не мог кошек. Раза два Элзи приводила его в гости, и мужу приходилось запирать всех наших котов в спальне. Они вызывали у Кадима сильнейшие приступы астмы.

— Хорошо ли вы знали Лонго? — спросил Джордж.

— Не очень.

— Он — человек интеллигентный?

— Просто блестящий. Остроумный, очаровательный, самолюбивый, он пользовался огромным успехом у женщин.

— Что еще?

— Пожалуй, все… Да, он был помешан на охоте. Первоклассный стрелок.

— Элзи сейчас около пятидесяти, Лонго старше ее на четыре года… Как вы считаете, она жива?

— Бог ее знает. — На мгновение ухоженное лицо миссис Пиннок помрачнело: — Думаю, жива. Но так мне лишь сердце подсказывает. Ее сыну уже четырнадцать, а я его еще не видела, — повторилась она, не замечая этого.

— Возможно, я разыщу вам и дочь, и внука, — пообещал сочувственно Джордж.

— Надеюсь. Очень надеюсь… — Она налила себе еще «Драмбюи» и, не поворачиваясь от буфета, спросила: — Что еще вам хотелось бы узнать? Говорите, не стесняйтесь, я просто горю желанием вам помочь.

Джордж сложил фотографии стопочкой и поднялся. Встала и Николя, шепнув деловито: «Есть еще Аболер…» Джордж кивнул.

— Не было ли среди знакомых Элзи или Лонго человека по имени Аболер. Он швейцарец.

— Не помню такого.

— А имя Феттони вам о чем-нибудь говорит?

— Да. Так звали официанта в ресторане «У Морелли». Мы с мужем там часто обедали. Я считала Феттони человеком очень обходительным. — Увидев появившееся на лице Джорджа скептическое выражение, миссис Пиннок грустно улыбнулась: — По-видимому, я ошиблась и в нем?

— Возможно. Впрочем, его уже нет в живых. Итак, большое спасибо за откровенность. Вы нам очень помогли, и мы это ценим. А снимки я вам верну. Да, кстати, — Джордж остановился уже на полпути к двери, — какое впечатление сложилось у вас о мистере Уилере, что приходил к вам давным-давно? Он мой коллега.

— Ужасный человек. Зануда. Расспрашивал только о Винеску.

— Потом его убили. Сбросили с поезда.

— Неужели? — Она улыбнулась. — Возможно, он стал приставать с расспросами к кому-нибудь в вагоне и получил по заслугам. Нет, мистер Конвей, такой человек не делает чести вашей профессии — если это и впрямь ваша профессия. — Миссис Пиннок рассмеялась. — Не тревожьтесь, мистер Константайн. Я, видите ли, много читаю, а все Пинноки наделены исключительной памятью. У меня на книжной полке стоит экземпляр «Граней Амазонки» с довольно неудачной вашей фотографией на суперобложке. Может быть, перед уходом вы для меня оставите на нем автограф?

Глава 4

Возвращаясь из Танбридж-Уэллза, Джордж поссорился с Николя. Памятуя о судьбе Уилера, он понимал: поиски Скорпиона — дело опасное, а потому не желал брать Николя с собой в Париж. Она же хотела ехать непременно, заявляя, что в крайнем случае отправится туда одна. Настаивала и совершенно искренне была убеждена, что в этой игре ее ставка гораздо выше ставки Джорджа. Да и вообще — неужели он принимает ее за ребенка, не способного постоять за себя?

С таким энергичным отпором Джордж совладать не смог. Увидев, как засверкали глаза Николя, как она упрямо выпятила подбородок, он понял: о том, чтобы она передумала, не может быть и речи.

В Париж они улетели на следующее утро. Места в самолете забронировал Сайнат через свою фирму. Он же предложил воспользоваться машиной, которую постоянно держал в Париже для поездок по Европе. А еще предложил передавать новости о поисках Скорпиона Дину, Наде Темпл и Джону Берни. Мало того, Сайнат перевел на имя Джорджа и Николя крупную сумму в «Банк де Франс». Словом, сделал для них все возможное.

В качестве меры предосторожности было решено всем четверым — Сайнату, Берни, профессору и Наде Темпл — послать деньги Скорпиону, словно ничего не случилось. Это было неприятно, однако нужно сделать. Ведь если бы он не получил их, а Джордж вышел на него, Скорпион сразу мог догадаться, на кого Константайн работает. Между тем было совершенно необходимо, чтобы вымогатель не подозревал как можно дольше, что его выслеживают, или, по крайней мере, не смог определить, откуда исходит опасность. Ведь узнай Скорпион имена тех, кто стоит за Джорджем, он тотчас пригрозил бы им обнародованием компрометирующих документов. И риск потерять четыре солидных источника дохода его бы не остановил.

Существовала и еще одна проблема, связанная непосредственно с Джорджем и Николя. Скорпион явно знал, что Константайна воспитал Дин. Наверняка было ему известно и то, что в жизни Надя Темпл носит фамилию Мид, так легко устанавливалась ее связь с Николя. И снова на выручку пришел Сайнат. Он дал Джорджу координаты одного парижанина, способного снабдить Константайна и Николя поддельными британскими паспортами, вполне пригодными для регистрации в любой французской гостинице. Бизнесмены, пояснил сэр Александер, частенько желают путешествовать инкогнито, а разве можно сохранить его, если приходится предъявлять паспорт всякий раз, когда вселяешься в гостиницу? Поддельные паспорта тщательной проверки не выдерживали, однако любопытство портье или местной полиции удовлетворяли вполне.

Близился полдень, когда Джордж и Николя подъехали к дому этого самого парижанина, стоявшему неподалеку от авеню Терний. В квартиру к нему пошел один Джордж, прихватив с собой оба настоящих паспорта, рекомендательное письмо от Сайната и фотографии, привезенные из Англии.

Ему предложили зайти в половине четвертого, и уже в три тридцать пять Константайн держал в руках паспорта на имя Джорджа Конвея и Нэнси Марден — это имя Николя выбрала после долгих раздумий, помня, что на некоторых ее вещах есть инициалы. За паспорта парижанин не взял ни гроша, объяснив что отправит счет Сайнату.

В четыре часа пополудни Джордж и Николя устроились в отеле «Святая Анна» неподалеку от Национальной библиотеки. В половине пятого Константайн был уже на авеню Марсо.

Месье Франсуа Лаборд возглавлял театральное агентство, располагавшееся в двух комнатах на третьем этаже большого дома. В приемной за столиком с пишущей машинкой он увидел молодую секретаршу в очках с такими толстыми стеклами, что глаза ее казались кусками слоистого агата. Картонные же нарукавники, в которых она работала, Джордж вообще видел впервые. Она поняла его французский, что можно было поставить ей в заслугу, и с немецким, как показалось Джорджу, акцентом, попросила минутку подождать, исчезнув за дверью сбоку от стола.

Джордж прошелся по комнате. Кроме письменного стола, вдоль одной из стен стояли еще три стула, вдоль другой — длинная обитая кожей скамья, стены увешаны фотографиями клиентов месье Лаборда. Джордж пробежал взглядом по снимкам. Он искал Элзи. Увидел немало красивых девушек, но ее среди них не нашел.

Появившаяся вскоре мисс Очки объявила, что месье Лаборд с радостью примет месье Конвея. И Джорджа препроводили к нему.

У месье Лаборда была бочкообразная грудь и непропорционально большая голова с лицом младенца и редкими вьющимися каштановыми волосами. В уголке его рта торчала нераскуренная сигара. Лаборд улыбнулся — сверкнули золотые зубы — и протянул Джорджу руку.

Константайн мысленно поблагодарил Сайната за прикрытие и объяснил, что он частный сыщик, что наняла его миссис Пиннок, англичанка, которая тревожится за дочь Элзи, а потому хочет разыскать ее.

— Насколько я знаю, — закончил он, — много лет назад Элзи Пиннок пользовалась вашими услугами, а позже сама миссис Пиннок справлялась в письме о ней и некоем Рикардо Кадиме. — С этими словами Джордж положил перед Лабордом фотографию Элзи.

Лаборд кивнул, взял снимок, посмотрел на него, пробормотал: «Красивые ноги. Хорошая фигура». — И обратился к Джорджу:

— Да, я ее помню. И письмо матери тоже. Но где сейчас Элзи, я не знаю. Она была моей клиенткой до войны и пару лет после. А потом — фьюить! — Он вернул фотографию Джорджу.

— Вы знали, что она вышла замуж?

— Кажется, слышал.

— А с ее супругом не встречались?

— Нет, месье.

— Может быть, у вас сохранились старые бумаги с ее адресом?

— Нет, месье. Когда клиент от меня уходит, я вырываю отсюда, — он похлопал ладонью по толстой амбарной книге в черной обложке, — страницы с его данными и бросаю в мусорное ведро. Иначе, — он улыбнулся, — моя картотека была бы не меньше, чем в Сюртэ.

— Ну а Рикардо Кадим? По-моему, Элзи одно время работала с ним в паре.

— Да, я его помню — но тоже лишь по довоенным годам, когда был еще новичком. Я уже давно о нем ничего не слышал. Простите, месье, но в нашем деле люди постоянно меняются и, уходя, они обычно не поддерживают с нами связи. А к другим театральным агентам Парижа вы не обращались?

— Нет.

— Тогда скажите, где вы остановились, и я наведу для вас справки.

— Как это любезно с вашей стороны. Я живу в отеле «Святая Анна». Знаете такой?

Лаборд пожал плечами.

— Хорошая гостиница, только ресторана в ней нет. — Он отодвинул кресло и приподнялся: — Сожалею, что не сумел помочь вам. Впрочем, я наведу кое-какие справки и, возможно, позвоню. Знаете, — тут его улыбка стала шире, — сыщики неизменно настраивают меня на романтический лад. Может быть, это потому, что я читаю одни детективы. Возможно, я и сам был бы неплохим сыщиком, — добавил Лаборд, направляясь к двери. — Во всяком случае, ваша профессия гораздо интереснее моей. — Он медленно обвел пухлой рукой фотоснимки на стенах: — Все эти клоуны, танцовщицы, акробаты… они очень нудные, месье. И знаете, почему? Я вам объясню. Они любят только себя. А эгоисты невыносимо скучны, даже в постели.

С этими словами Лаборд распахнул дверь.

Джордж поблагодарил его. Створка захлопнулась.

Покидая контору, Джордж тихонько притворил за собой дверь, и мисс Очки, не спускавшая с него глаз, одобрительно кивнула.

Франсуа Лаборд подошел к окну, посмотрел, как Джордж ловит такси, вернулся к столу и нажал кнопку звонка. Секретарша вошла с блокнотом в руках.

— Доротея, где будет Кадим на этой неделе? — спросил ее Франсуа.

Она подняла увеличенные линзами очков глаза к потолку, призадумалась и сказала:

— Он по-прежнему в Каннах. Задерживается там еще на неделю.

— Позвоните ему и передайте следующее. — Лаборд откинулся на спинку кресла, соединил кончики пальцев обеих рук и уставился на пепельницу с рекламой вермута «Чинзано». Доротея села напротив, пристроив блокнот на коленях. — «Сегодня ко мне заходил некий Джордж Конвей. Англичанин. Представился частным сыщиком. Интересовался Элзи Пиннок. На меня его навела ее мать. Собираюсь немедленно проверить подлинность его имени».

Закончив диктовать, Лаборд сказал:

— Сегодня я весь вечер дома. Доротея кивнула и вышла.

Придвинув телефон, Лаборд набрал номер района Пигаль. Наконец после многочисленных гудков трубку на другом конце сняли. «Эрнст? Это Франсуа», — сказал Лаборд и, улыбнувшись реплике собеседника, продолжил: «Время от времени нас всех тревожат в самый неподходящий момент. Итак, слушай. Необходимо разузнать все возможное об англичанине Джордже Конвее, который живет в отеле «Святая Анна». И проследить за ним. О результатах доложишь Доротее».

Лаборд положил трубку, отодвинулся от стола, с трудом взгромоздил на него ноги и уставился на дверь в приемную. Так он просидел довольно долго, напряженно о чем-то размышляя.

Хотя Джордж был против, ужинать они в тот вечер пошли все-таки в дорогой ресторан «Тур д'Аржен».

— И чего ты так завелся? — недоумевала Николя. — Пойти туда хочу я, разве этого мало? Ведь платит за все Сайнат. А сам он и не подумал бы ужинать в другом месте. К тому же не будем нарушать договор.

— Какой еще договор?

— Если дело касается Скорпиона, я подчиняюсь тебе беспрекословно. А насчет всего остального решать будем как обычно.

— То есть?

— То есть решать буду в основном я.

— Справедливо, ничего не скажешь.

За едой Николя поинтересовалась о Лаборде:

— Как ты думаешь, он позвонит?

— Вряд ли.

— А почему ты не заговорил с ним о Скорпионе, Лонго или об этом Бьянери?

— Меня так и подмывало это сделать. Но я подумал, что он может быть как-то связан со Скорпионом? Тогда моя откровенность вывела бы его на след наших покровителей.

— Но как нам быть, если Лаборд ничего не разузнает?

— Вернемся к изначальному плану. Поедем в Сен-Тропе. Письма Скорпиона были отправлены именно оттуда. Там же на частной вилле останавливалась и Элзи с мужем. К тому же у нас есть фото этой виллы. И тамошний агент по продаже недвижимости наверняка подскажет нам, где она расположена. Потом мы посмотрим на нее и, надеюсь, на ее обитателей. Вполне возможно, один из них и окажется Скорпионом.

— Когда едем?

— Завтра днем. А пока подождем звонка Лаборда. Тут Джордж, взглянув на Николя, внезапно забыл о Скорпионе. На ней было короткое черное платье, сотворившее с ее фигурой такие чудеса, что ни о чем другом думать не хотелось. К платью была приколота орхидея, которую Джордж преподнес Николя в подарочном целлофане, и счет за это Сайнату посылать не собирался.

— Знаешь, — сказал он, — верно говорится: «Что имеем не храним, потеряем — плачем». Когда я обругал тебя за то, что ты заняла на стоянке мое место, и ты уже уходила, я вдруг понял, что было бы лучше пригласить тебя на ужин. Тогда у меня в мыслях не было, что судьба предоставит мне такую возможность, да еще в Париже. Романтично все сложилось, не правда ли?

— О таком мечтает всякая девушка.

— И мы живем в одном отеле.

— Не волнуйся. На ночь я запрусь.

— Разумно. И не забудь поставить орхидею в воду.

— А с ней ты здорово придумал. Это твой обычный подход к девушкам?

— Все зависит от обстоятельств. Некоторые предпочитают в мужчинах грубую силу. Хвать — и в постель. Но ты, как я понял, не такая.

— Верно. Хотя у тебя, кажется, неплохо получилось бы и это «хвать — и в постель». Уверена, такой способ знакомства с блеском проходил у тебя на берегах Ориноко.

— Естественно. Ведь орхидеями там никого не удивишь. Они растут на каждом шагу, как у нас ромашки.

Однако оказалось, что возможность проявить грубую силу представилась Джорджу гораздо раньше, чем он предполагал. После ужина они с Николя зашли в ночной клуб, но, посидев там часок, заскучали и собрались идти спать. К себе они вернулись еще до полуночи. Номера у них были соседние. Джордж задержался у порога комнаты Николя, пожелал девушке спокойной ночи. Она одарила его теплой улыбкой, но, заметив, что он не торопится уходить, отрицательно покачала головой и юркнула в номер.

Джордж отпер свою дверь и шагнул за порог. В комнате горел свет, у окна над раскрытым чемоданом Константайна склонился какой-то мужчина. Краем глаза Джордж заметил, что створки гардероба распахнуты, а ящики комода выдвинуты.

Заметив Джорджа, мужчина бросился к выходу, попытался оттолкнуть Константайна с дороги, но он успел ухватить его за фалды пиджака, развернуть к себе лицом и, когда грабитель начал пинаться, приподнял его и бросил вглубь номера. Тот ударился о кровать и съехал на пол. Джордж усадил его в кресло, а потом с силой пригнул ему голову к коленям: другого способа восстановить дыхание получившему удар в солнечное сплетение он не знал.

— Отдышись и придумай какую-нибудь байку о том, почему ты здесь.

Джордж убрал руку с затылка незнакомца, а когда тот распрямился, ощупал его карманы.

— Держи руки на виду, — приказал он, — или вылетишь в окно. По-английски понимаешь?

— Отлично понимаю, месье.

У него был тихий голос, бледное кроличье лицо. Сходство с кроликом усиливало и то, что верхняя губа его все время нервно подергивалась. Одет незнакомец был в опрятный серый костюм с тонкими красными полосками, красный галстук и серые шелковые носки с красными же стрелками.

— Ладно, — сказал Джордж. — А теперь выкладывай байку.

Незнакомец, к которому быстро возвращалось самообладание, пожал плечами.

— Мне почти нечего вам сказать, месье. Вы вернулись слишком рано, вот и все. — Он жестом обвел комнату и добавил: — Я даже ничего не успел взять. В последнее время мне страшно не везет.

— Ваш английский чертовски хорош. Кто вы такой?

— Меня зовут Эрнст. Когда-то я работал в Англии, в туристическом агентстве.

— Значит, Эрнст. А фамилия?

— Фрагонар.

— Только не говорите, что вы еще и художник. Эрнст невесело усмехнулся:

— К этой шутке я уже привык, месье. Нет, я просто вор. Специализируюсь по отелям. Хотите сдать меня полиции?

Джордж призадумался. Поверить Фрагонару — одно, а отвести его в полицию — совсем другое. Такой шаг привел бы, во-первых, к задержке с отъездом в Сен-Тропе, а во-вторых, к нежелательному объяснению, почему Джордж поселился в отеле под чужим именем.

— Встань! — снова приказал он.

Эрнст поднялся. Поморщился, потирая левый бок, и сказал:

— Какой вы сильный, месье.

Не обратив на комплимент внимания, Джордж потребовал:

— А ну вываливай на кровать все из карманов. Да поживее.

Эрнст потоптался немного и начал очищать карманы. Почувствовав, видимо, что еще не все потеряно, произнес:

— Будь вы француз, в номер уже сбежались бы все, кому не лень. Управляющий, горничные, портье. Да, не напрасно я уважаю английское самообладание.

Он выложил на покрывало кошелек, шариковую ручку, грязный коричневый конверт, чистый шелковый носовой платок, пачку сигарет, немного мелочи, коробку спичек, перочинный нож, маленькую отвертку с пластмассовой рукояткой, тоненький фонарик и толстую связку ключей.

Джордж, то и дело поглядывая на Эрнста, осмотрел содержимое бумажника. Там было несколько ассигнаций и удостоверение личности на имя Эрнста Фрагонара. Джордж возвратил бумажник владельцу. Он принял его с легким поклоном. Теперь его губа дрожала слабее, а глаза лучились надеждой.

— Из незапечатанного коричневого конверта Джордж вынул две порядочно залапанные фотографии девушки — полноватой брюнетки. Если положить снимки рядом, становилось ясно, что тайны из своих чар она не делала.

Эрнст извиняющимся тоном пояснил:

— Моя невеста. Очень умная девушка. Джордж понимающе кивнул.

— Жаль только, что ум на фотоснимках нельзя видеть.

И он вернул Эрнсту все, кроме толстой связки ключей — они были в основном воровские, скелетные.

— Ключи я оставлю себе, — пояснил он. — Вдруг когда-нибудь захочу пойти по твоему ведомству.

— Но месье… В них вся моя жизнь.

— Тем хуже. Но таковы мои условия: ты получаешь свободу, а я — ключи.

Эрнст поразмыслил, пожал плечами в знак согласия и сказал:

— Хорошо, месье. Только верните ключ от моей квартиры. Иначе я окажусь свободным, но бездомным.

Джордж протянул Эрнсту связку, посмотрел, как он отцепляет ключ для английского замка, а получив связку назад, осведомился:

— Театральным бизнесом ты никогда не занимался?

— Нет, месье. — Эрнст покачал головой. Джордж ухватил Фрагонара за лацканы пиджака, приподнял, так что воришка едва касался пола носками ботинок, встряхнул и спросил:

— Имя Франсуа Лаборд тебе о чем-нибудь говорит? Эрнст отчаянно замотал головой, надежду в его глазах сменил ужас.

— Нет, месье.

— Я могу отколошматить тебя так, что родная мать не узнает! Подумай: Франсуа Лаборд.

— Месье, не надо… — Эрнст уже не говорил, а тоненько подвывал. Однако разжалобить Джорджа было невозможно.

— Франсуа Лаборд! — настаивал Константайн. — Подумай хорошенько.

Эрнст вновь замотал головой.

— Нет, месье. Клянусь. Я только вор. Пожалуйста, отпустите меня…

Джордж вернул его на пол, прошел к двери, и, распахнув ее, встал на пороге со словами: «Вон!» Фрагонар колебался. Возможно, он был поумнее своей невесты, зато одно место было у него защищено хуже, чем у нее, а намерение Джорджа он явно разгадал.

Вдруг он изо всех сил рванулся в открытую дверь. Однако даже эта быстрота не спасла его: Константайн знал толк в пинках под зад еще со школьной скамьи и не промахнулся. Эрнст взвыл и вылетел в коридор.

Оставшись один, Джордж запер дверь и тщательно осмотрел свои вещи. Все было цело. Вынув настоящие паспорта — свой и Николя — из внутреннего кармана пиджака, он сунул их под подушку. Возможно, Эрнст и впрямь вор, но вполне может быть, что и нет. И тогда над происшедшим смеяться не стоит. Рассуждая таким образом, Джордж решил предупредить Николя.

Она впустила его нехотя, с подозрением в глазах. Он рассказал ей о случившемся и добавил:

— Теперь понимаешь, почему я не хотел брать тебя с собой? Возможно, с визита этого непрошеного гостя наши неприятности только начинаются.

Сидя в халате на постели, Николя твердо сказала:

— Давай не возвращаться к прежнему спору. Я не беспомощная мисс из романа прошлого века. Если бы Эрнст зашел в номер ко мне, я отделала бы его приемами дзю-до.

— Дзю-до?!

— Ты не ослышался. Хочешь покажу?

— Нет, спасибо. — Джордж направился к двери. — И все же я считаю…

— Иди спать, голубчик, — оборвала его девушка. — Это хорошо, что ты беспокоишься обо мне, но поверь, не стоит. Спокойной ночи.

Она проводила Джорджа до порога и, широко улыбнувшись на прощание, заперла дверь у него перед носом. Константайн слышал, как в замке повернулся ключ.

На другое утро, в десять, Франсуа Лаборд вошел к себе в агентство через черный ход. Он повесил свою рыжеватую фетровую шляпу на крючок у порога и прошел к приоткрытому окну. Сунув в рот сигару, он от души наслаждался чудесным летним утром. Улица за окном была полна яркого солнечного света, запахов печеных булочек и кофе — в такое утро у воробьев хвосты стоят торчком, а белые жезлы полицейских отсвечивают настоящей слоновой костью. Лаборд смотрел, как задирает ногу пес у края рекламного стенда, как женщина из окна дома напротив выбивает половики, как по авеню фланирует роскошный «Фейсел Вега» и остальные машины рядом с ним кажутся выползшими со свалки.

Наконец Лаборд вызвал звонком Доротею. Она вошла, молча положила на стол две записки и, поздоровавшись, доложила:

— Вас дожидаются трое. Вновь тот человек из Баль-Табарена. Мадемуазель Льер — вы ей назначали. Это она в прошлом году в Клермон-Ферране была выбрана «мисс Королева Тракторов». И еще у вас в приемной иллюзионист из Дании.

Лаборд взял со стола записки.

— Пусть он заставит остальных исчезнуть. А если серьезно, я позвоню, когда буду готов принять их.

Первая записка пришла из Канн. В ней говорилось:

«Конвей. Все как обычно. Пусть Бьянери-12 проверит его лицензию».

Вторая была от Эрнста Фрагонара — явно сделанное Доротеей резюме телефонного разговора:

«Отель «Святая Анна». Джордж Конвей. Британский паспорт N 3967. Конвей — частный детектив, родился в Плимуте 16 июня 1934 г. Адрес: г. Вудбридж, графство Суффолк. Рост — ок. 180 см. Волосы рыжеватые. Глаза голубые. На ребрах с левой стороны шрам. Паспорт выдан в Лондоне в 1960 г. Въездные визы — в Италию, Францию, Испанию. Застал Фрагонара в номере, задержал, потом отпустил. Фрагонар назвался вором. Конвей вел себя корректно, но не церемонился. В его вещах ничего интересного не обнаружено. Он отобрал у Эрнста ключи. Может быть высококлассным детективом, но это следует проверить. Справлялся о вас. Фрагонар все отрицал. По мнению Эрнста, Конвей ему поверил. Расходы и вознаграждение — 70 франков».

Лаборд немного поразмыслил над записками, потом снял трубку, позвонил в отель «Святая Анна» и попросил месье Конвея.

— Господин Конвей? Бонжур. Я навел для вас справки у моих коллег, но, увы, никто помочь не может. Однако если вы пока не собираетесь уезжать из Парижа, я обзвоню известные мне кабаре и ночные клубы… — Он смолк, слушая ответ Джорджа, потом рассмеялся и продолжил: — Не за что. Я уже жаловался вам на скуку жизни, поэтому займусь вашим делом с удовольствием. Это позволит мне на время погрузиться в другой мир, не так ли?

Закончив разговор с Конвеем, Лаборд вызвал Доротею и продиктовал ей два письма.

Первое предназначалось Эрнсту Фрагонару:

«Конвей остается в «Святой Анне» еще на два дня, потом едет в Берн. Проследите за ним до поезда. За первое дело получите 65 франков. Пять я вычел за некомпетентность».

Второе адресовалось Элберту Ларчу, до востребования, Лейсестер-сквер, а/я, Лондон.

«Джордж Конвей, частный детектив из Вудбриджа в Суффолке, работает, возможно, на одну из лондонских фирм. Проверьте его лицензию».

Закончив диктовать, Лаборд распорядился неохотно:

— Первой пригласите «мисс Королеву Тракторов», а через несколько минут прервите нашу беседу телефонным звонком.

Они покинули отель «Святая Анна» за час до полудня. В Фонтенбло, чтобы попасть на шоссе № 6, ехать пришлось по левой стороне. И так поступали не только они; дорогу запрудили грузовики и автопоезда, с ревом мелькали огромные радиаторы, над которыми за стеклом обязательно была пришпилена фотография одной и той же загорелой девушки на коньках. Рядовому водителю ничего не оставалось, кроме как поглубже давить педаль акселератора и ехать, не обращая внимания на придорожные рекламные щиты и рассказывая пассажиру о своей жизни.

Повесть Джорджа «протянулась на тридцать три километра — от Фонтенбло до Сена, где они наконец выбрались на шоссе № 6. Николя проговорила о себе от Сена до Оксьерра, то есть уложилась в пятьдесят семь километров: она была моложе Джорджа, зато рассказывала подробнее. В Оксьерре они остановились перекусить, а потом за руль села Николя. После долгой езды она свернула с шоссе № 6 и по шоссе № 75 довела машину до Бур-эн-Бресс, где они сняли номера в отеле «Франс» на Плас-Бернар — площади красивой, но расположенной столь близко от шоссе, что из-за шума грузовиков Джордж почти всю ночь не сомкнул глаз.

Константайн бодрствовал, размышляя о том, что, сказав Лаборду, будто собирается перед отъездом в Берн пробыть в Париже два лишних дня, он поступил верно. Слишком уж «гладкую» байку подсунул ему Эрнст Фрагонар, и потому она не могла быть правдой. Под утро Джордж все-таки задремал, а проснулся немного не в духе, к тому же желудок побаливал после съеденных за вчерашним ужином кнелей из щуки. Потому он искренно обрадовался, убедившись, что Николя из тех женщин, которые знают цену молчанию. Выпив в Лионе чашечку кофе, Джордж почувствовал себя гораздо лучше. Словом, ни о чем другом, кроме езды, не пришлось думать. А в дороге им явно пришлось бы туго, если бы не отличная машина Сайната — приземистая зеленая «Лянча». Итак, до Сен-Тропе Джордж и Николя добрались запылившимися, но довольными. На этот раз они остановились в небольшой гостинице без ресторана, зато с видом на порт.

В половине шестого, приняв душ и переодевшись, Джордж отправился в агентство по недвижимости и без всякого труда познакомился здесь с седовласым служащим с искрящимися голубыми глазами и темпераментом черепахи.

Джордж показал ему снимок Элзи на фоне виллы, где она жила вместе с Лонго. На фото были хорошо видны фасад здания, зонтичные сосны перед ним и краешек моря слева. Он объяснил, что обещал другу-англичанину зайти на виллу, но листочек с ее названием и адресом, к несчастью, потерял. Не поможет ли ему «месье»?

Агент хорошенько рассмотрел фото и медленно покачал головой, а потом очень осторожно произнес:

— Она не в моем ведении. Ею занимается другой агент. Но я эту виллу знаю. Еще бы не знать. Ее построили вскоре после войны по проекту архитектора из Баваллона. Он отличный мастер своего дела. Всегда стилизует внутренний дворик под испанский. — Агент с улыбкой вернул снимок.

— Так где же она находится? — спросил Джордж.

— На скалах неподалеку от мыса Камара. Называется «Горные сосны». А вы намерены купить в наших краях какой-нибудь дом?

Сообразительностью старик не отличался, но был назойлив, потому Джорджу пришлось долго объяснять, что покупать он ничего не собирается, ему нужно лишь имя агента, который занимается виллой «Горные сосны».

Наконец Константайн вернулся в отель, и вместе с Николя они поехали выпить рюмочку-другую в кафе на набережной Жоре. Позвонив оттуда агенту, имя которого Джордж недавно выведал, она узнала, что тому действительно случалось сдавать виллу «Горные сосны», но последние четыре года хозяин ее не менялся. «Впрочем, — добавил агент, — в моем распоряжении много других вилл не хуже, так что, если мадам интересуется…» — Но тут Николя перебила его вопросом, на который он ответил так: «Владельца, вернее владелицу виллы, зовут мадемуазель Гюнтэм, она проживает в Париже на улице Поливо, 203».

— На сегодня хватит, — решил Джордж. — Завтра возьмемся за дело с новыми силами, а сейчас отдохнем.

Они заказали выпить и с удовольствием долго смотрели, как на волнах, гонимых вечерним бризом, покачиваются у пристани яхты. Стоял июнь, в кафе было немало народу, но настоящий наплыв посетителей обычно начинался в июле, ближе к праздникам.

На другое утро Джордж взял напрокат катер. Еще полагалось нанять рулевого, потому Константайну стоило большого труда убедить владельца, что он, Джордж, прекрасно управится с катером и сам — пришлось даже внести крупный залог. Усадив Николя впереди, Константайн вывел катер с пристани и, держась как можно ближе к берегу, обогнул мыс Святого Петра, потом мыс Сен-Тропе и направился на юг, к мысу Камара. Справа по борту тянулся песчаный пляж Пампелон. Солнце золотило склоны хребта Мор. Утро выдалось тихое, вода была спокойная, словно ее полили маслом. Когда катер миновал мыс Камара, на котором возвышалась белая башня маяка, Николя принялась в бинокль осматривать побережье. За мысом оно искривлялось внутрь, и над морем метров на пятьдесят здесь возвышались поросшие соснами и кустарником горы. Катер проплыл еще метров шестьдесят, когда показалась вилла «Горные сосны». Ее трудно было не заметить. Она была построена в восьмидесяти метрах над морем, в уединенном месте; соседняя с нею вилла располагалась гораздо ближе к маяку. Сквозь сосны виднелась дорога и стоящий слева от здания белый автомобиль. Тропинка петляла от виллы к морю по склону. У светлого плоского валуна, где она заканчивалась, одиноко покоился вытащенный из воды ялик. Обитатели никаких признаков жизни не выказывали. Джордж сбросил газ, — катер почти остановился, — и взял у Николя бинокль.

— Возможно, на вилле рано не встают, — сказала она. Джордж внимательно осмотрел виллу. Да, они не ошиблись. Вот длинная терраса, вот лестница во внутренний дворик, поддерживающие крышу арки, взъерошенные ветви дикого винограда, яркие пятна герани и петунии. Джордж определил и марку автомобиля — «Мерседес». Он вернул бинокль Николя, прибавил обороты, и катер рванулся вдоль побережья, так что виллу быстро заслонили скалы.

Константайн и Николя проехали почти до следующего мыса. Не спеша возвращаясь, Джордж не спускал глаз с побережья. Сейчас он хотел, чтобы со стороны они с Николя казались заурядной парочкой отдыхающих на увеселительной прогулке. Зорко оглядывая крутые склоны, он как бы впитывал образ каждой расселины, понимая, что чем лучше картина запечатлеется в памяти, тем легче ему будет добраться до виллы даже в темноте.

— Что будем делать? — наконец спросила его Николя. Она раскурила две сигареты и бросила одну из них Джорджу. Он поймал ее в ладонь, не обжегшись.

— Возвращаться, — ответил он. — Не стоит привлекать внимание. А что предпринять, решим, когда осмотрим виллу с суши.

Через два часа они уже ехали в «Лянче»: за руль села Никол я, а Джордж расположился рядом с восемьдесят четвертым листом «мишленовской» автодорожной карты на коленях. После Сен-Тропе дорога покатила по равнине, простиравшейся за пляжем Пампелон, вдоль оливковых деревьев, полей, засеянных кукурузой и помидорами, а ближе к морю — вдоль зарослей бамбука. Николя и Джорджу повстречалась пара запряженных волами повозок, словно чудом перенесшихся из средневековья в современность. Однажды «Лянчу» обогнал грузовик, он взметнул облако пыли, и сидевший в кузове парень в джинсах показал Николя большой палец, зловредно ухмыльнувшись. Километра за два до Раматюэля «Лянча» повернула налево, на ответвление к маяку. Дорога пошла в гору, полотно ее обступили сосны, потом она круто запетляла, словно не желая подниматься, изо всех сил старалась избежать этого. На полпути к маяку, приближаясь к очередному повороту, Николя и Джордж услышали резкий гудок, и вдруг из-за скалы прямо на них выскочила белая машина. Николя взяла круто вправо, машина проскочила мимо, подняв тучу красной пыли. Это был тот самый «Мерседес». Джордж успел заметить за рулем молодого человека с медного цвета волосами, а рядом с ним — темноволосого мужчину с напряженным лицом, но разглядеть номер машины не хватило времени, Константайн различил лишь наклейку с буквами СН.

— Машина швейцарская, — пробормотал он.

— Лихач чертов, — буркнула Николя.

— Остановись как только сможешь, — с улыбкой сказал Джордж. — Поговорим. Не стоит подъезжать к вилле слишком близко.

«Лянча» съехала с дороги в прогал между соснами. Едва смолк шум мотора, как ее со всех сторон обступил стрекот цикад — громкий и несмолкающий. Джордж и Николя, выйдя из машины, отправились в гору пешком. Метров через сто они увидели открытые ворота с табличкой «Горные сосны». У дороги стояла еще одна табличка с надписью по-французски: «Частные владения. Вход воспрещен». Табличка, прибитая к сосне, предупреждала на том же языке: «Частная дорога», ниже по-английски было приписано: «Палатки не ставить».

— Те, кто здесь живет, должно быть, свято чтят частную собственность, — заметил Джордж.

— Ну и пусть, — откликнулась Николя. — Насколько я знаю, французы охотятся и ставят палатки там, где им вздумается. Итак, едем дальше и попробуем незаметно осмотреть виллу?

Джордж оглядел подвешенную между столбами ворот в нескольких сантиметрах над землей решетку, не позволявшую коровам, что паслись на склонах, заходить на территорию виллы, и сказал:

— Не удастся. Они все равно узнают, что мы здесь были. Взгляни. — Он указал на тонкий провод, протянутый под решеткой от одного невысокого столбика к другому. — Если машина наедет на решетку, та опустится, замкнется с проводом, а где-нибудь на вилле в этот момент зазвенит звонок. Так что обитатели выйдут посмотреть, кто приехал. Впрочем, ничего необычного я в этом не вижу. Все землевладельцы ревностно охраняют свою собственность.

— Тогда как быть?

— С расположением виллы мы познакомились. Это уже хорошо. Я предлагаю теперь посидеть где-нибудь за рюмочкой и хорошенько все обмозговать. Не стоит ошиваться здесь попусту.

Они вернулись к машине и отправились обратно в Раматюэль. Облюбовав кафе, фасад которого прятался в тени огромного вяза, Джордж и Николя за пивом и гренадинами попытались обдумать свое положение.

Письма шантажисты отправляли прямо из Сен-Тропе. А там у Джорджа и Николя была лишь одна зацепка — вилла, где когда-то Элзи останавливалась с мужем, неким Лонго. Вполне возможно, хозяева «Горных сосен» с тех пор поменялись. Вполне возможно, супруги Лонго сняли ее ненадолго, но если с виллой муж еще не расстался и по-прежнему бывает там и если к тому же он как-то связан со Скорпионом или сам является Скорпионом, тогда письма могли быть отпечатаны прямо на вилле. А значит, там надо поискать такие же, как у писем Скорпиона, бумагу и конверты, а также пишущую машинку со знакомым шрифтом. Прежде чем вступать в битву со Скорпионом, его надо опознать. И начать с того, что проникнуть на виллу, обыскать ее. И если окажется, что письма составляются именно здесь, это значительно их приблизит к Скорпиону.

— Выходит, ты решил проникнуть туда как вор? Джордж кивнул.

— В «Мерседесе» сидели двое, — размышлял он вслух. — Я разыщу место, откуда удобно наблюдать за виллой, и когда те двое уедут в следующий раз, проберусь туда.

— Но там может оказаться кто-нибудь еще!

— Конечно. Однако я улучу минуту, когда вилла будет пуста. Словом, придется запастись терпением. Ожидание может затянуться на несколько дней, но ночью на виллу я не пойду. Возможно, там на каждом шагу сигнализация.

— А что делать мне?

— Точно выполнять мои указания.

— Воображаешь себя начальником? — сразу обиделась Николя.

Джордж нахмурился и сказал:

— Давай начистоту. Пусть мы с тобой на юге Франции, в краю солнца и пляжей. Но именно здесь с поезда сбросили человека по имени Уилер. Именно отсюда четверым нашим знакомым посылают вымогательские письма. Скорпион миндальничать не привык. Посему и мы не станем с ним церемониться. — Он миролюбиво улыбнулся. — А ты мне нравишься — несмотря на то, что запираешься на ночь, и я вовсе не хочу, чтобы с тобой стряслась беда.

Глава 5

Прошел час после обеда, когда уехал «Мерседес»; она поработала еще минут десять, потом' прибрала на столе, заперев за собой дверь, прошла на кухню по коридору вдоль западной стены здания. Лодель оставил там все как обычно, в идеальном порядке. Несмотря на твердый характер, в нем было что-то от женщины. На кухне он чувствовал себя, пожалуй, счастливее, чем в любой другой комнате виллы. Готовя пищу, он, очевидно, мнил себя хозяином положения. «Когда-то, — подумала Мария, — я чуть не влюбилась в него, но потом чувство понемногу заглохло. И в этом Лодель не был виноват, мне просто не дано никого полюбить». Возможно, так получалось потому, что с каждым новым мужчиной желанное отступало все дальше.

Налив стакан холодного апельсинового сока, она поднялась к себе. Выложенную красной плиткой террасу за окном заливало солнце, а ветра не было совсем — бессильно обвисли даже фестончатые края навеса. Мария скинула платье и лифчик, набросила тонкий шелковый халат, постояла немного, потягивая сок и чувствуя, как тело овевает горячим воздухом, потом легла, каждой клеточкой ощущая сладостное погружение в сон и негу.

Она слышала, как вошел в комнату Джан, но глаз не открыла. Он сел подле нее на постель и тронул ее губы своими. Положил руку ей на живот: пальцы у него были прохладные.

— Куда уехал Лодель? — спросил он. Его рука двинулась вверх, охватила грудь Марии.

— В банк. В Сен-Тропе.

— Это правда, что мы завтра уезжаем?

— Да, — ответила она. Барди покинул виллу еще вчера, в аэропорт его отвез Джан.

Рука Джана обняла шею Марии, кончиком пальца он погладил ее по подбородку.

— Будь у меня деньги, — сказал Джан, — и Лодель с Барди поехали бы в одну сторону, а мы в другую.

— Да, будь у тебя деньги… — повторила Мария.

— Настоящие деньги. — Джан рассмеялся и, отняв руку, спросил: — А где их взять, настоящие деньги?

— Кое-кому это удается.

— Да, Барди например. — Он опять рассмеялся и вернул руку на шею Марии. — Может, спросить, откуда он их раздобыл?.. А если бы у меня они были, ты бы со мной уехала?

Мария открыла глаза и увидела, как Джан склонился над ней. Она кивнула. Он нежно поцеловал ее и пообещал:

— Рано или поздно я все устрою. Возможно, это будет нескоро. Но когда-нибудь — обязательно. Ты подождешь?

Мария снова кивнула и с улыбкой ответила:

— Денег — да… возможности уехать с тобой — тоже… но не всего остального… Джан… — Она закрыла глаза и ощутила, как он лег рядом, и вдруг забыла обо всем, кроме его близости и страсти, которая разгоралась в теле.

Джордж нашел подходящее для наблюдений место к югу от холма, на склоне которого стояла вилла. Он лежал под соснами с десяти утра, скрытый беспорядочными ветвями земляничного дерева и зарослями кактуса с напоминавшими усеянные колючками сабли листьями. Терпение его пока что не иссякло. Они с Николя выехали из Сен-Тропе рано утром на катере и под прикрытием скал добрались до мыса Телла, на котором Николя его высадила. Уговор был прост. Николя могла проводить время как угодно — на катере была еда, питье, удочки, интересная книга, но через каждые три часа она должна была возвращаться туда, где Джордж сошел на берег.

Утром Константайн ничего особенного на вилле не заметил. Стоявший у ее дальнего конца «Мерседес» вымыл паренек с волосами медного цвета. Однажды к нему с подносом в руках подошел высокий темноволосый мужчина в белом фартуке, надетом поверх темных брюк. Джордж видел, как они выпили вместе, и убедился, что вчера в «Мерседесе» ехали именно они. Потом на вилле все замерло до после обеда, когда медноволосый вывел «Мерседес» к парадному крыльцу. Затем из дома вышел высокий, сел за руль и уехал, а парень еще полчаса поливал из шланга клумбы возле дома. Джордж подумал, что этим ему лучше было бы заняться под вечер, когда прохладнее. Потом медноволосый отправился в дом и явно устроил себе послеобеденный отдых, заработанный без особого труда.

Близилось четыре пополудни, и Джордж уже начал подумывать, что раньше утра на виллу проникнуть не удастся, как вдруг рыжеволосый появился на террасе, одетый в красные плавки и с полотенцем под мышкой. Он спустился по ступенькам, вышел из-под навеса на солнце, потянулся и двинулся по тропинке к морю. Джордж следил за ним, пока он не скрылся за поворотом тропинки. И Константайн решил: уж если пытаться проникнуть на виллу сегодня, то самое подходящее время настало.

Петляя меж сосен, он поднялся на холм, потом быстро прошел вдоль склона к вилле, стараясь не ступать на сухие ветви. Так он добрался до маленькой зеленой двери в боковой стене здания. За дверью оказался проход в кухню, сверкавшую чистотой. За кухней находился коридор с двумя дверями. Одна вела в туалет с ванной, выложенной черным кафелем с серебряными дельфинами. Другая оказалась запертой, и Джордж решил пока оставить ее в покое. Он миновал занавешенную портьерой арку в конце коридора и очутился в огромном, выложенном сине-белой плиткой зале, что располагался вдоль всего здания. Справа была дверь в другую комнату. Джордж осторожно повернул ручку, приоткрыл створку и прислушался. Из комнаты не доносилось ни звука. Константайн вошел. Он увидел письменный стол, покрытый золотистой кожей, пару кресел в тон ему, а за ними — вделанный в стену сейф.

Джордж приблизился к столу и начал выдвигать ящики один за другим. По большей части они пустовали. Только в одном лежала коллекция морских раковин и причудливых камушков, да несколько коробок с патронами двадцать второго калибра — в другом. Ни бумаги, ни конвертов в письменном столе не было. Тогда Джордж вынул отобранные у Фрагонара ключи и попробовал отпереть сейф. К его удивлению, один из них к старомодному замку подошел. Но в сейфе не оказалось ничего, кроме засохшей бабочки.

Джордж вернулся в зал, обошел диван и приоткрыл дверь позади него. Она вела по всему судя в спальню мужчины. Константайн быстро обыскал ее. Висевшие в гардеробе костюмы и рубашки были сшиты на заказ, но что удивительно — ярлычков с фамилией портного на них не оказалось. Словом, по содержимому спальни определить имя хозяина было невозможно. Да и само это содержимое легко могло вместиться в один большой чемодан.

Не выпуская из рук ключей Эрнста, Константайн вернулся к арке, чтобы отпереть вторую дверь в коридоре. Но едва он собрался отдернуть портьеру, как за спиной раздался голос:

— Медленно повернитесь, не сходя с места.

Часть стенной обивки у двери в спальню была сдвинута, за ней просматривалась лестница на второй этаж. Сейчас на нижней ступеньке ее стояла женщина. Одной рукой она придерживала обивку, а в другой сжимала направленный на Джорджа пистолет. Волосы у нее были спутаны, глаза припухли от сна. Она, видимо, спешно накинула шелковый халат, перехватила его поясом и спустилась вниз, даже не обувшись. Ногти на пальцах ее ног сияли красным лаком.

Джордж улыбнулся, но с места решил не сходить, и, так же старательно выговаривая слова, как только что сделала женщина, сказал по-английски:

— По пути на маяк у меня кончился бензин. И я зашел к вам, чтобы занять немного бензина, ясно?

Сначала Джорджу показалось, что женщина его не поняла. Совершенно бесстрастно оглядела она его с головы до ног. У нее было изумительное лицо — волевое и прекрасно вылепленное.

Наконец она шагнула к Джорджу и на хорошем английском спросила:

— Зачем вам ключи, если вы пришли только за бензином?

Джордж опустил взгляд на свою левую руку. В ней были ключи Эрнста, которыми он собирался отпирать дверь в коридоре.

— Это ключи от машины и прочего, — нашелся он. — У меня карман дырявый, поэтому приходится носить их в руках.

Женщина, не обратив внимания на ответ, приказала:

— Садитесь туда. — Левой рукой, отпустив обивку, она указала на диван и добавила: — Только не спешите.

— Послушайте, — начал было Джордж, — вы все неправильно истолковали и…

На сей раз она молча двинула правой рукой, вскинув пистолет. Джордж медленно прошел к дивану, повернулся боком, собираясь сесть… И вдруг выбросил вперед правую руку, схватил подушку, собираясь швырнуть ее в женщину, но не успели пальцы Джорджа сомкнуться на подушке, как раздался выстрел. Пуля попала в гнутую деревянную окантовку дивана в футе от головы Джорджа, толстая щепка со свистом пронеслась у самой его щеки. Он быстро сел. А женщина впервые улыбнулась. Улыбка была зловещей и обескуражила Джорджа.

— И впредь без фокусов, — предупредила женщина. — В другой раз я пущу пулю вам в ногу.

— Вы хорошо говорите по-английски, — отозвался Константайн. — И стреляете неплохо. — Он перевел взгляд на расщепленную окантовку и подумал: «Мадемуазель Гюнтэм потребует за ущерб не меньше пятидесяти франков».

Женщина ничего не ответила. Держа Джорджа по-прежнему на мушке, она отступила к стене рядом с дверью в комнату с письменным столом. Подойдя к ней вплотную, она завела руку за спину. Где-то вдалеке трижды прозвенел звонок. «Видимо, медноволосому придется прервать купание», — догадался Джордж.

Вновь выйдя на середину комнаты, женщина смотрела на Джорджа холодным взглядом и вдруг приказала:

— Расстегните рубашку.

— Послушайте, — запротестовал было Джордж, — вы что, хотите, чтобы я тут стриптиз устроил? Мне нужно было лишь немного бензина…

— Распахните рубашку, — жестко потребовала она. — И пошире.

Джордж медленно расстегнул пуговицы и обнажил загорелую грудь. Женщина приблизилась к нему на три шага, сосредоточенно его разглядывая. Поперек ребер с левой стороны груди Константайна шел шрам, который никогда не покрывался загаром.

И вдруг с лестницы раздался возглас:

— Мария!

Не отворачиваясь от Джорджа, она крикнула по-французски:

— Сюда, Джан!

Джан — это был медноволосый парень — взбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и показался на террасе. Увидев Джорджа, он остолбенел. По плечам у него струился пот. Очевидно, три звонка служили сигналом чрезвычайного происшествия.

Джан вошел в зал и что-то очень быстро сказал Марии по-итальянски. Этого языка Джордж не понимал. Мария ответила тоже на итальянском, и Джан, с любопытством взглянув на Джорджа, исчез за портьерой. Но уже через полминуты он вернулся с двумя кусками веревки в руках.

— Встаньте, — приказала Мария.

Джордж подчинился. Он уже привык ей повиноваться, даже мрачно пошутил про себя: «У меня, как у собак Павлова, быстро вырабатываются условные рефлексы».

— Повернитесь.

Джордж встал лицом к дивану, услышал, как приблизился Джан; ухватив Константайна за руки, он начал связывать их у него за спиной. Джордж поразмыслил, не начать ли наступление, пользуясь Джаном как щитом. Но тут же отбросил эту нелепую мысль.

Джан связал ему запястья, потом лодыжки, повернул боком и подтолкнул, так что Константайн с размаху плюхнулся на диван.

Мария проговорила по-итальянски что-то еще, перебросила пистолет Джану, быстро пересекла комнату и исчезла за портьерой.

Джордж оглядел Джана. Тот был высоким, отлично сложенным молодым человеком, широкоплечим, узкобедрым, коричневым от загара, как каштан, с довольно приятным лицом и достаточно умными глазами. Словом, Джордж решил побеседовать с ним.

— Вы говорите по-английски или по-французски? — спросил он.

Джан кивнул, присел на журнальный столик, положил пистолет подле себя и вынул из нефритовой шкатулки сигарету.

— К чему все это? — продолжил Джордж. — Шутка, по-моему, затянулась.

Джан пожал плечами и не спеша выпустил струйку сигаретного дыма. За окном по-прежнему безмятежно стрекотали цикады, вдоль петуний на террасе порхали две бабочки, на дороге купались в пыли и сердито цвиркали друг на друга воробьи… Джорджу ни с того ни с сего вспомнился Уилер, которого скинули с поезда. «Джан, — подумал он, — в те времена был совсем ребенком».

— Чем занята Мария? Выясняет по телефону, что делать со мной? — спросил он.

Джан вновь пожал плечами. Его поведение начинало раздражать Джорджа, и он с неподдельной злостью сказал:

— Ну ладно, не хочешь, черт возьми, говорить — и не надо.

Джан, поигрывая пистолетом, улыбнулся, соскользнул со стола в кресло и вытянул ноги.

— Будь здесь твой босс, ты бы так не куражился, — заметил ему Джордж.

Джан поразмыслил над его словами и вдруг спросил:

— Вы из Лондона?

— Возможно.

Джан приблизился к дивану, остановился на безопасном от Джорджа расстоянии и, зорко оглядев его с ног до головы, сказал:

— На вас хорошая рубашка, отличные брюки, дорогие часы. Вы богаты?

— На жизнь хватает.

— Ну пожалуйста, скажите, что вы богаты.

— Нет. Не богат.

— Черт побери, — буркнул Джан по-французски и вернулся на прежнее место.

— Почему?

Джан подбросил пистолет и ловко поймал его.

— Я дожидаюсь богача, — ответил он.

— И зачем он тебе?

Джан улыбнулся и закатил глаза.

— Чтобы подзаработать денег, зачем же еще? — Наивность Джорджа, казалось, даже обидела Джана.

— Сколько же тебе надо?

Подумав немного, Джан ответил по-французски:

— Восемь тысяч франков.

— Немало.

— Да, немало. — Джан мечтательно кивнул и спросил: — У вас есть такие деньги?

— А если есть, тогда что?

— Тогда я отпущу вас.

— И только?

— Вам этого мало? — Парень усмехнулся. — Ведь вы даже не знаете, что ждет вас.

— Догадываюсь, — ответил Джордж. — Но даже будь у меня деньги, я бы потребовал у тебя больше, чем просто свободу.

— Чего именно?

— Ответить на некоторые вопросы.

— Не люблю отчитываться.

— А ты попробуй.

Джан поразмыслил немного, потом покачал головой и сказал:

— Денег у вас нет. Тогда не будет и ответов, черт возьми.

И он замолк на добрых пятнадцать минут. Сидел и курил, не обращая на Джорджа внимания. Наконец где-то под потолком зазвенел колокольчик, а издалека донесся шум автомобиля.

Джан поднялся с кресла и встал у стола.

За окнами промелькнул «Мерседес», и вскоре в комнату вошел тот темноволосый мужчина, которого утром Джордж видел в бинокль. Он перебросился несколькими фразами с Джаном и ушел на второй этаж. Джан и Джордж вновь остались одни. Но теперь Джан был уже не тот. Он молча, в задумчивости, стоял спиной к террасе, потирая пальцами подбородок. Сверху слышались голоса, звуки шагов. Казалось, там кто-то спорил, даже ссорился. И, как понимал Константайн, происходило это из-за него.

Минут через десять темноволосый спустился в зал. За ним шла Мария. Она надела белое платье, привела в порядок волосы, однако хмурилась и выглядела раздраженной, словно проиграла спор. Кивнув Джану и отобрав у него пистолет, после чего Джан скрылся за портьерой, темноволосый подошел к дивану и, тоненько насвистывая, в упор посмотрел на Джорджа. И вдруг взгляд его стал ледяным. Сжав правую руку в кулак, он ударил Джорджа по лицу, чуть не распоров перстнем щеку. Константайна бросило спиной на окантовку дивана.

— Лодель! — гулко разнесся по залу окрик Марии. Но Лодель на него внимания не обратил. Лишь отступил на шаг, дал Джорджу время опомниться от удара и спросил:

— Кто вы такой?

— Неужели нельзя было просто спросить, а кулаки поберечь? — ответил Джордж, едва сдерживая ярость: первый раз в жизни он не мог дать сдачи обидчику.

— Кто вы такой? — повторил Лодель.

Джордж, пытаясь сесть, вцепился в жесткие подушки дивана, но вдруг резко оттолкнулся, распрямил согнутые в коленях ноги и ударил темноволосого в пах. Лодель грохнулся навзничь, спиной въехал в журнальный стол, но тут же вскочил, не выпуская пистолета из рук и не давая Джорджу преимущества ни на секунду. Он встал, тяжело дыша, и если ему и было больно, то боль он сумел спрятать так глубоко, что ее невозможно было заметить. За спиной у него негромко рассмеялась Мария.

Джордж локтями помог себе поудобнее сесть и сказал:

— Теперь мы квиты. Итак, что вас интересует?

Поначалу казалось, Лодель снова набросится на Джорджа — он даже рванулся было к дивану, но пересилил себя. И в третий раз повторил:

— Кто вы такой?

— Конвей Джордж.

— Что вы здесь делаете?

— У меня кончился бен…

— Бросьте лгать, — перебил Лодель на хорошем английском. — Зачем вы приехали сюда?

— Не очень-то любезно вы встречаете гостей. Я разыскиваю одну женщину. Миссис Элзи Лонго, в девичестве Пиннок. Когда-то она жила на этой вилле.

— Зачем вам эта женщина?

— Ее ищет мать. Она уже много лет ничего не знает о судьбе дочери.

— Я вам не верю. На кого вы работаете на самом деле?

— На мать Элзи Лонго.

— Нет. — Лодель покачал головой. — Будь это правдой, вы бы пришли сюда не как вор. Итак, на кого вы работаете?

Джордж тоже покачал головой.

— Вас нелегко убедить.

— Скажите, кто ваш хозяин, и с вами ничего не случится. Но если начнете упрямиться… — Лодель пожал плечами.

Джордж сделал головой отрицательный жест, ожидая нового удара. Но удара не последовало. Лодель просто сказал:

— Подумайте хорошенько. И если не заговорите, завтра на берегу найдут ваш труп.

Потом он обошел диван, остановился у Джорджа за спиной и, ухватив его за шею, умело сжал ее и в нужную минуту бросил Константайна боком на диван. Уходя, он напомнил:

— Так что подумайте.

Эти слова Джордж слышал, уже погружаясь в красный туман, однако он успел заметить, что в зал входил в эту минуту кто-то еще. Через некоторое время, когда Джордж пришел в себя, он увидел, что в зале, кроме него, был один только Джан, которого, видимо, оставили как охранника.

Уже начинало смеркаться, когда Лодель вернулся. Он поговорил о чем-то по-итальянски с Джаном, и тот развязал Джорджу ноги.

Тычком Константайну приказали подняться, направили к террасе. Его заставили спуститься по лестнице, толкнули к тропинке, которая вела к морю по склону. Джордж подумал, не устроить ли сидячую забастовку, но решил, что это приведет только к одному — врежут хорошенько по голове рукоятью пистолета.

Спустились к самой воде, взошли на плоский валун. Пока Лодель сталкивал ялик в воду, Джан стоял у Джорджа за спиной с пистолетом в руках. Потом Лодель запрыгнул в лодку и опустил подвесной мотор. Подняв голову, он жестом велел Джорджу забираться в ялик. Ему указали сесть на среднюю скамейку, и Лодель сказал:

— Если вы все-таки хотите ответить на мой вопрос, можно вернуться в дом. Еще не поздно.

Джордж покачал головой. Джан прошел в носовую часть ялика.

— Не пытайтесь выпрыгнуть за борт, — предупредил Лодель, — а то получите несколько пуль, чтобы утонуть побыстрее.

Он завел мотор, вывел ялик с крошечной пристани и в сиреневых сумерках направил его к скале с возвышающимся маяком. Они держались поближе к берегу. Солнце уже зашло, и с моря тянуло холодом. Один луч маяка безуспешно пытался пробить сгущавшуюся тьму.

«Экие чистоплюи, — думал Джордж. — Боятся запятнать кровью дорожку перед виллой. Наверно, меня везут на пляж Пампелон. В его дюнах, ограниченных с суши зарослями бамбука, тянущимися на несколько миль, в такой час в июне уже никого нет». Джордж попытался ослабить веревки на руках, но из этого ничего не вышло. Джан, очевидно, заметил его ухищрения, потому что предостерегающе постучал Джорджу пистолетом по спине.

К ночи ветер окреп, море волновалось, на подножье скалы с маяком накатывали один за другим белые бурунчики.

Джордж оказался прав — его везли на пляж Пампелон. Ялик по-прежнему держался берега — Константайн различал даже пену прибоя. Пройдя вдоль побережья с четверть мили, чтобы миновать, как догадался Джордж, несколько летних домиков, стоящих недалеко от маяка, — ялик повернул к берегу и вскоре врезался в песок. Джан выпрыгнул на сушу и, когда набежала новая волна, продвинул ялик вперед.

Лодель жестом приказал Джорджу выходить. Он повиновался и сразу же оказался по щиколотки в воде. Через несколько секунд ялик вытащили на сушу полностью, а Джорджа вывели на песчаный холм, заставили перейти через его гребень и пересечь вброд узкий ручей, за которым начинались заросли бамбука, где на тысячу ладов пел ветер. Пройдя по тропинке метров пять, они оказались на поросшей кустарником песчаной площадке, со всех сторон окруженной рядами высоких, похожих на перья фантастически гигантской птицы, растений, тревожно шелестящих под ветром.

Лодель грубо развернул Джорджа лицом к себе. Перед Константайном на миг мелькнуло молодое лицо Джана, неясное в свете звезд. Взгляд Джана был устремлен на Джорджа.

— На кого вы работаете? — повторил свой вопрос Лодель ровным, бесстрастным голосом.

— Полагаю, вы попусту теряете время, — ответил Джордж.

И началось. В лицо Коистантайну врезался кулак. Удар был нанесен со знанием дела, с красивой точностью, и Джордж упал бы навзничь, не поддержи его стоявший сзади Джан.

— Меня не интересует твоя болтовня, — сказал Лодель и снова ударил Джорджа кулаком, на этот раз чуть выше сердца. Джану вновь пришлось поддерживать Константайна.

Лодель нанес еще один удар, и ночь вокруг Джорджа стала как бы сгущаться. Джан не смог его удержать. Джорджа уже не били, а пинали. Вскоре сплошная чернота закрыла его сознание, словно бы он соскользнул в туннель с шершавым дном и вот теперь летит по нему все быстрее и быстрее, тело его моталось из стороны в сторону, ударяясь о стенки. И вдруг путешествие по туннелю прервалось. Джордж вывалился наружу, стукнулся обо что-то, остановился и неожиданно увидел все с пронизывающей болью и ясностью.

Над ним склонялись двое мужчин.

Потом раздались слова: «Пора кончать его. Мы только теряем время». Это сказал Джан, и в голосе его прозвучала скука — словно представление, которое он так жаждал видеть, оказалось совсем не интересным.

Затем пронзенные острыми звездами небеса заслонила рука, державшая что-то черное и уродливое. Прозвучал выстрел, за ним еще два и немного погодя два других. Джордж лежал на песке и, теряя сознание, зачем-то считал их. Наконец раздался шестой выстрел, и Джордж полностью отключился.

Константайн пришел в себя и долго не мог понять, сколько прошло времени и что с ним происходит — события разворачивались как в каком-то идиотском фильме, сосредоточиться и вникнуть в смысл которого никак не удавалось, и это злило его.

Джорджа куда-то тащили. Ноги заливало водой. А женский голос кричал, проклиная Джорджа с отчаянием. Почему-то пахло духами «Мисс Диор». Потом вода залила Константайна с ног до головы, так что даже раны на голове заныли от морской соли, и снова были ругательства, и затем очень долго после них Джордж слышал лишь звук работающего мотора. Это был лучший эпизод фильма, и Константайн пожалел, когда он кончился. А кончился он опять криками: какой-то француз кричал что-то о своем катере. Потом голос переменился, в нем вдруг зазвучали сочувственные, почти отеческие нотки, и Джордж догадался, что его ведут, поддерживая под локти.

Проснулся он в три часа ночи. Время он определил точно: открыв глаза, он, благо в комнате горел свет, первым делом машинально взглянул на свои часы. Стекло на них треснуло, но секундная стрелка уверенно двигалась.

Оказалось, он лежит в постели у себя в номере, а свет исходит от ночника на туалетном столике. Все тело одеревенело настолько, что, казалось, пошевелись он, и оно треснет. У изножья кровати стояла Николя в халате. Увидев, что Константайн проснулся, она бросилась к нему.

— Джордж, Джордж… — лепетала она. — Господи, я уж думала, ты никогда не очнешься.

К удивлению Джорджа, Николя нагнулась, положила руки ему на виски и поцеловала в окаменевшее от синяков лицо.

Он прикрыл глаза, расслабился и сказал:

— Вот это мне нравится. А теперь расскажи, что случилось.

— Не сейчас, — ответила Николя и отняла руки. Джордж посмотрел на нее, попытался улыбнуться — ему показалось при этом, что мускулы его лица такие хрупкие, словно сделаны из сахарной ваты, — и попросил:

— Не мешало бы выпить.

— Я уже и так влила в тебя немало коньяку.

— Тогда налей еще рюмочку. Может, хоть она отложится у меня в памяти.

Николя принесла коньяк, села на кровать и помогла Джорджу выпить, приподняв его за плечи. Спиртное возымело действие — мускулы лица перестали казаться хрупкими, зато синяков и болячек как будто прибавилось.

— Что это за тип спорил с тобой? — спросил Джордж.

— Владелец лодки. Увидев, что мы плаваем на ней ночью, он пришел в ярость. Но потом успокоился и даже помог привести тебя сюда.

— А выстрелы? Черт! — Константайн даже приподнялся. — Неужели это стреляла ты?

— Да. Из пистолета матери. Успокойся. — Николя подтолкнула Джорджа обратно на подушки. От слабости он даже закрыл глаза.

— Значит, ты и патроны прихватила?

— Да, я подумала, они могут пригодиться.

— Подстрелила кого-нибудь?

— Одного, кажется. Он вскрикнул. Впрочем, толком я не разобрала. А теперь забудь обо всем до утра. Как ты думаешь, кости у тебя целы?

Он устало кивнул.

— Со мной все будет в порядке. Во время игры в регби бывало и похуже.

— Ну, тогда спи.

Джордж и в самом деле задремал. А когда открыл глаза, Николя все так же сидела в кресле у туалетного столика, положив ноги на стул и накрыв их одеялом.

— Ты же спать собирался? — забеспокоилась она. Он улыбнулся — теперь это удалось ему лучше — и спросил:

— Как ты умудрилась скрыть пистолет от таможенников?

— Сунула в сумочку.

— О, Господи…

За окном шел дождь. Июньский, ровный, он падал отвесно и нравился Франсуа Лаборду не меньше солнечного света. Ведь дождь позволял по-новому взглянуть на знакомые вещи. Вот и теперь прекрасно известная Лаборду улица за окном вдруг показалась совершенно неузнаваемой. Капризная мысль связала блестевшие от влаги стены высоких домов с отвесными скалами северного побережья полуострова Киберон. Он родился там и мечтал в один прекрасный день туда вернуться. К блинчикам со свежими сардинами. К блинчикам с арманьяком. От этих мыслей Франсуа захотелось есть, а ведь завтракал он совсем недавно. Ему снова вспомнились высоченные скалы, о которые бьются могучие волны, и прямой-прямой дождь без ветра, дождь, от которого скалы становятся похожи на мраморные.

Вошла Доротея, поприветствовала Лаборда традиционным «бонжур». Он неохотно отошел от окна, сел за стол и неприязненно смотрел, как она кладет на стол лист бумаги. Будь его воля, он никогда не нанял бы ее в секретарши. Хотя с профессиональной точки зрения к ней не придерешься — идеальная работница. Но секретарша и смотреться должна на уровне. Если, конечно, Доротею раздеть, фигура у нее окажется неплохая, но вот лицо… столь заурядное, что лучше б уж оно было безобразным. Лаборд взял себе за правило: глядеть на Доротею раза два в году, не чаще, и видел всегда одно и то же — белую блузку, ужасные картонные нарукавники, серую юбку, скромные туфли и никаких чувств в глазах за толстыми стеклами очков.

— У нас неприятности, — произнесла Доротея. — Вчера ночью мне звонил Лодель. Я все записала. — Она кивнула на бумагу.

«Джордж Конвей приезжал в Сен-Тропе, — прочитал Лаборд. — Его застали на вилле «Горные сосны». Справлялся об Элзи Лонго. Имя работодателя назвать отказался. К сожалению, убеждение на него не подействовало, и его решили убрать, однако помешала сообщница. Почему о ней не сообщили? Виллу пришлось покинуть».

Поразмыслив немного, Лаборд спросил:

— Где Барди?

— В Швейцарии.

— Надо сообщить ему обо всем.

— Это сделает Лодель.

— И вы тоже. Зачем эти остолопы вздумали его убивать?

— Оставшись без Барди, Лодель, очевидно, растерялся.

— Барди происшедшее не понравится.

Лаборд поднял глаза к потолку, нахмурился и продолжил:

— Откуда я, черт побери, мог знать, что Конвей поедет в Сен-Тропе?

— Верно, не могли, — откликнулась Доротея. — Но сейчас главное в другом: предаст ли Конвей огласке случившееся с ним на вилле.

— Только если он готов обратиться в полицию. Но даже если он и разболтает обо всем, ему это не поможет. — Лаборд угрюмо усмехнулся. — Этот Конвей времени даром не терял. Обнаружив его на вилле, ее обитатели, наверно, обмерли. Интересно, как он на нее вышел?

Дороти промолчала.

В то утро Джордж пробудился в восемь часов. Николя в номере уже не было. Сознание Джорджа совершенно прояснилось, и мысль о том, что нельзя терять ни минуты, подбросила Константайна в постели. Но, став на ковер, он тут же скорчился и покачнулся, ощутив себя чуть ли не семидесятилетним стариком и сильно сомневаясь, удастся ли ему распрямиться. Он с трудом проковылял в ванную и принял душ. Под струями воды вновь заныли ссадины, но одеревеневшие мышцы мало-помалу расслабились. Джордж уже увереннее вернулся в спальню и оделся. Посмотрел в зеркало и не узнал себя — разбитое лицо напоминало неудачный газетный снимок боксера-тяжеловеса, тщетно пытающегося понять, что с ним стряслось в десятом раунде.

Когда Джордж надевал пиджак, в номер вошла Николя.

— Итак, я все испортил, верно? — мрачно пробурчал Константайн. — Ввалился к ним как слон в посудную лавку. Меня бы надо выпороть за то, что я разучился думать.

— Не знаю. Ведь дело могло обернуться по-другому.

— Главное теперь — решить, что предпринять.

— А я уже кое-что сделала. Дважды позвонила на виллу сегодня утром. Никто не берет трубку. По-моему, оттуда все сбежали. Но перед тем как что-либо предпринимать, нам надо в этом убедиться.

— Нам? Да теперь я тебя к вилле и близко не подпущу. Ведь те двое убили бы меня глазом не моргнув. Об их хладнокровии мне до сих пор вспоминать жутко.

— Неужели ты опять хочешь вернуться к спору о том, быть мне с тобой или нет?

— Хочу. По-моему, тебе надо возвратиться в Лондон. А я, пожалуй, посоветуюсь с Сайнатом и послушаю, что скажет он.

— Но сначала тебе все равно необходимо узнать, не остался ли кто на вилле. Возможно, трубку не снимали потому, что все ушли спозаранку купаться. Хотя, могу поклясться, вилла пуста. А насчет моего отъезда в Лондон замечу — если бы не я, тебя бы вчера убили. Впрочем, — Николя посерьезнела, — твое беспокойство я разделяю. Ведь теперь мы знаем, с какими мерзавцами столкнулись. С ними надо держать ухо востро.

— Пуганая ворона куста боится. Но к вилле ты все равно не подходи. А когда мы узнаем, уехали ее обитатели или нет… тогда и поговорим о твоем возвращении в Лондон.

— Нет смысла. Теперь я не выйду из игры ни за что. Но сегодня буду паинькой и подожду в Раматюэле, пока ты осматриваешь виллу. Пойду подгоню к подъезду машину. — Николя легонько поцеловала Джорджа в щеку. — Бедняжка… Вот, возьми на всякий случай. — Она протянула ему свой «вальтер».

Через пятнадцать минут они уже ехали по дороге в Раматюэль, где Джордж должен был расстаться с Николя. Стояло чудесное утро, высоко в небе плыли белые, похожие на нежные клецки, облака, солнце пригревало розовато-белые дома крестьян. «Классное получилось бы утро, — подумал Джордж, — будь я в форме и встреться хоть на полчаса наедине с Джаном или Лоделем».

Он высадил Николя у кафе в Раматюэле и поехал дальше. Миновав въезд на виллу, подобрался довольно близко к маяку, оставил здесь машину и спустился к «Горным соснам». Хотя злость в нем так и кипела, он решил напрасно не рисковать.

Ворота виллы оказались заперты. Джордж перелез через забор, прошел через заросли сосен и приблизился к зданию. Зорко осмотрел его: ни автомобиля перед домом, ни каких-либо признаков жизни, окна и двери закрыты — дело для теплого июньского утра необычное.

Подождав минут пять, Джордж выбил стекло в боковом окне, поднял шпингалет и залез в дом.

Внутри было пусто. Все, кроме мебели, исчезло, и, переходя из комнаты в комнату, Джордж подумал, что обитатели виллы, очевидно, к кочевой жизни уже привыкли. Даже кухонный мусор кто-то сжег дотла в специальной печи. На глаза Джорджу не попался ни забытый клочок бумаги, ни полная окурков пепельница, ни неприбранная комната. Белье с постелей было снято, одеяла сложены в одну аккуратную стопку. В письменном столе не оказалось даже ракушек, не говоря о патронах 22-го калибра. Единственным следом первого визита Джорджа была выщербленная пулей окантовка дивана в зале.

Константайн вернулся к машине и поехал в Раматюэль, где они с Николя наконец позавтракали, сидя на улице под вязом. Допивая кофе и докуривая сигарету, Джордж изложил ход расследования, а Николя составила из его рассказа отчет — первый из тех, что они условились посылать Сайнату, а тот в свою очередь обязался довести его до остальных жертв Скорпиона.

В общих чертах положение было такое:

1. В полицию Джордж и Николя решили не обращаться, — пока, во всяком случае, — потому оставаться в Сен-Тропе не имело смысла. Если Скорпион и находился на вилле «Горные сосны», он удрал оттуда вместе со своими подручными.

2. Расследование теперь можно было вести в двух направлениях — или через владелицу виллы мадемуазель Гюнтэм из Парижа, или через Лаборда.

3. Лаборд, безусловно, связан с обитателями виллы, ведь они опознали Джорджа по шраму на ребрах. А это говорит о том, что кто-то просмотрел его поддельный паспорт, то есть Лаборд, возможно, связан с Эрнстом Фрагонаром.

— И куда нам теперь податься? — спросила Николя.

— Обратно в Париж. Сначала отыщем эту Гюнтэм, потом займемся Лабордом и Фрагонаром.

— У Лаборда, по-моему, найдется, пусть и лживый, ответ на все наши вопросы. Словом, в Париже нам придется туго.

— Что ж, мы не станем падать духом. Да и тебе оттуда будет легче добраться до Лондона.

— Об этом и не вспоминай.

Джордж вскинул на Николя глаза, но о ее отъезде решил пока молчать.

— У них на «Мерседесе» была швейцарская наклейка, — вспомнил он. — Интересно, не вернулись ли они в Швейцарию? Ты уверена, что ранила одного из них?

— Пожалуй. Но там, на пляже, была такая неразбериха. Признаться, я порядочно струсила. Да и стрелять со злости мне еще не приходилось. Я видела, как тебя посадили в ялик и повезли. По крайней мере, в бинокль мне показалось это именно так. Я последовала за яликом. У мыса я его потеряла из виду, но вскоре заметила у пляжа. Тогда я пристала и добралась до вас пешком.

— И слава Богу. Когда-нибудь — если случай представится — я отблагодарю тебя за это по-настоящему.

— Ты, как я вижу, быстро поправляешься.

— Помогает кофе и свежий воздух. Ладно, едем в Париж. Только сначала отправим отчет Сайнату. А сэр Александер, если захочет, ответит нам на адрес своего парижского агента.

Они двинулись в столицу после обеда, а прибыли туда под вечер следующих суток. Это была суббота. В отеле «Святая Анна» решили не показываться и устроились в маленькой гостинице на левом берегу Сены, рядом с набережной Св. Бернара. Главное достоинство гостиницы, как выяснилось в справочной, состояло в том, что мадемуазель Гюнтэм жила совсем неподалеку, за Ботаническим садом.

По пути в Париж Джордж снова попытался заговорить с Николя об ее отъезде в Лондон. Но она ни в какую не соглашалась, отвечая, что заинтересована в поимке Скорпиона гораздо сильнее Джорджа. Она упрямо отказывалась выйти из игры, а принудить ее Константайн просто не мог. Наконец он сдался, но оба согласились, что отныне рисковать не станут. Ведь Скорпион и те, кто с ним, — люди жестокие и не пощадят даже Николя.

На другое утро, в воскресенье, Джордж прогулялся по Ботаническому саду, понаблюдал за влюбленными, гревшимися на солнышке, за детишками, клянчившими у родителей денег на воздушные шарики, за стариками со старухами, сидевшими на скамейках в размышлениях о том, как быстро прошла мимо жизнь. В другое время он с удовольствием провел бы здесь целый день, но теперь ему было не до цветов. Он охотился за человеком.

Улица Поливо оказалась правым ответвлением бульвара де Лепиталь, неподалеку от Орлеанского вокзала; дом № 203 стоял почти на самом ее углу — высокое здание с булочной в нижнем этаже, откуда женщины несли длинные хлебцы. Парадное было открыто, за дверью начиналась крутая лестница. Комнатки консьержа Джордж не обнаружил, однако заметил на стене небольшую доску с радами покрытых пылью визитных карточек в бронзовых рамках. Мадемуазель Гюнтэм жила на четвертом этаже.

Джордж стал подниматься по лестнице, надеясь, что владелица «Горных сосен» дома. Он бы позвонил ей и договорился о встрече, но ее фамилию в телефонной книге не нашел. На площадке второго этажа ему пришлось посторониться, чтобы дать дорогу спускавшейся женщине. Она казалась счастливой, была полноватая, с мелко завитыми светлыми волосами, на которых сидело фантастическое сооруженьице из бархата и кружев, именовавшееся шляпкой. На третьем этаже через распахнутую дверь одной из квартир лились звуки пасторальной симфонии. На одной из дверей четвертого этажа из бронзового держателя торчала карточка с надписью «Д. Гюнтэм», а ниже примостился маленький бронзовый херувим, и Джордж не сразу догадался, что, для того чтобы в квартире раздался звонок, нужно нажать на пупок этого самого херувима.

Шаги послышались за дверью только после второго звонка. Она распахнулась примерно на фут, и в дверном проеме показалась голова женщины. Эта голова, признаться, несказанно удивила Джорджа. Женщина, очевидно, только что вымыла волосы и обвязала их на манер тюрбана маленьким розовым полотенцем, однако несколько рыжих прядей выбились и висели за ушами крысиными хвостиками. Лицо у женщины было розовое, после ванны посвежевшее, а глаза увеличивались толстыми линзами очков. Джордж ее сразу узнал.

Женщина попыталась захлопнуть дверь, но Константайн успел сунуть ногу за порог и навалился на створку плечом. Не в силах одолеть Джорджа женщина отступила в прихожую. Джордж вошел в квартиру, прикрыл за собой дверь, стараясь не спускать с женщины глаз. Он уже убедился, что с Лабордом и его компанией шутки плохи.

— Доброе утро, мисс Гюнтэм, — сказал он. — Как мило, что вы пригласили меня войти.

Глаза за толстыми стеклами очков обрели некое выражение, но охарактеризовать его Джордж бы не взялся. Мисс Гюнтэм повернулась к Константайну спиной и пошла из прихожей в комнаты.

Джордж последовал за ней в большую гостиную с окнами на улицу и с удивлением обнаружил здесь стенной шкаф со множеством книг, а на полке камина, в который была вделана жаровня со слюдяным окошечком, — ряд бронзовых фигурок, среди которых была даже копия роденовского «Мыслителя». Поодаль располагались пара кресел, большой диван и узкий стол, покрытый зеленой скатертью, на которой стояла ваза с мимозами. Доротея остановилась у окна и выжидательно уставилась на Джорджа.

— Мне нужны от вас кое-какие сведения, — сказал он, — и только. Я долго не задержусь.

Доротея Гюнтэм заговорила высокомерно и неприязненно:

— Врываться сюда вы не имеете права. Я могу вызвать полицию.

— Тогда не откладывайте, — парировал Джордж, присаживаясь на краешек дивана и дружески улыбаясь.

Доротея Гюнтэм немного постояла в нерешительности, потом, к удивлению Джорджа, вынула из халата сигареты со спичками и закурила. У Джорджа создалось впечатление, что под халатом на ней лишь юбочка и лифчик. На ногах у нее красовались пушистые розовые шлепанцы с черными помпонами, как у Пьеро. «Как в ней уживается все это: чопорность, очки с толстыми стеклами, картонные нарукавники, чтобы не маралась блузка, расторопность, исполнительность — и вдруг розовые пушистые шлепанцы под цвет сделанного из полотенца тюрбана, квартира — уютная, словно гнездышко холостяка?» — подумал Джордж, тоже закуривая.

— Так-то лучше, — сказал он. — А теперь перейдем к вопросам. Насколько мне известно, вам недалеко от Сен-Тропе принадлежит вилла под названием «Горные сосны». Неплохая, однако хотелось бы знать, как вам удалось купить ее на жалование, получаемое у Лаборда.

Мадемуазель Гюнтэм совершенно спокойно ответила:

— Хотя это и не ваше дело, знайте: никакого жалованья мне Лаборд не платит. Я владею половиной доходов от его агентства. А вот вам дельный совет: улетайте в Лондон ближайшим рейсом.

— Покинуть Париж в такой чудный день?! Побойтесь Бога! Нет, вернемся к вопросу о вилле. Я бы хотел также узнать, кто живет там теперь. Кстати, несколько дней назад обитатели ее покинули, причем довольно спешно. Однако оставили все в чистоте и порядке — если не считать щербины на окантовке дивана в зале. Вам придется потребовать у них возмещения ущерба.

Доротея не спеша подошла к каминной полке и аккуратно стряхнула с сигареты пепел в бронзовую пепельницу, сделанную в форме рыбы.

— Меня не интересует ни ущерб, ни вилла, и уж конечно я не могу назвать вам того, кто снимает ее сейчас.

— А по-моему, можете.

— Нет, месье, вы заблуждаетесь.

Джордж кивнул в сторону небольшого секретера у камина:

— Вы, я знаю, женщина аккуратная. Так, может, стоит поискать у вас в столе кое-какие записи — с вашего позволения, конечно.

— Они вам не помогут, — хладнокровно ответила Доротея. — Не знаю, где вы раздобыли сведения о вилле, но, поверьте, они устарели. Несколько лет назад я продала ее одному южноамериканцу. Его имя сеньор Капариотти, он из Бразилии. А сейчас уходите, вы портите мне воскресное утро, — в голосе мадемуазель Гюнтэм слышалось раздражение.

— Не будем торопить события. Допускаю, что виллой вы не владеете. И не владели никогда. Вы были только подставным лицом — как теперь этот Капариотти. И сдавали виллу. В частности, некоему Лонго и его жене Элзи. И от вас мне нужно узнать лишь одно — адрес, который оставила Элзи, уезжая.

— Никакого Лонго я не знаю.

— И никогда не слышали об Элзи Пиннок или Элзи О'Нил?

Доротея покачала головой. Ее высокомерие начинало задевать Джорджа.

— Послушайте, мисс Гюнтэм. Пару ночей назад — во время своего расследования — мне довелось побывать на вилле и провести там несколько весьма неприятных часов. Но бросать расследование я не собираюсь. И мне бы хотелось вести его по-джентльменски. Но скоро, видимо, придется послать этикет к черту.

— В таком случае, месье, скоро мне очень захочется остаться одной.

— Тогда ради общего блага давайте пойдем друг другу на уступки.

— О чем вы?

— Вы заканчиваете свой туалет, а я осмотрю здесь все, особенно секретер, покопаюсь там. А потом уйду, оставив все в полном порядке. Согласны?

Джордж поднялся и затушил сигарету о бронзовую пепельницу. Тем временем Доротея отошла от камина к окну. Джордж заметил у нее в руке статуэтку «Мыслителя».

— Хотя это испортит мне воскресенье, не подумайте, что я отступлю от своих намерений или что история, которую вы расскажете полиции, повредит мне.

— Не понял. — Джордж нахмурился. — К чему вы клоните?

Она не ответила, лишь поставила статуэтку на подлокотник кресла, поближе к себе, и скинула халат. Взглянув на нее, Джордж убедился, что был прав насчет лифчика, но не юбочки. На Доротее были коротенькие трусики, а фигурой она обладала вполне приличной. Бросив халат на кресло, она взяла статуэтку и спокойно сказала:

— Даю вам одну минуту. Если за это время вы не уберетесь, я брошу фигурку в окно, закричу и начну рвать на себе белье. — Доротея попятилась к окну, верхняя половина которого была открыта. — Если не хотите угодить в тюрьму за попытку изнасилования, быстро выметайтесь. У вас осталось чуть больше тридцати секунд.

Джордж призадумался. Доротея не шутила, а противопоставить ее намерениям он пока не мог ничего. Всякий присяжный из французов станет на ее сторону и осудит le monstre anglais… la bete de la Rue Poliveau[3]. И Джордж решил уйти, не уронив своего достоинства. Хотя Доротея и была явно связана с этим мерзавцем Скорпионом, Джорджу в ней все-таки что-то нравилось — может быть, ее ум.

— Хорошо, — сказал он. — Наденьте халат. А то у окна вас продует.

Он улыбнулся и вышел из гостиной. Уже от двери он оглянулся. Доротея стояла на пороге гостиной, набросив халат на руку, и смотрела на Константайна. «Как жаль, — подумал он, — что у нее эти ужасные очки и такое некрасивое лицо при столь славной фигурке». Джордж помахал ей на прощанье, вышел из квартиры и спустился по лестнице на улицу.

В гостиную Джордж вернулся в одиннадцать. Прежде всего он рассказал Николя о происшедшем, а затем, следуя намеченному плану, они сели в «Лянчу» и отправились на авеню Марсо.

— От Доротеи без вмешательства полиции ничего не добьешься — разве что вернуться и заткнуть ей рот кляпом, чтобы не закричала, — заметил он по пути, все еще вспоминая свою встречу с секретаршей Лаборда.

— Нет, к ней ты больше не поедешь, — решительно возразила Николя. — Судя по твоим словам, у нее слишком хорошая фигура, да и вообще Доротея может не закричать. И как знать, вдруг тебе нравятся женщины в очках?

— Возможно, ты права. Однако у меня сложилось впечатление, что подручные Скорпиона слишком мало знают о нас, чтобы действовать слаженно. После обеда мы это проверим. А сейчас я хочу еще раз заглянуть в контору Лаборда.

— Знатное утро выдалось у тебя сегодня, верно? Сначала пытался изнасиловать мисс Гюнтэм, а сейчас думаешь взломать дверь к ее патрону. За такие штучки тебя могут и из «Клуба путешественников» исключить.

Оставив «Лянчу» на улице Боккадор, они пешком прошли до авеню Марсо, благо она располагалась за углом. В здании, где находилась контора Лаборда, размещались не только служебные помещения, но и квартиры, поэтому дверь парадного была распахнута настежь. Джордж вынул связку ключей Эрнста — обитатели виллы не придали им значения и не отобрали их. Старомодный замок открылся без труда.

Джордж и Николя вошли в контору. Письменный стол Доротеи был аккуратно прибран. Зеленые картонные нарукавники лежали на подносе для исходящей почты, рядом с бронзовой карандашницей в виде лебедя. «Доротея обожает бронзовые безделушки», — заметил Джордж и невольно вспомнил, как она стояла у окна, полуобнаженная, со статуэткой Родена в руках. Константайн и Николя обыскали ее стол. Лежавшее там находилось в столь безукоризненном порядке, что, глядя на это, любой директор школы секретарш просиял бы от удовольствия.

В левом ящике отыскалась толстая тетрадь, откуда торчали ярлычки с буквами.

— Взгляни-ка сюда, — обратилась к Джорджу Николя, листая тетрадь.

Это был самодельный справочник по всем клиентам Лаборда. На его составление трудолюбивая Доротея потратила, должно быть, не один день кропотливой работы. В тетрадку были прилежно вклеены фото подопечных Франсуа, а напротив размещались все данные о них: имена, адреса, амплуа, гонорары — и еще отводилось место примечаниям. Так, с первого снимка на Джорджа смотрела некая Клеа Альбертин, брюнетка с влажными глазами, а примечание гласило: «Певица в кабаре. Для работы в театре непригодна. Имеет успех у мужчин. Не особенно».

— Что значит «не особенно»? — спросил Джордж.

— Давай не отвлекаться, — пожала плечами Николя.

— Хорошо, — согласился Джордж, вынимая из кармана снимки Элзи и Рикардо Кадима. — Пролистаем тетрадь до конца, посмотрим, что отыщется.

Но никого похожего на Элзи они не обнаружили, зато фото Рикардо Кадима попалось почти сразу и под собственным именем. Снимок был сделан гораздо позже фотографии, полученной от миссис Пиннок. У Кадима было длинное, гладкое, бледное лицо, высокий лоб, большая залысина (волосы остались только над ушами; темные, они были набриолинены и плотно прилегали к коже), слегка крючковатый нос и выразительный, даже, можно сказать, умный рот. Однако сведения о нем были довольно скудны.

Имя: Рикардо Кадим.

Сценический псевдоним — месье Мажик.

Адрес: агентство Лаборда, Париж.

Амплуа: работает в дорогих кабаре как фокусник-иллюзионист.

С кино, телевидением или театром не связывается.

Гонорар: по договоренности.

За неделю Кадим требует не меньше 800 фунтов.

Примечания: владеет английским, немецким, французским, итальянским, испанским. Не выступает в Англии или за пределами Европы. Работает с ассистенткой, жалованье которой включает в свой гонорар.

Джордж убрал тетрадь в стол и спросил в раздумье:

— Почему же он не выступает в Англии? Очень интересно…

— Вопрос в другом, — откликнулась Николя. — Где Кадим теперь?

— Думаю, мы это выясним. Когда я спросил Лаборда об Элзи, он похлопал по черной амбарной книге у себя на столе. Там и должны быть все новости о его клиентах. А все-таки он мерзавец: сказал, что давно потерял Кадима из виду. Знаешь, у меня создается впечатление, что мы с тобой вышли на крупное, хорошо организованное дело.

Дверь в кабинет Лаборда оказалась заперта, но ключи Эрнста подошли и к ней, так же как и к замку ящика письменного стола, в котором хранилась черная амбарная книга. А еще в ящике была увядшая веточка белого вереска, бутылка виски «Блэк энд Уайт» и пластмассовый стаканчик.

— Он — тайный алкоголик, — сказала Николя. — Наверное, напивается в стельку, а потом со слезами вспоминает о давней поездке в Хайленд.

— Это не хайлендский вереск. Это веточка средиземноморского растения. А теперь посмотрим, что у нас есть на месье Мажик — господина «Волшебство».

Полистав амбарную книгу, Джордж довольно быстро нашел в ней фамилию Кадима — она стояла в начале страницы, а ниже были перечислены его контракты и гонорары. Список получился такой длинный, что в одну колонку не уместился. Оказалось, Кадим за последние годы исколесил континентальную Европу от Стокгольма до Неаполя, а зарабатывал столько, что к нему было впору приставлять личного фининспектора. Гонорары его всегда значительно превышали восьмисотфранковый минимум. Последние две недели он работал в Каннах и закончил свои выступления сутки назад. Его новые гастроли начинались в ближайшую субботу в отеле «Лемпир» в Аннеси. Они должны были продлиться две недели, потом он уезжал за пределы Франции — в Испанию и Италию до самой осени.

Джордж бросил книгу обратно в ящик, к виски не притронулся — посчитал, рановато, — и обратился к Николя:

— Я думаю так: разберемся с делами здесь и в конце недели рванем в Аннеси. А сейчас надо аккуратно прибрать за собой, иначе Лаборд обязательно догадается, что у него побывали незваные гости.

Константайн бегло просмотрел остальные ящики письменного стола. Они были незаперты и ничего интересного не содержали.

Уже уходя из конторы, он пролистал телефонную книгу в надежде найти координаты Фрагонара. И не ошибся. Адрес у Эрнста, как припоминал Константайн, был тот же, что и в удостоверении личности.

… Они поехали на авеню Марсо, на площади Звезды повернули на авеню Ваграм, добрались до площади Терний. Эрнст жил довольно близко от Лаборда, встречаться им было нетрудно. Дом, где поселился Фрагонар, находился на улице Терний. Он стоял поодаль от дороги, в глубине дворика, в котором росло даже тюльпановое дерево. А еще там была небольшая клетка с тремя курочками-бантамками. Какой-то старик кормил их засохшими хлебными корками.

На вопрос Джорджа он, не отводя глаз от бантамок, буркнул: «Второй этаж».

— Какие красивые птицы, — сказала Николя, пытаясь задобрить старика.

Он мельком взглянул на нее и, растроганный, откликнулся:

— В городе, мадемуазель, я провел почти всю жизнь, но сердце мое принадлежит деревне. Вот я и гляжу на птиц — они переносят меня туда.

На площадку второго этажа, куда поднялись Джордж и Николя, выходили две двери. На одной была табличка «Тремпо», на другой — «Фрагонар». Джордж постучал по слову «Фрагонар», и скоро из-за двери послышалось французское: «Антрэ!»

Джордж и Николя шагнули за порог и сразу очутились в просторной гостиной-спальне с двумя дверями. Большую часть комнаты занимала огромная железная кровать, накрытая красным шерстяным одеялом. Над изголовьем висела бело-голубая гипсовая статуэтка Мадонны. Эрнст сидел у окна в кресле из лозы, положив ноги на порожек открытого балкона. Он был в рубашке с зеленым галстуком. На полу валялись листы воскресной газеты. Вошедших он оглядел без удивления.

— Не вставайте, — мрачно ухмыльнулся Джордж. — Мы с неофициальным визитом.

Эрнст кивнул, снял ноги с порожка и повернулся вместе с креслом лицом к вошедшим.

— Я видел, как вы шли по двору, — сказал он, потом оглядел Джорджа и спросил: — Вы ввязались в драку, месье?

— Другого выхода не было.

— Надеюсь, меня вы бить не станете.

— Это зависит от вас.

Эрнст улыбнулся:

— Тогда обойдемся без драки. — Он взглянул на Николя, и улыбка его стала еще шире.

— А вы, должно быть, мисс Нэнси Марден. Знаете, месье Лаборд из-за вас наказал меня: я не догадался, что вы остановились в отеле «Святая Анна» вместе с месье Конвеем.

— Вы же сказали мне, что с Лабордом незнакомы, — перебил его Джордж.

— Естественно. В то время я обязан был защищать своего босса. Ведь вы на моем месте поступили бы так же.

— А теперь? Что-нибудь изменилось?

— Обстоятельства, месье. Какой смысл упорствовать во лжи, если правду из вас готовы вышибить кулаками? Потому, защищая самого себя, я буду с вами откровенен.

— Значит, вы работаете на Лаборда?

— Время от времени. Когда ему нужны сведения. И я добываю их как могу. А получаю за это, признаться, гроши.

— Значит, Лаборд интересовался нами?

— В первую очередь именно вами, месье Конвей. Я просмотрел в отеле ваш паспорт и сообщил Лаборду обо всем, что прочитал в нем. Потом вы исчезли из отеля, и Лаборд рассердился. А несколько дней назад попросил навести справки о мадемуазель. Я прочел запись о ней в книге регистрации гостей.

— Больше ничего?

— Совершенно ничего, месье.

— Почему Лаборд так заинтересовался нами? Эрнст пожал плечами.

— Не знаю, да и не мое это дело. Он платит мне — и только. Я работаю и на других.

— Неужели Лаборд больше, чем театральный агент?

— Насколько я знаю, нет. А в шоу-бизнесе он уже давно.

— Что вам известно о Доротее Гюнтэм?

— Его секретарше? Лишь то, что живет одна, француженкой является по паспорту, а не по рождению.

— Ладно. Попробуем другие имена. Об Элзи О'Нил или Пиннок слыхали?

— Нет.

— О некоем Лонго?

— Нет, месье.

— Он нам ничем не поможет, — заметила Николя.

— Слово «Бьянери» вам что-нибудь говорит?

— Бьянери? — переспросил Эрнст так, словно хотел это слово попробовать на язык, и печально покачал головой.

— Ладно, — повторил Джордж, — но если вы найдете человека, способного ответить на эти вопросы, получите тысячу франков, а может быть, и больше.

На миг глаза Эрнста ярко вспыхнули, но тут же погасли, он снова с грустью покачал головой: «Увы, месье».

Провожая гостей, Фрагонар вышел на площадку, прикрыл дверь и поспешно прошептал Джорджу:

— Послушайте! Вы и впрямь готовы дать тысячу за ответы на вопросы? — Тут он с опаской указал себе за спину и пояснил: — Там прячется Доротея. Она пришла предупредить, что вы можете заявиться ко мне.

Джордж понимающе кивнул.

Эрнст, не повышая голоса, предложил:

— Встретимся здесь же. В восемь вечера сегодня. — И добавил обычным тоном: — Жаль, что ничем больше вам помочь не могу, месье. Оревуар… мадемуазель, месье.

Он закрыл дверь и щелкнул задвижкой.

Николя хотела было что-то сказать, но Джордж остановил ее, покачав головой. По лестнице они спустились бок о бок. Старика во дворе уже не было.

Эрнст подошел к окну, развернул кресло так, чтобы, сидя в нем, опять можно было видеть двор, и сел, по-прежнему положив ноги на порожек. Он посмотрел, как Джордж и Николя скрылись за поворотом к площади Терний и, подождав еще немного, не поворачивая головы, произнес:

— Они ушли.

Не полностью закрытая дверь у изножья кровати после его слов отворилась, и в комнату вошла Доротея Гюнтэм. На ней был коричневый костюм довольно строгого покроя, такого же цвета берет, в руке она держала большую сумку.

Эрнст сбросил ноги на пол, закурил и, поглядев на Доротею, сказал:

— У него хорошая память. Он запомнил мой адрес по удостоверению личности. А это доказывает, что он профессионал, верно?

— Может быть.

— Почему вы решили, что он придет сюда?

— Он был у меня. А такие, как он, не упускают из виду ничего.

— Как я сыграл свою роль?

— Отлично. Деньги вы отработали честно.

Доротея щелкнула замком сумки, вынула две банкноты и протянула Эрнсту. Он сунул их в карман, отвернулся к окну, снова положил ноги на порожек и лениво выпустил колечко сигаретного дыма.

Доротея стояла у Фрагонара за спиной, разглядывая из-за его плеча двор. В ветвях тюльпанового дерева шумно ссорились воробьи.

Несколько отрешенным, механическим голосом она повторила слова, только что сказанные о ней Фрагонаром:

— Значит, Доротея Гюнтэм живет одна. И никого у нее нет, даже любовника…

— Вы же просили, чтобы я вел себя естественно, правдоподобно, иначе Константайн мог бы заподозрить неладное и, скажем, обыскать мою квартиру.

— Вы действовали прекрасно. Я все слышала. Да, просто прекрасно…

— Как вы думаете, откуда он узнал о Бьянери?

— Понятия не имею.

Эрнст выпустил новое колечко.

— Он предлагал мне деньги. Тысячу, если я отвечу на несколько вопросов. — Фрагонар тихонько хихикнул. — Да, тысячу… Старик, что кормит курочек у меня во дворе, мечтает вернуться в деревню. А я постоянно мечтаю о деньгах, да все впустую.

Доротея снова щелкнула замочком сумки, закрыла ее. Сказала голосом еще более отрешенным, с ноткой самозабвенного восторга:

— У меня тоже есть мечты. И время от времени они сбываются. Но, по-моему, иногда лучше, чтобы мечта оставалась мечтой.

Эрнст покачал головой.

— Одними мечтами сыт не будешь.

— За тысячу вы бы и родную мать продали, верно, Эрнст? — угрюмо усмехнувшись, произнесла она.

Фрагонар рассмеялся:

— Возможно. Если бы нашелся покупатель. Ну а вы? За то, чтобы к вам благосклонно относился Барди, Лонго или Скорпион, — называйте как хотите, — что сделали бы вы? Я люблю деньги, вы — мужчину. И придет ли день, когда мы получим вдоволь того, чего жаждем?

— Вряд ли, — вздохнула Доротея и подняла руку, скрытую сумочкой. Только сверкнул на длинном лезвии солнечный луч. Движение было быстрым, уверенным и точным. Эрнст умер даже не шелохнувшись, не вскрикнув.

Закрыв глаза, она постояла еще немного у Эрнста за спиной, подождала, пока дрожь во всем ее теле окончательно не унялась. Потом выдернула нож из раны и, медленно повернувшись, направилась в ванную. Через несколько минут она вернулась в гостиную, положила нож в сумку. Взглянула на Эрнста, ноги которого по-прежнему лежали на порожке; на Эрнста, мечте которого так и не суждено было сбыться; на Эрнста, спросившего: «И придет ли день, когда мы вдоволь получим того, чего жаждем?»; на Эрнста, приговоренного к смерти раньше, чем он высказал это. Доротея пожала плечами, прогнала мысли о Фрагонаре и, оставив входную дверь открытой, ушла по черной лестнице, чтобы не столкнуться во дворе со стариком, мечтавшим вернуться в деревню.

В восемь часов вечера Джордж обнаружил Эрнста все так же сидящим у открытого окна. Вечерний воздух наполнял гостиную прохладой. Труп уже окоченел, из раны на шее вытекло на удивление мало крови. Фрагонар сидел словно живой — маленький сухощавый человек, с застывшей на губах заветной мечтой. В руке он держал по-прежнему сигарету, давно превратившуюся в пепел. Дорого же он заплатил за то, что не скрывал, будто устал ждать осуществления своей мечты.

Джордж натянул шоферские перчатки, задернул тяжелые шторы и включил в гостиной свет. При этом зажегся маленький фонарик около статуи Мадонны, висевшей над кроватью. Константайн обыскивал Эрнста, не очень-то гордясь собой за это. Но, вспоминая об избиении на пляже, о профессоре Дине, о Наде Темпл и других жертвах Скорпиона, подлинное имя которого могло быть Лонго… думая о Доротее Гюнтэм, вероятной убийце Фрагонара, и прикидывая, кто мог заставить ее взять в руки оружие, он все-таки довел дело до конца.

Почти все содержимое карманов Эрнста Джордж уже видел в отеле «Святая Анна». Однако в брюках оказался еще и маленький серебряный портсигар, который Фрагонар во время обыска не показал. Возможно, Эрнст его на «дела» и не брал. В нем были пять сигарет без фабричного клейма. Джордж понюхал их и сразу узнал марихуану. За сигаретами скрывалась захватанная, потрепанная визитка со словом «Бьянери», напечатанным на ней курсивом, и числом 17, написанным ниже чернилами. На обороте карточки сам Эрнст или кто-то другой нацарапал карандашом: «Кафе «Юлий Цезарь». Набережная Рапи. Среда».

Джордж рассовал Эрнсту обратно по карманам все, кроме визитки, рассудив, что, если у Феттони тоже была карточка со словом «Бьянери», может пригодиться и эта.

Потом он осмотрел гостиную и остальные две комнаты. В квартире не было письменного стола и никаких личных бумаг. В этом мире Эрнст владел, казалось, лишь горсткой одежды да заветной мечтой.

Покидая квартиру, Константайн вытер ручку двери, на которой оставил отпечатки пальцев, когда входил в гостиную, выключил свет и на цыпочках прокрался мимо консьержа, спавшего у себя в комнатке. Николя ждала его в «Лянче» неподалеку.

Глава 6

В зеленом халате и белом шелковом шарфе со стаканом виски с содовой в руке Антонио Барди стоял у изножья кровати Доротеи, и она не могла отвести от него глаз. В ярком свете люстры его светлые волосы серебрились. Барди улыбнулся лежащей Доротее одними глазами, и она поняла: до самой смерти ей не удастся разубедить себя в том, что за этой улыбкой скрывается истинное чувство. А потому ради этого мужчины — хотя временами он страшно отдалялся от нее и у нее находились силы его ненавидеть — она была готова на все. Она и Эрнста убила лишь потому, что он приказал.

Барди пользовался ею, как пользовался женой, Марией, Кадимом… и многими другими. Барди, Лонго, Скорпион… имена менялись, неизменной оставалась лишь привязанность к нему Доротеи, и когда он улыбался ей, она понимала, что принадлежит ему всецело.

«Интересно, — вдруг подумала она, — сумею ли я когда-нибудь восстать против него? Ведь рано или поздно он бросит меня, и я получу свободу… поступить как Мария — она смирилась с тем, что ее втоптали в грязь, или как жена — та восстала, и ее жизнь загубили.

Не снимая очков, Доротея улыбнулась ему в ответ, и он не спеша поднял стакан, отсалютовав им ей; и все же, несмотря на страстное желание отдаться ему, она сознавала: Барди не любит ее. Скоро он допьет виски и, погасив свет, ляжет рядом… Лишь в темноте приходил он к ней, и его нежность и страсть заставляли ее забыть обо всем, кроме желания быть с ним.

Он тихо сказал:

— Скоро ты вычеркнешь Эрнста из памяти. Ведь о других ты забыла уже давно.

— Да. — Она кивнула. — Верно.

Он встал и медленно подошел к занавешенному окну, произнес:

— С Конвеем мы сплоховали. Лодель не должен был терять самообладания. А Марии следовало поверить байке Конвея о бензине и не задерживать его. Став у Конвея поперек дороги, мы засветили себя. Надо было просто не обращать на него внимания — пусть бы бился головой в глухие стены.

— Ты веришь, что его послала миссис Пиннок?

— Нет. Впрочем, теперь он опасен для нас независимо от того, на кого работает. — Он повернулся к Доротее, на губах его играла прежняя улыбка. — Лаборд все еще хранит у себя записи об Элзи?

— Нет.

— А о Кадиме? Разве данных о нем у Лаборда в тетради нет?

— Есть.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Барди, он резко произнес:

— Завтра же прикажи этому глупцу уничтожить их. А где сам Кадим?

— В Каннах. В эти выходные начнутся его гастроли в Аннеси. Сообщить ему, что Конвей, возможно, станет его разыскивать?

— Да. И добавь, что я приеду к нему в Аннеси. А еще нужно предупредить о Конвее всех Бьянери. Я хочу знать о каждом его шаге. — Он осушил стакан и, поставив его на столик, сел на край кровати, положил руку Доротее на бедро. Она даже глаза прикрыла — от одного его прикосновения тело ее словно воспламенилось.

— Помнишь, как мы познакомились? — Барди переменил интонацию, что означало — деловой разговор окончен.

— Да, помню, — отозвалась она.

Это случилось в Гамбурге. Она работала расчетчицей в отеле, где Барди остановился с женой. Доротею он из-за какого-то несоответствия в счете пригласил прямо в номер — жена ушла за покупками. Происшедшее там напоминало сон. Доротея, застенчивая, с лицом страшным как смертный грех, на которое никогда не заглядывались мужчины, вдруг ощутила, как Барди взял ее за локти и внезапно грубо бросил на кровать, приручив таким образом навсегда. А теперь, лежа в постели, полная воспоминаний, она видела, как он снял халат, протянул руку и снял с нее очки. Она закрыла глаза, услышала щелчок выключателя и вдруг почувствовала, как Барди прижался к ней, ощутила все его твердое мужское тело, которое входит в ее мягкое, женское. Страсть Барди заглушила все ее муки, только едва слышный голос в глубине сознания несмело молил о свободе.

В понедельник Джордж и Николя решили на денек съездить из Парижа в Орлеан. Номер в парижской гостинице они за собой оставили. Перед отъездом Джордж позвонил Берни, а потом Сайнату. После гибели Эрнста напрямую к Скорпиону можно было подобраться только через Доротею Гюнтэм и Лаборда. Однако Джордж понимал: от них ему ничего не добиться, а помня о трагической судьбе Фрагонара, он тем более не спешил появляться у них на глазах. Ясно было, что за спиной этих двоих стоит Скорпион, однако выйти на него благоразумнее было бы через Рикардо Кадима, гастроли которого начинались в Аннеси лишь в субботу. Так у Джорджа и Николя появилось несколько свободных дней.

Но Константайну не терпелось действовать. Потому, вспомнив, как Берни говорил, что мадам Аболер уехала из Швейцарии и обосновалась в одном из французских замков, он взял у министра ее адрес. Ведь любые сведения о прошлом могли помочь в поисках Скорпиона.

Сайнату Джордж представил полный отчет о происшедшем и напрямую спросил, на какую сумму можно рассчитывать, если сведения придется покупать. Он помнил о корыстолюбии Эрнста и не желал в будущем попадать впросак.

— Я оплачу любые расходы, которые вы посчитаете разумными, — ответил Сайнат.

Мадам Аболер жила в замке под Орлеаном у деревеньки Боженси, что на Луаре. Джордж и Николя приехали туда в начале третьего пополудни. Это было крытое голубой черепицей здание с многочисленными башнями. Прекрасный заливной луг, окруженный вязами и липами, тянулся перед ним до самой Луары.

Дорогу в поместье перегораживали огромные ворота кованого железа. Джордж вышел из машины и постучал в дверь небольшой сторожки. Показался пожилой небритый мужчина в рубашке, зеленом переднике грубого сукна и черном берете.

Джордж назвался подлинным именем и сказал, что желал бы повидаться с мадам Аболер, если она дома. Едва он собрался попросить привратника передать хозяйке, что он, Константайн, — друг Берии, как мужчина произнес:

— Так это вы и есть месье Константайн? Мадам ждет вас. — И с этими словами он шагнул в сторожку, снял телефонную трубку, нажал кнопку, после чего огромные ворота медленно распахнулись. Мужчина жестом пригласил Джорджа проезжать.

— Видимо, Берии известил мадам Аболер о нашем приезде, — не удивился Джордж, садясь в машину. — Интересно, много ли он ей рассказал?

Ответ они получили уже через несколько минут от самой хозяйки замка. По огромному коридору их провели в оранжерею с высоким потолком, выходящую к реке и лугам. Размерами она не уступала теплицам лондонского ботанического сада «Кьюгарденз». Этот зеленый влажный мир населяли самые разнообразные экзотические растения, которыми, будь у него время, Джордж мог бы весьма долго любоваться. Посреди оранжереи располагался бассейн, заросший лилиями и другими водяными цветами, под покровом которых плавали рыбы.

Мадам Аболер сидела в кресле на колесах и курила длинную тонкую сигару. Дворецкий доложил ей о Джордже и Николя, она концом сигары указала на низкую каменную скамью у края бассейна, и на чистом английском сказала:

— Садитесь. Берни позвонил мне, и я ждала вас. Надеюсь, вас не пугает здешняя жара. И моя сигара. — Она улыбнулась Николя. — Когда был жив муж, я курила их тайно. Он видеть не мог меня с сигарой. Но теперь он умер, и я курю когда хочу. А он где-то там, на небесах, несомненно, ругает меня за эту шалость. Мужчины — зануды и жадины. Хотят заграбастать все греховные удовольствия себе. Ну да ладно. Хотя Берни ничего такого не сказал, по его тону я поняла, что он попал в беду. И я с удовольствием его выручу. Но предупреждаю: я — старуха очень болтливая, однако не против, если меня перебивают. Мало того, вам, вероятно, придется делать это не раз, иначе я собьюсь с темы. Дело в том, что Эбби мне рта не давал раскрыть. Так же, как и курить сигары. Но теперь я себе ни в чем не отказываю.

Джордж с Николя молчали, ожидая, когда схлынет первая словесная волна. А мадам Аболер все не унималась, окруженная уже целым облаком голубого сигарного дыма, — сухонькая старушка, которой могло быть и восемьдесят, и девяносто, и сто лет, хрупкое существо с напудренным лицом, седыми волосами, по-старомодному собранными в пучки за ушами, и огромной ниткой жемчуга, свисавшей с тощей шеи почти до самых колен, закрытых длинным черным вечерним платьем. У мадам Аболер было морщинистое удлиненное овальное лицо и большие серые глаза. В молодости, по словам Берии, она считалась писаной красавицей. Теперь от ее прелестей остались одни огромные серые глаза, по-девичьи живые и выразительные.

В конце концов Джордж оправился от изумления и довольно бесцеремонно оборвал замечание старушки о жемчугах — о том, что она всегда надевает их, отправляясь в оранжерею, ведь они, как и она, любят тепло.

— Берни попал в беду, — произнес Константайн, — и все мы пытаемся его выручить.

Мадам Аболер кивнула и откликнулась:

— Тогда скажите, чем могу помочь ему я. — Одной рукой она приподняла ожерелье, тотчас выпустила его, и ее понесло снова: — Конечно, Эбби дарил мне драгоценности. Самые разные. Но только не жемчуга. Он не любил их. И вообще он был очень забавный. Ко многим пустякам относился с неприязнью. Это ожерелье я купила сама — и меня, без сомнения, обманули. Но, с другой стороны, что хорошего…

— Нас интересует, — довольно нахально перебил ее Джордж, — не было ли у вас до смерти мужа — особенно во время пребывания в Швейцарии — слуг, которым вы не доверяли или которых вам даже пришлось уволить из-за их нечестности или по другим необычным причинам.

— Зачем вам это? — В голосе мадам Аболер послышались недовольные нотки, но она быстро спохватилась и, улыбнувшись, извинилась: — О, простите, простите. Впрочем, это естественное недовольство. Кому нравится говорить о недостатках собственных слуг? Однако их всех нанимал Эбби. Даже мою горничную. И был предельно щепетилен при этом, что вполне понятно.

Меж лопаток у Джорджа от жары уже струйкой тек пот, и он с завистью глядел на рыб, плескавшихся в прохладной глубине бассейна.

— И все же вспомните, — настойчиво попросил он, — неприятности Берни коренятся в злоупотреблении доверием, чего ваш муж сам допустить не мог. Злоупотребил им, видимо, тот, кто работал на месье Аболера и пользовался его безграничным доверием. И еще: хотя это и произошло давным-давно, не помните ли вы гостей на том единственном приеме в вашем швейцарском доме, на котором побывал Берни?

Мадам Аболер ответила не сразу, и потому в оранжерее наступила непривычная тишина. Над Джорджем словно прохладный ветерок пронесся. Но молчание было недолгим; хозяйка замка улыбнулась, ободряюще кивнула и застрочила с новой силой:

— Вы мне нравитесь. Вы идете к цели напрямик. Если хотите, можете курить. — При этих слова свой окурок она затушила о серебряный поднос, вмонтированный в подлокотник кресла, и вдруг проворно откатила кресло, подняла с приступочки для ног трость черного дерева с серебряным набалдашником и, нацелив ее, словно шпагу, на одну из оранжерейных колонн, резко вонзила в кнопку звонка, укрепленную на колонне. Не успела она опустить трость, как появился дворецкий. Он был высокий, чернявый, в черно-белой одежде, главным предметом которой были узкие бриджи до колен. Надеть на него высокую черную шляпу с пряжкой — и получится вылитый пилигрим.

— Ламбрель, — обратилась к нему мадам Аболер, — принесите книгу записей гостей за 1949 год. И поднос с напитками.

Дворецкий вышел, не проронив ни слова.

— От Ламбреля у меня мурашки по спине бегают, — весело заметила мадам Аболер, вернув кресло на прежнее место к бассейну, — но, согласно завещанию Эбби, я не имею права увольнять никого из слуг — разве только за провинности, — пока они не достигнут пенсионного возраста. Раньше Ламбрель служил у нас шофером, но у него отобрали права за езду в пьяном виде. Однако это случилось, когда он был в отпуске, поэтому уволить его за провинность на службе было бы несправедливо. Впрочем, слуги его тоже недолюбливают.

— А кого из них вы все-таки рассчитали за проступки? — спросил Джордж.

— Только одного. Я как раз собиралась рассказать вам о нем. Он служил лакеем у Эбби. Был уже немолод. По происхождению итальянец. Женился на нашей поварихе-француженке. Эбби любил его и доверял ему, но после его смерти этот человек совсем опустился. Начал пить и воровать, причем совершенно открыто, а потом соблазнил двух горничных — не одну, а двух, и всего за неделю. Одна из них потом родила. Я уволила его, а жене, бедняжке Розе, назначила пенсию. Андреа Паллоти его звали. Больше мне никто из слуг неприятностей не доставлял.

— Вам известно, где Паллоти сейчас?

— Нет, но его жена и сын живут отсюда неподалеку. Можете повидать их. Не исключено, что Роза знает, где Андреа, хотя вряд ли — после скандала с горничными она его отринула, — так она сама об этом говорит. Мне понравилось это слово: оно показалось мне и возвышенным, почти библейским, и очень точным. Милая Роза. Я все еще привязана к ней. — Мадам Аболер смолкла, открыла серебряный коробок, встроенный в другой подлокотник кресла, и вынула новую сигару. Разожгла она ее от зажигалки, скрытой в набалдашнике трости.

При этом Джордж внутренне содрогнулся и бросил сочувственный взгляд на Николя. Вернулся Ламбрель с большим, в черной кожаной обложке томом под мышкой и подносом с бокалами и бутылками, который он поставил на столик у бассейна.

— Дорогуша, — попросила мадам Аболер Николя, — вы, может быть, приготовите нам коктейли, — и добавила, обращаясь к дворецкому: — Ламбрель, вы свободны.

Когда он ушел, а Николя занялась бокалами и бутылками, Джордж подал мадам Аболер черный том. Она положила его на колени и, полистав, похвасталась:

— У меня очень хорошая память. Эбби всегда это утверждал. И Берни я прекрасно помню. Он показался мне немного похожим на молодого Ллойд-Джорджа, хотя был гораздо выше того ростом. Я, знаете ли, англичанка, и раза два встречалась с Ллойд-Джорджем. Да, я англичанка, но на родину возвращаться не собираюсь. Там слишком холодно. И жизнь уже не такая, как раньше. А я не выношу холод и перемены… — И вдруг резко прервала себя. — Вот он. — Она поднесла книгу поближе к лицу, чтобы не надевать очков.

Джордж вынул из кармана фотографии Элзи и Кадима и передал их мадам Аболер с вопросом:

— Не было ли этих людей в числе гостей на том приеме?

Мадам опустила книгу, посмотрела на снимки, вернула их и, кивнув, сказала:

— Сначала о мужчине. Он присутствовал на том приеме. Сейчас посмотрим… — Она сверилась с книгой: — Его имя Рикардо Кадим, он был как-то связан с увеселениями в отеле, строительство которого мой муж собирался финансировать. Впрочем, из этого ничего не вышло. Эбби, случалось, внезапно остывал к своим идеям, о причинах я даже не догадывалась. Помню я и девушку — но в тот раз ее на приеме не было. Она приезжала годом раньше, с мужем. Его я запомнила особенно хорошо.

— Почему?

— Потому что он был среди гостей и тогда, когда приезжал Берни, но с собой он привез другую женщину. Любовницу. — Мадам Аболер вновь приблизила к себе книгу. — Да, это она. Чернявое, похожее на испанку создание, звали ее Мария Вендес. Мне она пришлась не по душе. У меня, знаете ли, старомодные взгляды на супружескую верность, однако Эбби постоянно твердил мне: «Если я перестану иметь дело с аморальными людьми, у меня вообще никакого дела не будет».

— А что вы можете сказать о человеке, который был с этой женщиной? — Джордж поднял фотографию Элзи. — О ее муже? Кто он, этот высокий, светловолосый мужчина? Звать его Лонго.

Мадам Аболер снова сверилась с книгой и ответила:

— Описание совпадает, а имя — нет. Этого человека зовут Антонио Барди.

— Барди? — переспросил Джордж и нахмурился. — Вы уверены?

Она обиженно вскинула голову.

— А как же, месье! У меня хорошая память, к тому же Барди одно время довольно часто к нам наведывался. По-моему, Эбби познакомился с ним во время войны, и хотя он никогда ничего такого не говорил, мне казалось, будто Барди был связан с разведкой — так же, впрочем, как и сам Эбби в силу своего положения в международных финансовых кругах. А почему вас так смущает его имя?

— Дело не в имени. Просто я знаю, что блондинка с этой фотографии вышла замуж за некоего Антонио Лонго, и вдруг выясняется, что он и Барди похожи как две капли воды.

— Тогда это скорее всего один и тот же человек. Ведь имя изменить нетрудно.

— В вашей книге случаем не записано, откуда приезжали гости? Нет ли там их адресов?

— Нет. Только список имен и блюд, которые подавали на банкете. На таком порядке настоял сам Эбби. К подобным мелочам он был очень придирчив.

— Если можно, расскажите, пожалуйста, о других гостях.

Мадам вновь заглянула в книгу.

— Среди них были две сестры с детьми — уже взрослыми, конечно. Представитель Эбби в Германии и его жена. Чета Штроссбергов, ныне покойных. Несколько лет назад они погибли в авиационной катастрофе под Мехико-Сити. Знаете, Эбби, видимо, боялся самолетов, сам-то он повсюду летал, но мне не позволял. Временами этот запрет становился для меня сущим наказанием — я ненавижу поезда. — Она с умиленной улыбкой взглянула на Николя. — Налейте себе еще, дорогуша. По-моему, вам ужасно жарко.

Джордж под звяканье кубиков льда поспешил вернуть хозяйку к теме разговора:

— Если это возможно, не поясните ли вы, что связывало Барди с вашим мужем?

— Пожалуйста. Как я уже сказала, познакомились они, по-моему, во время войны. Но в тот раз он приехал потому, что интересовался отелем, финансировать который Эбби в конце концов отказался. К тому же он в нашем доме больше не появлялся, а Эбби о нем не вспоминал.

— Вы когда-нибудь слышали от мужа слово «Бьянери»?

— Бьянери? — Да.

— Увы, нет. Я вообще слышу его впервые.

Через десять минут Джордж и Николя покидали замок. Николя опустила в «Лянче» все окна, а Джордж вдавил педаль акселератора в пол, и сразу мощной, нескончаемой прохладной волной хлынул в салон спасительный ветер.

— Интересно, — сказала Николя, — как это она еще не расплавилась у себя в оранжерее? — Николя расстегнула верхние пуговицы блузки, приподняла ткань на груди и вздохнула полной грудью.

— Может, съедем к реке и выкупаемся? — предложил с улыбкой Джордж.

— Не отвлекайся. Нам еще с «бедняжкой Розой» надо разобраться, — решительно отрезала Николя и, откинувшись на спинку сиденья и подставив лицо под струю ветра, прикрыла глаза. — Теперь все ясно, — сказала она, — не так ли? Элзи вышла замуж за Лонго. Тот переменил фамилию — видимо, на то были веские причины. В 1949 году он водил знакомство с Марией Вендес.

— Которая, вполне возможно, и есть та темноволосая, готовая в любую минуту стрелять женщина с виллы.

— А в 1950-м, если верить миссис Пиннок, Элзи решила вроде бы уйти от Лонго вместе со своим новорожденным. Но что было потом? Куда девалась Элзи? Где теперь ее ребенок?

— Хотел бы я знать. Эбби, по-видимому, был стреляный воробей. И не купился на то, что ему подсовывали Кадим с Барди. Но во время войны он или работал на Барди, или пользовался его услугами. Не исключено, что Барди-Лонго основал в Швейцарии разведывательный центр. А информацию продавал тому, кто больше заплатит. Этим объясняется его счет в одном из лондонских банков — он существует до сих пор и пользуется уважением у агентов английской службы безопасности. О шантаже они, по-видимому, ничего не знают, но прибегают к услугам Скорпиона в других сферах. Ведь если хочешь поставить вымогательство на широкую ногу, приходится собирать избыточные сведения, для шантажа непригодные, зато стоящие больших денег.

Николя кивнула и заметила:

— У меня создается впечатление, что тебе очень не терпится поговорить с Рикардо Кадимом.

— Верно. Однако сначала побеседуем с Розой.

Адрес Розы Паллоти вместе с рекомендательным письмом к ней вручила им, прощаясь, мадам Аболер. По ее словам, Роза с сыном владели небольшой фермой — ее им купила, отправляя Розу на пенсию, сама мадам Аболер неподалеку от деревушки под названием Вове, расположенной у шоссе из Орлеана в Шартре. К письму хозяйка замка присовокупила корзину с парой бутылок шампанского, окороком и блоком сигарет «Честерфилд». Все это, по ее словам, Роза обожала. Мадам при этом не преминула рассказать, что муж к столу свинину подавать запретил, а шампанское считал дрянью. И вот теперь, сидя за рулем, Джордж размышлял о мадам Аболер, которая, по всей видимости, преданно любила мужа, но сейчас откровенно наслаждалась тем, что он ей раньше запрещал — сигарами, шампанским, свининой, жемчугами и, без сомнения, путешествиями на самолетах.

Ферма Паллоти находилась примерно в двух милях от Вове, к ней вела узкая, обсаженная тополями грунтовая дорога. По обе стороны от нее, насколько хватает глаз, лежали засеянные кукурузой и свеклой поля.

Сама ферма состояла из длинного, крытого гонтом, похожего на монастырь хлева и ютившегося сбоку от него жилого дома. На первом его этаже располагалась конюшня. Деревянная лестница вела к деревянному балкону, на поручне которого были выставлены ржавые консервные банки с хилыми кустиками львиного зева и душистого табака, из последних сил тянущимися к солнцу. Навозная куча у стены хлева распространяла сильный запах мочи. Черно-белая сука непонятной породы спала рядом, прикованная цепью к лестнице. Она учуяла Джорджа с Николя, лишь когда они прошли половину ступенек, и издала протяжный вой, на который и вышла на балкон сама Роза. Женщина остановилась на пороге, и, передавая ей письмо от мадам Аболер и корзину с гостинцами, Джордж засомневался, выходит ли она вообще за порог хоть когда-нибудь? Редко встречались ему женщины полнее этой, с лицами круглее и краснее. Впрочем, выглядела она совершенно счастливой. «В дверь она, должно быть, протискивается боком, да и то с трудом», — окончательно решил Джордж.

Роза, кивая, прочла письмо, потом чуть-чуть склонилась вперед, оглядела корзину, вновь кивнула. На миг Джорджу показалось, что тяжеленные груди и огромная голова вот-вот ее перетянут, и Роза грохнется наземь. Однако она удержалась на ногах и пригласила гостей в дом.

Здесь было сумеречно и прохладно. Накрытый матерчатой скатертью стол занимал почти всю комнату. С потолка свешивалась керосиновая лампа, зев камина заслонял огромный веер из мятой розовой бумаги. Дверь в дальней стене комнаты была открыта, за ней виднелась кухня и еще одна деревянная лестница, ведущая, видимо, в спальни. Роза на сносном английском языке предложила гостям выпить вина, и, не успели они отказаться, как на столе очутились бутыль и стаканы. Шампанское Роза, очевидно, решила приберечь до лучших времен. Вино оказалось терпкое, с сильным металлическим привкусом, и Джордж с улыбкой заметил, как Николя, отведав его, наморщила нос.

— Мадам пишет, вы хотите расспросить меня о моем Андреа, — сказала Роза.

— Верно, — ответил Константайн. — Он итальянец, не так ли?

— Да, из Милана. Но познакомилась я с ним в Швейцарии. Перед тем как устроиться в дом к Аболерам, он работал официантом во Франции, в Италии, в Германии. Он любил путешествовать. Он вообще много чего любил. В том числе молоденьких девушек, в основном горничных. — Тут она беззаботно рассмеялась. — Прежде чем отринуть его, я сказала ему: до свадьбы мужчина свободен залезать в любую постель. Это его личное дело. Но потом он должен вести себя благоразумно и не имеет права позорить жену, давая всем понять, что делит ложе не с ней одной. Но Андреа благоразумием никогда не отличался, потому я его и выпиннула.

Джордж кивнул, невольно подумав при этом: «Пинки Розы наверняка до смерти не забудешь».

— Где он теперь? — спросил он.

— Не знаю. Мы друг с другом связи не поддерживаем. Наверно, или подрабатывает где-то, или пьет до полусмерти, или спит с какой-нибудь дурочкой.

Зашумел въезжавший во двор трактор.

— Это вернулся мой сын, Пьер, — пояснила Роза. — Я настояла на том, чтобы дать ему французское имя. Он хороший фермер. Возвращается домой только на закате — поесть и поспать, но чуть свет — опять в поле. Жизнь у нас нелегкая, но мы довольны.

Через открытую дверь Джордж заметил, как трактор выезжает со двора обратно в поле, таща нагруженный навозом прицеп. За рулем его сидел коренастый мужчина.

— Это ваш единственный сын?

— Нет. — Роза печально покачала головой. — У меня есть еще один, гораздо моложе Пьера, но не спрашивайте, где он. Он весь в отца. Не сидит на одном месте, не довольствуется одной женщиной. Он — как птица перелетная. Заявится на минутку, поздоровается и опять поминай как звали. Я сейчас найду его фотографию.

Она грузно поднялась из-за стола, будто гигантский мяч подкатилась к каминной полке, и достала небольшой снимок в бархатной рамочке.

— Он — красавчик. Не то что Пьер. В отца пошел, — сказала с невольной гордостью Роза, показывая Джорджу карточку.

Джордж перенес снимок поближе к свету и увидел юношу лет двадцати, по пояс голого, одну ногу парень поставил на ствол срубленного дерева, руку положил на топор. Лицо повернуто немного назад — юноша смотрит как бы через плечо. Джордж узнал его мгновенно.

— Вот он какой, Джан, — вздохнула Роза. — Весь в отца.

Константайн передал снимок Николя и сказал больше для нее, чем для Розы:

— Джан очень похож на одного молодого человека, с которым я как-то познакомился на юге Франции. Шевелюра у него была каштановая.

— Да, у Джана волосы как раз такого цвета. Как и у его отца. В меня пошел один Пьер. Скажите, месье, почему вас так интересует Андреа?

Джордж помедлил, обдумывая ответ. Вопрос был уместный. И впрямь, почему? Да потому, что теперь они с Николя собирали сведения обо всех, кто имел дело со Скорпионом-Лонго-Барди — называйте как хотите. Значит, отец Джана — Андреа Паллоти. Оба — перекати-поле. Оба — позор семьи. Так что же ответить этой простоватой толстухе, счастливо живущей здесь вместе с угрюмым трудягой-сыном, не доставлявшим ей неприятностей?

Поколебавшись, Джордж сказал:

— Это, знаете ли, объяснить непросто, мадам. Я разыскиваю, собираю разные сведения, но сам точно не знаю…

— Мадам Паллоти, — перебила его Николя, — не принадлежал ли ваш муж к организации под названием «Бьянери»?

— Бьянери? — переспросила Роза, ничуть не удивившись. — Так вас это интересует?

Николя кивнула и пояснила:

— Подробности о том, чем занимаются в «Бьянери», могут нам пригодиться. Мы, видите ли, помогаем человеку, который был месье Абрлеру другом. Дело конфиденциальное, но очень важное.

— Другом месье Аболера? О, Господи, какое отношение к нему может иметь «Бьянери»?

— Вероятно, никакого, — сказал Джордж. — И все же что вы знаете о «Бьянери»?

Роза покачала головой:

— Ничего, месье. Я просто слышала, что такое дело есть. Как-то Андреа здорово напился и сболтнул о нем.

— Что же он сказал?

— Сказал? Почти ничего. Да и давно это было. В ту зиму Аболеры переехали в парижский дом, и однажды Андреа вернулся домой очень поздно и здорово хмельной. Я подумала, он был у женщины. Уложила его, а он клянется, что ни у какой бабы не был. Клянется и твердит одно — напился в клубе. В каком клубе, спрашиваю. А он отвечает — в «Бьянери». Это, говорит, клуб такой, там он раз в неделю, по средам, выпивает и играет в бильярд — и только. Потом он уснул и больше мне из него ничего было не выудить.

— А на другое утро? — подсказал Джордж.

— Да я потому и помню об этом случае, — улыбнулась Роза, — что когда он протрезвел и я спросила его о клубе «Бьянери», он удивился, о чем это я? Сказал, что такого клуба вовсе не знает. А напился в бистро.

— И больше вы ничего о «Бьянери» не слышали?

— Нет, месье. Хотите еще вина, мадемуазель? — Роза с готовностью положила руку на горлышко бутылки.

— Нет, нет, спасибо, мадам. — Николя торопливо покачала головой.

— А Джан никогда не упоминал о «Бьянери»? — спросил Джордж.

— Джан? Он ушел из дому, едва ему стукнуло шестнадцать, и с тех пор я видела его раза четыре, не больше. А упоминал он об одном — о чудесной жизни, которую ведет, служа шофером у одного богатого господина.

— Какого?

Роза опять с грустью покачала головой.

— Скорее всего, никакого, месье. Джан такой же лгун, как и отец. Мечтает о роскошной жизни. Но если проверить, наверняка окажется, что водит не лимузин, а грузовик.

— Вы точно помните, что в клубе ваш муж напился именно в среду? — спросила Николя. — Вы ничего не перепутали? Ведь это случилось так давно.

Роза улыбнулась, наполнила свой стакан вином и провела пухлой ручищей по многочисленным подбородкам.

— Нет, не перепутала, потому что в тот вечер готовила сырное суфле. А месье Аболер заказывал его только по средам. Нам с хозяйкой оно доставляло немало хлопот. Впрочем, это блюдо вообще требует особого внимания. И хотя у нас оно получалось почти всегда, в тот вечер — не удалось. И когда заявился Андреа, я, помнится, подумала: «Ну что это за жизнь? Сначала суфле не выходит, а потом муж-свинья опять заваливается пьяным». Но хватит об этом, мадемуазель. У меня славный сын, живем мы мирно, а время от времени мадам Аболер посылает нам сигареты и шампанское.

Когда Николя с Джорджем покидали ферму, уже смеркалось. Выезжая со двора, они еще видели в поле трактор, за рулем которого горбился неутомимый Пьер. «Честный, надежный парень! — подумал Джордж. — Живет на радость матери и в поддержку ей. Но как часто людей связывает злодейство, как запутана бывает паутина этих связей, как трудно подчас разобраться в ней! Однако, если не опускать руки, картина понемногу обретет смысл, одна нить потянет за собой другую, один персонаж выведет остальных, потому что никто не живет и не действует в пустоте. Честная Роза оказалась матерью человека, который помогал избивать Джорджа на пляже Пампелон, а мадам Аболер невзлюбила Антонио Барди за то, что он привел любовницу в дом, где его когда-то радушно принимали вместе с женой — быть может, именно это и заставило Аболера отказаться от финансирования отеля? Неужели письма Берни сумел заполучить именно Андреа Паллоти, совсем опустившийся после смерти хозяина»?

«Лянча» неслась к Шартре, фары горели, за рулем сидела Николя.

— Сдается мне, нам надо пробраться в этот самый «Бьянери», — сказала она. — Ведь и Феттони, и Андреа Паллоти, и Эрнст состоят или состояли в нем.

— В чем? В клубе?

— Не знаю. Но на обороте визитки Эрнста есть адрес. И, кажется, парижский.

— Ты хочешь сказать, это не визитка, а карточка члена клуба? Тогда почему бы не наведаться туда?

— Верно. Попытаешь счастья в среду, до нашего отъезда в Аннеси.

— Ты предлагаешь мне сунуть голову льву в пасть и посмотреть, есть ли там зубы?

— А что остается? Я бы и сама пошла, но женщин туда, по всему судя, не допускают.

Посигналив, Николя обогнала грузовик, помигала фарами и вдруг засмеялась.

— Над чем это ты? — поинтересовался Джордж.

— Вспомнила о Розе и вечере сырного суфле. Даю голову на отсечение, мадам Аболер теперь не отказывает себе и в этом. Наверняка ест это самое суфле даже за субботними обедами, чтобы досадить бедняге Эбби, где бы он теперь ни находился.

— Жаль, что он умер, — откликнулся Джордж, разглядывая габаритный огонек появившегося впереди мотоцикла, ожидая поворота и стараясь не смотреть на спидометр, стрелка которого прочно обосновалась у отметки «150 км/ч». — Чувствую я, он здорово бы нам помог. Кстати, если ты не сбросишь скорость, мы с ним быстрее, чем нужно, встретимся.

— Не суетись. Терпеть не могу мужчин, которые сами ездят быстро, а женам этого не позволяют.

— Ну и ну! — Возглас Джорджа относился и к словам Николя, и к тому, как «Лянча» прошла поворот.

— Впрочем, к тебе это не относится, — съехидничала Николя. — Я просто образно выразилась. Я же не твоя жена.

— Пожениться всегда можно — если только ты не свалишь «Лянчей» церковь в Шартре.

— Не волнуйся. Лучше раскури мне сигарету. До Парижа еще добрых шестьдесят миль, а я жду не дождусь горячей ванны и ужина в дорогом ресторане. — Николя повернулась и подмигнула Джорджу.

— Ради Бога, — простонал он, — не своди глаз с дороги.

Глава 7

Кафе «Юлий Цезарь» на набережной Рапи располагалось на правом берегу Сены в районе Рюильи. С тротуара нужно было спуститься по лестнице ко входу, вокруг которого в кадках стояли печальные пыльные лавры. Справа от двери находилось продолговатое, наполовину занавешенное окно с написанными золотом буквами: «Cafe». По обе стороны от двери в бронзовых держателях помещались выведенные лиловыми чернилами таблички с названием дежурного блюда и расписанием работы. Словом, тихое местечко для трудового люда, без затей и излишеств.

Джордж и Николя познакомились с ним в понедельник, зашли, выпили по рюмочке на скорую руку, а во вторник Джордж провел здесь целых два часа — с шести до восьми вечера, — пытаясь определить, какие люди сюда ходят. А бывали там барочники, рабочие с семьями и без них, влюбленные парочки… Словом, публика тихая, неприметная. И Джорджу не особенно верилось, что именно здесь Андреа Паллоти бражничал, а Эрнст Фрагонар покупал сигареты с марихуаной.

В среду Константайн раздобыл у старьевщика потрепанные черные брюки, сильно заношенную куртку из искусственной кожи, пару черных остроносых ботинок, чертовски неудобных, и коричневый шерстяной джемпер, застегивающийся на пуговицы до самого верха. Николя купила краску для волос и превратила Джорджа из блондина в темного шатена.

Было без четверти восемь. Джордж сидел в кафе уже полчаса и выпил за это время кружку пива и рюмку вина. Николя осталась в гостинице, взяв с него слово, что он не станет искать приключений, а уходя, позвонит ей.

Вдоль правой стены зала от самого окна протянулась длинная покатая стойка с цинковым верхом, а напротив, вдоль левой, располагались столики и стулья — так, чтобы вдоль зала оставался проход к двери с занавесью из крупного бисера — в небольшую столовую. Лестница слева от двери вела на второй этаж, она была застелена потертым красным ковром, и за те полчаса, что Джордж просидел у столика, уже шестеро, один за другим, выпив у стойки и перебросившись несколькими словами с полной темноволосой барменшей, поднялись по ней.

Хотя люди эти были разные — и старики, и молодые, и хорошо одетые, и неухоженные — нечто общее в их облике Джордж подметил. И еще: ему все время казалось, он их где-то уже видел.

Вот и сейчас на стойку наваливался человек, который, Константайн готов был поклясться, вот-вот поднимется на второй этаж. Это был сутулый старик лет шестидесяти в сдвинутой на макушку серой велюровой шляпе, из-под которой выбивались пряди седых волос, в черных штанах, потертом пиджаке явно с чужого плеча — его полы хлопали старика чуть ли не по коленкам. В руке он держал трость из ротанга с роговым набалдашником. У него было продолговатое бледное лицо с очень темными лучистыми глазами. После каждого глотка он надвигал нижнюю губу на верхнюю, и делал это часто, потому что пил быстро — в пять минут опорожнил две рюмки вермута. Поднося спиртное ко рту, он клал локоть на стойку и осматривал сидящих в зале, изредка надувая морщинистые щеки и причмокивая — словно разговаривал с самим собой и время от времени презрительно отзывался о собственных мыслях. Было ясно, что он изрядно накачался еще до прихода в кафе.

Наконец он прикончил очередную рюмку, повернулся к стойке, протянул барменше деньги и сказал ей что-то. В ответ она лишь с улыбкой подняла брови и покачала головой. Он поднял палку, хохотнул — глухо, хрипло, — легонько постучал костяшками пальцев барменше по лбу и направился к лестнице.

Джордж последовал за ним. Сделав два витка, лестница закончилась на площадке, от которой влево уходил узкий коридор. Тут старикан, уже порядком запыхавшийся, повернулся и оглядел Джорджа. Площадка наполнилась резким запахом чеснока и вермута.

— По-моему, я тебя раньше не видел, — сказал старик.

— Я здесь впервые, — откликнулся Джордж по-английски.

Старикан пару раз надул щеки и спросил:

— Ты — англичанин? — Да.

— Здесь проездом?

— Вот именно. — Джордж кивнул. — Проездом. Я только сегодня прибыл в Париж.

— На твоем месте я бы девочку снял, а не терял время в таких местах, как это, — заметил старикан по-английски. Он говорил хорошо, но с акцентом: — Пойди договорись с Рене. Это барменша. Она таких, как ты, любит, а дело свое знает отменно.

— Нет, лучше я пойду с вами.

— Как хочешь. — Старикан пожал плечами. — Но потом пожалеешь. Взгляни на меня. Теперь женщины надо мной только смеются. Но было время, когда одно лишь мое слово, один взгляд заставляли их выскакивать из юбки. Золотое времечко. Золотые девочки. — Он отвернулся от Джорджа и бросил через плечо: — Ну, пошли.

За столиком у двери, к которой они пришли, сидел другой старикан — лысый, в желтом полотняном пиджаке и черном галстуке, повязанном поверх не очень свежей рубашки. Он, казалось, сидел здесь так много лет, что уже успел покрыться толстым слоем пыли, глаза его потухли, лицо выцвело, а на лысине накопился серый пух. На столике перед ним покоились открытая ученическая тетрадь, стояли бутылка джина, стакан и графин с водой. Во рту у старика торчала трубка, столь большая и тяжелая, что невольно думалось, будто она вот-вот выпадет, выломав хозяину оставшиеся зубы. Пытаясь удержать ее, он по-волчьи скалился.

Стоявший рядом с Джорджем старикан резко стукнул тростью по столу и спросил по-французски:

— Как дела, Марк?

Тот невозмутимо поднял голову и отозвался:

— Ваше имя, месье?

Спутник Джорджа подмигнул ему, покачнулся и пояснил:

— Марк свято соблюдает правила. С ним лучше не шутить. — Он полез во внутренний карман, вынул карточку и бросил ее на стол перед Марком. Джордж заметил, что это карточка клуба «Бьянери».

Марк подвинул ее к себе и старательно переписал номер в свою тетрадь, а старикан между тем, снова подмигнув Джорджу, важно продекламировал:

— Генерал де Голль, Пале-Рояль.

— Не надо шутить, дорогой, — строго оборвал его Марк.

— Аристид Акар, ночной портье, отель «Гильда». Отель, я сказал? — Не унимаясь, все еще выставлялся спутник Джорджа. — Нет, признаться, это не более чем публичный дом. И я служу там ночным портье, а ведь когда-то был администратором…

— Не будем о прошлом, — предупредил Марк. Он вписал в графу против номера Аристида его профессию, название отеля и вернул карточку. Потом взглянул на Джорджа и спросил:

— А вы, месье?

Джордж вынул карточку Фрагонара. Теперь он порадовался тому, что на всякий случай подписал на ней единицу перед числом «37», принадлежавшим Эрнсту.

Марк оглядел карточку, переписал номер в тетрадь, поинтересовался:

— Ваше имя, месье? Джордж ответил:

— Эрнст Смит, помощник повара, отель «Савой», Лондон.

Одному Богу известно, в какую авантюру он ввязывался, но приходилось импровизировать на ходу, а раз Аристид работал в отеле, то почему бы той же легенды не придерживаться и ему самому.

Марк кивнул и записал подробности в тетрадь.

Между тем Аристид, дожидавшийся Джорджа, осведомился:

— Кто у тебя в Лондоне?

Тот озадаченно уставился на старика. Что это значило? Чего он добивался?

Разгадав выражение его лица, Аристид спросил:

— Ты что, не понимаешь?

— Нет.

— Кто рассказал тебе о нас в Лондоне? Кто дал тебе этот адрес? Если у тебя нет покровителя, Марк тебя не пустит.

Джордж все понял и, поколебавшись, ответил:

— Луиджи Феттони.

Имя произвело на Аристида впечатление разорвавшейся бомбы. Он схватил Джорджа в объятия, обдав его при этом волной чесночного запаха, и возопил:

— Луиджи Феттони — мой старый друг! Нет, не может быть! Добрый старый Луиджи!

Марк записал это имя.

— Какой номер у Феттони? — спросил он, обращаясь к Джорджу.

— Какой номер?! — взревел Аристид. — Даже я его помню! Это номер шесть! — Он повернулся к Джорджу: — Верно? Я прав или нет? Память у меня как у слона. Эх, мне бы еще и его силу!

— Да, шесть, — подтвердил Джордж.

Марк, как ни в чем не бывало, записал и номер, откинулся на спинку стула, выдвинул ящик стола и достал толстую амбарную книгу. Полистав страницы, заполненные, как заметил Джордж, именами и адресами, он наконец остановился, ткнул пальцем в какую-то одним им читаемую строчку и важно подтвердил:

— Шесть. Правильно.

Закрыв книгу, он сунул ее обратно в ящик и, задвинув его, кивнул на дверь.

Аристид, взяв Джорджа под руку, повел его к двери, говоря:

— Как серьезно Марк относится к своим обязанностям! Простим его. Лично я от этих игр уже устал. Да, устал, ведь после войны здесь все переменилось. Теперь я прихожу сюда лишь по привычке. Но сегодня — другое дело. Ради Луиджи я стану твоим другом. Мы вместе выпьем, а потом, если хочешь, я устрою тебе свидание с Рене. Ее муж — мой приятель. Могу устроить тебя на целую ночь — и ты запомнишь ее надолго.

Он распахнул дверь, Джордж переступил порог и подумал, что сегодняшнюю ночь он, очевидно, тоже надолго запомнит, но не из-за Рене. Итак, чем же занимаются эти «Бьянери»?

Комната, в которой оказался Константайн, его не удивила. Она была просторная, с низким потолком и рядом плотно занавешенных окон. Выходили они, решил Джордж, на Сену и набережную. У окон стоял бильярд, на котором четверо играли в снукер, а сидящие рядом на диванчиках мужчины следили за игрой: их лица белели в свете больших ламп, висевших над зеленым сукном. Остальную часть комнаты занимали карточные столы, по большей части занятые. За стойкой вдоль левой стены напитки подавал молодой человек в белом пиджаке.

Аристид, поминутно отвечая на приветствия, провел Джорджа меж столов к небольшому углублению, где стоял свободный мраморный столик, жестом пригласил Константайна сесть, сходил к стойке, принес бутылку белого вина и пару рюмок.

— Здесь принято пить белое вино, — сказал он по-английски. — Вот почему большинство из нас пропускают сначала по паре рюмочек чего-нибудь покрепче внизу, в баре. Марку разрешено пить джин — но только там, в коридоре. Так повелось со времен войны, когда, кроме вина, ничего из спиртного достать было невозможно.

Он вынул из кармана маленький штопор и ловко раскупорил бутылку.

— В «Бьянери» я недавно. И о многом не знаю, — пояснил Джордж.

— Откуда же тебе знать наши французские обычаи, друг мой? В Италии мы пьем только кьянти. В Англии — там ведь все всегда лучше — виски или джин. Были времена, когда мы с Феттони здорово надирались. Кстати, как он?

— Не жалуется, — ответил Джордж.

Аристид кивнул и наполнил рюмки. Выпили, старикан выпятил нижнюю губу, причмокнул и заметил:

— В войну тут все было по-иному. Мы сражались в Сопротивлении, нас объединяла настоящая цель. Когда-нибудь я расскажу тебе о том, что подчас происходило в этой комнате. Однажды вон на том столе голый немецкий майор от страха перед тем, что мы могли с ним сделать, как какой-нибудь последний мальчишка, выдавал все известные ему военные тайны. Гестапо о нас, Бьянери, конечно, слышало. Но найти так и не смогло. — Он поднял недопитую рюмку, осушил ее и наполнил вновь.

— А что теперь? — спросил Джордж. — Когда война кончилась?

— И слава Богу. — Аристид кивнул. — Хотя тогда было лучше. Тогда мы, официанты и портье, занимались делом, важным делом. А теперь все вернулось к старому.

— К старому грязному ремеслу? — спросил Джордж. Он закурил и огляделся. На бильярде щелкали шары; слышалась приглушенная речь игроков; время от времени с карточных столов доносились возгласы играющих, изумленных раскладом. Но все это лишь подчеркивало царившую в комнате атмосферу скрытности и ожидания. Джордж неожиданно для себя догадался наконец, что было общего в окружавших его людях. На таких обычно смотришь, не замечая их. Они прислуживают за столом, приносят в номер завтрак — тихие, проворные, никогда не попадутся под руку, движутся молча, но слышат и замечают много полезного для таких, как Скорпион.

Аристид налил себе еще вина и сердито подтвердил:

— Да, к старому грязному ремеслу. Но спрос есть и на него. Ты еще молод и пока не ожесточился. Но подожди — скоро ты выберешься из кухни, начнешь разносить еду в номера. И вот ты заходишь в комнату, а там какой-нибудь остолоп, у которого денег больше, чем мозгов, сидит бок о бок с чужой женой, а тебя в упор не видит, потому что в мыслях у него нечто совсем другое. И тогда ты ожесточаешься. Начинаешь выискивать на него компромат, который можно продать за хорошие деньги. Так поступал и я… в прошлом, конечно. Да, теперь здесь опять занимаются грязными делами. Но я завязал. А сюда наведываюсь лишь по привычке. Но, как говорится, коготок увяз — всей птичке пропасть.

— Верно.

— Еще бы. А мы — мы i bianchi е neri, вот кто мы, Бьянери, черно-белые. Ты бывал в Италии? — И, не дожидаясь ответа, Аристид продолжил: — Обязательно туда съезди — золото, а не страна. Я пару лет прожил в Портофино, чуть не женился на одной официантке. Какая женщина!.. Крупная шатенка с теплой кожей и фигурой, достойной бушприта корабля. Видимо, самый красивый бюст бывает у итальянок… — Он покачал отяжелевшей от выпитого головой.

«Так вот кто такие Бьянери! — догадался Джордж. — Черно-белые! Официанты. Члены крепко сколоченной организации, действующей внутри сети гостиниц по всей Европе. Находка для такого, как Скорпион! Во время войны он использовал ее в целях разведки, а после — для шантажа, покупки и продажи всевозможных сведений. Ведь на официантов никто не обращает внимания. Они, как тот почтальон из честертоновского рассказа «Невидимка», могут передвигаться незаметно. Считал ли кто-нибудь, сколько неблаговидных дел происходит в любом отеле хотя бы за неделю? Сколько супружеских измен? И никакое «инкогнито» не в состоянии спасти известных политиков, актеров, бизнесменов. А за стойкой бара сколько говорится лишнего — о биржевых делах, о скачках, о женщинах, о политических скандалах! И не только знаменитости, но и самые простые люди могут на глазах официанта или портье совершить роковую ошибку. Скажем, окажись на террасе одинокая, скучающая домохозяйка, молодой простак или старый дурак, очутившиеся вдали от дома и вдруг поведшие себя вопреки своему характеру, и вот какой-нибудь портье продает пикантные сведения кому-то из Бьянери».

Джордж решил пойти ва-банк и спросил:

— Но кто же все это начал? И когда?

— Кто? — Аристид глупо уставился на него. — Разве такое бывает известно? Да никого это и не интересует. И ты не любопытствуй, друг мой. Тут порядок сохранился еще с военных времен: ты знаешь только своих ближайших начальника и подчиненного, так что если тебя схватят, рассказать врагу ты почти ничего не сможешь. — Он постучал пальцем по стакану Джорджа. — Пей. Я принесу еще бутылочку.

С этими словами он встал и, пошатываясь, стал пробираться меж столиков.

Когда отворилась дверь и вошел Марк с тетрадью под мышкой, а за ним еще двое, Джордж поначалу не особенно насторожился. Но вот они вышли из полумрака в полосу света от бра, висевших за стойкой, и Джордж вжался в стул, закрыв ладонью нижнюю часть лица: за спиной Марка стояли Доротея Гюнтэм и Франсуа Лаборд.

На Доротее был коричневый берет и просторный плащ такого же цвета. Сверкнули толстые стекла очков. Лаборд, в зеленой шляпе пирожком, казавшейся крошечной на его огромной голове, и в сером костюме свободного покроя с ярким пятном белого носового платка, торчавшего из нагрудного кармана, курил сигару. Все трое подошли к стойке, и молодой бармен начал разливать им спиртное. Так они стояли спиной к столикам, и никто не обращал на них никакого внимания.

Аристид вернулся с новой бутылкой, искусно вынул пробку и счастливо, по-детски улыбнулся Джорджу, когда тот прикрыл ладонью свой стакан.

— Может, ты и прав, — сказал он. — Молодому человеку надо беречься. Слишком много выпитого вина лишает его сил в постели. Ну а мне? Мне уже терять нечего. — Он наполнил свою рюмку до краев и сел.

— А может, вы тоже правы, — откликнулся Джордж. — Стоит ли мне терять время здесь? Не лучше ли спуститься в бар и повидаться с Рене?

— Значит, я тебе зубы заговариваю, а ты сидишь и думаешь о ней? — Аристид рассмеялся. — Впрочем, это не удивительно. У нее есть немало того, о чем мужчине стоит помечтать. Но торопиться не будем. Подожди немного, и я отведу тебя к ней. — Джордж хотел встать, но Аристид жестом удержал его. — Терпение, дружок. Еще по рюмочке, и пойдем.

Джордж опустился на стул и позволил Аристиду наполнить обе рюмки. Ведь выбраться из комнаты нужно без лишнего шума. Он уже выведал у Аристида больше, чем рассчитывал узнать. И каждая лишняя проведенная среди Бьянери минута теперь была для Джорджа чревата смертельной опасностью.

Однако не успел Константайн подумать обо всем этом, как троица у стойки повернулась к столикам. Марк раскрыл тетрадь и передал ее Доротее Гюнтэм. Лаборд постучал рюмкой по стойке бара, призывая всех к вниманию:

— Месье!

Игроки в снукер прекратили игру, оперлись на кии, разговоры за карточными столиками тоже разом оборвались. Все смотрели на троицу у стойки.

Медленно, четко выговаривая слова, так что Джордж без труда понял его французский, Лаборд сказал:

— Господа, мне очень жаль прерывать ваш отдых, однако возникли два вопроса, не терпящие отлагательства. Потому мы, с вашего позволения, проведем коротенькое заседаньице. Согласны?

Послышались одобрительные возгласы. Тут Джордж склонился к Аристиду, схватил его за локоть, крепко сжал и прошептал:

— Послушайте. Если поднимется буча, сделайте мне одно одолжение. Сходите к мадемуазель Нэнси Марден и расскажите ей обо всем. Вот. — Он оторвал стенку от пачки сигарет и, пока Лаборд говорил, написал псевдоним Николя, ее адрес и подтолкнул картонку в сторону Аристида.

На лице старика застыло изумление, но записку он с любопытством взял жилистой рукой.

— Первый вопрос касается члена нашего сообщества, который, к несчастью, пал жертвой… — заговорил Лаборд.

Но тут его прервал Марк, шепнув ему что-то на ухо. Краем глаза Константайн заметил, как Марк склонился к Доротее, тыкая пальцем в раскрытую тетрадь. Джордж посмотрел на Аристида, державшего картонку так, будто ее краешек горел и пламя могло вот-вот обжечь ему пальцы.

— Сделайте мне это доброе дело, чтобы искупить все грехи разом, — прошептал Джордж.

А затем послышался громкий, четкий голос Доротеи Гюнтэм:

— Прежде чем продолжить, сообщу, что среди нас есть гость из Лондона. А по закону он не вправе присутствовать на собраниях комитета. Не соблаговолит ли этот господин покинуть нас на несколько минут?

— Речь идет о тебе, — сказал Аристид. — Понял? Но что это такое? — Он помахал картонкой и по-дурацки надул щеки.

Снова зазвучал голос Доротеи, она прочла из тетради:

— Номер 137, Эрнст Смит, помощник повара, отель «Савой», Лондон. Будьте любезны, удалитесь. — Она обвела взглядом комнату, и стекла ее очков при этом зловеще сверкнули.

Джордж медленно поднялся, будто в смущении, прикрыл рот рукой, поклонился троице у стойки и, полуотвернувшись, направился к двери. Ему предстояло пройти всего пятнадцать шагов между карточными столиками. Картежники провожали Константайна взглядами, сочувственными улыбками, жалея, что его вечер испорчен. Джордж, отворачиваясь от стойки, пожимал плечами, кивал в ответ на улыбки. Так он прошел шесть шагов. Дверь приближалась. Джорджа так и подмывало побежать, но он заставлял себя идти не спеша. Еще три шага. Джордж был уже у самой двери. Он положил ладонь на ручку, повернул ее. Но дверь не открылась.

За спиной Джорджа раздался смех, зазвучал исполненный добродушной иронии голос Лаборда: «Это педант Марк виноват. Он свято соблюдает правило о проведении собраний при закрытых дверях. Одну минутку, месье».

Джордж стоял боком к двери и думал: «Если открывать дверь пошлют Марка, я спасен». Он стоял, не решаясь повернуться и посмотреть, кто же подойдет к нему с ключом в руке. А по комнате уже раздавались шаги, бармен, звеня рюмками приводил в порядок стойку.

К Джорджу приблизился мужчина, по-дружески обнял его за плечи, склонился к двери, намереваясь ее открыть. Это был Лаборд. Он вставил ключ в замочную скважину и, улыбаясь, заглянул в лицо Джорджа.

Константайн встретился с ним взглядом. Сначала широкое лицо Франсуа выразило замешательство, потом он нахмурился, а глаза его холодно сверкнули — он узнал Джорджа. Начал вытаскивать ключ из замка, но Константайн успел схватить его за руку. Лаборд резко вывернулся, ткнул Джорджа локтем в бок и с криком отпрыгнул.

От этого крика вся комната словно ожила. Уже загремели отодвигаемые столы, а Лаборд с побелевшим лицом все кричал по-французски. В отчаянии Джордж бросился к нему, пытаясь завладеть ключом. Но на него навалились сразу трое, приперли спиной к двери. Шум разом стих, и все замерло, Джордж смотрел на скрутивших ему руки, за их спинами выглядывала голова Аристида, он глупым, полупьяным взглядом таращился на Константайна. Доротея у стойки целилась в Джорджа из маленького пистолета, а Марк, подняв тетрадь до самого подбородка, неодобрительно качал головой.

Потом Лаборд спокойно, с улыбкой сказал:

— Значит, вы и есть Эрнст Смит из отеля «Савой»? По-моему, господин Смит, вам следует объясниться.

Сидя в гостиной отельного номера, Антонио Барди писал сыну в Англию, куда более года назад он послал его учиться. Если Барди кого и любил, так только сына. Он хотел, чтобы у того было все, чего недоставало ему самому. С детства Барди подрабатывал вечерами на кухне. А после окончания школы несколько лет был официантом, дослужился до метрдотеля. Именно тогда он и начал то дело, которым занимался сейчас, и если к нему он давно уже относился бесстрастно, то слушать от сына упреки в том, что отец ограничивал его возможности, ему не хотелось. И пусть за образование сына платили другие и не по своей воле, но мальчик ничего этого не узнает, а деньги, как говорится, не пахнут.

Барди быстро писал добрые слова и представлял себе сына… Пусть мальчик никогда не познает того, с чем приходилось сталкиваться отцу — с греховной и полной своеволия человеческой душой, с вонью и жаром кухни, когда ресторан переполнен, а шеф-повар издергался и в любую минуту готов надавать пощечин поварятам, с работой портье, когда заходишь в номер и какой-нибудь букмекер или член городского совета скатывается с девицы и помыкает тобой, ни на миг не допуская, что у тебя, черно-белого существа, есть чувства… Как много гадости в мире! Но сын, слава Богу, этого не узнает.

Когда письмо было почти готово, Барди оторвал перо от бумаги и задумался над тем, как лучше его закончить. Он любил, сообщив все новости и побалагурив, завершить послание мыслью, над которой мальчику стоило задуматься.

Сегодня он написал: «Научись разбираться в людях не только быстро, но и правильно. Достичь этого нелегко, но возможно. Тогда внимание нужно обращать не на слова, а на мелочи в поведении. Присмотрись к своим товарищам — ты их уже хорошо знаешь и понимаешь, кто ленив или жаден, умен или добр, а кто задирист. А теперь вообрази, будто видишь их впервые, и подумай, что выдает их характер. По-моему, просто удивительно, сколь ясна становится натура человека, стоит лишь внимательно оглядеть его. Грязные ногти, неглаженая рубашка, стиль речи, тембр голоса, то, как человек произносит «да, сэр» или «нет, сэр». Все это…» Его прервал телефонный звонок. Барди снял трубку, сказал: «Да», — и стал слушать, слегка кивая. Звонила женщина. Он дал ей закончить и спросил:

— Чья это была карточка?

— Фрагонара. Он изменил номер, а своим покровителем в Лондоне назвал Феттони.

— Но Феттони умер. Может, это и к лучшему. Он был уже слишком стар. Его задавило… — Барди смолк, потянулся к сигаретам и закурил. Потом продолжил: — Что думает Лаборд?

– ' Считает, допрашивать Конвея не стоит. Он не из тех, кому легко развязать язык — если только не пойти на крайние меры.

— Тогда игра не стоит свеч. Передайте Лаборду, что можно начинать. Он знает, как действовать. Пусть воспользуется канализационным стоком кафе «Цезарь». Во время войны он прибегал к этому способу не раз.

— А что делать с девушкой, если мы ее разыщем?

— Сначала разыщите, тогда и решим.

— Так ты считаешь?..

— Да, я так считаю.

— Доложить тебе, когда закончим?

— Нет. Я весь вечер занят.

— Понятно, — отозвалась женщина.

Барди улыбнулся ее интонации и повесил трубку. Встал, налил себе виски с содовой, перечитал написанное, сел и снова взялся за перо.

Ему связали руки за спиной и по черной лестнице привели сюда, в подвал. Оставили наедине с Доротеей Гюнтэм, Лабордом и Марком.

В подвале пахло вином и застойной водой. С единственной поперечины потолка свешивались две голые электрические лампочки. Потолок, как и пол, был тоже каменный. А стены скрывались за полками с винными бутылками. В щели между огромными каменными плитами пола просачивалась вода, лужей собиралась в углу.

Джордж сидел на стуле с обломанной спинкой перед мраморным столиком, едва не касавшимся его колен. На столике стояли рюмка и бутылка с коньяком, теперь полупустая. Аристиду коньяк понравился бы, да и самому Джорджу тоже — в иной обстановке, конечно. Полчаса назад Лаборд взял его — это был «Реми Мартен» — и откупорил со словами: «Нашим гостям — только самое лучшее». Джорджа быстро накачивали им, и теперь голова у него кружилась.

Ни Доротея, ни Лаборд, ни Марк времени на разговоры не теряли. А действовали так, будто точно знали, чего добиваются, словно занятие это было им не в диковинку, а потому торопились побыстрее закончить его.

Марк стоял у Джорджа за спиной, Лаборд сидел на краешке стола, положив руку на горлышко бутылки, и смотрел на пленника. Джордж не сводил глаз с его руки и с отвращением ждал, когда он опять поднимет бутылку и наполнит рюмку.

Марк переминался с ноги на ногу, Доротея отстранение разглядывала дальнюю стену. Вот Лаборд поднял бутылку и спросил:

— Еще глоточек, друг мой? А почему бы и нет? Ведь ты отлично держишься. Другой на твоем месте уже давно бы свалился под стол.

Лаборд потянулся к рюмке, налил в нее коньяк. Когда бутылка со стуком снова опустилась на столик, жилистые руки Марка впились Джорджу в лицо. Раньше Константайн пытался этому воспротивиться, но Марк, оказавшийся на удивление сильным, легко прижимал его к стулу, а Лаборд вливал коньяк Джорджу в рот, половину выплескивая ему на рубашку. После третьей попытки Джордж попробовал выплюнуть спиртное. Однако опытная, по всему судя, в подобных делах Доротея перехитрила его. Сильными пальцами она зажала ему ноздри, и Джордж просто не смог не проглотить коньяк, а потому тотчас возненавидел Доротею, но, несмотря на усиливающееся опьянение, устыдился этого. В глубине души он по-прежнему чувствовал, что Доротею надо жалеть, а не ненавидеть. Можно ненавидеть Лаборда и педанта Марка с его тетрадками, но не Доротею. «Ведь она никогда не вошла бы в число «золотых девочек» Аристида, — думалось Джорджу как будто в дымке, — хотя фигура у нее, несомненно, хорошая. И все же на роль «золотой девочки» из Портофино она не тянет. А где теперь Аристид? Где? Я что-то ему поручил. Но что?» Джордж попробовал заставить себя мыслить ясно. В глаза ему ударил свет ламп, он покачнулся и едва не упал.

Ко рту снова подбиралась рука с рюмкой. Джордж хотел отвернуться от нее, но Марк удержал его, а Лаборд схватил его свободной рукой за челюсть, пальцы больно сминали кожу, пока Джордж не открыл рот. Коньяк пролился ему на язык, Марк одной рукой запрокинул Константайну голову, а другой зажал рот, и, чтобы не задохнуться, Джорджу пришлось проглотить и эту порцию. Его тут же отпустили. Марк отошел. А Лаборд примостился на краешке стола. Сквозь слезы, застилавшие глаза, Джордж заметил, что теперь Доротея колышется и шатается, словно вот-вот упадет, и хрипло хохотнул, не скрывая удовольствия от того, что все еще владеет собой.

Голос, раздавшийся внутри Джорджа, задорно спросил:

— Какого черта?

Лаборд одобрительно улыбнулся:

— Вот именно, друг мой. В этом кресле то же самое говорили люди и посильнее тебя. Взять хотя бы одного капитана немецкой танковой бригады, прошедшего и Африку, и Россию, твердого, как кремень. Он это тоже сказал. И еще много чего выболтал. Между тем вы в некотором роде исключение. Мы ничего не просим вас рассказать. — Он вынул сигару, не спеша раскурил ее, а когда она задымила, положил на край стола и спросил:

— Еще рюмочку?

И снова начался мучительный ритуал, от которого спирало дыхание и кружилась голова. А когда он закончился, Джордж уронил ее на грудь, задышал глубоко и шумно. Мысль об Аристиде не покидала его. При чем тут Аристид? Ах да, он может помочь, если захочет. Но чего от него хотел Джордж? «Генерал де Голль, Пале-Рояль. Я серьезно… Рене… золотые девочки…»

Константайн вскинул голову, мысли его на миг прояснились, словно в облаках появился просвет, и он бросил Лаборду:

— Сволочь! Лаборд рассмеялся:

— Не стоит ругаться при женщине. — Он с упреком покачал головой.

— Еще долго? — спросила Доротея.

— Уже нет, — отозвался Лаборд, вновь наполняя рюмку.

Просвет в облаках исчез. Джордж почувствовал, как на шее сжались чьи-то пальцы, ощутил запах коньяка, прикосновение к губам холодного края рюмки. В голове у него забухало, словно кто-то колотил там, как по барабану. Сквозь это буханье и шум Константайн слышал, как пустая рюмка звякнула о мраморную столешницу, потом его подхватили под локти, с силой подняли и вытащили со стула.

Джордж стоял, пошатываясь, полуприкрыв глаза, и вдруг пол начал опрокидываться так, что бутылки, казалось, вот-вот посыплются с полок.

Он качнулся назад, потерял равновесие и врезался спиной в стеллаж, сполз на пол, а Лаборд уже подходил с очередной рюмкой коньяку. Слова его Джорджу слышались как будто издалека:

— Выпей последнюю — для согрева.

Лаборд присел, и Джордж потерял его из виду. Коньяк хлынул в рот, так что он чуть им не захлебнулся. И вдруг Джорджу стало хорошо, он бы согласился лежать на этих твердых, влажных каменных плитах до конца жизни. И словно ребенок, грезящий с открытыми глазами, он видел трех человек, которые разгуливали по подвалу, стены его то сжимались, то расширялись, ходили ходуном, кренились, а под потолком вились мириады электрических лампочек.

Лаборд подошел к одной из полок, вместе с Марком потянул ее на себя. Она отошла от стены, словно дверь, запах застойной воды усилился. Джордж наблюдал за мужчинами с отрешенным любопытством. Лаборд и Марк вернулись к нему, подняли на ноги. Но как только отпустили руки, он вновь свалился на пол. И рассердился на себя за слабость. Мужчина обязан держаться на ногах после бутылки коньяку. Да, мужчина обязан не раскисать.

Его снова подняли.

— Готов, — сказал Лаборд.

Джордж спьяну кивнул. Конечно, он был готов. Наверно, они нахимичили с коньяком. Вот именно! В коньяк что-то подсыпали. Но Бог с ними! «Поставьте меня на ноги, — подумал Джордж, — поверните в сторону дома, и я доберусь туда на автопилоте».

Его подвели к ходу в метр шириной, открывшемуся за полкой-дверью. Ход уходил круто вниз и был сделан из камня, от сырости покрывшегося зеленой слизью. Джордж отшатнулся и упал бы, если бы его не поддержали.

— Не бойся, — сказал Лаборд. — Покатишься вниз как по маслу. Бесплатно доедешь до Сены и вынырнуть не успеешь.

Джорджа с силой толкнули в спину, и он головой вперед устремился в похожий на шахту ход. Плечом ударился о стену, отлетел в сторону, всем телом прогрохотал по скользким камням и быстро покатился во тьму, подняв руки, которые Марк развязал ему перед толчком, и бессознательно защищая ими лицо от острых выступов.

Джордж шлепнулся в воду, погрузился с головой, оказался в полной темноте и с той секунды сознавал только, что пребывал совершенно один в странном забытьи: он как будто листал книжку с картинками — мелькали то краешек голубого неба и силуэт здания, то железная львиная голова с кольцом в пасти; вдруг тьму пронзил фейерверк и голову Джорджа словно в тисках сдавило, вода стала заливать легкие, потянула вниз, и постепенно исчезло все, остался лишь нескончаемый серый сон; сон, где ничто не нарушало тишины и серости, в которой Джордж согласен был находиться вечно.

Глава 8

На миг он выскользнул из сумерек и ощутил прикосновение чьих-то рук. Перед глазами мелькнуло бледное лицо, послышалось тяжелое дыхание. Тут он вновь погрузился в черный ручей, но сознание — еще искаженное, полное диковинных образов — все-таки уже вернулось к нему. Показалось новое лицо, пахнуло чесноком и вином, раздался скрип весел в уключинах. Где-то справа, в вышине, рядком висели освещенные окна, издалека донесся автомобильный гудок. Джордж отключился опять, но на сей раз тьму то и дело пронзали обрывки сна. Потом Константайн понял, что его везут в автомобиле — за сомкнутыми веками неустанно рождались и умирали огни. Потом кто-то совсем рядом сказал: «Второй поворот направо, мадемуазель».

Наконец Джорджа положили на траву, кто-то поддерживал его за плечи. Постепенно этот «кто-то» превратился в Николя, ее волосы были мокрые и болтались хвостиками. За ней стоял и курил какой-то мужчина, а дальше почему-то видны были ветви дерева и звезды.

Немного погодя Джорджа подняли на ноги и провели туда-сюда по газону. Жалобно запела ночная птичка, обеспокоенная присутствием людей. Николя все время говорила что-то, а Джорджу хотелось одного — спать, и собственная голова казалась ему свинцовой. Наконец он уснул, стоя между Николя и Аристидом, окончательно перестав чему-либо удивляться.

Когда Джордж пришел в себя — голова раскалывалась, но разум вернулся. Он лежал на кровати, одетый в пижаму. Рядом было окно с витражом, около которого Джордж увидел стоящую к нему спиной Николя. С улицы через открытую форточку доносились детские крики. На небольшой газовой плите дымилась кофеварка.

Джордж с трудом приподнялся. И Николя обернулась к нему.

— Где я, черт побери? И что со мной было? — спросил он, морщась от головной боли.

— У Аристида, — ответила она.

Николя принесла ему чашку кофе — черного, крепкого, горячего. Джордж отхлебнул немного, и страшная дрожь проняла его.

— А почему у Аристида?

Она взяла у него чашку, с улыбкой потянулась к нему, легонько поцеловала в щеку и сказала:

— Расслабься, дорогой, сейчас ты оправляешься от сильнейшего в твоей жизни похмелья.

Он вернул себе чашку и выпил еще кофе.

— Аристид не позволил мне отвезти тебя в отель, — продолжала Николя. — Мы прогуляли тебя по какому-то парку неподалеку от Винсенна и доставили сюда. Сегодня утром я забрала из отеля наши вещи и заплатила по счету.

— Почему?

— Потому что Аристид запретил нам оставаться там. Один из тамошних портье — Бьянери. И вчера он был на собрании, и, вероятно, может узнать тебя в лицо. Кстати, Аристид вел себя отменно. — Николя подсела к Джорджу на кровать и взяла его за руку. — Но и отсюда мы должны убраться, пока он не пришел со службы.

— Это он вытащил меня из реки? Николя покачала головой.

— Значит, ты? Она кивнула:

— Он догадался, что они с тобой сделают, и пришел ко мне. И слава Богу. Мы ждали тебя в определенном месте, ты вынырнул лишь на миг и тут же опять ушел под воду.

— И ты поплыла за мной? — Да…

Джордж обнял Николя за талию.

— Да благословит тебя за это Бог. Сволочи, они накачали меня коньяком.

Николя с нежностью взглянула на него и сказала:

— От тебя им до сих пор пахнет.

— И тебе противно?

— Нет.

Он поцеловал ее — сначала с теплотой и благодарностью, но постепенно поцелуй менял свой характер. Наконец Николя отстранилась от Джорджа.

— Надо собираться. Поспишь в машине, а когда наберешься сил, расскажешь, как было дело. Впрочем, Аристид мне почти все объяснил…

— Добрый Аристид…

— Он напуган. Хочет, чтобы мы уехали до того, как он вернется. Не станем его подводить. Еще он советует держаться подальше от гостиниц в больших городах — останавливаться в деревенских пансионах.

— Надо бы пойти в полицию и рассказать все о Гюнтэм и Лаборде. Эх, хотел бы я столкнуться с ним один на один.

— Ничего хорошего это не даст — ни моей матери, ни другим. Франсуа и Доротея или станут все отрицать, или попросту исчезнут. Я не уверена даже, стоит ли нам вообще продолжать поиски…

— Что?! Николя встала.

— Давай все-таки взглянем правде в глаза — тебя только что чуть не утопили.

Джордж с трудом спустил ноги с кровати на пол, тяжело поднялся и подошел к окну. Суставы у него были, как несмазанные шарниры.

— Тебе необходимо вернуться в Лондон, — сказал он. — Мне ничего не остается, как заставить тебя сделать это. Я же остаюсь: теперь я начинаю понимать что к чему. Мало того, у меня, складывается совсем не христианское отношение к этому делу. Подставлять другую щеку я совсем не намерен. Я должен добраться до сути происходящего и отомстить, и главным образом Скорпиону. Сейчас это стало возможно… Ведь Аристид о нас будет молчать, чтобы спасти собственную жизнь.

А остальные считают меня мертвым, утопленником. Ну что ж, пусть несколько дней подождут, пока мой труп не всплывет. А я тем временем «расколю» Рикардо Кадима. Наверняка подручные Скорпиона не догадываются, что мне о нем известно. Сейчас они поздравляют себя с тем, что сумели от меня легко избавиться.

Николя разлила оставшийся кофе и, пожав плечами, сказала:

— Если ты поедешь в Аннеси, я тоже еду туда. — Она протянула Джорджу чашку и с улыбкой спросила: — Хочешь, добавлю туда коньяку?

Джордж рассмеялся, обхватил ее за плечи и притянул к себе.

— За это я тебя накажу!

— Кофе не разлей! — воскликнула она, но Джордж уже обнимал ее, целовал, и кофе лился на пол. Николя затихла и мягкими теплыми губами ответила на поцелуй Джорджа.

Париж они покинули во вторник около одиннадцати утра. Направились в Дижон и переночевали в маленькой гостинце предместья. Джордж в машине много спал, но, когда проезжали Трой, он бодрствовал, а потому вспомнил об Уилере, скинутом с поезда где-то неподалеку. А потом о Лаборде и Доротее Гюнтэм, вновь увидел ее агатовые глаза, плавающие за толстыми стеклами очков, и Лаборда, толстого, с наглой улыбкой на лице, уверенно вливающего в него коньяк и балагурящего о днях французского Сопротивления. Доротея, конечно, слишком молода, партизанить она не могла, но всеми необходимыми для этого качествами обладает. Она сообразительна и безжалостна. Какую же роль она играет у Скорпиона-Лонго-Барди или как его там зовут теперь? Почему он сумел подчинить ее себе столь безоговорочно? Да еще и Марию Вендес? О деньгах женщины обычно не думают — деньги интересуют таких, как Лаборд. Значит, Марию с Доротеей удерживает нечто другое, и догадаться, что именно, — не трудно. «Интересно, — подумал он, — где теперь Элзи? Что сталось с ней, когда она решила уйти от мужа?» На эти вопросы, возможно, ответит Кадим.

За ужином Джордж рассказал Николя обо всем, что разузнал, а потом позвонил Сайнату. Ведь Джордж вполне допускал: с ним может случиться все, что угодно, потому решил постоянно держать Сайната в курсе событий и сообщил ему вкратце следующее:

1. Вполне вероятно, что Скорпион, Лонго и Барди — один и тот же человек.

2. Если не считать виллы «Горные сосны», куда Барди, конечно, уже не вернется, Джордж никакого адреса Скорпиона не знал.

3. «Бьянери» — это организация гостиничных работников, служащая целям шантажа. Во время войны она занималась разведкой, помогала бойцам Сопротивления. Это и объясняет появление счета фирмы «Скорпион Холдинга» в Лондоне, заняться владельцем которого агенты спецслужб отказываются.

4. Лаборд и Гюнтэм возглавляют парижскую ветвь «Бьянери». Члены этой организации знают лишь своих непосредственных начальников и подчиненных.

5. Кроме Лаборда и Гюнтэм связь с Барди поддерживают:

а) Рикардо Кадим, бывавший вместе со Скорпионом в доме Аболера,

б) Джан Паллоти, сын Андреа Паллоти, слуги Аболера,

в) Мария Вендес, бывшая, видимо, любовницей Барди, когда от него решила уйти Элзи,

г) еще один человек с виллы «Горные сосны» — Лодель,

д) Элзи — о ней не известно даже, жива она или нет,

е) сын Элзи.

Услышав все это и узнав о случившемся с Джорджем, Сайнат отреагировал почти так же, как Николя.

— Вы действовали замечательно, — сказал он. — Но снова лезть в петлю не стоит. Сейчас я могу привлечь к расследованию истинного профессионала, которому за риск хорошо платят.

— И лишить меня главного удовольствия? Поймите, я хочу встретиться с Барди один на один.

— А как же Николя? Ей с вами оставаться нельзя.

— Тогда попробуйте убедить ее в этом. Лично у меня не получилось. Она и слушать ничего не хочет.

— Тогда ради Бога будьте осторожны. Не знаю, может, мне следует настоять…

— Бросьте, — оборвал его Джордж и повесил трубку, не дав сэру Александеру высказать свои сомнения.

Назавтра, в пятницу, за день до начала гастролей Рикардо Кадима в отеле «Лемпир», они отправились в Аннеси. Помня о предупреждении Аристида держаться подальше от гостиниц в крупных городах, Джордж послал Николя к агенту по недвижимости, и, пока она осматривала особняки и бунгало на берегу озера, он часок покормил плававших в этом самом озере лебедей.

Большинство домов было уже снято, а из свободных Николя приглянулся только один. Она договорилась об аренде его на две недели, и они с Джорджем под вечер въехали в него.

Дом стоял на западном берегу озера в двух милях от шоссе и имел, по словам агента, цветочный сад и прекрасный вид на озеро. На самом деле это оказалось обшарпанное четырехкомнатное бунгало, отделенное от озера узкой полосой деревьев. Через перелесок грубо проторенная дорожка вела к еще одной достопримечательности, о которой агент не преминул упомянуть, — к двухвесельной лодке, оставленной у воды на радость жильцам. Никакого сада Джордж и Николя не заметили, если не считать высоких зарослей веников да кустов, что выросли из занесенных ветром семян и лезли прямо в окна бунгало. За домом был гараж и еще одна утоптанная дорожка — к шоссе, проходившему вдоль озера. Когда Джордж и Николя распахнули входную дверь, в нос ударил запах дешевых духов и фенхеля, но самое неприятное было то, что, в какую бы комнату они ни пошли, всюду под ногами так скрипел песок, что челюсти сводило.

— Для ночлега сойдет, — решил Джордж. — А есть будем в городе.

— Придется, — откликнулась Николя. — Ты только взгляни на кухню. — Она распахнула дверь, и Джордж содрогнулся.

Прощаясь на ночь, Николя сказала:

— Я выбрала лучшую спальню. Надеюсь, ты не против. — Она дала Джорджу заглянуть туда.

Он увидел бронзовую кровать, на которую были свалены одеяла, подушки и серые простыни, уродливый желтый гардероб, такого же цвета туалетный столик и дырявое тростниковое кресло. На стене висела цветная картина — изображение Данте и Беатриче, а на туалетном столике кто-то оставил набор открыток — вкладышей в шоколадки и книгу Альберто Моравиа «Женщина из Рима». Между тем обстановка отнюдь не располагала к тому, чтобы, томно развалясь в кровати и покусывая шоколадку, заниматься чтением эротического романа.

— Если эта спальня лучше всех, то на свою я, пожалуй, и смотреть не буду, — заявил Джордж. — Предпочитаю остаться с тобой.

Николя с насмешливой улыбкой покачала головой:

— Разве ты не заметил, что дверь запирается? Потому я эту спальню и выбрала.

— Замок одним пинком можно вышибить.

— Думай-ка лучше о Рикардо Кадиме.

Джордж обнял Николя, поцеловал. Она тихонько высвободилась и сказала:

— И не хватай меня ниже пояса. Почему ты вечно торопишь события? Давай-ка лучше сходим к лодке, посмотрим, держит ли она воду и нельзя ли съездить на ней в отель «Лемпир» выпить по рюмочке.

Воду лодка не держала. Не успели они отъехать от берега на три метра, как она стала протекать. Пришлось поворачивать назад. И, когда они пристали, лодка наполнилась уже до половины. Джордж оставил ее в воде набухать, чтобы щели закрылись, а путешествие в отель решили на день отложить. Пройдя пешком вдоль озера около мили, они поужинали неким рыбным блюдом, о котором Николя решительно заявила, что это форель, но Джордж не согласился. По его мнению, это был элементарный голец. Закончив спор, они отправились обратно в бунгало, и тут Джордж сказал:

— Поскольку ты просила меня думать о Рикардо Кадиме, я этим всерьез занялся и вот что решил. Кое-что из увиденного мною в ресторане навело меня на мысль, что допросить Кадима нужно у нас, в этом тихом, уединенном бунгало, где мы поселились. И чем скорее, тем лучше. Может быть, завтра вечером, после его спектакля? Но сперва утром тебе придется кое-чем заняться самой, а я осмотрю отель.

И Джордж объяснил Николя, что от нее требуется.

На другое утро, в девять, Николя уехала на «Лянче» одна. Джордж вытащил на берег лодку, перевернул, слил воду и, столкнув ее обратно в озеро, с радостью убедился, что теперь она почти не протекает. Потом он уселся в лодку и взялся за весла.

Отель «Лемпир» стоял на окраине города, у восточного берега озера. Это было длинное приземистое здание в колониальном стиле, с садом, переходившим в пляж, для постояльцев. Посреди сада разместилось полдюжины отдельных домиков, где тоже можно было поселиться. Словом, гостиница производила впечатление заведения тихого, ухоженного, солидного. Джордж причалил и отправился в главное здание, чтобы пропустить рюмочку в баре; хотя после недавних событий слоняться по отелям Джорджу не стоило, на сей раз риск был необходим. Для маскировки Константайн надел темные очки и панамку, найденную в гардеробе бунгало. Бар, куда он направился, имел форму полумесяца, был обит черным искусственным мехом и обставлен красной мебелью с серебряной фурнитурой. Цены здесь были грандиозные: от стоимости джина с тоником у Джорджа даже дух перехватило. Напиток ему подал высокий молодой человек в узком красном костюме с серебряными пуговицами. Забирая у Джорджа панамку, он неодобрительно на нее покосился.

Но, расплачиваясь за выпивку, Константайн дал ему щедрые чаевые, и молодой человек снизошел до того, что протянул через стойку тарелочку с маслинами.

На большом стенде около двери красовался плакат, извещавший, что в отеле работает кабаре. Большую часть плаката занимала фотография месье Мажика. Джордж подошел к ней, не выпуская из рук стакана. Со снимка смотрел высокий, поджарый мужчина с гладким бледным лицом и высоким лбом, уже знакомый Джорджу по фотографии в справочнике Доротеи. Джордж вспомнил строку из досье Лаборда: «Работает с ассистенткой, жалованье которой включает в свой гонорар». Он прошелся взглядом по именам других артистов в надежде найти, к примеру, Клэр Альбертин, которая «пьет, имеет успех у мужчин…», но оказался разочарован. Жаль. Клер, без сомнения, сошла бы за одну из «золотых девочек» Аристида.

Он вернулся к стойке, допил джин, получил новую порцию, еще раз дал бармену «на чай» и спросил его по-французски: «Этот месье Мажик… на него стоит посмотреть?»

Бармен кивнул и, продолжая полировать стакан, ответил по-английски:

— Это легендарная личность, месье.

— А столик на вечер можно заказать?

— Конечно, если сделать это сейчас. Уходя, поговорите с администратором.

— А сам месье Мажик живет в вашем отеле?

— Да, месье.

Джордж вынул портсигар, предложил бармену закурить. Тот взял сигарету, щелкнул зажигалкой, поднес пламя к сигарете Джорджа, закурил сам и сказал особо доверительно:

— Он остановился в отдельном домике. Ближайшем к пляжу. Но его ассистентка живет в главном здании. Маленькая блондинка. — Он многозначительно подмигнул Джорджу. — Каждый раз он приезжает сюда с новенькой. Наверно, у них опасная работа, многих он распиливает по-настоящему. — Бармен улыбнулся своей шутке, показав при этом два золотых зуба.

Джордж, транжиря деньги Сайната без сожаления, заказал себе новый джин с тоником и предложил поставить выпивку бармену. Тот соорудил себе большой коктейль из джина с вермутом, и у Джорджа едва хватило денег заплатить за все. Однако выпивка окончательно развязала бармену язык.

— Месье Мажик ездит на «Роллс-Ройсе», — говорил он. — Но это очень удачливый артист. О его постоянно сменяемых ассистентках часто шутят, но я не вижу в этом ничего предосудительного. Вы же понимаете, месье. Тогда почему ассистентка живет отдельно от него? Это ничего не значит. Месье Мажик, сразу видно, до женщин охоч.

Покидая гостиницу, Джордж заказал на вымышленное имя столик для двоих в дальнем от сцены углу ресторана. А по пути к озеру осмотрел домик Кадима. Он был одноэтажный, со всех сторон окруженный живой изгородью из самшита, с окнами на озеро. К боковой стене дома примыкал гараж, к нему вела бетонная дорожка. Из открытой его двери выглядывала длинная морда «Роллс-Ройса» — ни дать ни взять угорь, прикорнувший после трапезы.

Джордж взялся за весла и поплыл прочь от берега, глядя на беготню детей, на загорающих на пляже, пестреющем похожими на грибы зонтиками от солнца. Какой-то настырный инструктор заставлял группку молодых людей проделывать упражнения, от одного вида которых Джорджа начало буквально подташнивать.

Когда Константайн вернулся в бунгало, Николя его уже ждала. На обед она купила немного ветчины, французскую булку и бутылку вина и водрузила все это на карточный столик.

— Ты раздобыла их? — спросил Джордж.

— Еще бы! Чертовы твари. Их в кухне уже шесть, и я знаю, где взять еще двух. Ну и утро я провела! А ты?

— О, я славно поболтал с барменом отеля, потягивая джин с тоником. Просто славно.

— Замечательно, ничего не скажешь. Ты, верно, так долго жил среди дикарей, что начал думать, будто всю тяжелую работу должны выполнять женщины.

— Между прочим, в пользу такой точки зрения есть немало доводов. Однако когда ты достанешь седьмую и восьмую, мы расслабимся, я свожу тебя на ужин в ресторан — но с одним условием.

— Каким?

— Ты возьмешь с собой пистолет.

Полчаса спустя после того, как Джордж покинул отель «Лемпир», к парадному гостиницы подкатил белый «Мерседес». Правил им Джан, сзади молчаливо сидел Барди. Джан припарковал машину, выскочил и, блистая зелеными бриджами, пиджаком и лихо заломленной фуражкой, распахнул дверцу Барди. Тот вышел без шляпы, в белом шелковом костюме, опираясь на трость черного дерева.

— Джан, — распорядился он, — выпьешь рюмочку с прислугой — и тотчас назад.

И пошел мимо главного здания в сад. Джан взглянул на хозяина, презрительно надул губы и направился в другую сторону.

Бетонная дорожка привела Барди к домику Кадима. У крыльца он отломил веточку голубого плюмбаго, вившегося вперемешку с диким виноградом, вставил в петлицу, распахнул дверь и вошел в дом.

Он оказался в небольшой прихожей, куда выходили три двери. Барди уверенно направился в ту, которая была в дальнем конце. Он попал в главную лоджию с окнами на пляж и озеро. На широком диване здесь уютно расположилась девушка лет двадцати трех, просматривающая кипу журналов мод. Красоту ее несколько портил приплюснутый, сильно вздернутый носик. На ней было много косметики, ногти на руках и ногах она выкрасила перламутровым лаком, густые светлые волосы уложила на греческий манер в высокую прическу. Одета девушка была в зеленое с низким вырезом летнее платье, едва прикрывавшее руки, ноги и плечи. Увидев гостя, она вскочила, словно служанка, которую хозяйка застала за бездельем.

Барди осторожно приставил трость к заполненному бутылками и рюмками буфету и сказал: «Здравствуй, Тина. Рад видеть тебя вновь. Маэстро дома?»

— Конечно, месье. Он отдыхает.

— Тогда доложи ему обо мне, а потом, малышка Тина, — он легонько ухватил ее за руку, — пойди погуляй в саду, хорошо?

Тина улыбнулась, кивнула и тут же захихикала — Барди обнял ее и поцеловал.

— Месье… не надо, — кокетливо упиралась она. Барди с обворожительной улыбкой отпустил ее. Была в ее голосе некая обольстительная хрипотца — вульгарная, напоминавшая Барди о трущобах и перенаселенных квартирах. Однажды, решил он, надо будет познакомиться с Тиной поближе, но без ведома Рикардо. Тот к своим ассистенткам относится очень ревниво. Словно старая наседка к цыплятам.

Похлопав Тину ниже спины, он ласково поторопил ее:

— Ну, иди, передай ему, что я пришел. А когда-нибудь мы с тобой… может быть, поужинаем вместе. Хорошо?

— Может быть, месье. — Девушка наморщила носик, и Барди пожалел об этом — нос был самой некрасивой частью ее лица.

В ожидании Рикардо Барди подошел к буфету, приготовил себе выпить.

Кадим вошел хмурясь, в кожаных сандалиях, голубых полотняных брюках, желтой рубашке, из нагрудного кармана ее торчал краешек черного носового платка. Он был очень похож на свои фотографии, однако выглядел немного старше, предательски выдавали возраст и плечи, которые, когда он забывал их расправить, всегда норовили податься вперед, как бывает после несильного удара в грудь.

Высоким, с капризной ноткой голосом Кадим произнес:

— Барди, опять ты приставал к моей девушке. Мне известно, ты давно уже к ней подбираешься. Но я это запрещаю. Категорически.

Барди покачал головой.

— Я не трогал ее. Клянусь. — Он улыбнулся. Рикардо укоризненно надул губы.

— Но у нее помада смазана, а я терпеть не могу женщин с испорченным гримом. И у тебя ее помада на губах. Поэтому ты выглядишь сейчас просто смешно. Ну, ладно. Зачем, черт побери, тебя сюда занесло?

— Важное дело, — ответил Барди и вдруг совсем иным тоном продолжил: — Сядь и перестань болтать о своей ассистентке. А если не хочешь увидеть ее в постели с другим, пусти в свою.

— Хватит, Барди. Чего ты хочешь? — Кадим сел на диван, раздраженно поправил подушки. Антонио рассеянно закурил сигару, и Рикардо, учуяв дым, нахмурился еще сильнее: он не терпел табачного дыма.

— Ты, конечно, знаешь о моих неприятностях с одним из клиентов, — начал Барди.

— Да. Лаборд мне звонил. Сказал, тебя разыскивают молодой человек и девушка.

— Верно. Они приходили к Лаборду с расспросами об Элзи и о тебе.

— А на кого они работают? Если ты это выяснишь, то тут же от них избавишься.

— На кого они работают, я не знаю. Да и не все ли равно? Кстати, о молодом человеке уже позаботились. Взяли в кафе «Цезарь» на этой неделе, и, как многие до него, он закончил жизнь в Сене.

Рикардо протестующе взмахнул тонкой рукой.

— Подробностей не надо. Я всегда ненавидел эту сторону нашей работы. Бедный молодой человек.

— Но чересчур упрямый — и неглупый. Проник даже на собрание Бьянери. А это было уже серьезно.

— Раньше, но не теперь?

— Ну… — Барди подошел к окну. На озере играли яркие солнечные блики. Трое мальчишек раскачивались в челноке так, что он понемногу наполнялся водой. Наконец утонул и троица залилась счастливым смехом.

— Что же беспокоит тебя, Антонио?

— В сущности, ничего. Но ты же знаешь — я человек осторожный. Мне приходится быть таким. И нам всем тоже. Парня обезвредили, но меня озадачивает поведение его сообщницы. Она исчезла.

— А что ей еще оставалось? Бедняжка, наверно, испугана до полусмерти.

— Ты недооцениваешь этих людей, Рикардо, — усмехнулся Барди. — Она отнюдь не бедняжка. Она сметлива и отважна. Спасая молодого человека на пляже Пампелон, она не моргнув глазом выстрелила в Джана. Кстати, Джану последнее время не сидится на месте, и, по-моему, с ним надо что-то делать, а то начнется ссора из-за Марии.

— Как это скучно? Так что насчет той девушки?

— Больше ничего. По идее, она должна была оставаться в отеле и ждать возвращения молодого человека. Но она уехала из отеля рано утром через несколько часов после того, как мы обезвредили ее спутника. И, насколько выяснил Лаборд, она о его пропаже в полицию не заявила. Что тебе все это подсказывает?

— Очень многое. Если он был частным детективом, а она — его напарницей, тогда она могла обратиться в свое агентство за указаниями. Без разрешения своего клиента она в полицию идти не имела права. Или… — Он смолк, взглянув на Барди.

— Или? — Барди выпустил толстое кольцо сигарного дыма, оно тут же начало грузно оседать, но его развеял сквознячок из окна.

— Или, мой дорогой Барди, в кафе «Цезарь» что-то не сработало. Молодому человеку удалось выплыть. И он по-прежнему опасен для нас.

— Возможно. А из виду нельзя упускать ничего. Посему держи ухо востро. Описание наших преследователей у тебя есть. Зовут их Нэнси Марден и Джордж Конвей. Они англичане. Насколько нам известно, лицензии частного сыщика у Конвея нет. Имя его, по-моему, вымышленное, так же, как и Нэнси Марден.

Рикардо тихо рассмеялся.

— Ты помешался на именах, Барди. У тебя самого их немало. Ладно, буду осторожен.

— Обязательно. Ведь к Элзи их можешь привести только ты.

— Ах да, к Элзи… — Рикардо вытащил платок и слегка промокнул им губы. — Улизнуть от тебя удалось ей одной. И не надо смотреть на меня волком, дорогой Барди, такое могу сказать тебе только я. Мы оба любили ее, но по-разному. Да ты любишь ее и сейчас, только не признаешься в этом себе самому.

— А ты?

— Стараюсь забыть о ней. Иначе мне наверно пришлось бы тебя возненавидеть. Впрочем, по-другому ты с ней поступить просто не мог — но это уж твоя трагедия. Она — единственная женщина, которая для тебя что-то значила. И ты уничтожил ее потому, что иначе она сама уничтожила бы тебя. И хотя теперь ты меняешь баб как перчатки, это не приносит тебе радости. Верно?

— Может быть. Какая она была дура… как это глупо — обладать столькими достоинствами и быть такой добродетельной! — Барди повернулся к двери и взял прислоненную к буфету трость, помедлил, поднес набалдашник к самому рту, вдруг пожал плечами и сказал: — Да, с ней я что-то потерял… Но многое у меня осталось, — добавил он решительно и жестко. — И я по-прежнему живу так, как давным-давно для себя решил. — Он снова был прежним Барди, спокойным и насмешливым. — Почему это, едва придя к тебе, Рикардо, я сразу так расчувствовался? Может быть, нам поужинать вместе после представления?

Рикардо поднялся, на миг ссутулился и сказал:

— Нет, мой дорогой Барди, и ты знаешь почему. Спектакль отнимает у меня все силы, после него мне хочется только послушать немного музыки и лечь. Но, раз уж ты в таком настроении, я отпущу Тину поужинать с тобой. — И вдруг добавил громче, сердито: — Только поужинать. Я не желаю, чтобы ты вскружил ей голову — мне новой ассистенткой обзаводиться некогда. Ты же знаешь, как трудно научить таких дурочек, как она, даже самому простому.

Барди кивнул и с улыбкой устало произнес:

— Какой ты нудный, Рикардо.

— С тобой иначе нельзя. Но завтра мы поговорим о другом деле. За последние три недели у меня для тебя кое-что накопилось. Кое-что грязное, омерзительное.

— Но способное принести доход?

Рикардо взмахнул руками, и вдруг в правой чудесным образом появился розовый бутон. Увидев, как невольно просиял Барди, Кадим расхохотался:

— До чего же тебе нравятся мои фокусы! Возьми этот бутон, друг мой, и вставь в петлицу вместо синего плюмбаго — он сочетается с цветом твоих глаз уж слишком вульгарно!

Глава 9

Вечером в ресторанном кабаре давали два представления. Николя и Джордж отправились в отель на лодке так, чтобы успеть поужинать и посмотреть последнее шоу. Джордж оставил лодку рядом с гостиничными челноками, рядком стоящими у пляжа.

Они с Николя прошли в отель через сад, обратив внимание на то, что из окон домика, где жил Кадим, струился свет, но шторы были задернуты.

Ресторан располагался в огромном круглом зале с разноцветным стеклянным куполом, с мягко переливающимся светом многочисленных ламп. На каждом столике горел, кроме того, небольшой светильник под красным абажуром, отчего зал производил впечатление величественной пещеры, обитой красным плюшем, полной густых, подвижных теней, время от времени пронзаемых блеском серебряной посуды и сиянием белых манишек официантов. В этой пещере раздавался дружеский шепот, царила пропитанная табачным дымом атмосфера богатства, в которую многие мечтают погрузиться хотя бы на время отпуска. А ее в отеле «Лемпир» — с барами, кабаре, пляжем, красивыми горничными и полем для мини-гольфа — хватало с лихвой.

Джордж с Николя уселись за столик, нарочно выбранный в дальнем от сцены углу ресторана, в небольшой нише у окна. Блюда пришлось выбирать по меню размером не меньше столешницы. Есть особенно не хотелось, потому, посовещавшись, они остановились на копченом лососе и салате с холодным цыпленком, что откровенно раздосадовало официанта — ему поручено было избавляться от почек на вертеле по-деревенски.

Представление оказалось довольно хорошим: труппа танцовщиц, которые для последней немой сцены разделись почти донага; комик, на нескольких языках рассказывавший политические и пикантные анекдоты; тоненькая, полная жизни негритянка, от пения которой дрожал потолок; и наконец, гвоздь программы — месье Мажик с миниатюрной пышногрудой блондинкой-помощницей, которая гарцевала вокруг него, делая преувеличенные жесты и ни на миг не переставая ослепительно улыбаться.

Рикардо Кадим, высокий, казавшийся во фраке необыкновенно гибким, с прилизанными к вискам волосами, выступил первоклассно. Пальцы его будто жили самостоятельной жизнью. Они то разбегались, чтобы подхватить невесть откуда появившийся веер сигарет, то легко теребили воздух, и тогда стайка за стайкой вылетали разноцветные платки, то вдруг элегантно подбрасывали складную трость — она исчезла, а потом ее вытащили из-за низкого выреза платья ассистентки; вино текло в бокал из графина, который нимало не опустошался, а бокал не наполнялся; наконец, широко взмахнув руками, Кадим швырнул графин и бокал в зал, где они тотчас превратились в белых голубей. Голуби сделали круг над зрителями и послушно уселись ассистентке на плечо. В самом конце представления Кадим поместил ассистентку в продолговатый, похожий на гроб ящик, связал ее руки и ноги. Проверить крепость узлов он попросил одного из зрителей, за что тот удостоился поцелуя ассистентки. Крышку ящика закрыли и раскрутили его. После чего месье Мажик открыл люк в крышке, запустил руку в ящик и вытащил белое вечернее платье, в котором была ассистентка. В следующий момент он распахнул ящик, но оказалось, что девушка по-прежнему в платье. Трюк повторялся снова и снова, и каждый раз Кадим доставал из люка новый предмет ее туалета — трусики, лифчик или чулки, а девушка между тем всегда оставалась полностью одетой. Наконец Кадим снял с нее последнее — несколько широких браслетов, оркестр заиграл туш, дверца ящика распахнулась, и показалась девушка, свободная от пут и совершенно обнаженная, если не считать трех подсолнухов с черной сердцевиной и золотыми лепестками там, где их присутствие диктовалось соображениями пристойности.

Когда выступление Кадима закончилось, Джордж угрюмо подумал: «Вот человек, который сначала помог Наде Темпл в Хемпстеде, а потом сфотографировал труп ее мужа, человек, крепко-накрепко связанный со Скорпионом и, возможно, знающий, где Барди… человек, обладающий волшебным искусством». Джордж опустил руку в карман пиджака и ощупал «вальтер» 22-го калибра. Он вспомнил о происшедшем на пляже Пампелон, о Лаборде с бутылкой «Реми Мартен» в руках, и пальцы его сильнее сжали рукоять. «Чтобы избежать уготованного мною, месье Мажику придется изобрести какой-нибудь новый фокус», — убежденно решил Джордж.

Кабаре закрывалось. Константайн подозвал официанта, расплатился и вместе с Николя вышел в сад. По дорожке они прошли на пляж, уселись на борт лодки, откуда можно было беспрепятственно наблюдать за окнами месье Мажика.

— Зачем столь талантливому человеку связываться с каким-то грязным вымогателем? — спросила Николя, будто угадав мысли Джорджа.

— Бог его знает. — Джордж пожал плечами.

— Думаешь, наш план сработает?

— Да, если миссис Пиннок ничего не напутала. Вскоре зашторенные окна домика засветились.

— Пора за дело, — сказал Джордж. — И тебе придется пойти вместе со мной. Если его ассистентка там, ею займешься ты.

— А сам разве ты заняться ею не хочешь?

— Всему свое время, — не удержался от шутки Джордж. — Пойдем.

Они направились к домику, обогнули гараж и по траве подошли к крыльцу. Тусклая лампа горела над ним, вокруг плафона вились мошки. Дверь оказалась незаперта, Джордж осторожно отворил ее и скользнул внутрь. Николя последовала за ним. В конце прихожей виднелась полуприкрытая дверь, и в щель струился свет. Вынув пистолет, Джордж шагнул к створке. За ней послышался мужской голос:

— Ты же знаешь, дорогая, как его приготовить. Возьми большой стакан, налей на три пальца «Нуали Прат», положи четыре кусочка льда, плесни сиропа, а оставшееся место заполни содовой. А потом можешь идти на свидание. О, Господи, как я устал! А ты отлично поработала, Тина. Отлично, как всегда. Но не надо так широко улыбаться. Будь чуть-чуть сдержаннее. Как тебе понравилась сегодня моя работа?

Зашипел сифон, и женский голос, немного дрожащий от нескрываемого восхищения, ответил:

— О маэстро, это было великолепно.

— Хорошо, хорошо. — Кадим ворковал словно голубь.

Джордж распахнул дверь и вошел в комнату, держа пистолет наготове.

Рикардо Кадим сидел, развалясь на диване. Он уже переоделся в золотистый пикейный пиджак. Тина у буфета с большим стаканом в руке, увидев Джорджа и Николя, выпустила его, он упал на пол, забрызгав спиртным подол ее белого вечернего платья.

— Ничего, когда месье Мажик вернется, вы приготовите ему новый коктейль, — сказал Джордж. — Встаньте, месье.

Рикардо Кадим очень медленно поднялся, немного прищурился, а потом улыбнулся и тихо сказал:

— О, Господи… Я, кажется, понимаю, в чем дело.

— Вот и отлично, — отозвался Константайн. — Тогда перейдем к делу без обиняков. Пойдете с нами добровольно или придется применять силу?

— Нет, это ни к чему.

— Тина, повернитесь, — не очень уверенно потребовала Николя.

Девушка колебалась, но Кадим произнес:

— Делай, что приказывает мадемуазель. И тебя никто не обидит. Верно? — Он взглянул на Джорджа.

— Верно, — подтвердил тот.

Николя шагнула к растерявшейся от неожиданности Тине, повернула ее спиной к себе. В руке у Николя были два куска веревки, принесенные из лодки.

— Руки за спину, — приказала она. Тина повиновалась, и Николя стянула — во второй раз за этот вечер — ее запястья.

— Тина отлично умеет освобождаться от пут, — заметил Кадим.

— Возможно, — откликнулся Джордж. — Но нам нужно выиграть всего несколько минут. И еще придется сделать вам кляп. Надеюсь, вы понимаете, что это необходимо.

Рикардо Кадим пожал плечами.

— Вы напрасно теряете время. Но, вижу, мне вас в этом не убедить.

Джордж подхватил с дивана мужской шарф, под дулом пистолета повернул Рикардо лицом к двери и подождал, когда Николя закончит связывать Тине руки. Потом Николя затолкала шарф в рот Кадиму.

— А это — для Тины! — Джордж протянул Николя собственный шарф.

Николя сделала Тине кляп, потом легонько подтолкнула ее; девушка свалилась на диван и уставилась на остальных большими, ничего не понимающими глазами.

Джордж, подхватив Кадима под руку, миновал прихожую, крыльцо, сад, и они оказались на берегу. Была прекрасная звездная ночь, легкий ветерок колебал пунктирные отражения ночных светил в озере. Джордж шел, одной рукой поддерживая Кадима, а другой сжимая в кармане рукоять пистолета. Было уже поздно, пляж давно опустел. Справа, со стороны Аннеси, в небо то и дело устремлялся свет автомобильных фар, а из отеля за спиной у Джорджа доносился неумолчный гул танцевальной музыки.

Николя столкнула лодку в воду, придержала ее, пока туда перебирался Кадим. Потом Джордж передал ей пистолет, она села на корму, а Константайн взялся за весла.

Кадим, Николя и Джордж выходили из домика, когда Антонио Барди, не спеша шедший на свидание к Тине, заметил их в свете лампы над крыльцом. Лучше всего он разглядел золотистый пикейный пиджак Рикардо. Он машинально сошел с тропинки под раскидистый куст олеандра, проследил, как все трое спустились к озеру. Будь Барди вооружен, ему было бы проще решить, что делать. Но пистолет он с собой не захватил. Да и вообще Барди не принадлежал к тем, кто бросается в бой очертя голову. А потому он спокойно посмотрел, как лодка отчалила и поплыла к западному побережью.

Потом он покинул укрытие и через сад вернулся к парадному отеля. Его белый «Мерседес» стоял под тополями, окаймлявшими сад. Джан сидел за рулем, курил и слушал радио. Увидев Барди, он вышел из машины.

— Пойдем со мной, — бросил ему Антонио и повернул обратно. Джан следовал за ним. Они миновали сад, вышли на гостиничный пляж и там, остановившись у причала, Барди сказал:

— Мужчина и девушка, побывавшие в «Горных соснах», только что увезли Рикардо. Возьми лодку и поезжай за ними. Они направляются к западному берегу и далеко уйти еще не успели. Отправляйся вслед, но так, чтобы они тебя не заметили.

Джан кивнул и столкнул лодку в воду. Неожиданным приказам Барди он перестал удивляться уже давно.

— Проследи за ними как можно тщательнее, — добавил Антонио.

— А что делать, когда я узнаю, куда они направляются? — спросил Джан уже из лодки.

— Возвращайся. Я буду в домике у Кадима.

— А если что-нибудь случится?

— Исключено. Они тебя не заметят. Барди отвернулся, и Джан взялся за весла.

По тропинке Антонио прошел к дому. На стене в прихожей в углублении висел телефон. Барди снял трубку, назвал телефонистке отеля нужный ему номер и через несколько секунд уже разговаривал с Лоделем. Дав указания, он не спеша повесил трубку и только после этого вошел в гостиную.

Тина по-прежнему сидела на диване. От пут на руках она почти освободилась. Жестом приказав остановиться, Барди подошел к ней, сел рядом. Развязал Тине ноги, вынул изо рта шарф, при этом она застонала. Тогда он обнял ее, прижал к себе, чтобы успокоить, и нежно спросил:

— Их было двое — мужчина и девушка, так?

— Да, месье, — ответила она, поправляя растрепавшиеся волосы. — Они пришли с оружием.

— Не волнуйся. С маэстро ничего не случится. Ему на выручку я уже кое-кого послал. — Барди приготовил Тине большой стакан коньяка с содовой. Вернувшись от буфета, передал ей спиртное, скользнул взглядом по ее фигурке, ногам и предупредил:

— Выпей. И помни: о происшедшем здесь никто знать не должен. Маэстро, когда вернется, скажет тебе то же самое.

Тина отхлебнула глоток, поперхнулась коньяком, Барди положил на ее обнаженное плечо левую руку, а правой легонько похлопал девушку по спине.

Когда стакан опустел, он взял Тину за руку, заставил подняться, отступил, оглядел ее.

— Ты прекрасна, — сказал он, не сводя глаз с ее тела. — Вот только на платье у тебя пятно. Пойди в комнату маэстро, промокни его, и мы отправимся ужинать.

Он за руку проводил ее в прихожую, легонько поцеловал кончики пальцев и отпустил, проследив взглядом, как она вошла в спальню Рикардо. Оставшись в прихожей один, он поразмыслил сначала о Кадиме, а потом о тех, кто захватил его, и решил: язык Рикардо не развяжет ничто. Единственное, что ему удавалось скрывать, — это свою железную волю. Однажды во время войны его схватили и некоторое время продержали у себя немцы, но так ничего и не добились. В его высоком гибком теле за мягким женственным обхождением скрывалась стальная выдержка.

Барди подошел к двери спальни, чувствуя, как растет в нем возбуждение, ведь именно опасность давала ему возможность забывать о своем грязном ремесле, наполняла жаждой жизни.

Тина, сняв платье и положив его поперек кровати, промокала подол влажной тряпочкой. Волосы упали на ее склонившееся лицо, полные груди налились, заманчиво выпирали из бюстгальтера, бедра, едва прикрытые кружевными трусиками, были упругие, ладно скроенные, сильные. Почувствовав, что за нею наблюдают, она повернула голову к двери, и Барди вошел в спальню. Она раздвинула губы — полные, чувственные, — словно хотела сказать что-то, но слова оказались лишними — руки Барди обвили ее, его губы прикоснулись к ее губам, накрыли их; какой-то миг она еще сопротивлялась, но вскоре неуверенно ответила на его поцелуй. А он был страстный. Не прерывая его, Барди клонил Тину все ниже и ниже и наконец повалил на кровать. Потом отступил на шаг, улыбаясь. Тина подняла к нему смеющийся взгляд, и, медленно перевернувшись набок, расстегнула бюстгальтер.

Они вошли в небольшую гостиную дома у озера, усадили Кадима за обеденный стол. Рикардо положил руки на столешницу красного дерева, уставился на стеклянную вазу с букетом искусственных цветов, обиженно надул губы, словно эти грубо сделанные цветы его оскорбили. К счастью для его эстетического вкуса, он со своего места не видел картины над камином — озерный пейзаж кисти какого-то бездарного любителя.

Джордж стоял у занавешенного окна, Николя расположилась у Рикардо за спиной, рядом с узенькой дверцей в кухню.

— Все очень просто, — начал Константайн. — Миссис Пиннок попросила меня разыскать ее дочь, Элзи. И от вас я хочу лишь одного: ответов на несколько вопросов. Когда вы дадите их, я отпущу вас обратно в отель.

Кадим перевел взгляд с цветов на лицо Джорджа.

— Тогда почему вы не расспросили меня прямо там, зачем это нелепое похищение? Взгляните. — Он поднял правую руку, сверкнула золотистая ткань пиджака. — Я весь в грязи от вашей лодчонки.

Константайн пропустил жалобу Рикардо мимо ушей.

— В отеле вы, как я понимаю, откровенничать бы не стали.

— Так вы считаете, что я отвечу на ваши вопросы здесь, после всей этой мелодраматической чепухи?

— Я надеюсь на это.

— Тогда вынужден разочаровать вас. Никакой Элзи Пиннок я не знаю.

— Вы в этом уверены?

— Совершенно. Джордж покачал головой.

— Это неправда.

Он кивнул Николя и, когда Кадим обернулся к ней, продолжил:

— Смотрите на меня и думайте о деле. Вы с Элзи — когда-то у нее был сценический псевдоним О'Нил — часто выступали вместе. Это было в Англии и за ее пределами. Верно?

— Нет. Это имя мне не известно.

За спиной у Кадима Николя скользнула в кухню, принесла и опустила на пол, поодаль от обеденного стола, большую черную кошку.

— Значит, вы и с матерью ее не встречались — с Грейс Пиннок? — продолжал задавать вопросы Джордж.

— Нет. Константайн улыбнулся.

— Любопытно. А она утверждает, что видела вас со своей дочерью дважды или трижды. О вас она почти ничего не помнит — кроме одной необычной подробности. Взгляните-ка назад.

Рикардо Кадим медленно повернулся, увидел Николя, а потом и кошку. Та подошла к камину и лениво терлась об одну из шишечек на решетке. Когда она проходила мимо Кадима, тот напрягся, отодвинулся от нее и произнес:

— Я вас не понимаю. — Ноздри его трепетали.

— Еще как понимаете. Грейс Пиннок вспомнила, что вы не выносите кошек. От них с вами случаются приступы тяжелейшей астмы. А это хорошая кошка, черная — на счастье. И в кухне бегают еще семь — всех форм, цветов и размеров. Мы будем выпускать их сюда одну за другой, пока ваша память не восстановится. А теперь вернемся к Элзи. Одно время вы работали вместе, и я не сомневаюсь, что она была хорошей ассистенткой — обладала лучшей внешностью и грацией, чем, например, эта пошловатая Тина. Однако случилось так, что Элзи вышла замуж за Тони Лонго. Вы его, конечно, помните.

Кадим все глубже вжимался в кресло, дышал он с трудом и с механическим присвистом.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Скоро поймете, — заверил его Джордж и опять кивнул Николя. Та принесла еще одну кошку — большую, пеструю. Кошка сначала неодобрительно мяукнула, пробежалась по комнате, вспрыгнула на спинку кресла к окну и начала сосредоточенно умываться. Кадим отвел от нее напряженный взгляд и вдруг так впился руками в подлокотники кресла, что побелели костяшки пальцев.

— Тони Лонго, — настойчиво произнес Джордж. — Так его тогда звали. Но есть у него и другие имена — Скорпион, Антонио Барди. Он женился на Элзи, но потом она ушла от него. Вы, конечно, знаете о том, что она бросила его. И понимаете, почему, верно?

Рикардо Кадим покачал головой, а потом, сдерживая себя, словно он решил больше не дышать, выдавил, стараясь не вдохнуть ни грамма зараженного кошачьими запахами воздуха:

— Пожалуйста, оставьте ваши глупости…

— Это не глупости. Элзи ушла от него с маленьким сыном. Где она теперь? И как звали в то время ее мужа?

— Я ничего не знаю, — сказал Кадим. Джордж кивнул Николя.

В гостиной появилась третья кошка, вернее кот — здоровенный, белый, с бесформенными серыми пятнами зверь с драными ушами. Он подобрался к камину, поддал хорошенько лапой черной кошке, завалился на спину и стал тереться о ковер, урча и мурлыча.

Кадим уже не мог сдерживаться. Хрипло застонав, он вдохнул, и лицо его покрылось смертельной бледностью.

— Об Элзи вы знаете все, — напирал Джордж. Это занятие ему не нравилось. Но иного выхода не было, да и воспоминания о Лаборде, наполняющем рюмку коньяком в подвале парижского кафе, придавали ему злой решимости. — Я хочу знать, где она. И как отыскать Барди. Вы знакомы с ними обоими. Ее вы знали уже тогда, когда она ездила к Аболеру в Швейцарию. А его — когда он привозил к Аболеру свою любовницу, некую Марию Вендес. Так что не надо глупых отговорок.

Кадим рывком ослабил галстук, заплетающимися пальцами расстегнул рубашку и вдруг уронил голову на грудь и с долгим ужасным стоном попытался наполнить легкие воздухом. Потом в отчаянии он сделал попытку подняться, но Джордж с силой вернул его обратно в кресло.

— Сидите. И начинайте говорить.

Кадим откинул голову, приоткрыл рот и прохрипел: «Будьте вы прокляты…»

— Начните говорить, и мы переправим вас в другую комнату, — пообещал Джордж и неумолимо кивнул Николя. Та заколебалась, но Константайн взглядом заставил ее пойти в кухню.

В гостиной появилась четвертая кошка — тощая, голодная, с дикими глазами. Она беспокойно заметалась, потом юркнула под стол и затаилась там.

— Элзи, — повторил Джордж. — Элзи и ее сын. Где они? Где найти Барди, он же Лонго? Если вы уже не в состоянии говорить, стукните кулаком по столу, и я выведу вас отсюда.

Плечи Кадима ходили ходуном, словно стали частью насоса, пытавшегося качать воздух, которого в комнате, как ему, наверное, казалось, уже не было. Его голова снова упала на грудь, он пытался дышать, но из горла вырывались лишь короткие, похожие на храп звуки.

— Он сейчас умрет, — испуганно пробормотала Николя. — Хватит, Джордж.

— Не умрет. Мне случалось видеть приступы астмы. — Он тряхнул Кадима за плечо. — Дайте знак, что будете говорить, и все кончится.

Кадим с трудом поднял голову и попытался шире открыть глаза. Вдруг он слабо дернул шеей и плюнул в Джорджа.

— Ну, как хотите. — Лицо Джорджа внезапно напряглось от гнева. Он нагнулся, поднял черную кошку и поставил ее перед Кадимом на столешницу полированного красного дерева. Сначала кошка пыталась вырваться, уронила вазу, потом затихла под большой ладонью Джорджа и села, повернув мордочку к Кадиму.

Взглянув на нее, Рикардо с трудом отвернулся, разинул рот и задышал со свистом.

— Элзи Пиннок — где она? — воскликнул Джордж, приподняв голову Кадима и вглядываясь в его полузакрытые глаза. — Слышите? Где она? Дайте знак, что станете говорить, и все будет в порядке.

Он отпустил голову Рикардо, и та безвольно упала на грудь, веки сомкнулись, в горле у него захрипело. Тело Кадима дернулось, Джордж поддержал его и уже решил, что пытку придется прекратить: Рикардо потеряет сознание, так и не успев ничего сказать. Но тут Кадим открыл глаза и едва заметно кивнул. Джордж мгновенно обернулся к Николя:

— Помоги мне.

Они бросились к креслу, подхватили фокусника под руки. Вдвоем вытащили его в коридор и опустили на шезлонг. Джордж прикрыл дверь в гостиную и попросил Николя отворить входную.

Николя направилась к выходу, а Джордж — на кухню, откуда вернулся со стаканом воды.

Рикардо медленно приходил в себя. Ему словно дали вдохнуть эфедрина. Хрипы уменьшились, плечи перестали колебаться. Кадим затих и как будто уснул — глаза закрыты, голова откинулась, мышцы шеи напряглись. Джордж нагнулся, взял его за подбородок и влил ему в рот немного холодной воды. Кадим поперхнулся, вода выплеснулась на подбородок, — потом он медленно поднял руку и оттолкнул стакан.

Через пятнадцать минут он уже сидел, положив локти на стол и дыша нормально. С улицы через открытую входную дверь доносилась песня соловья, нашедшего приют в ветвях деревьев у озера, потоком лился прохладный, свежий воздух.

Джордж и Николя ждали, что будет дальше. Наконец Кадим с трудом поднял голову, не говоря ни слова, вынул из нагрудного кармана платок, отер воду со рта, подбородка и шеи.

— Кошки все еще в гостиной, — предупредил его Джордж. — Если начнете упорствовать — вернетесь туда. Понятно? Я миндальничать не могу.

— Верю, — откликнулся Кадим голосом тихим, напряженным, но чувствовалось — Рикардо сломлен.

— Итак, — продолжил Джордж, — вернемся к Элзи. Вы знали ее?

— Да, — угрюмо ответил Кадим, — я знал ее. До ее замужества мы время от времени работали вместе.

— Она вышла замуж за Лонго? — Да.

— Которого теперь зовут Барди?

После едва заметного колебания Рикардо Кадим ответил:

— Да.

— А потом она бросила его — почему?

— Потому что он ей изменял.

— И все, других причин не было?

— Нет.

— Не верю. Помните — перетащить вас в гостиную труда не составляет. И чтобы освежить вашу память, скажу: мне о «Бьянери» тоже все известно.

Кадим вскинул глаза на Джорджа, облизал губы кончиком языка, сказал:

— Вы необыкновенный человек, не так ли? Но, по-моему, вас подстерегает беда.

— Не отвлекайтесь. Почему Элзи ушла от Барди?

— Из-за его измен, но, главное, потому, что узнала, как он зарабатывает деньги, к тому же, — в словах Рикардо вдруг зазвучала неподдельная искренность, — она была слишком благородна и честна, чтобы терпеть такого мужа. Она поставила его перед выбором: либо он бросает шантаж и как-то возмещает причиненный жертвам ущерб, либо теряет ее.

— Понятно. И первый путь для Барди оказался неприемлем?

— Да. Аитонио уже ничто не могло изменить.

— Так куда девались Элзи и ее сын?

Кадим помолчал немного, а потом, легонько потирая длинные ладони, сказал, не глядя на Джорджа и Николя:

— Барди оказался не готов потерять сына. Не считайте его совсем уж бессердечным. Сын ему дороже всего на свете. Да и Элзи он любил. И любит по-прежнему. Но сына он хотел оставить себе во что бы то ни стало. Он отобрал его у нее. Давно это было. Сейчас парню уже лет четырнадцать.

— И Элзи позволила ему взять мальчика?

— Она просто не смогла бы этому помешать. Барди не был уверен, что она не разоблачит его, а потому расправился с ней.

— Как?

Кадим застегнул рубашку, завязал галстук — искусно, быстро, так что Джордж вдруг невольно вспомнил, что перед ним месье Мажик, знаменитый фокусник. Покончив с галстуком, Рикардо легонько отряхнул лацканы пиджака. Хотя было ясно, что Кадим связан с «Бьянери», Барди и вымогательством, Джордж испытывал к нему противоречивые чувства. Что-то — возможно, лишь интонация, с которой он рассказывал об Элзи, — вызывало уважение к нему.

— Как? — повторил Константайн.

— Значит, вы не просто ищете Элзи по поручению миссис Пиннок, правда? — поинтересовался Кадим. — Вас занимает другое — Бьянери и шантаж.

— Вопросы задаю я, — напомнил Джордж. — Итак, куда делась Элзи? Только не говорите, что Барди ее убил.

— Не будьте идиотом, — резко оборвал его Кадим. — Барди любил Элзи. Но ему хотелось обезопасить себя от нее. Потому он упек ее в лечебницу… Бедная Элзи.

— Вы хотите сказать, он заточил ее… в лечебницу, откуда не вырваться?

— Вот именно.

— И вы допустили это? Ведь вы тоже были к ней неравнодушны, не так ли?

— Разумеется. — Кадим сказал это почти с гордостью. — Я был против. Но поскольку Элзи отказалась нам что-либо обещать, другого выхода не оставалось. Я догадываюсь, о чем вы сейчас думаете, месье. Как мог я это сделать? Этот вопрос я часто задавал и себе самому. Как я мог? Но я сделал это, а причина тому самая прозаическая. Я должен был защищать самого себя — точно так же, как и Барди. Моя любовь к ней, совсем не похожая на чувство Барди, оказалась слишком слаба, чтобы из-за нее я стал рисковать собственной шкурой. А сейчас я ненавижу вас за то, что вы заставляете меня вспоминать все это.

— Тогда вам придется ненавидеть меня еще больше. Я хочу знать, где найти Элзи и Барди.

— Я не могу вам этого сказать.

— Не дурите. — Джордж покачал головой. — Вам что, обратно к кошкам захотелось?

— Но я не могу. Господи, неужели вам мало того, что вы уже узнали? — Кадим заговорил громче, в его голосе зазвучало отчаяние.

— Мне нужно это знать — и вы скажете!

— Ради Бога, месье… Вы же требуете, чтобы я уничтожил себя.

— На вашу судьбу мне плевать, — жестко бросил Джордж. — Элзи вот уже больше десяти лет держат где-то взаперти. А вы со своим дружком Барди шантажируете людей, разоряете, отравляете их души. Чего же вы ждете от меня? Слез жалости к вам и Барди? Мне плевать, что он с вами сделает. Любая кара будет заслуженной. А теперь или вы быстренько рассказываете мне обо всем, или возвращаетесь к кошкам, и на сей раз я не стану торопиться вытаскивать вас на свежий воздух!

— Джордж, пожалуйста! — Николя взяла его за руку. Он грубо стряхнул ее ладонь.

— Не раскисай. Он же ничем не лучше Скорпиона. И заговорит. — С этими словами Константайн шагнул к Кадиму, схватил его за локти и рывком поставил на ноги. — Даю вам на размышление пять секунд!

Они оказались лицом к лицу, и в это самое мгновение из открытой двери раздался голос:

— Отпустите Рикардо и медленно повернитесь.

От облегчения Кадим даже зажмурился. Джордж не спеша оставил его и повернулся.

— Вот так, — сказал тот же голос. — Поднимите руки. Рикардо, обыщи его.

Константайн услышал у себя за спиной шаги Кадима, тот послушно обшарил его карманы и вытащил из пиджака «вальтер».

— Хорошо.

Это сказал человек, стоявший на пороге. Джордж видел его впервые. Он был высоким, хорошо сложенным, лет пятидесяти, в белом смокинге и алом кушаке, повязанном поверх черных брюк. У него было красивое волевое лицо, которое покрывал загар, и голубые глаза, в которых таились искорки смеха, его светлые волосы прикрывали уши. За мужчиной, по обе стороны от него, стояли еще двое. Их Джордж узнал сразу. Это были Джан в шоферской униформе и Лодель.

Джордж опустил руки. Быстро оценил положение: позади — Кадим с пистолетом, впереди — Николя, поставленная к стене коридора, Джан и остальные с оружием в руках.

— Вы, видимо, Барди? — спросил Джордж. Мужчина улыбнулся и, кивнув, ответил:.

— Теперь вам уже можно сказать об этом. Да, я Барди. А сейчас станьте рядом с мадемуазель, повернитесь вместе с ней лицом к стене и держите руки за спиной.

Джордж медленно подошел к Николя и, когда они отворачивались от Барди, ободряюще тронул ее за руку.

Глава 10

Комната была круглая, высотой метра три, с потолка скудно светила забранная железной решеткой лампа. Стены и дверь обиты толстым зеленым холстом с ватной подкладкой. В двери на уровне плеч Джорджа располагалась сдвижная створка, открыть которую можно только снаружи. Прямо напротив двери, метрах в четырех от нее, в стене сделан выступ с закрепленным на нем матрасом, служившим постелью. Сбоку от него еще один обитый тюфяком выступ — полка с несколькими журналами. Больше в комнате не было ничего, кроме узкой ковровой дорожки, протянутой от двери к постели и накрепко привинченной к полу.

В шесть часов утра створка сдвинулась, дверь отворилась, и вошел Лодель в сопровождении незнакомого Джорджу мужчины. Они встали на пороге: Лодель с тяжелой дубинкой в руке, другой — в белом халате с инициалами Л.Ш., вышитыми красным на нагрудном кармане (позже Джордж узнал, что эти буквы означают «Лечебница Шамони»). Оба внимательно, изучающе смотрели на Константайна.

Наконец спутник Лоделя сказал по-английски:

— Удобства, месье, находятся в конце коридора.

Джордж вышел из комнаты — Лодель, стоя на пороге, при этом даже не посторонился; его спутник последовал за Константайном. Джорджа провели вниз по лестнице из шести ступенек, затем по коридору без окон — Константайн успел заметить в его конце еще одну лестницу. В туалет вошли втроем. Лодель запер дверь и, по-прежнему ничего не говоря, встал к ней спиной. Его спутник выложил на умывальник полотенце, мыло и электрическую бритву.

Джордж умылся в полном молчании. Туалет напомнил ему школьную уборную — в кабинках не было дверей.

Потом Константайна провели обратно в его комнату и заперли. Завтрак принесли в восемь часов — спутник Лоделя подал его на подносе и поставил на обитую тюфяком полку. Лодель опять стоял на пороге — равнодушно, словно занимался этим всю жизнь, и этот ритуал уже давно ему наскучил. Никто не проронил ни слова.

Из бунгало у озера Джорджа с Николя привезли сюда на машине «скорой помощи», ждавшей в нескольких метрах от шоссе на дороге, ведущей к бунгало. Им связали руки и затолкнули в фургон, куда сел и Лодель. Машина тронулась вслед за белым «Мерседесом», в котором ехали Барди и Рикардо Кадим. Ни тот, ни другой ничего не объяснили пленникам. Но Джордж надеялся, что «Лянча» и их вещи по-прежнему в бунгало, за которое Николя заплатила за две недели вперед. Уверен он был только в одном: кошки гуляют на свободе. Когда его и Николя вывели из фургона, он спросил о них. Джан ответил, что выпустил их, и в глазах его при этом было недоумение.

Лечебницу снаружи Джорджу разглядеть не удалось — фургон заехал под бетонный козырек. Николя увели Джан и санитар, а Джорджа доставили в обитую тюфяками комнату.

Завтрак ему понравился: яичница, булочки и кофе. Прежде чем Лодель и его спутник-санитар вернулись за посудой, Джордж спрятал маленький тупой ножик для резки масла меж страниц журнала, валявшегося на полу у постели.

Но Лодель и его спутник вскоре вернулись в камеру, тот первым делом окинул взглядом поднос и сразу же сказал:

— Вы взяли ножик для масла, месье. Верните его, пожалуйста.

— Его не было вообще, — ответил Джордж. — Я пользовался хлебным ножом.

Санитар сказал Лоделю что-то по-французски. Тот с удивительной быстротой прошел по ковровой дорожке, взмахнул дубинкой и ударил Джорджа по ключице.

— Нож! — коротко потребовал он.

Джордж едва удержался на ногах. Пожав плечами, он подопнул журнал к Лоделю, и ножик выпал на ковер.

— И не глупите больше, пожалуйста, — попросил санитар голосом скорее печальным, чем гневным.

В десять дверь снова отворилась. На этот раз вошли Лодель и Барди. Как и в прошлые визиты, Лодель снова запер дверь, встал к ней спиной, только поигрывал он на этот раз не дубинкой, а пистолетом.

На Барди был темно-синий костюм и такого же цвета галстук, белоснежная, хрустящая, словно снег, рубашка; он вел себя уверенно, даже приветливо; легкий запах дорогого лосьона распространялся вокруг него.

Став в нескольких шагах от Джорджа, он жестом пригласил его сесть. Константайн опустился на постель и закурил — ему оставили все, что было в карманах, кроме перочинного ножика и ключей Эрнста.

— Я жду этой встречи уже давно, — спокойно заметил Джордж. — И жалею об одном — мы не одни. Но надежда на то, что час расплаты для вас настанет, меня не покидает.

Барди улыбнулся и кивнул:

— Понимаю. Вы явно не из тех, кто отчаивается. Именно поэтому вас поместили сюда, а не в обычную палату, где сейчас находится мисс Марден, — если это ее настоящее имя.

— Да, по именам вы большой специалист. А как себя чувствует мой друг Кадим?

— Он вполне поправился. Сейчас он в Англии, будет выступать там до конца недели, а потом возьмет небольшой отпуск. И вот что удивительно: он простил вас совершенно.

— У меня создалось впечатление, что Рикардо Кадим гораздо человечнее вас. А эта наша приятная утренняя болтовня — она что, входит в курс лечения и будет проходить каждое утро?

— Нет. Больше мы не увидимся. Я просто хотел поставить последние точки. Вы, конечно, понятия не имеете, где находитесь?

— В часе езды от Аннеси, — ответил Джордж. — Скажем, в сорока милях от него, не больше, где-то в горах.

Барди кивнул, вытащил из внутреннего кармана портсигар. Выбрал сигару, откусил ее кончик, закурил и добавил к словам Константайна:

— Это лечебница Шамони, частный санаторий, с которым я официально не связан. На деле, однако, — ведь я люблю заботиться о тех, кто работает на меня, — здесь восстанавливают силы Бьянери. Так что даже если вам удастся бежать отсюда, — а вероятность этого равна нулю, — всякое расследование разобьется о стену чрезвычайно убедительной лжи. Но главное в другом. Сейчас больше всего меня интересует, на кого вы работаете. И пожалуйста, не говорите, что это миссис Пиннок.

— Я вам вообще ничего говорить не собираюсь.

— Так я и думал. Но если вы не откажетесь от этой мысли, обо всем мне через несколько дней расскажет мисс Марден.

Джордж взглянул на Барди и едва сдержался, чтобы не броситься на него. Но заступаться за Николя было бессмысленно. А Барди спросил:

— Вас не испугали мои последние слова?

— Мисс Марден может прекрасно постоять за себя.

— Сейчас — да, но не после нескольких дней лечения… Ничего неприятного, впрочем. И все же после нескольких доз подходящих лекарств она перестанет понимать, о чем говорит. Она даже рада будет рассказать нам правду. Но вы можете спасти ее от этого — да и нас избавить от довольно скучного занятия.

— Убирайтесь!

— Отлично. Когда мисс Марден заговорит и я узнаю, на кого вы работаете, я смогу перекрыть источник, питающий ваше расследование. Ну а пока я сохраню вас — на всякий случай. Иногда — впрочем такое, по-моему, случается редко — люди не выдерживают введения больших доз лекарств…

Джордж вскочил. Барди отшатнулся от него, а рядом тут же очутился Лодель.

Джордж без сил упал на постель, пытаясь рассуждать хладнокровнее: «Возможно, Барди лжет о наркотиках, — думал он. — Берет меня на пушку, чтобы заставить говорить».

— Приведите мисс Марден, — глухо попросил он, — и если она сама попросит меня рассказать вам все, я так и сделаю.

Барди покачал головой.

— К сожалению, пока она упрямствует точно так же, как и вы. Приводить ее сюда бессмысленно. А потом мы об этом подумаем.

— И что будет с нами, когда Нэнси все расскажет? Барди развел большими руками, и его голубые глаза, только что бывшие такими приветливыми, вдруг похолодели, опустели. Он бесстрастно ответил:

— Ничего утешительного. Тогда заговорил Джордж:

— Вот что сдается мне, Барди. У вас была прекрасная организация. Долгие годы все шло как по маслу. Но где-то вы допустили ошибку. С кем-то обошлись не так. Возможно, с Элзи. То была первая трещина. С тех пор вы только тем и занимались, что заделывали все новые и новые трещины. Но теперь они появляются слишком быстро, не так ли? Трещит вся сеть, и вы это понимаете. А сейчас появилась новая проблема — мы сами и тот, на кого мы работаем, а ему известно очень многое. Мало того, вы понимаете — если у человека появляется надежда освободиться от вас, он не сдается… И в глубине души вы уже далеко не уверены, что сумеете скрыть все следы. Вы уже, наверно, просыпаетесь по ночам и жалеете, что не можете вернуться в ресторан «У Морелли» и начать все сначала. Но никому не под силу повернуть время вспять. И, видит Бог, я рад этому. А теперь убирайтесь!

Джордж видел, как гневно закусил губу Барди, как заходили его желваки, как он напрягся весь, потом резко отвернулся и направился к двери. Лодель распахнул ее перед ним и вышел следом.

Оставшись один, Джордж в бессильной злобе сел на постель: «Сволочи! — думал он. — Мне не стоило втягивать в это дело Николя. После происшедшего в кафе «Цезарь» надо было без разговоров отправить ее в Лондон. Что же будет теперь? Барди сказал: чтобы развязать язык Николя, понадобится несколько дней. Наверно, у Барди на подобный случай есть особый доктор — тот начнет накачивать Николя наркотиками, способными мало-помалу ослабить ее волю, а потом — вызывающими эйфорию. И Николя с радостью выболтает все, что знает».

Он встал, нервно заходил по комнате. Из этой обшитой тюфяками клетки надо было выбираться во что бы то ни стало. И уже через пару дней, если он еще надеется навсегда прикрыть лавочку Барди. Но как? В комнате нет ничего, способного помочь Джорджу в этом; ничего, кроме прочных, обшитых холстом стен, стопки журналов, ковровой дорожки на полу да содержимого карманов Джорджа.

Константайн вывернул их. Взглянул на часы, пачку сигарет, зажигалку, бумажник с одними банкнотами — всю мелочь Джордж отдал «на чай» официанту после ужина в отеле «Лемпир», — носовой платок и поддельный паспорт.

Он снова прошелся по комнате, то и дело пиная стены, срывая на них злость, стараясь не думать о Николя, но понимая, что это невозможно.

Джордж в изнеможении опустился на кровать, оглядел дверь. Можно было попытаться бежать, когда Лодель и санитар придут снова, но шансов на успех не было почти никаких. Ведь нужно вызволить еще и Николя, а для этого бежать из комнаты так, чтобы пропажа обнаружилась не сразу. Аннеси… до него сорок миль. Лечебница расположена, видимо, в горах, в уединенном месте, иначе Барди не избрал бы ее местом, где «восстанавливают силы» Бьянери.

Лодель и его спутник войдут через дверь. Притаиться возле нее и застать их врасплох не удастся. Перед тем как войти, Лодель сдвигал створку и убеждался, что Джордж находится у постели. Потом он впускал в комнату санитара, а сам оставался у порога, держа наготове дубинку или пистолет. Джордж оглядел то место, где обычно стоял Лодель, а потом очень медленно поднялся и двинулся к выходу.

«А почему бы и нет? — рассуждал он. — Ведь главное сейчас расправиться с Лоделем. Крепкий орешек! Но убрав его с дороги, с санитаром я справлюсь без труда».

Константайн нагнулся и внимательно осмотрел ковер. Тот держался на полу при помощи полдюжины обойных гвоздей с бронзовыми головками, забитыми вдоль его длинных краев глубоко в паркет, а его короткие края уходили под бронзовые пластинки в два фута длиной, привернутые к паркету четырьмя полудюймовыми шурупами. Да, Лодель остановится у порога и начнет внимательно следить за тем, как санитар передает Джорджу обед на подносе.

Константайн осмотрел гвозди по краю ковра. Его можно было оторвать от них, но это Лодель заметил бы сразу же. Вот если бы у Джорджа была отвертка, он бы вывернул шурупы и выковырнул гвозди, расширил оставшиеся от них отверстия, а потом всунул их обратно. Тогда на вид ковер казался бы по-прежнему прочно прикрепленным к полу.

Но как это сделать?

Решение пришло через полчаса и означало, что для сомнительного успеха необходимо будет пожертвовать часами. Однако без специального инструмента заднюю их стенку было не снять, потому, не сводя глаз со створки в двери, Джордж принялся ударять ими о выступающий из-под обивки шарнир. Через десять минут часы превратились в лепешку. Но задняя стенка все-таки отошла, а ее острый край вполне мог сгодиться на роль отвертки и гвоздодера. Джордж еще раз стукнул часами о шарнир, вытащил шпенек с головкой для заводки, которым можно было расширить в полу отверстия от гвоздей и шурупов.

Остальное было делом терпения и осмотрительности. За первый день пребывания в комнате Джорджу удалось вытащить гвозди с одного края ковра, расширить отверстия под ними и вернуть гвозди на место, а еще узнать распорядок дня в лечебнице. Утро начиналось с похода в туалет, потом приносили завтрак, а ближе к полудню кто-нибудь мельком заглядывал в комнату через сдвижную створку — проведать, чем занимается Джордж. Потом был обед, еще одна краткая проверка и новый поход в туалет, на этот раз санитар выдал Константайну еще и белую пижаму из грубой ткани.

Собираясь спать, но еще не раздевшись, Джордж решил, что закончит работу к вечеру следующего дня. Это означало, что бежать можно будет через день. Попытаться это сделать лучше, когда принесут завтрак. Что к тому времени они успеют сделать с Николя? Будет утро. Возможно, за ночь Николя немного оправится от наркотиков. Ведь Джорджу хватит и того, чтобы она могла встать, идти и понимать речь. Два дня… Если потрудиться ночь, закончить можно было бы к утру. Но санитар вежливо предупредил Джорджа, что в девять вечера свет выключают, а работать на ощупь было невозможно. В решающую минуту ковер должен лежать на полу и казаться надежно к нему прикрепленным.

Окна комнаты Николя выходили на три посыпанные гравием и обнесенные поручнями террасы, которые соединяла широкая лестница. За нижней террасой шла узкая полоска травы, а дальше — ряд высоких сосен. Потом начиналось ущелье, его стены уходили вниз почти отвесно. Линию горизонта скрывали крутые горы. У их подножья еще росли деревья, но выше они уступали место голым серым скалам с иззубренными вершинами. В расселинах самой высокой еще лежал снег.

Слева далеко внизу сквозь зарешеченное окно виднелись черепичные крыши и шпиль церкви какой-то деревушки.

Комната Николя была заурядной больничной палатой на одного: кровать, два стула, гардероб — все выкрашено белым, ванная за дверью. Окна были забраны частыми решетками, дверь без ручки — лишь замочная скважина да карточка с названием «Лечебница Шамони», распорядком дня, расписанием воскресных служб в местной часовне и запрещением пользоваться радиоприемником.

Завтрак ей принесла медсестра, возможно, немая, — на все вопросы она отрицательно качала головой. Впрочем, у Николя сложилось впечатление, что, пока медсестра находилась в ее палате, за дверью тоже кто-то был.

Позавтракав, Николя почти час простояла у окна, наблюдая за одинаково одетыми людьми на террасах — одни сидели на солнце, читали или разговаривали, другие предпочитали прогуливаться. Зрелище казалось мирным и спокойным, однако Николя заметила, что два-три санитара в белых халатах не покидают террасы ни на минуту.

Прошел всего час после еды, когда она вдруг почувствовала усталость, ей отчаянно захотелось спать, мысли стали путаться, а стены палаты словно расступились. Николя прилегла, ощущая непривычное умиротворение, и заснула помимо воли. Ей чудилось, что в палату заходили какие-то люди. Однажды, в минуту просветления, она заметила сидевшую на кровати медсестру. Та улыбнулась ей, Николя ответила тем же и услышала собственный голос, спросивший:

— Это кофе виноват, да? Туда было что-то добавлено?

Женщина положила ей на лоб свою теплую ладонь, и Николя вновь заснула.

Пробудилась она уже под вечер. В комнате никого не было. Оказалось, Николя лежит в постели в явно чужой пижаме, смотрит, как по склонам гор проносятся тени облаков. Она по-прежнему ощущала умиротворение, которое не рассеялось, даже когда Николя вспомнила о Джордже, о том, что он где-то рядом, в этом же здании. «Ведь о нем позаботятся, — подумала она, — конечно, позаботятся…»

Вскоре, как всегда молча, вошла медсестра, принесла бульон и сухой тост. Николя проголодалась, а еда показалась слишком скудной, потому она попросила добавки, но медсестра лишь покачала головой.

Когда женщина ушла, Николя так и осталась лежать голодная, но на удивление скоро опять уснула. Сквозь сон она различала, что в палату вошли люди, слышала тихий мужской голос, звон чего-то стеклянного, упавшего на металлический поднос, ощутила чужие пальцы у себя на руке и, не просыпаясь, что-то раздраженно пробормотала, когда ей стали закатывать рукав.

А через несколько секунд сон как рукой сняло. У изножья кровати стояла санитарка с белым эмалированным подносом. В палате горел свет — за окном стемнело. Николя улыбался незнакомый мужчина в полосатых брюках, черной куртке и пенсне, сидевшем на самом кончике носа. Воротник его куртки был усыпан перхотью из седой шевелюры.

Вкрадчивым голосом мужчина сказал:

— Вам не о чем беспокоиться, мадемуазель. О вас отлично позаботятся. А вы расслабьтесь, отдохните. Вам здесь нравится?

Николя кивнула и уснула, как ей показалось, не успев даже сделать кивок.

Когда она проснулась, свет в палате горел по-прежнему, однако за решеткой окна вершины гор золотила перламутровая заря. Голова болела, мысли напоминали бессвязный фильм, то и дело терявший резкость. Николя зажмурилась и лежала, пытаясь побороть головокружение. Мало-помалу оно все-таки начало отступать, и Николя, превозмогая головную боль, упорно силилась вспомнить нечто очень-очень важное. Вдруг совсем рядом раздался тихий голос:

— Вот выпейте.

Николя разомкнула веки. Голова заболела сильнее, но зрение и мысли стали проясняться.

У кровати сидела женщина — не медсестра — со стаканом в руке. Она вложила его в пальцы Николя, обняла ее за плечи, приподняла, чтобы ей было удобнее пить.

Николя сделала глоток. Подумала: «Это, наверно, виски или коньяк». Точно сказать она не могла, однако напиток обжег огнем горло. Потом этот огонь погас, зрение обрело резкость.

Женщина взяла стакан и отошла от кровати. На ней был лиловый халат, подпоясанный золотистым шнуром, за открытым воротом виднелись пышные кружева ночной рубашки. Женщина была высокая с густыми светлыми волосами, не очень опрятно, но красиво забранными вверх. «Ей около пятидесяти, — решила Николя, — но лицо у нее, несмотря на морщины вокруг страдальчески опущенных уголков рта, потрясающе красиво». Мало того, оно казалось Николя знакомым, только она пока не могла вспомнить, где видела его. Глаза у женщины были большие и темные, она как-то странно моргала — смыкала веки и морщилась, словно даже тусклый свет в палате причинял ей боль. Она улыбнулась Николя, и та решила, что женщине можно доверять. «Лет десять — двадцать назад она была настоящей королевой… — подумала Николя, — в ней и сейчас ощущается нечто царственное, несмотря на странные движения век».

— Я, конечно, не имею права делать все это, — сказала женщина. — А потому не говорите никому о моем визите, хорошо?

— Но зачем вы здесь? И кто вы?

Женщина улыбнулась, подошла к Николя и села на край кровати. Пропустив вопрос мимо ушей, продолжила:

— Коньяк я достаю через одного из санитаров. Они, знаете ли, очень добры, никогда не отказывают мне в подобных мелочах. — Она тихо рассмеялась и покачала головой. — Но о ключах не подозревают. Это моя тайна. Я живу здесь уже больше десяти лет и начала воровать их с самого начала. Сперва это санитаров сильно обеспокоило, они обыскали все, но тайник у меня отличный. В конце концов они решили, что потеряли их. Да и какая разница? Ведь я не собираюсь бежать отсюда. Ключа от входной двери у меня нет. Зато есть другие. И я люблю ходить в гости…

Николя, чей разум окончательно прояснился, поняла: женщина просто хотела поболтать, дабы развеять одиночество, в котором жила. Николя с интересом смотрела на некогда красивое лицо, зачесанные наверх светлые волосы и вдруг обо всем догадалась.

— Вы Элзи, верно? — спросила она. — Элзи Пиннок?

— Да, Элзи. — Женщина удивленно кивнула. — Но моя фамилия не Пиннок. Однако прошу вас, никому не рассказывайте о ключах. Видите ли, я очень тщательно выбираю, к кому пойти в гости. Хожу лишь к тем, кто мне понравился, к новеньким. А вы мне полюбились. Да, да, полюбились. Ростом вы не ниже меня… Впрочем ниже, однако волосы у вас того же цвета. — Она рассмеялась. — Будь я моложе, мы могли бы сойти за сестер. Вот только глаза у вас голубые. А у меня почти черные. Когда-то я была очень красива…

— Вы и сейчас очаровательны! — с нежностью произнесла Николя. Она взяла Элзи за руку, пожала ее и подумала: «Вот бывшая соседка моей матери. Элзи О'Нил». А вслух спросила:

— Почему вы не можете выйти отсюда?

— Потому что я нездорова. — Элзи пожала плечами. — Да, да, я, знаете ли, больна. Временами со мной случаются как бы затмения и я ничего не соображаю. Лишь иногда по ночам мне бывает лучше, и тогда я люблю с кем-нибудь поговорить.

— И вы здесь счастливы?

— О, да. Очень.

Николя заколебалась. Голова все еще болела, да и вообще ей казалось, что ее просветление — лишь временное. Судьба гостьи тронула Николя, и ей не хотелось бы нечаянно ее обидеть.

— Я рада, что вы счастливы, — сказала она. — Но разве вы не скучаете по мужу?

Элзи тихо рассмеялась:

— О нет! Хотя он очень любезен. Изредка приходит меня навестить. Ведь эта лечебница принадлежит ему. Но я не скучаю. Видите ли, я ушла от него… перед самым началом моей болезни, этих дурацких затмений. Но, выздоровев, я, может быть, вернусь к нему, ведь он изменился.

— А что произошло между вами?

— О, много чего… но почти обо всем я забыла. Иногда ко мне приезжает и сын. Он хороший мальчик, но очень застенчивый, и я вижу — здесь ему всегда неловко, я стараюсь его не задерживать. Дети не любят старух, у которых ум за разум заходит.

— А где вы жили до того, как попасть сюда?

— Везде. Мы очень много путешествовали. Но в конце концов обосновались в Швейцарии, в доме на берегу озера. Вы любите копаться в саду? Я это обожаю. Там у нас был сад, однако дом стоял столь высоко в горах и зимы были такие холодные, что далеко не все растения приживались… — Она внезапно приложила руку ко лбу, ее взгляд стал неподвижным, словно Элзи пронзила боль.

— Что с вами? — забеспокоилась Николя. Глаза Элзи постепенно ожили.

— Ничего, ничего, — ответила она, — но от визитов я быстро утомляюсь. К тому же они немного пугают меня. Ведь все время приходится быть настороже.

Элзи поднялась, медленно обошла кровать. Потом повернулась, хмуро посмотрела на Николя.

— Почему вы назвали меня Пиннок?

— Я думала, это ваша девичья фамилия.

— О-о… неужели? Нет, нет… моя фамилия Барди. Мы с мужем взяли ее во время войны. А раньше… что это было за времечко! — Она громко рассмеялась, а потом прикрыла рот рукой. — Боже… я не должна шуметь! Фамилию мы переменили в Швейцарии. Там мы и жили. И мне удалось вырастить пушницы, у самого озера. А около виллы они не привились. Наверно, почва неподходящая. Мне, знаете ли, не хотелось покидать виллу Маргритли. Ведь мы прожили там всего месяц, и в саду надо было многое сделать.

— А где находится эта вилла — Маргритли, вы сказали?

— Да, Маргритли. Красивое название.

— И она стоит у озера?

— Да. Но мне пора. О, Господи… надеюсь, я заперла дверь своей комнаты.

— У какого озера?

— О, голубушка, я не помню. В Швейцарии столько озер, а дело было так давно… — Она остановилась на пороге и, вставляя ключ в замок, сказала: — Спите дальше. Я скоро приду к вам опять. Но только не завтра — завтра мне сделают укол сильнодействующего, а после него я крепко сплю…

Она приоткрыла дверь, выскользнула за порог и исчезла… Николя не успела даже ничего ей сказать на прощание. Откинувшись на подушку, она ощущала, как головная боль постепенно уходит, а мысли снова сковывает сон. Но перед тем как забыться, Николя с тревогой подумала: «Когда приходила Элзи, я была не в себе и забыла сделать или спросить что-то важное. Ведь надо было попросить, чтобы Элзи меня выпустила?.. И еще: озеро и вилла Маргритли… почему это так существенно?»

Джордж трудился над креплениями ковра весь день и к вечеру высвободил все шурупы и гвозди, расширил отверстия и вставил крепления на место. Всякому вошедшему в комнату показалось бы, что ковер по-прежнему крепко прибит к полу.

Когда Джорджу приносили еду, он внимательно наблюдал за Лоделем. Тот каждый раз переступал порог и становился на конец ковровой дорожки. Вместо дубинки он теперь носил с собой пистолет, и Джордж угрюмо узнал в нем тот самый «вальтер», который отобрал у него Рикардо Кадим. «Зачем это Лоделю? — размышлял Джордж. — Или он просто любит новые игрушки?»

Вторую ночь в лечебнице он проспал беспокойно. А два часа между утренним походом в туалет и завтраком показались ему вечностью. Мысленно Джордж свои будущие действия уже отрепетировал и решил: если Лодель на ковер не ступит, попытку придется отложить до обеда или ужина; словом, до тех пор, пока Лодель не окажется на ковре.

Исходное положение Джордж занял задолго до завтрака. Взял один из журналов и сел на постель поближе к концу ковровой дорожки. Полка оказалась слева, за изножьем постели. Джордж утвердился в мысли, что сперва надо обезвредить Лоделя, а уж потом заняться санитаром.

Наконец сдвинулась смотровая створка, Джордж встал, расположив ноги у самого края бронзовой пластинки.

Вошел санитар с подносом, а за ним Лодель, как всегда поигрывая пистолетом. Сделав несколько шагов, оглядел комнату и остановился. «Ну же, ты, гаденыш, — думал Джордж. — Пройди еще немного». Санитар пошел наискось от двери к обитой тюфяком полке. Поставил поднос. А Лодель все не ступал на ковер. Джордж уже решил, что дело сорвалось. Но тут санитар повернулся, направился к двери, и Лодель, пропуская его, шагнул вперед на ковровую дорожку.

В тот же миг Джордж бросил журнал, и тот шумно упал на пол. Услышав это, санитар оглянулся.

Лодель что-то раздраженно буркнул ему и кивнул на дверь, при этом он отвел взгляд от Джорджа, нагнувшегося якобы за журналом.

Джордж положил руки на журнал, вдруг резко выбросил их вперед, ухватился за бронзовую планку, она легко отошла от пола — и Джордж изо всех сил рванул ковер на себя.

Результат превзошел все ожидания Константайна. Дорожка легко пошла по лакированному паркету. У Лоделя буквально почва выскользнула из-под ног. Он упал, спиной ударился о стену, выронил пистолет, и тот, вертясь, шлепнулся к ногам санитара.

Джордж прыгнул вперед, не обращая внимания на Лоделя, сознавая, что самое главное — завладеть оружием, и ударил санитара кулаком в лицо. Тот начал заваливаться, и Джордж саданул его еще раз слева в челюсть. Санитар свалился, Константайн подхватил пистолет, повернулся и бросился к Лоделю, который ошеломленно поднимался на колени. Его голова как раз находилась на уровне пояса Джорджа.

Константайн стукнул по ней рукоятью пистолета.

Лодель крякнул, покачнулся, но не упал, а наоборот, начал распрямляться. Джордж вновь замахнулся, ударил его пистолетом в висок, и Лодель упал и затих. А Джордж повернулся к санитару, распростершемуся у дальней стены.

Он быстро расстегнул его белый халат, перевернув санитара, снял халат с него, надел на себя. Халат оказался коротковат и жал под мышками, Джордж, не обращая на это внимания, бросился к двери — ее оставили приоткрытой — и выскользнул в коридор. Ключ торчал в замке. Джордж запер комнату, бросил ключ в карман и задвинул смотровую створку. Его больше волновало, что Лодель и санитар могут прийти в себя в любую минуту. Но докричаться до охраны из обитой тюфяками комнаты будет не так-то просто.

Стоя у двери, Джордж проверил, заряжен ли пистолет, и опустил руку с ним в карман. Прошел по коридору мимо туалета к лестнице, ведущей вверх. Шагал не спеша, слегка опустив голову. Справа, у самой лестницы, заметил полуоткрытую дверь. Осторожно заглянул за нее и увидел короткий лестничный пролет из бетона, ведущий в подземный гараж.

Отвернувшись от двери, Джордж поднялся по лестнице в конце коридора. Ему нужно было сначала разыскать Николя. А уж потом через гараж можно будет и улизнуть. Но сначала надо найти ее.

Лестница выходила в другой коридор. В трех метрах от Джорджа оказалась дверь с большим стеклом. Он заглянул в нее и увидел широкий, залитый солнцем вестибюль, крашенный белым, с несколькими громадными цветочными вазами, что стояли на длинном, заваленном журналами столе. Позади него располагалась конторка дежурного, в эту минуту пустовавшая.

Джордж неслышно вошел в вестибюль. Справа находились двойные двери с витражами. Это, видимо, было парадное. У порога женщина, стоя на коленях, натирала паркет.

Джордж двинулся к конторке, потирая правую щеку, делая все, чтобы женщина не разглядела его лица. Она повернулась, взглянула на него и вернулась к работе.

А Константайн зашел за конторку и обнаружил то, что искал: широкую доску, увешанную ключами, над каждым из которых значился номер. Их было больше тридцати. Какой же выбрать? «Барди установил здесь порядки, как в настоящей лечебнице, — лихорадочно соображал Джордж. — Значит, все пациенты должны быть зарегистрированы». Он перевел взгляд на конторку. На ней не было ничего, кроме пресс-папье с кожаным верхом, письменного прибора и белого телефона. Под столешницей располагался длинный ящик. Джордж выдвинул его и обнаружил тонкую, похожую на амбарную книгу, тетрадь в черной обложке. Джордж заглянул в нее. Женщина, полировавшая пол, тихонько запела. И вдруг распахнулась дверь в противоположном от стола углу вестибюля. Женщина в белом халате и с подносом в руках направлялась прямо к склонившемуся над тетрадью Джорджу. Но в метре от конторки она свернула и начала подниматься по широкой лестнице. На полпути задержалась, бросила Джорджу по-французски: «Хорошая погода. Верно, Марк?»

Джордж хмыкнул в ответ, приподнял руку, и женщина продолжила свой путь. Он быстро пролистал тетрадь и добрался до последних записей. Под датой понедельника их было только две. И Джордж заметил, что Барди, предвидя необходимость заметать следы, пол вновь прибывших записал верно, а имена изменил. Против имени мужчины стояло «Смотровая», а имени женщины — «Палата № 8». Больше в тетради записей не было вообще.

Константайн решил попытать счастья в палате номер восемь и снял с доски нужный ключ.

Смотровая находилась на первом этаже, однако Джордж готов был поспорить, что оставшееся там место занимали кухня, столовая и подсобные помещения, а палаты располагались выше.

Он вышел из-за конторки и, стараясь не спешить, взошел по лестнице на широкую площадку, от которой расходились в обе стороны коридоры, вверх шел еще один лестничный пролет. К счастью, на стене висела табличка со стрелками и номерами. В левой половине коридора были палаты с первой по четвертую, в правой — с пятой по восьмую.

Через несколько секунд Джордж уже был у палаты номер восемь. Открыв ее, он скользнул внутрь, вытащил из замочной скважины ключ и захлопнул дверь за собой.

Следующие полчаса Джордж провел как на иголках. Он понятия не имел, как скоро обнаружится пропажа Лоделя и санитара, а о том, чтобы вывести из больницы Николя в ее теперешнем состоянии, не могло быть и речи. Джордж поцеловал девушку, и глаза ее вспыхнули радостью, однако оказалось, что ощущение опасности покинуло ее полностью. Николя вела себя так, словно он пришел просто навестить ее, она была рада ему только потому, что он мог развеять ее скуку.

Он говорил с ней, пытался разъяснить ее положение, тряс за плечи, потом посадил на постель и заставил выпить несколько стаканов воды, но Николя лишь озадаченно смотрела на него, изредка хихикала и, стоило Джорджу отпустить ее, падала обратно на кровать. В конце концов он перестал миндальничать. Вытащил девушку из постели, провел взад-вперед по комнате, поддерживая за талию и мысленно прикидывая, сколько времени у него осталось.

Наконец Николя стала приходить в себя, но скоро разозлилась и потребовала возвратить ее в постель. Тогда Джордж схватил девушку за руку, потащил, несмотря на протесты, в ванную, включил холодную воду, без церемоний сунул ее голову под струю. Потом поставил ее прямо. Николя бессмысленным взглядом уставилась в пустоту, а Джордж, не переставая, массировал ей виски и скоро заметил, что до нее понемногу начинает доходить смысл его слов. Он ввел ее обратно в комнату, усадил на кровать, отступил на шаг и с облегчением убедился, что Николя хоть и покачивается слегка, но уже не падает. Тогда Джордж распахнул гардероб. Вся одежда Николя была на месте.

Он вернулся к кровати, но Николя встретила его тем, что, завалившись на спину, тихо смеялась, беспрестанно повторяя: «О, Джордж… О, Джордж…»

Джордж начал одевать ее. Это удавалось ему с огромным трудом, даже несмотря на то, что он отбросил все приличия. Сначала он донага раздел Николя — она немного помогла ему, когда он стаскивал одежду с ее рук и ног. «Теперь, если мы отсюда выберемся, — со злостью сказал он себе, — мне уж наверняка придется на ней жениться». И дело было не в том, что ему этого не хотелось. Наоборот. Любой мужчина, раздев такую девушку, сделал бы ей предложение. И — о, Господи… — не раз Джорджу случалось раздевать и класть в постель пьяных женщин, но одевать пьяную женщину ему доводилось впервые.

Мало-помалу Николя начала одеваться сама — медленно и неуклюже. Когда на ней оказалось все необходимое, Джордж поставил ее на ноги и обнял. Он крепко прижал Николя к себе, прильнул губами к ее мокрым волосам. Это его объятие, прикосновение, видимо, все-таки вывели Николя из оцепенения.

Когда Константайн отпустил ее, она с трудом, но уже осмысленно, произнесла:

— Чего ты добиваешься, Джордж?

Он обнял ее за плечи, сказал в самое ухо:

— Чтобы ты ушла отсюда вместе со мной. Ты можешь стоять? Ходить?

— Конечно.

— Давай проверим.

Джордж убрал руки. Николя медленно двинулась по комнате. Получалось неважно, однако другого выхода все равно не было. «Придется рискнуть», — решил Джордж. Время истекало.

— Сойдет, — сказал он. — Пойдем. И я выпущу кишки каждому, кто встанет у нас на пути.

Николя вернулась к кровати, села на краешек и неуверенно спросила:

— Прямо сейчас?

— Да, сейчас.

Она подняла ноги и, скорчив гримасу, засмеялась:

— Туфли.

Джордж, не понимая, взглянул на ее ступни. Оказалось, в спешке он забыл ее обуть.

— Глупенький Джордж, — хихикнула она, а когда он принес туфли и склонился надеть их ей, положила руки ему на голову, взлохматила волосы и ласково сказала:

— Глупенький Джордж. Николя любит его, дурачка. Николя очень любит глупенького Джорджа.

Константайн застонал. Только любовных сцен ему теперь не хватало.

Он подошел к двери, приоткрыл ее и выглянул в коридор. Никого. Николя подкралась к Джорджу сзади, нежно взяла за ухо и поцеловала в щеку. Джордж с отчаянием скосил на нее глаза, подхватил под руку и вывел в коридор. Жестом приказал молчать и с силой повлек к лестничной площадке.

Женщина, раньше натиравшая пол, теперь мыла перила, сидя на верхней ступеньке спиной к Джорджу и Николя.

Он провел девушку мимо нее и услышал позади себя ее голос:

— Хотите, я помогу вам, месье Марк?

Глубоким грудным голосом Джордж ответил: «Спасибо» и покачал головой, каждой клеточкой своего тела ощущая, как женщина оторвалась от работы и наблюдает за ними, пока они добирались до конца лестницы.

Наконец они миновали вестибюль и через стеклянные двери вышли на улицу. Тут нетерпение охватило Джорджа словно пламя. Он повернулся к Николя, подхватил ее и понес к стоянке, а девушка обняла его за шею, зарылась лицом ему в плечо и вдруг сказала:

— Все хорошо, Джордж, милый… Я уже почти пришла в себя.

Глава 11

Джан полировал заднее крыло белого «Мерседеса», когда сзади к нему приблизился Константайн и сильно ткнул «вальтером» в бок.

Джан, не выпуская тряпки из рук, медленно повернулся и увидел Джорджа. А когда изумление его стало проходить, не спеша потер рукой подбородок и улыбнулся.

— Только попробуй помешать мне и получишь пулю, — сказал Джордж. — Открой заднюю дверь.

Джан с опаской отодвинулся и распахнул створку. Не оборачиваясь, Джордж позвал:

— Николя.

Она медленно вышла из-за фургона «скорой помощи», села в «Мерседес», и Джан захлопнул дверь, а потом очень просто предупредил:

— Вы нарываетесь на неприятности.

— Обойди машину и садись за руль, — оборвал его Константайн. — И держись все время на виду.

Джан повиновался. Когда он под прицелом Джорджа дошел до двери водителя, Константайн уселся на соседнее с водительским место и жестом указал Джану забираться в машину.

Едва тот оказался за рулем, Джордж приказал:

— Гони отсюда. Но помни: один неверный шаг, и я стреляю. — Он вновь ткнул Джана дулом пистолета в бок.

— Не волнуйтесь, — заверил его тот. — Я не такой дурак, чтобы шутить с людьми вроде вас. Но почему бы вам не вышвырнуть меня и не угнать эту машину?

— Чтобы ты тут же поднял тревогу? Поехали! Джан завел мотор и вывел «Мерседес» из-под навеса на посыпанную гравием дорожку меж сосен.

— На выезде машины проверяют? — спросил его Джордж.

— Нет. В будке сидит сторож, но ворота открыты весь день. А как вам удалось одолеть Лоделя?

— Не твое дело. Где мы находимся?

— В Шамони.

— От Аннеси это далеко?

— Час езды. Мы около швейцарской границы.

Из-за поворота показались висевшие на двух каменных столбах ворота и сторожка сбоку от них, было видно и шедшее под уклон шоссе.

— Наша машина и вещи так в Аннеси и остались? — поинтересовался Джордж.

— Да.

— Тогда вези нас туда.

Джан кивнул, бросил взгляд в зеркало заднего вида и, улыбнувшись, заметил:

— Мадемуазель уснула.

Не оборачиваясь, Джордж откликнулся:

— Вот и хорошо. Поезжай быстро, но без рывков.

Джан перевел взгляд на дорогу и надолго умолк.

Машина преодолела спуск, миновала площадь деревушки Шамони и уверенно начала взбираться на противоположный от лечебницы склон ущелья. Когда «Мерседес» достиг самой высокой точки перевала, Джан сказал:

— Я восхищаюсь вами, месье.

— Правильно делаешь.

— Нет, я серьезно. Вы человек явно настырный, такие не отчаиваются. Вы едва не погибли в «Горных соснах», на пляже Пампелон, потом в Париже и теперь в Шамони. Но не сдаетесь. Почему?

— Потому что я хочу кое-чего добиться.

Джан вновь смолк — задумался, не переставая чему-то улыбаться.

Миновали Альбертвилль и повернули на север, к Аннеси, около указателя: «Аннеси — 45 км».

Вдруг Джордж сказал:

— На днях я виделся с твоей матерью. Джан равнодушно кивнул в ответ.

— Да?.. Ну и как она? Джордж пожал плечами.

— Не верит, что ты в самом деле работаешь шофером у богача. Считает, водишь грузовик.

Джан усмехнулся.

— Она — женщина добрая. Но ограниченная. Как и мой братец Пьер. А ограниченные люди так всю жизнь и остаются добрыми дураками.

— Но тебе такая участь не по душе?

— Нет.

— А какая по душе?

Джан помолчал немного и сказал:

— Знаете, я мог бы выбрать обрывистое место и спустить машину с дороги. Возможно, я бы погиб, но если бы повезло, вы с мадемуазель разбились бы тоже.

— Только попробуй! — пригрозил Джордж. — И помни — я продумал все.

— Наверно. — Джан рассмеялся. — Да… наверно. Вот потому-то, месье, внутренний голос с самого начала подсказывал мне сотрудничать, а не воевать с вами.

— Поясни.

— Охотно, месье. — Загорелые пальцы Джана крепче сжали руль. — Я устал подчиняться. Человеку моего склада трудно сносить извечное: «Делай это, делай то». К тому же меня частенько заставляли делать вещи малоприятные. Да и ваша мадемуазель меня однажды чуть не убила.

— Но тебе же за такой риск платили.

— Мало.

— Вон оно что… Дело в деньгах, да?

— Верно.

— Но, чтобы заполучить их, надо что-то продать, не так ли?

— Согласен. А что бы могли купить у меня вы? Взглянув на парня, Джордж решил не торопить события и осторожно спросил:

— В этой же лечебнице Барди держит и жену, так? Джан кивнул.

— Но теперь ей уже недолго там оставаться. Верно?

— Верно, — согласился Джан.

— Барди увезет ее в другое место: возможно, в свое постоянное жилище, туда, где он держит свои бумаги. Где я и могу с ним схлестнуться. Так?

— Так, — подтвердил Джан.

— Я хорошо бы заплатил, чтобы узнать, где это место. Джан надул губы. Стрельнул глазами в Джорджа и сказал:

— Цена будет высокая.

— Сколько?

Не обратив внимания на вопрос, Джан произнес:

— Но сначала вам придется договориться о деньгах с тем, на кого вы работаете, а? Ведь у вас самих больших денег нет, верно?

— Да, придется договариваться.

— Сколько времени уйдет на это?

— Два дня, не больше. Смотря по тому, где и когда ты хочешь получить деньги.

«Мерседес» приближался к Аннеси по шоссе № 508.

Вот-вот должно было показаться озеро. Джан умело обогнал грузовик, вдавив педаль газа почти до самого пола, потом сказал:

— Мне нужны американские доллары. Я хочу получить их в Швейцарии.

— И зачем это я цацкаюсь с тобой? — проворчал Джордж. — Ведь можно отправить тебя в полицию хоть сейчас. А там тебе язык развяжут.

Джан покачал головой.

— Не успеют. Несколько дней я буду запираться, а Барди тем временем улизнет, не оставив никаких следов. А потом заплатит мне за преданность.

Николя на заднем сиденье вдруг проснулась, начала канючить:

— Я пить хочу…

— Потерпи, — мягко сказал Джордж. — Поспи еще.

— Итак, американские доллары, — повторил Джан. — Сколько, по-вашему, стоят сведения, которые позволят вам покончить с Барди раз и навсегда?

— Пять тысяч, — предложил Джордж.

— Нет, дороже. К тому же мне потом придется обеспечивать собственную безопасность. Моя цена — десять тысяч.

— Думаю, что смогу это устроить. Но как известить тебя?

— Пошлите телеграмму моему отцу, Андреа Паллоти. Он работает в отеле «Швайцергоф», что в Берне на Банхофпляц. В телеграмме будут лишь слова «Все в порядке» и номер вашего телефона. Я позвоню и укажу, куда прийти. Но если вы не принесете деньги, я не скажу ни слова.

Джордж кивнул.

— Хорошо. Но будь осторожен. Разве можно доверять твоему отцу? Он же Бьянери.

Джан улыбнулся:

— Я тоже. А мой отец будет считать это моими амурными делами. Я уже использовал его в таких случаях. Подпишите телеграмму, скажем, «Клара». Согласны?

— Согласен, — ответил Джордж, по-прежнему держа Джана под прицелом.

Сзади опять зашевелилась Николя и плаксивым голосом попросила:

— О, Господи, я умираю от жажды, Джордж, голубчик…

И в этот момент впереди показалось озеро.

Джан облегченно развалился на сиденье;' начал насвистывать… Глаза его сверкали — он уже видел открывавшиеся перед ним широкие горизонты.

В бунгало Николя наконец смогла утолить жажду. Она собрала вещи, отнесла их в «Лянчу», Джордж тем временем не спускал глаз с Джана.

И уже сев за руль своей машины, по-прежнему все еще держа парня на мушке, он спросил:

— Значит, договорились? Джан кивнул.

— Я же дал вам слово. Несите деньги и получите то, что хотите. — Он сунул руку в «Мерседес», достал ключ зажигания. — Я скажу им, что, оставляя меня здесь, вы взяли ключи от машины с собой. А потому мне до ближайшего телефона пришлось идти пешком. Когда они доберутся сюда с новым ключом, вы будете уже далеко. Хорошо?

Он прислонился к дверце машины и закурил.

Через пять минут Джордж, все еще в смокинге — пыльном, мятом, — и Николя в вечернем платье миновали Аннеси. Проехав пять миль в сторону Женевы, они свернули с шоссе, добрались до лесного ручья и полчаса переодевались, обмениваясь новостями.

Николя, сонная, но вполне отрезвевшая, рассказала об Элзи, а Джордж — о сделке, заключенной с Джаном.

— Барди явно держит жену в лечебнице уже много лет, — закончила свой рассказ Николя. — Мне ее ужасно жаль, хотя она, как ни странно, кажется счастливой.

— В Шамони ее уже нет, — убежденно сказал Джордж. — Оставить жену там — для Барди слишком рискованно. Как бы мне хотелось встретиться с ним один на один! Бьюсь об заклад, он уже позвонил Рикардо Кадиму, приказал ему прервать гастроли и ненадолго уйти в тень.

Они вернулись на шоссе, доехали до ближайшего кафе. Оттуда Джордж позвонил Сайнату и по счастливой случайности застал его в конторе. Осторожно сообщил ему что было можно по телефону, а потом охарактеризовал предложение Джана.

— Вы действуете прекрасно, — одобрил Сайнат. — Десять тысяч — деньги немалые, но раскошелиться придется. Вы едете в Женеву?

— Да.

— Хорошо. Деньги получите завтра в моем банке, по паспорту. Не не отдавайте их, пока не будете уверены, что вас не обманут.

— Безусловно.

— И еще одно, Константайн: как только узнаете, где найти Барди, свяжитесь со мной. Сами ничего не предпринимайте. Арест Скорпиона может оказаться делом нелегким. Многое будет зависеть от его национальности и законов о выдаче преступников. Раз на Барди работает целая сеть «Бьянери», у него есть влиятельные покровители. Вы понимаете?

— Да. И главное — не дать ему улизнуть.

В Женеве Джордж и Николя сняли двухкомнатный номер в отеле на набережной Монблан. Отсюда Джордж позвонил своему приятелю — второму секретарю английского посольства в Берне. Голос на другом конце провода ответил:

— Извините, но вы опоздали. Человека, который вам нужен, в прошлом году перевели в Стокгольм. А кто его спрашивает?

— Джордж Константайн.

— О да, я слышал о вас. Вы — натуралист и все такое прочее. Может, я смогу вам помочь? У вас неприятности с гостиницей? С женщинами? Может, вы паспорт потеряли? Или поиздержались? Его друзья обычно звонят именно с такими вопросами. Только, пожалуйста, не обижайтесь.

«И почему я всегда нарываюсь на болтунов,» — с раздражением подумал Джордж, а вслух произнес:

— Да, вы могли бы меня выручить. Нельзя ли по номеру машины разузнать имя ее владельца?

— Вообще-то это не в нашей компетенции, однако попробуем. А в чем дело? Наверно, мимолетный роман. Очаровательная девушка пронеслась мимо вас в «Альфа-Ромео», и вы потеряли сон… Ну да ладно, не мое это дело. Давайте ваш номер.

Джордж продиктовал его, а также марку машины, телефон своего отеля и пообещал, будучи в Берне, поставить собеседнику выпивку.

Потом Константайн послал телеграмму Андреа Паллоти в бернский отель «Швайцергоф». А на другое утро поехал в банк и получил десять тысяч долларов от кассира со светло-рыжими усами, который, отсчитывая банкноты, на Константайна даже не взглянул. Зато когда тот сложил деньги в портфель и защелкнул застежку, кассир не преминул подмигнуть Николя.

Выйдя на улицу, Джордж не удержался и проворчал ревниво:

— Проклятый кассиришка! Он еще и на тебя заглядывается!

— А мне он чем-то понравился. Может быть, усами?

Вечером, когда Джордж, сидя у себя в номере, потягивал плохо приготовленный мартини, зазвонил телефон. На проводе был новоиспеченный приятель Джорджа — секретарь посольства.

— Извини, дружище, — сказал он. — Тебя ждет большое разочарование. Та девушка ехала, видимо, на папашиной машине. А может быть, на машине жениха или мужа. Его зовут Ганс Лодель. Вместо адреса у него координаты одного из цюрихских банков. Прости, но я, кажется, ничем не смог тебе помочь.

Джордж повесил трубку и передал Николя содержание разговора.

— Наш друг очень осторожен, не так ли? — заметила она. — Его вилла в Сен-Тропе принадлежала поначалу Доротее Гюнтэм, а теперь — какому-то бразильцу, если, конечно, Доротея не лжет. А роскошный белый «Мерседес» для разъездов зарегистрирован в Швейцарии на Лоделя. Барди обожает, когда люди, его разыскивающие, начинают ходить кругами. Кстати, как насчет виллы Маргритли на берегу озера?

Джордж пожал плечами.

— В Швейцарии полно озер и вилл, именуемых Маргритли. На поиски нужной нам уйдут недели. Так что лучше всего рассчитывать на Джана.

— Пока Барди не начнет его подозревать.

— Но почему? Ведь Джан не дурак.

Вилла Маргритли располагалась на небольшом полуострове, вода обступала ее почти со всех сторон — с «большой землей» виллу соединяла лишь узкая коса, по которой пролегала дорога. Дом представлял собой старомодное сооружение с многочисленными фигурными фронтонами, крытыми черепицей башенками и утопленными в стенах сводчатыми окнами со ставнями кремового и шоколадного цвета. Вдоль дороги росли сосны и араукарии. От парадного входа до спускавшейся к воде лестнице шла выложенная камнем терраса. На ней в урнах распустились красные и синие цветы африканских лилий и пушниц.

По другую сторону Тунского озера возвышалась гора Найзен, увенчанная маленьким облаком, золотистым в свете летнего предзакатного солнца. За виллой виднелся обращенный к озеру краешек городка Юститаль — увитые лозой домики, взбегавшие по крутым поросшим соснами склонам Найдергорна и Ротгорна.

Барди отвернулся от окна, выходившего к озеру.

В комнате на широкой кровати, зарывшись головой в подушку и разметав по ней светлые волосы, спала женщина. Барди оглядел ее, и на мгновение его лицо прояснилось. «Рикардо прав, — думал он в этот миг. — Она — моя единственная возлюбленная, ставшая теперь той, кто уже никогда меня не полюбит. В лечебнице Шамони держать ее больше невозможно, придется подыскать новое убежище. Здесь, к сожалению, ей тоже оставаться нельзя. Когда-то она сначала полюбила эту виллу, а потом люто ее возненавидела… и все из-за меня».

Барди протянул руку, тронул женщину за волосы, прислушался к ее тяжелому дыханию в одурманенном лекарствами сне. А потом резко отдернул ладонь, и лицо его сурово окаменело — он вспомнил об англичанине, доставляющем ему так много неприятностей.

Барди вышел из спальни, по широкой лестнице спустился в зал, огромные окна в дальнем конце которого тоже смотрели на озеро. Он отворил маленькую дверь в правой стене зала и оказался в продолговатой комнате с высоким потолком. Стены ее были обшиты светлыми сосновыми панелями, наличники дверей и окон украшены резьбой в виде плодовых гроздьев, птиц и зверей. Штукатурка между сосновыми перекрытиями потолка была расписана аллегорическими фигурами. В дальнем конце комнаты находился маленький балкончик с низкими резными перилами, на средних стойках которых красовались золоченые листья. В стене за ними в небольшом углублении стояла статуя мадонны с младенцем на руках. Перед ней горели три свечи.

Пол в комнате был выложен скромной плиткой цвета слоновой кости. Но устилали его роскошные ковры. Так, у камина лежал ширазский с красно-зеленым орнаментом, у подножья ведущей на балкон лестницы — сеннехский с цветочным узором в середине и ярко-красной окантовкой. Над мраморной полкой камина, в котором потрескивали сосновые шишки, висело овальное зеркало в золоченой раме, превращенной резцом Чиппендейла в хитросплетение ветвей и листьев. А с центральной балки свешивалась огромная люстра, состоящая из восьми увешанных хрустальными подвесками ободов. Она оканчивалась четырьмя ветвями резного стекла. На стене балкона красовался настоящий французский гобелен с бойцовыми петухами, а у входной двери были выставлены рыцарские доспехи. Единственное окно в комнате было напротив камина и выходило на озеро. Прямо под люстрой стоял длинный обеденный стол, а на нем — широкая ваза, полная роз цвета слоновой кости.

За столом сидел один Лодель.

Барди подошел к окну, оглядел пару лебедей, что, распустив крылья и по-змеиному выгнув шеи, кружились на водной глади. Наконец закурил сигару и повернулся к Л оделю.

— Об этой парочке англичан новостей нет?

— Никаких.

— Скоро появятся. У Конвея приметная машина — зеленая «Лянча». Да и переночевать он и мисс Мид где-то должны. Так что рано или поздно мы на их след выйдем. И уж тогда будем действовать наверняка. У вас все?

— Нет. — Лодель покачал головой. — Надо поговорить о Джане.

— Вы имеете в виду его отношение к Марии?

— Да. И еще вот это. Взгляните.

Лодель пустил через стол маленький металлический предмет, скользнувший по лакированному дереву с легким звоном.

Барди подхватил его. Это оказался автомобильный ключ на колечке.

— Где вы нашли его? — спросил Барди.

— В комнате Джана сегодня утром. Я обыскал ее, пока он купался в озере. Ключ лежал у него в брюках.

— Это старый ключ от «Мерседеса», — произнес Барди. — Тот самый, который, по словам Джана, англичанин у него отнял.

— Да. Значит, Джан солгал.

— И даже ключ не выбросил, идиот.

— Возможно, он заключил с англичанином какую-то сделку. Ведь ему позарез нужны деньги — и Мария. Наказать его?

Барди покачал головой.

— Еще не время.

Его взгляд был холодным, отрешенным — Барди напряженно размышлял. Слабостью Джана было замешанное на похоти непреодолимое стремление к довольству. А справиться с ним или обернуть его себе на пользу у Джана не хватало ума. Барди редко ошибался в тех, кого брал на службу. И сердцем он был против Джана с самого начала, но взял, чтобы порадовать его отца — Андреа Паллоти. Впрочем, как говорится, не делай добра — не будет зла. И все же… в старые времена, будучи слугой у Аболера, Паллоти здорово помог Барди. Аболер знал толк лишь в деньгах. Ведь даже Андреа удалось обмануть его и разыскать тайник, где хранились его личные бумаги, тайник, которым он так гордился.

— Джан еще поддерживает связь с отцом? — спросил Барди.

— Да…

— Андреа по-прежнему работает в Берне?

— В отеле «Швайцергоф».

— Я позвоню ему. А насчет Джана считайте, мы договорились. Но расправиться с ним мы еще успеем. Так что пока потерпите. И глаз с него не спускайте. Держите здесь, чтобы, если ему понадобится звонить, он это делал только отсюда. А с телефоном вы, надеюсь, знаете, как быть?

Лодель кивнул.

— Я хочу, — продолжил Барди, — чтобы все его звонки записывались. Он в курсе того, что здешние телефоны прослушиваются?

— Нет. Зато об этом знает Мария.

— Пока он не обстряпает того, что задумал, он Марии слова не скажет. Да, теперь мне все ясно… — Барди выпустил тонкую струйку сигарного дыма. — Нашему Джану нужны деньги, большие деньги… и нам повезло, что он такой бестолковый.

Глава 12

Джан позвонил Джорджу сразу после завтрака. Объяснил все без лишних слов, четко, как бизнесмен, которому не до пустой болтовни. Сообщил, что на северной стороне Тунского озера, недалеко от Интерлакена, есть местечко Битенберг. Там начинается канатная дорога, идущая вверх к Найдергорну. На ней три остановки. Джордж должен в пять вечера сесть на канатную дорогу и сойти на второй остановке, подождать Джана, а потом пройти за ним в сосновую рощицу к востоку от остановки. Приехать Джорджу надо одному, деньги привезти с собой.

Джан уже собирался повесить трубку, когда Константайн предупредил:

— Хорошо, я приеду один, но с собой у меня будут не только деньги, но и оружие.

— Не возражаю, — отозвался Джан.

Из Женевы Джордж с Николя доехали до Велея, там повернули на северо-запад и, миновав горный перевал, добрались до Шпица, откуда до Интерлакена было рукой подать. Они сняли номер в выцветшей старомодной гостинице, заполоненной шепелявыми старушками и аспидистрами с восковыми лепестками, а потом помчались по разбитой дороге в Битенберг и успели на конечную станцию канатной дороги к без десяти минут пять. Джордж отвел в укромный уголок «Лянчу» и, оставив в ней Николя, купил билет на канатку.

Из Найдергорна ехало довольно много отдыхающих, а вот в горы не поднимался почти никто. В это время года дорогой пользовались в основном пешие туристы — они спрыгивали в определенных местах и подолгу гуляли на склонах.

Джордж уселся на сиденье и, проехав немного, обернулся, оглядел раскинувшееся внизу Тунское озеро и горные вершины, возвышавшиеся на юге.

«Беда в том, — размышлял Джордж, — что, как только я узнаю, где скрывается Барди, я непременно захочу взять его. Но Барди скользкий как угорь. Чтобы поймать его, надо закинуть сеть осторожно и подвести ее к нему как можно ближе. Барди владеет зарегистрированными на чужие имена виллами и автомобилем. Но должно же у него быть постоянное пристанище, где он хранит все свои бумаги. И настоящее имя, от которого он не в состоянии откреститься». Сведения именно об этом Джордж и хотел получить от Джана за те деньги, что вез в куртке в маленьком пакете. «Вальтер» Константайн сунул в брюки, оттопырив карман так, словно в нем лежали бутерброды.

Первый перегон канатной дороги пролегал над небольшой долиной — кое-где из зеленой травы торчали валуны, там и тут возвышались редкие сосны. Помимо шума роликов, Джорджу слышался непрестанный звон колокольчиков у пасущихся на лугу коров — от этого звука у Константайна всегда появлялось ощущение, будто он находится в музыкальной шкатулке, играющей какую-то однообразную мелодию.

На первой остановке был небольшой навес. Подъезжая к нему, Джордж заметил, как трое или четверо туристов отправились в Битенберг. Перед Константайном оказалось три свободных сиденья, и, когда ближнее подъехало к остановке, на него забралась крепко сбитая девица в башмаках на толстой подошве, коричневой юбке, темном свитере и очках. Увидев, как она ерзает, поудобнее устраивая на плечах большой рюкзак, Джордж улыбнулся: «Кое-кто из туристов относится к своим походам слишком серьезно…» — подумал он.

Под вторым перегоном вверх по склону горы вилась тропинка, окаймлявшая густой лес справа. Время от времени Джордж проплывал над высокими холмами, верхушки деревьев вдруг едва не касались сиденьев канатки, а потом словно проваливались. Две поднимавшиеся по склону девушки помахали Джорджу, и он ответил тем же. Соседка Константайна вытащила фотоаппарат и начала снимать.

Показалась вторая остановка, Джордж отвел в сторону предохранительный поручень. Соседка сошла и, ссутулившись, бросилась вверх по склону так, словно кто-то зажигательно крикнул ей вслед: «Выше!»

Джордж неторопливо спрыгнул с сиденья, встал на площадке у самого троса, облокотился о поручень и закурил. Желающих ехать на остановке не было, но кое-кто сходил.

Константайн оглядел поднимавшиеся к Найдергорну сиденья. Было уже десять минут шестого. Внизу лежали поросшие лесом берега озера, виднелись пароходы — они оставляли на водной глади недолговечные пенные следы. Скалистый утес справа отделял Найдергорн от Юститаля и приозерной деревушки Меринген. Однажды в детстве, вспомнил Джордж, он вместе с профессором и его женой проводил в этих местах каникулы. «Странно, — подумал он, — что в последнее время о профессоре Дине я почти не думаю. Все мои мысли занимает один холодный расчет. Поймать Скорпиона. Остальное — неважно».

Джана Константайн заметил, когда до того оставалось сидений семь, из которых занято было только одно, четвертое от Джана. В нем устроился молодой парень в маленьком котелке, кожаных штанах и красной рубашке с ярко-синими полосами. Он уткнулся в книгу; даже остановку проехал, не оторвав взгляда от страницы.

Джордж отошел от поручня и подождал Джана. Наконец его сиденье приблизилось — не спеша и как бы с достоинством. Джан был без шапки, в его золотистых волосах играло солнце, загорелое лицо и шею резко оттеняла белизна рубашки. Он сидел, положив ногу на ногу, удобно откинувшись на спинку сиденья.

Джордж не сводил с него глаз. Когда сиденье проплывало над платформой, он ждал, что Джан спрыгнет к поручню. Но тот даже не шевельнулся. Проплыл мимо, глядя вперед, слезть и не попытался.

Джордж шагнул вперед, поднял руку, но сиденье уже проехало за платформу. Ровно жужжали ролики, Джан, не шевелясь, смотрел на склон холма впереди. И тут Джордж догадался, что с Джаном, — голова парня немного свесилась набок, а из аккуратной дырки в левом виске на рубашку капала кровь. Сиденье отчалило от остановки, резко взмыло вверх, миновало опору метрах в пятидесяти от Джорджа, и вдруг тело Джана дернулось вниз, остановилось, повисело немного, а потом соскользнуло и полетело на землю. А молодой человек, сидящий впереди, все читал, не подозревая о происшедшем у него за спиной.

Джордж соскочил с платформы и бросился вверх по крутому склону к зарослям сосен, куда упал Джан. После недолгих поисков Константайн нашел его, распростертого ничком у дальнего края зарослей неподалеку от тропинки.

Джордж склонился над трупом, перевернул его. Смуглое от загара лицо обратилось к солнцу, потом голова медленно свесилась набок. Джордж заметил еще одну дырку — под левым ухом. Чистую, без крови. Джорджу не надо было объяснять, из какого оружия застрелили Джана. Не раз доводилось ему охотиться с винтовкой двадцать второго калибра, и он прекрасно знал: чтобы попасть из нее в человека, едущего по канатной дороге, мало быть просто хорошим стрелком — тут нужен снайпер мирового класса.

Очевидно, два резких, решительных выстрела раздались, когда Джан поднимался вдоль склона. Так он заплатил за слишком явное и неуклюжее стремление к счастью.

Джордж выпрямился и отступил за сосны. Машинально скрылся в них. Столкнувшись с опасностью, он действовал так всегда. Вот и теперь Джордж чувствовал себя беззащитным и даже оскорбленным. Меж лопаток от сознания собственной беспомощности и уязвимости поползли мурашки, а череп показался хрупким, как яичная скорлупа. «Для Джана уже ничего не сделаешь, — лихорадочно думал Джордж. — Надо позаботиться о себе. Ведь кто-то знал, что Джан поедет сюда. А значит, знал о его встрече со мной. Тогда почему его убили, а мне дали доехать до остановки? Впрочем, догадаться нетрудно. Если бы убили меня, то кто-нибудь из пассажиров или дежурный в Найдергорне, — куда мой труп, вполне возможно, доехал бы раньше, чем Джан сел на канатку в Битенберге, — обнаружил меня и остановил движение. И Джан, вероятно, почуял бы неладное. Нет, мне дали подняться сюда, а потом без труда «сняли» Джана. Остановка дороги их теперь не волнует. Ведь они загнали меня сюда, на высоту две тысячи метров и спуститься в Битенберг можно лишь по тропинке — если, конечно, не рискнуть снова воспользоваться канатной дорогой. Нет, только не это… особенно, если учесть, что за любым деревом может скрываться человек, стреляющий лучше самого Робина Гуда». Джордж прошел налево через сосны, на опушке он остановился. Впереди лежал неровный, каменистый склон. По правую руку возвышалась почти отвесная скала. Слева внизу виднелась поросшая травой и кустарником долина, а за ней — снова верхушки сосен. Между Джорджем и дальним краем долины, где можно было спрятаться от снайпера за соснами, было метров сто открытого пространства. Укрытием здесь могли послужить только редкие валуны. А вот если добраться до дальних сосен, потом можно будет, забирая вправо, спуститься к Юститалю и Тунскому озеру. Джордж вынул из кармана пистолет. Теперь надеяться нужно было только на себя.

Выбрав нагромождение валунов метрах в тридцати от себя, Джордж пригнулся и бросился к ним со всех ног. Когда до укрытия оставалось метров пять, худшие опасения Константайна подтвердились. Где-то слева раздался резкий щелчок, и пуля пробила развевавшуюся полу пиджака.

В два прыжка Джордж добрался до валунов, притаился за ними перевести дух. Вновь раздался выстрел, пуля отколола краешек валуна, так что Джорджу на спину посыпалась каменная крошка.

Теперь Константайн точно знал, откуда в него стреляют. Снайпер притаился у дальнего края долины, между ним и соснами. Джордж сел и осмотрел местность впереди. Узкая вытоптанная коровами тропа вилась от валунов вдоль неглубокого оврага, метров через пятнадцать превращавшегося в полосу дерна длиной метров пятьдесят, на которой снайпер пристрелит Джорджа до того, как он успеет укрыться за следующими валунами. Джордж пополз по тропинке, стараясь оставаться незамеченным. Пистолет пригодился бы, если Джорджу удалось подобраться к снайперу совсем близко, но ни один стрелок с винтовкой двадцать второго калибра не подпустил бы Джорджа ближе, чем на сто метров, а на таком расстоянии лучше уж пользоваться бумерангом. Тогда Константайн стал вспоминать все о винтовке двадцать второго калибра, с которой в последний раз охотился. Она была самозарядная, в магазине умещалось двадцать пять коротких или двадцать длинных патронов. Искушать судьбу не стоило, Джордж решил «дать» снайперу двадцать пять патронов. Два тот уже израсходовал на Джана и еще два — на самого Константайна. Значит, остался еще двадцать один патрон. Джордж выплюнул набившуюся в рот пыль. По лбу у него струился пот. Он добрался до того места, где тропинка становилась вровень с долиной, и замер, осматривая путь.

Подождал, когда дыхание успокоится. Оглянулся. Над ближними соснами виднелась канатная дорога, черные силуэты редких пассажиров. Люди, конечно, могли бы помочь. Они могут услышать выстрелы; стоит им нагнуть головы, и заметят распростертого внизу Джана или самого Джорджа, и тогда обязательно задумаются, зачем ему, словно гусенице, ползти по тропинке… Но никто ничего не замечал. По-видимому, никого не занимали даже выстрелы.

Джордж встал на колени, а потом рванулся по дерну к другой группе валунов. Едва он поднялся, как снайпер выстрелил снова. К шее Джорджа словно раскаленная кочерга прикоснулась, от неожиданности он оступился, тяжело завалился набок и покатился, понимая: стоит замереть хотя бы на пару секунд, и окажешься идеальной мишенью. Вновь прогремел выстрел, пуля взрыхлила дерн перед самым носом у Константайна. Он вскочил и побежал, петляя и молясь о спасении, склонив голову, прикрыв пистолетом висок и щеку. Новая пуля просвистела над ним, когда он уже прыгнул за валуны.

Там он залег, пытаясь отдышаться, а в мыслях билось только одно: «Еще три выстрела. Осталось восемнадцать патронов». Впрочем, Джордж не обольщался. Ведь снайпер готов был стрелять, едва Джордж показался из-за укрытия. Иначе до первого выстрела Константайн успел бы пробежать не два шага, а половину пути до валунов.

Потом он сел, вжался спиной в углубление на одном из валунов и оглядел равнину. Не было никого, если не считать старушки в черном платке и белом кружевном чепце, мирно вязавшей вдали, да нескольких коров, пощипывающих траву. Джордж в сердцах обругал старушку. Она была или глупа, или явно злоупотребляла нейтралитетом Швейцарии.

Из укрытия у Джорджа было два пути. К скалам вдали шла круто вверх лощина. Она обезопасила бы Константайну дорогу туда. Но идти вверх он не хотел. Он стремился к подножию. А туда можно было добраться только по крутому, заросшему дерном склону, в котором коровы промяли тропу. Она вела наискось к основанию хребта Найдергорн, выходящему к Юститалю. Беда была в том, что склон кончался метрах в пятидесяти от Джорджа, а до ухабистого, усеянного валунами участка, где можно было спрятаться, оставалось еще метров сто открытого пространства. Джордж поразмыслил. Идти вверх было безопасно, но бессмысленно. Путь вниз означал стометровую перебежку на виду у снайпера, но если она удастся, Константайн сумеет выбраться к Юститалю. Выглянув еще раз, он заметил кого-то на самой верхушке хребта. Поначалу застилавший глаза пот и заходящее солнце помешали ему разобрать, кто это. Потом фигурка сдвинулась, и Джордж тут же ее узнал. Это была девушка в черных очках и с тяжелым рюкзаком за спиной. Константайн видел, как она поднесла руки к лицу, как блеснуло солнце на металле фотоаппарата. «О, Господи, — подумал он, — она сидит там, на вершине, и спокойно делает снимки для своего альбома, а меня тем временем травят здесь как зверя». И Джордж обругал девушку громче и сильнее, чем недавно старуху.

На душе у него от этого стало легче. Он вынул платок и коснулся им шеи. Рана еще кровоточила, однако участь истечь кровью через несколько часов Джорджу не угрожала.

Константайн оставил нерукотворную насыпь и пополз по коровьей тропе. Высоко в небе пел жаворонок. Вдали звенели колокольчиками коровы. Над озером лениво кружил ястреб. Кругом воцарялось вечернее умиротворение, и Джордж проклинал себя за проявленную к Джану снисходительность. Надо было не покупать у него сведения, а запереть на вилле в Аннеси и выпытать все необходимое.

Добравшись до края укрытия, Джордж притулился, осмотрел голую равнину впереди. Она была очень красива — поросла тимьяном, полнилась деловитым жужжанием пчел. Но он ненавидел каждую ее пядь, хотя знал, что их придется преодолеть — все до единой. Джордж взглянул назад и вверх. Девушка с рюкзаком передвинулась к ведшему к Найдергорну склону. Она стояла широко расставив ноги и снова снимала. Потом опустила фотоаппарат. Джордж заметил, как блеснуло солнце на чем-то, торчавшем у нее за спиной, у правого плеча. И тут Константайна словно меж глаз ударили. Так вот в чем дело! Господи, как дешево он купился! Не узнал за темными очками лицо, а под широким свитером и мешковатой юбкой — фигуру, продемонстрированную ему в Париже. На скале, видя Джорджа как на ладони, стояла Доротея Гюнтэм, и в руках у нее был не фотоаппарат, а микрофон портативной рации; приемопередатчик лежал в рюкзаке, а за спиной блестела антенна. Значит, о каждом шаге Джорджа немедленно становилось известно снайперу. Стоило Константайну показаться из-за укрытия, как Доротея скомандовала бы в микрофон: «Внимание!»

Он глубоко задумался, заставил себя мысленно вернуться к детским годам, попробовал вспомнить, как склон Найдергорна переходит в долину Юститаля. Когда-то они с профессором Дином переправились через тот хребет, на котором стояла теперь Доротея. В памяти всплыла картина крутого утеса, переходящего в пологие, изборожденные ледником склоны. Картина небезнадежная. Безнадежно продолжать идти прежней дорогой, когда о каждом его шаге Доротея сообщает снайперу.

Джордж повернул назад и по тропе добрался до лощины, шедшей вверх, к хребту. Лощина скрывала его с головой, потому он быстро побежал к Доротее. Она заметила это и начала отходить к склону Найдергорна. Оказавшись метрах в трехстах от края долины, Джордж взобрался по стенке лощины и, укрывшись за ближайшим валуном, посмотрел назад.

Он был уверен: на таком расстоянии ему никакой снайпер не страшен.

Джордж не удивился, увидев шедшего через долину человека в куртке и берете, с рюкзаком за плечами, с винтовкой наперевес. Это был Барди, экипированный не только оружием, но и рацией.

Константайн сунул пистолет в карман, скользнул вниз и что было сил побежал дальше. Доротея все отступала. Джордж почти добрался до утеса, как вдруг сзади раздался выстрел. Бросившись наземь, Константайн огляделся. Увидел за спиной в двухстах метрах у подножья хребта еще одного снайпера и тоже узнал его. Это был Лодель — он скрывался где-то позади Джорджа с самого начала, готовый вступить в игру, если тот решит повернуть назад, к канатной дороге. «А Доротея работает на славу, — с досадой подумал Константайн. — У обоих, и у Барди, и у Лоделя, на спинах рюкзаки, видно даже, как на антенне у Лоделя сверкает солнце».

И вдруг Джордж осознал: сейчас, когда Лодель наступает сзади, а Барди внизу быстро настигает его, ему остается только один путь. Доротея, передававшая Лоделю и Барди сведения о каждом шаге Константайна, сделала игру в кошки-мышки бессмысленной. У Джорджа не было ни малейшей надежды скрыться в горах или добраться до верхушки хребта, где характер местности менялся и преследователей можно было обойти. Выход оставался один: вдоль подножья хребта как можно скорее добраться до склона Найдергорна, сохраняя расстояние между собой и преследователями возможно большим.

Джордж вскочил и бросился вперед, на ходу додумывая план действий. Пробегая первые сто метров, он услышал два выстрела, но пули прошли далеко в стороне. А потом все стихло. Один раз Джордж оглянулся, увидел внизу Барди — тот бежал через долину, не давая Константайну свернуть налево, а Лодель пробирался по камням меж валунов у подножья хребта.

Джордж прибавил ходу, но двигался с опаской, глядя под ноги, зная, что каждый его теперешний шаг зачтется ему позже. Добравшись до хребта, Джорджу некогда будет выбирать дорогу, придется спускаться очертя голову и уповать на то, что удастся где-нибудь укрыться раньше, чем преследователи доберутся до него.

В пяти метрах от края склона Джордж опять оглянулся. Он немного оторвался от своих преследователей. Но в семидесяти метрах у него над головой у самой кромки хребта стояла Доротея и видела каждый его шаг.

Константайн добежал до склона, перед глазами мелькнула расстилавшаяся внизу огромная долина, которая по мере приближения к озеру расширялась. Тут он перемахнул за край, понесся вниз по крутому склону к ближайшим валунам, вонзая ноги глубоко в дерн, чтобы хотя бы немного притормозить. Добежал до кромки небольшого обрыва, остановился секунды на четыре, окинул взглядом склон, выбирая путь, прыгнул и, размахивая руками, чтобы не упасть, помчался вниз да так быстро, что дух захватило.

До подножия оставалось метра четыре, когда над головой у Константайна раздался выстрел. Джордж взглянул вверх: Лодель и Барди стояли на самом краю склона.

Мгновенно Джордж понял, что одна-единственная тактика может спасти его сейчас. Ведь мужчины уже подняли винтовки и наверняка поймали его в перекрестье прицелов. Он решил притвориться, будто они и в самом деле подстрелили его.

Подножье все было усыпано камнями и булыжниками до очередного обрыва. Джордж продолжал спускаться, мысленно готовясь к падению и ожидая новых выстрелов. И они раздались — сразу два. Одна пуля чиркнула о пиджак, другая попала в рукав и пронзила мякоть предплечья. Константайн полетел вниз, позволил себе упасть, расслабил все мышцы. Пролетел метра три, приземлился на камни и покатился. Покатился беспрепятственно, его тело билось о булыжники и подскакивало, словно труп, взметая пыль, гравий и камешки. Наконец показалась кромка нового обрыва, обрамленная крупными валунами, съехавшими когда-то по склону. Лишь тогда Джордж вновь стал действовать руками и ногами, но так, чтобы сверху это было незаметно. Дабы не сорваться с обрыва на полной скорости, Джорджу надо было налететь на один из валунов и таким образом затормозить, а потом скользнуть боком вдоль него — медленно, как труп, — завалиться за кромку обрыва и уповать на то, что преследователи не полезут проверять, жив Константайн или мертв.

Джордж боком ударился о валун и без особых усилий скользнул вдоль него, и вдруг ощутил, как ноги зависли в пустоте. Он покрепче вцепился руками в землю, тормозя и изо всех сил стараясь за что-нибудь зацепиться. На миг ему даже показалось, что его маневр не удастся. Он уже начал падать, когда его левая рука ухватилась за торчавший из стенки обрыва булыжник. Джорджа развернуло, грудь его полностью отошла от скалы, так что весом собственного тела ему чуть не сломало руку. Но Константайн удержался, раскачался, зацепился ногами за стенку склона и повис. Сколько он висел так — неизвестно, однако мало-помалу пришел в себя. В глазах прояснилось, и Джордж заметил, что распластался в полуметре от верхней кромки обрыва: до земли было так далеко, что ноги не доставали даже верхушек сосен, которые росли у подножья. На него посыпались камни, а потом всего в нескольких дюймах пролетел валун, о который недавно затормозил Джордж. Константайн прильнул к скале, спасаясь от комьев земли и камней… Страшный грохот донесся снизу — это валун упал меж сосен. Джордж представил себя на его месте и зажмурился, прижимаясь плотнее к скале. И в этот момент как будто гнев овладел им: спина похолодела, разум наполнила раскаленная добела, жгучая, богопротивная ярость, которая вытеснила все другие чувства.

Дальнейшие события напоминали кадры какой-то безумной киноленты, склеенной как попало. Время от времени эта лента рвалась, и мир наполняли тьма, сквозь которую полз Джордж, и безмолвие, прерываемое лишь его собственным хриплым дыханием. Константайн казался себе муравьем на гладкой бетонной стене. Он делал по очереди все — то взбирался, то просто шел, то зарывался в землю словно крот, то скользил на пятой точке, пытаясь попасть куда-то, сам. не зная куда, и в конце концов отчаялся… или это ему лишь показалось, ведь безумный фильм все не кончался. Наконец Джордж устал от бессмыслицы, закрыл глаза и отказался его смотреть.

Когда он вновь разомкнул веки, над верхушками сосен за холмом уже висел узкий серп луны, где-то журчала вода. В небе сияли редкие звезды. Голова у Джорджа была ясная, однако тело переполняла боль — о себе спешили напомнить десятки синяков и ссадин.

Чья-то рука, тепло которой ощущалось сквозь рубашку, обнимала его за плечи. Пиджак с него сняли, полрукава рубашки оторвали, все правое плечо было мокрым от воды. Джордж скосил глаза и увидел у себя на боку темное пятно — явно запекшуюся кровь. Чужая рука сдвинулась, обняла Джорджа крепче, заставила сесть.

— Пейте, — произнес женский голос.

Губ Джорджа коснулось что-то металлическое, он послушно сделал глоток и почувствовал, как горло обжег коньяк. Константайн закашлялся, подался вперед, но коньяк уже проник внутрь — теплый, живой, словно зверек.

Джордж сел прямо, повернулся и вдруг разглядел на фоне скалы, сосен и звезд лицо Доротеи Гюнтэм.

— Что вы тут делаете? — с трудом выдавил он. Вместо ответа Доротея Гюнтэм подала ему фляжку с коньяком. На сей раз он сам поднес ее к губам и сделал несколько больших глотков, не спуская глаз с Доротеи. На ней было надето все то, в чем она ходила в горы, — толстая юбка, берет, из-под ворота свитера выглядывал воротник белой блузки. Звездный свет блеснул на стеклах ее очков.

— Я вернулась, — бесстрастно ответила она, — потому что остальные решили, будто вы мертвы, но я поняла — они ошибаются. Я знала — наступит день и придет человек, который положит нашим делам конец. И часто размышляла, как поступлю тогда. Теперь этот день настал, и этот человек — вы. — Она говорила вымученно, глуховатым, напряженным голосом.

Джордж поставил фляжку на траву.

— Кто-нибудь где-нибудь всегда ошибается, — произнес он. — Так о чем же вы, черт возьми, толкуете?

Доротея вынула портсигар и зажигалку, раскурила сигарету и подала Джорджу. Он послушно взял ее.

— Вы поправитесь, — сказала Доротея. — Руку я вам перевязала. Пуля не задела кости. По всем здравым расчетам, вы — труп. Но дело зашло за границы здравого смысла — так однажды и должно было случиться с одним-единственным человеком на свете.

— И этот человек — я? — спросил Джордж, подыгрывая Доротее.

— Да. Такое ощущение появилось у меня еще в то субботнее утро, когда вы пришли ко мне домой. Теперь я в нем уверена. А с той минуты что-то во мне начало меняться… Мне бы ненавидеть вас — ведь я любила его. Но все перевернулось…

Джордж чувствовал, тревогу Доротеи снять не удастся. У него создалось впечатление, что к нему она совершенно равнодушна, настроена не дружелюбно, но и не враждебно, что она лишь стремится довести до конца некое неприятное дело и освободиться от каких-то пут.

— Так кого же вы любите? — мягко спросил он. — Барди?

Она кивнула.

— Да, его. А он пользуется людьми. И они это любят. Мне это нравилось тоже. Да, да, поначалу очень нравилось. Там, в Германии, где он жил еще с женой. Я была ему нужна. Он пользовался мной, и это меня словно околдовало. — Доротея говорила медленно, на правильном, но не совсем чистом английском, тревога не покидала ее.

— А теперь вам хочется стать свободной? — спросил Джордж.

— Да. Потому что день настал, человек пришел. Барди утратил неуязвимость. Ведь никто не остается безнаказанным вечно, а Барди удавалось избежать расплаты много лет. — Она усмехнулась. Голос ее эхом отдавался в кронах густых сосен. — Счастья, счастья себе искал он, отнимая его у других, потому что сам создать его был неспособен. Его даже вы осчастливили. Сначала он спланировал охоту на вас. Заставил Джана попасться на удочку. Загнал вас в горы. А когда выстрелил и вы упали, от счастья был на седьмом небе.

— Значит, теперь вы его ненавидите? — спросил Джордж.

— Я не знаю! Не знаю! — Отчаяние Доротеи вырвалось наружу, голос сорвался. — Он отослал Лоделя назад, на виллу, мы на горе остались одни. Он был словно опьяненный от счастья. Не успел Лодель скрыться из виду, как Барди овладел мною. И я позволила ему это. Да, Господи, позволила. Но в последний раз: я вдруг поняла, что и раньше он брал меня не из благодарности, не из любви, не из желания доставить радость, а чтобы продлить удовольствие себе, себе, для себя…

Она смолкла, сняла очки, вытерла глаза мятым носовым платком, который неуклюже достала из кармана юбки. Она казалась жалкой как побитая собачонка, выглядела нелепо, и в Джордже опять проснулась ненависть, проснулась и окрепла, стала жесткой и властной.

Он с трудом поднялся, взглянул на Доротею сверху вниз и хладнокровно спросил:

— Где его найти?

Она посмотрела, смешно мигая, на Джорджа. Потом медленно надела очки и вдруг с улыбкой, твердо произнесла:

— Я в вас не ошиблась. Я поняла, что вы победите Барди, еще тогда, когда вы пришли ко мне. Я убедилась в этом, когда вас спаивали в подвале кафе «Цезарь»… В тот день, — она крепко прижала руки к груди, — у меня засел здесь какой-то ком, и он становился все больше и больше.

— Где найти Барди? — повторил Джордж.

Тогда она встала и подала Константайну его пиджак, поднятый с земли. Было прохладно. Хрипло вскрикнул козодой, гудок шедшего вдали поезда прорезал тишину ночи монотонным протяжным звуком.

— Идите через долину к Мерингену. Там стоит вилла Маргритли. Это первый дом на берегу озера, если смотреть от Интерлакена. Там прячут и вашу подругу. Ее взяли в машине еще до того, как приехал Джан.

— Сколько людей на вилле?

Доротея шагнула прочь от Джорджа, вверх к соснам.

— Четверо, — ответила она. — Лодель, Мария, Барди и его жена. Лаборд вернулся в Париж. Отсылали и меня, а я вот пришла сюда. Но почему я все это вам рассказываю?.. Почему?..

Она уже отошла от него по тропинке вдоль ручья, удаляясь и от Джорджа, и от озера.

Он не остановил ее. Ведь он уже ничего не мог для нее сделать. Слишком давно начала она разрушать свою душу, с той минуты, когда повстречала Барди… Джордж мысленно вновь увидел ее, полуобнаженную, мертвого Эрнста, обмякшего в кресле, Лаборда с бутылкой «Реми Мартен» в руках, Джана со свесившейся набок головой и запекшейся над ухом кровью… Потом он повернулся и пошел через долину к Мерингену, к вилле Маргритли… к Скорпиону…

Глава 13

Он шел не меньше часа по ухабистой тропе мимо Юститаля в Меринген, к широкому, посеребренному лунным светом озеру и к серым колоннам парадного входа виллы. Ее название — «Вилла Маргритли» золотыми буквами было выбито на каменной глыбе. Дорожку к дому окаймляли кусты, за ними разместился целый лабиринт цветочных клумб, сделанных в форме звезд и полумесяцев; пушницы, герань и лобелии в сумерках казались бесцветными. Подходя к дому, Джордж ощутил, как оживает его тело, расслабляются затекшие мышцы, как согревает и питает их гнев и желание добраться до Барди. К тому же Джордж сознавал — теперь ничто и никто его не остановит: всякого, кто станет у него на пути, он безжалостно уберет. Видимо, фатализм Доротеи Гюнтэм отчасти передался и ему.

Свет струился из одного окна — высокого, и другого — поменьше, слева, на первом этаже. Джордж пошел налево, миновал прямоугольник света. Там, где дорожка поворачивала к гаражам, заметил дверь черного хода. Около нее Джордж остановился, рассмотрел в лунном свете стоявший на сером бетоне «Мерседес», а за ним — приземистую «Лянчу».

Вынув «вальтер», Джордж распахнул дверь и вошел в дом. Он оказался рядом с холодильником в коридоре с бежевыми стенами. Из-за приоткрытой двери впереди доносились голоса.

Джордж распахнул и эту дверь. Это была кухня — ухоженная, сверкающая чистотой: медные кастрюли на стенах, белоснежная газовая плита, длинный стол с красным пластиковым верхом, стулья со стальными ножками, запах кофе.

За столом, подперев голову руками, сидела Мария. На лице ее застыли отчаяние и боль. Лодель в белом пиджаке и черных брюках стоял к Джорджу спиной, с чашкой кофе в руке.

Константайн шагнул вперед. Лодель резко обернулся. Джордж даже заметил, как он дернул рукой с чашкой, бессознательно стремясь защитить себя, но его опередил Константайн. Он ударил Лоделя рукоятью пистолета в лоб, и тот рухнул на пол, затылком проехав по стенке газовой плиты. Кофе из его чашки выплеснулся на пол, залил блестящую черно-белую плитку.

Мария при этом даже не шевельнулась, лишь медленно подняла взгляд на Джорджа. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, прежде чем Джордж понял: Марией владеет то же, что засело и в нем самом — безумное ощущение того, что сегодня возможно все, ведь в часы, которые ему, Марии и всем другим предстояло пережить до утра, сошлись воедино мрачный вымысел, зло, смерть.

Так и не заговорив с ней, Джордж выдернул из патентованного контейнера бельевой шнур, связал Лоделю руки за спиной. Тот тяжело дышал, из ссадины на его лбу выступили капельки крови.

— Это вы были там, в горах? — спросила Мария.

— Да, — ответил Джордж.

— А они говорили, что вы погибли. — Мария устало поднялась. — Скажите, Джана действительно убили?

— Да. Я видел его труп.

— Я знала, что Джана нет в живых, но хотела услышать об этом от того, кто видел это. О его гибели меня только что известил Лодель, спокойно попивая кофе. — На миг ее усталое лицо исказила горькая усмешка. — Я предвидела такой исход. Даже пыталась переубедить мальчика, но он был так в себе уверен…

— Где мисс Марден? — холодно спросил Джордж, направляя на Марию пистолет. Она покачала головой, сказала:

— Это лишнее. Оставайтесь здесь, я приведу ее к вам. — И вышла через дверь в конце кухни. Когда Джордж последовал за ней, она даже не оглянулась. Он остановился на пороге, взглянул, как она прошла по коридору для слуг к двери возле узкой лестницы. Вынула ключ, открыла дверь и, не входя в комнату, поманила кого-то рукой.

В коридор с опаской вышла озадаченная Николя и вдруг заметила Константайна. Подбежала к нему, бросилась в объятия. Он одной рукой обнимал ее, а другой по-прежнему сжимал пистолет.

— Где он? — Джорджу не терпелось увидеть Скорпиона.

— Поднимитесь по этой лестнице и попадете в главный коридор, — устало сказала Мария. — Увидите обитую красной кожей дверь с золочеными гвоздиками. Он там, за ней. — Мария смолкла, напряженно всматриваясь в лицо Джорджа. Скорбь обезобразила ее лицо, искривила широкие лишенные помады губы, отчаяние затуманило глаза.

— Мне остаться? — спросила она. Джордж покачал головой.

— Мне нужен только он.

Мария молча прошла мимо них в кухню и закрыла за собой дверь.

Держа Николя за руку, Константайн двинулся к узкой лестнице. Девушка заговорила было, но он предупреждающе покачал головой, и эта суровость его поведения заставила ее замолчать, сделала покорной, безоговорочно повинующейся каждому его движению.

Они вместе вошли в широкий коридор.

Окно, выходящее на озеро, было занавешено тяжелыми шторами, коридор освещали две люстры. Джордж и Николя сразу же заметили обитую красной кожей дверь, справа от которой вверх уходила широкая парадная лестница. Они постояли, осматриваясь, готовые двинуться вперед, когда вдруг услышали, как по лестнице кто-то спускается — тихие, словно шепот, шаги. А потом различили новый звук — сухой шорох шелкового платья, соприкасающегося с лакированными деревянными ступенями.

Джордж и Николя взглянули вверх, и желание идти дальше пропало у них — на последнем повороте лестницы показалась женщина. Это была Элзи, но совсем не та, которая приходила к Николя. Теперь она будто проснулась, долгий сон освободил ее от наркотического дурмана, и она перенеслась в мир воспоминаний, которые больше не пугали ее. Светлые волосы Элзи были свободно зачесаны наверх; из-под ворота тяжелого алого халата белой пеной выбивались кружева ночной сорочки; на ногах сверкали серебристые шлепанцы. Элзи спускалась по лестнице удивительной царственной походкой — и в ней теперь без труда узнавалась та высокая, полногрудая, исполненная жизни великолепная женщина, какой она была прежде. Но когда Элзи оказалась рядом, в коридоре, Джордж заметил, что лицо у нее холодное, бесстрастное, почти неподвижное; живыми казались только глаза, они время от времени вспыхивали, словно Элзи мучила какая-то боль.

Она прошла мимо непрошеных гостей, не обратив на них внимания, прямо к красной кожаной двери. Открыв ее, шагнула за порог, и створка захлопнулась со звуком, похожим на тяжкий вздох.

Джордж скользнул по коридору, подождал несколько секунд, потихоньку приоткрыл дверь и вошел внутрь. Николя, не отставая, следовала за ним.

Огромную комнату освещали только висевшие меж окон бра и свечи перед статуей Мадонны на небольшом балкончике в дальнем ее углу.

Джордж с Николя остановились в тени рыцарских доспехов, и колдовство ночи, царящее вокруг, захватило их.

У камина сидел Барди в вечернем костюме, с пачкой бумаг, которую он рассеянно пролистывал. Услышав, как открылась дверь, он обернулся, проследил, как Элзи подходит к нему. За ее спиной ему не было видно Джорджа и Николя.

Серебристые шлепанцы прошелестели по ковру. С роз цвета слоновой кости от движения воздуха на стол упало несколько лепестков, они хрупкими лодочками лежали на лакированном дереве. Гобелен на балконе теперь был поднят, так что открылся доступ к небольшому бункеру в стене. Его дверца была распахнута, и внутри горела лампа, освещавшая полки, заставленные жестяными коробками и стопками папок.

— Элзи, любовь моя, — произнес Барди, — тебе нельзя быть здесь.

Он бросил бумаги на кресло.

Элзи прошла мимо него к подножью лестницы на балкон, повернулась, осмотрела комнату, а потом взглянула на мужа.

— Зачем ты опять привез меня сюда? — спросила она надменно, укоризненно, но как-то механически отрешенно, словно пребывала в непреодолимом забытьи.

— Голубушка… — начал было Барди.

— Не называй меня так. — Она не повысила голос, он прозвучал бесстрастно, в нем чувствовался только холод, сковавший все ее существо.

Тогда Барди нахмурился и резко приказал:

— Хватит глупостей. Возвращайся к себе. — Он шагнул к Элзи, но она предостерегающе подняла руку, и просторный рукав халата, съехав, открыл руку до самого плеча. И эта обнаженная, вытянутая ладонью вперед рука остановила Скорпиона.

— Зачем ты вернул меня сюда? — вновь спросила Элзи. — Я думала, все это сон, наваждение. Увы, это явь, и ничего не изменилось. Ты вновь роешься в этих бумагах. В этой, — она указала на открытую дверь бункера, — мерзости и скверне. Да, здесь все по-прежнему. Я думала, мне это лишь приснилось, но здесь все по-старому, — ее голос сорвался, она всхлипнула без слез, а потом снова в упор посмотрела на мужа.

— Элзи, — сказал он, — ты нездорова. Сама не знаешь, что говоришь. Давай я отведу тебя в твою комнату.

Она решительно замотала головой.

— Ты всю жизнь прожил в грязи. И меня ею запятнал. Так разве можно забыть или простить это? А как смыть эту грязь? Есть лишь один способ.

— Голубушка, не надо больше! — с досадой воскликнул Барди. Он быстро пошел ей навстречу.

Но в этот момент из темноты выступил Джордж, держа Барди на прицеле, коротко приказал:

— Не подходить к ней!

Барди резко обернулся. От неожиданности у него даже отвисла челюсть. Потом — видимо, потому, что и он не мог не поддаться колдовству этой ночи (однако он еще пытался изо всех сил противиться ему, надеясь воспользоваться ее чарами для собственной выгоды, как всегда привык пользоваться людьми, вещами, событиями), — поднес руку ко лбу, его лицо внезапно исказила страсть, и он повернулся обратно к Элзи, не обращая больше внимания на Джорджа.

Константайн громко, повелительно крикнул:

— Еще шаг, и я выстрелю!

Барди замер. А Элзи, не обращая на происходящее никакого внимания, а возможно, и не замечая того, что, кроме мужа, в комнате есть еще кто-то, произнесла срывающимся от боли голосом:

— Эту грязь надо смыть… Да, Господи, смыть… С ней надо покончить.

Она поднялась на балкон. Казалось, не шла, а плыла — величественная, словно жрица у алтаря. Взяв одну из свечей, которые горели в нише перед статуей Мадонны, вошла в бункер, склонившись так, чтобы не задеть головой косяк. Поставила свечу на полку, подхватила охапку бумаг и бросила ее на пол. Они закружились словно птицы, выпущенные из клетки, а Элзи все сыпала и сыпала на пол бункера содержимое жестянок. Бумаги уже толстым слоем покрыли балкон, Элзи прошлась по ним, приподняв полы халата, словно боясь замарать его, нагнулась, взяла один из листков, поднесла его к свече, дождалась, когда он вспыхнет и пламя разгорится, а потом бросила на пол, на другие бумаги.

Стоявший позади Барди Джордж заметил, как у Скорпиона даже плечи зашевелились при этом.

— Сделай лишь шаг, Барди, один только шаг — и получишь пулю, — предупредил его на всякий случай Джордж.

И Скорпион не двинулся с места. Константайн с Николя, по-прежнему стоящей у него за спиной, вновь посмотрели на балкон и глубоко в душе признали, что этот час по праву принадлежал женщине, называемой когда-то Элзи Пиннок — прекрасной, недосягаемой, с золотыми, как у сказочной королевы, волосами, одержимой и все сжигающей на своем пути. Пройдясь по балкону, она поднесла свечу к занавесям, хладнокровно подождала, когда они тоже займутся и запылают. А позади нее, в бункере, свет становился все ярче, по комнате распространился шум пламени, стон, переходящий в алчный рев, и воздух наполнило теплое благоухание горящей сосны — это загорелись, потрескивая, панели у занавесей.

Сделав все, что она считала нужным, Элзи вернулась к нише, поставила свечу на место, поклонилась Мадонне и перекрестилась. Теперь она взглянула на Барди. Лицо ее уже не было отрешенным, Элзи едва заметно кивнула, словно только что выполнила обещание, которое давным-давно дала самой себе и о котором только на время забыла. Она стояла на верхней ступеньке, словно высокий алый столп на фоне метавшихся оранжевых языков пламени.

— Сволочь! — внезапно завопил Барди нечеловеческим голосом. Казалось, это кричала сама ночь. Барди плюнул в жену и кинулся к широкой двери, выходившей на озеро и в сад. Он выскочил наружу, разбив стекло.

Джордж бросился следом, предоставив Николя выводить Элзи из комнаты, обреченной на гибель, из дома, осужденного превратиться в черный пепел.

Константайн настиг Барди на автомобильной площадке сбоку от здания.

Белый «Мерседес» отъезжал, за рулем его сидела Мария. Увидев это, Барди закричал и побежал к машине, но Мария, не обращая на него внимания, нажала на газ, и ночь вдруг наполнилась мощным гулом, что вырвался из выхлопных труб, свет фар осветил сосны и путницы, отчего они будто бы сразу покрылись серебристым инеем.

Барди остановился, снова громко позвал Марию, а потом бросился к «Лянче». Он уже взялся за дверную ручку, когда Джордж настиг его, схватил за плечо и развернул лицом к себе. Барди отшатнулся от Константайна так резко, что едва устоял на ногах. Уперся спиной в стену гаража рядом с решеткой, по которой пышно вился дикий виноград. Несколько секунд Барди и Джордж молча глядели друг на друга, лицо вымогателя мутным пятном выделялось на фоне затененной стены. Потом где-то позади них пламя, бушевавшее на вилле, вырвалось в ночь, площадка превратилась в море золотистого переливающегося света.

Барди в остервенелой ярости бросился на Константайна. Джордж, чье хладнокровие уже переросло в жестокую беспощадность, остался на месте.

Барди рванулся вперед, выпростал руки, пытаясь схватить Константайна. Спокойно, словно на боксерском ринге, когда тактика продумана до мелочей, Джордж шагнул в сторону и ударил вымогателя снизу в челюсть.

Барди спиной грохнулся наземь, но тотчас начал подниматься. Джордж брезгливо смотрел на него, а внутренний голос требовал: «За профессора, за Надю Темпл…»

Барди снова кинулся на него, и теперь правый кулак Джорджа свалил его, а внутренний голос воскликнул: «За всех них… и за тех, кого я не знаю».

Снова и снова вставал Барди, снова и снова ударял его Джордж — как машина, ломающая огромный дом, разрушающая давно сгнившие перекрытия.

Наконец Скорпион не смог подняться с бетона. Он повернулся, поднял затуманенные, неподвижные глаза и окровавленными, запекшимися губами произнес слово, ставшее его собственной эпитафией.

— Сволочь! — прохрипел он.

Джордж постоял, пошатываясь и ощущая, как ноет его истерзанное тело, услышал, как горящий за спиной дом наполняет ночь тысячами безумных голосов, и почти бессознательно заметил, как рука Барди лезет в карман пиджака. Поверженный Скорпион сунул что-то в рот, вскинул голову, глотая это что-то, приподнятое на локте туловище его почти тотчас обмякло, по рукам и ногам пробежала судорога, голова упала на бетон, а широко раскрытые глаза, уже ничего не видящие, неподвижно уставились туда, где алели отблески пожара.

Джордж отвернулся от Скорпиона и пошел к парадному виллы. По ступеням спускались Элзи и обнимавшая ее за плечи Николя.

— Что с ним? — спросила Николя.

— Он мертв, — ответил Джордж. — Отравился. Он знал, что рано или поздно наступит ночь, подобная сегодняшней, и готовился к ней. Пойду за Лоделем…

И Джордж двинулся мимо женщин к черному ходу.

Эпилог

Сентябрь 1964 г.

Его разбудил дождь — надоедливый, нудный, осенний — и сильный порыв ветра с моря, сотрясавший оконные рамы. Он с трудом пробудился и еще в объятиях то ли грез, то ли воспоминаний смотрел, скосив глаза, на потоки воды, струившиеся по стеклам.

В такие минуты он помнил происшедшее наиболее ясно, оно возвращалось к нему в разрозненных, но ярких образах… Элзи, благополучно устроившаяся в Англии вместе с сыном, вдруг превращалась в высокую древнегреческую жрицу, выполнявшую давний обет… Распластавшийся на бетоне Скорпион, его лицо розовело в отблесках пожара… И яростный треск и гул пожиравшего виллу пламени.

Джордж выскользнул из постели, подошел к окну, оглядел море, что пенилось под ветром внизу у скал, пальмы, чьи похожие на корзины верхушки сильно раскачивались, длинные песчаные змейки, гонимые ветром по пляжу, трепещущие красно-желтые навесы, надутые, словно паруса. Огромный вал с ревом ударился о скалу, вздыбился вверх, поднял здоровенную шапку пены, закрывшую, казалось, весь мир.

Позади Джорджа раздался голос Николя:

— Что ты там делаешь?

— Гляжу на шторм. Если он вскоре не прекратится, нашему отелю придется стать на якоря.

— Который час? — Голос у нее был сонный.

— Пять утра.

— О, Боже…

Он, не поворачиваясь, улыбнулся. Услышал, как она заворочалась в постели. Потом спросила:

— Ты всегда встаешь в пять и начинаешь слоняться по комнате?

— Ты к этому быстро привыкнешь. Она сонно сказала:

— Ложись обратно. Да взгляни на свои плечи. Они сгорели ко всем чертям. Смажь их чем-нибудь.

— Я? Разве это не твое дело? Ты забываешь о своих обязанностях.

Николя улыбнулась ему и, выпростав из-под одеяла руку и плечо, маняще похлопала по смятой постели рядом с собой и спросила:

— Неужели?

Джордж лег рядом, прижал ее к себе, и под шум ветра за окном сказал, желая поддразнить ее:

— Самое время встать и прогуляться под дождем…

Она в отчаянии закатила глаза.

— Почему никто не предупредил меня…

Он прервал ее поцелуем.

Примечания

1

Элм-стрит (Elm Street) — улица Вязов.

2

Англ. tackle — термин американского футбола: игрок, останавливающий несущего мяч, защитник (прим. верстальщика).

3

Английское чудовище… мерзавца с улицы Поливо (франц.).

Content

Зарубежный криминальный роман
М. Спиллейн
В. Каннинг

Микки Спиллейн Долгое ожидание

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава б

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Виктор Каннинг Письма Скорпиона

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог

Примечания