Элизабет Хереш

АЛЕКСАНДРА

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Без Распутина нет Ленина». По этой формуле председатель Временного правительства 1917 г. Александр Керенский привел Россию и царскую династию к концу.

Неужели так просто? Это означало бы взвалить ответственность за свержение царского режима и развал России целиком на царицу, что противоречило бы объективности. Однако вклад царицы Александры в драматические события сегодня совершенно очевиден по историческим документам. И то обстоятельство, что ее поступками руководила не только железная воля, но и добросовестность и честность, лишь усугубляет трагизм развязки.

В Россию Александра впервые попала двенадцатилетней девочкой, а затем прелестной и юной семнадцатилетней принцессой Аликc Гессен-Дармштадтской. Хотя на любовь российского престолонаследника Николая — пусть и с некоторым промедлением — она ответила взаимностью, браку еще долго противилась: ведь будущей царице пришлось бы расстаться с протестантством. Но именно сильные религиозно-мистические наклонности определяли ее мировоззрение — и, должно быть, облегчили существование в ту пору, когда жизнь ее близилась к преждевременному концу.

«Ненавижу жирного царя», — говаривала Виктория о царе Александре III; благосклонностью энергичной королевы не пользовались не только этот политический антагонист Англии, но и Россия в целом с ее «перспективным обществом». К тому же, случилось худшее, что могло произойти: любимая внучка «Алики» едет именно в Россию — вместо того, чтобы стать королевой Англии, как намечалось. Могла ли прозорливая монархиня предвидеть, что «Алики» будет унесена роковым для судеб России вихрем? У Александры не было возможности подготовиться к роли царицы. Едва успела она обручиться с престолонаследником, как скончался царь Александр III, и Александра в возрасте двадцати двух лет попадает в положение супруги столь же неопытного юного царя.

Когда после четырех дочерей молодая царица, наконец, произвела на свет сына, оказалось, что ребенок болен гемофилией, передавшейся через нее престолонаследнику от бабушки Александры, английской королевы Виктории.

Для Александры было важно не только сохранить жизнь сыну и престолонаследнику. Весьма существенно было также передать ему корону России в форме неограниченного самодержавия.

В тексте конституции, вызвавшей в 1905 г. к жизни парламент, царь положил этому институту такие ограничения, которые лишали его полномочий, давно ставших самоочевидными в конституционных монархиях других стран. Желая удержать под контролем накопившиеся эмоции, Николай намеревался произвести поэтапный отказ от власти в пользу парламента путем последовательных уступок.

Но то, что для некоторых членов парламента и демократически настроенной общественности выглядело крохами, для Александры изначально означало колоссальное умаление власти. Представление о царской власти как самодержавной форме правления, при которой монархи ответственны исключительно перед Богом, — и уж ни в коем случае ни перед каким парламентом, — после впечатляющей церемонии коронации настолько прочно укоренилось в ее сознании, что она уже не в силах была от него избавиться. Более того, чем стремительнее естественный ход событий развивался в направлении, заставлявшем требовать и ожидать уступок, тем ожесточеннее сопротивлялась Александра царю, а в его отсутствие, министрам, пытавшимся повлиять на нее.

Первая мировая война застала Россию, выходившую в ряд самых преуспевающих великих держав, в коварнейший момент ее истории. Это событие, имевшее роковые последствия для внутреннего положения страны, необратимо запустило гибельный механизм. Царь, большую часть времени находившийся в Генеральном штабе или на одном из участков фронта, растянувшегося на несколько тысяч километров, крайне редко бывал в своей правительственной резиденции. Избитое клише о политической слабости Николая II весьма мало соответствует действительности, поскольку такая постановка вопроса неправомерна уже ввиду информационного вакуума, в который стал постепенно погружаться отсутствующий правитель, ограничив себя сведениями, поступавшими главным образом от царицы. И сколь бы невысокого мнения был Николай о святости Распутина, в которую беспрекословно верила Александра, от него все же ускользала перспектива и постепенно также власть во внутриполитической сфере, где изощренно манипулировал Распутин.

И если поначалу послания Александры с ходатайствами, напоминающими скорее ребусы, имеют почти необязательный характер, вскоре тон ее ежедневных писем приобретает просительные, а затем и открыто воинствующие оттенки. Так, если на первых порах это не более как поддержка некоторых мероприятий или рекомендация определенных министров, то вскоре она переходит к энергичному протежированию рекомендуемых ей (Распутиным) особ, обрушиваясь при этом на других, явно не пользовавшихся доверием «нашего друга» (то есть, стоявших у него на пути), пока царь не смещает неугодных.

Ведь, по большому счету, речь идет о сохранении самодержавия «…ради Бэби». А положение в дезорганизованной войной стране все ухудшается. Дестабилизация правительства, стычки между парламентом и царскими министрами постоянно будоражат общественное мнение. Население, вначале готовое к жертвам, и без того раздражено событиями при дворе и ролью Распутина. Заседание парламента в конце 1915 г. уже отбрасывает первые тени революции «снизу», которую поддержит население, — равно как и хорошо информированный германский генеральный штаб и министерство иностранных дел. Царица все чаще подвергается нападкам: ей приписывают главную ответственность за сложившееся экономическое и политическое положение. Во время ожесточенной войны с Германией остальное делает немецкое происхождение Александры: вскоре ее заклеймят немецкой «Марией Антуанеттой».

Упорно преследуя свою цель, Александра теряет связь с реальностью. Давно распрощавшись с Петербургом, — самой блестящей европейской столицей того времени, — она отмежевывается и от его обитателей, «высокомерной и злокозненной» аристократии. За царицей больше никто не стоит.

Железная воля и высокие моральные требования, предъявляемые и к принимаемым в ее кругу лицам, усилены иступленной верой в Бога — все это играет роковую роль в судьбе царицы: в 1916 г. история России, достигнув критического рубежа, уступает ей, Александре, влияние и власть, предоставляя последний шанс для исправления постепенно становившегося гибельным курса. Но царица, с присущей ей последовательностью, в решающее мгновение отказывается уступить требованиям. То, что Александру не отпугивает даже применение насилия для подавления, по ее мнению, «преступного бунта» — «ибо мы не созрели для конституционной монархии» — только ускоряет ход событий: Февральская революция 1917 г. была предрешена, ниспровержение могущественной державы в хаос и анархию предначертано. То, что революционеры (снабженные не только беспроигрышными антивоенными лозунгами, но также информацией и обильными денежными средствами из Берлина) не преминут воспользоваться столь благоприятной ситуацией для своего путча под руководством Ленина, становилось лишь вопросом времени, причем самого ближайшего.

Спокойно и гордо идет царица навстречу своему концу. «Страна больна только в одной части тела, и скоро выздоровеет», — уверенно смотрит она в будущее России. Как женщина Александра вполне состоялась: ее жизнь полна безграничной любви к мужу и детям, в первую очередь к сыну; она отдает ей энергию своей беспрестанной борьбы, — но то, за что она борется и в чем видит исполнение своей задачи как царицы, оказывается химерой. Ведь даже если всеми силами против законов реальности стремиться удержать давно изжитое, оно неизменно будет утеряно, и так Александра проиграла свою битву как царица: самодержавную власть, которую она хотела сохранить для своего сына, в конце концов, вырвали у нее силой.

Для убийства царской семьи комиссары привлекли иностранцев: предусмотрительные русские отказались стрелять в царицу и ее дочерей. Так что комиссары отправились в бригаду австро-венгерских военнопленных, дислоцированную под Екатеринбургом, и потребовали по шесть австрийских и венгерских добровольцев. Пока идет подготовка скрупулезно спланированного убийства, Советское правительство торгуется с Берлином за освобождение царицы-немки — причем переговоры продолжаются и после того, как вся семья расстреляна. Ленин желает получить максимальную цену за бывших правителей своей страны. Более подробную информацию по данному вопросу, а также историческую картину эпохи правления последнего русского царя, можно найти в биографии: «Николай II — трусость, ложь и предательство».

При написании же настоящей книги, где автор пытается осветить роль Александры в истории России, помимо писем и дневников царицы использованы ранее не публиковавшиеся протоколы заседаний парламента, а также допросов царских министров Временным правительством и воспоминания очевидцев, в том числе коменданта дворца, домашних учителей, живших с царской семьей, и отдельных министров; учтены также недавно обнаруженные записки Распутина (ложно именуемые «дневником») и написанный в форме протокола дневник одного из приставленных к нему полицейских сыщиков, материалы следователя Соколова и новейшие документы, свидетельства и данные. Впервые публикуются некоторые документы из королевского архива Виндзоров, такие как выписки из дневников и переписка королевы Виктории. Сюда относится также корреспонденция по сепаратным мирным переговорам, из-за которой Александру необоснованно обвиняли в шпионаже.

Александра чувствовала себя англичанкой, хотя родилась и выросла в Германии. Это самосознание она усиленно акцентировала, когда в военные годы многие русские уничижительно обзывали ее «немкой». И все же именно Англия отказала ей и ее супругу, — хотя Александра доводилась королю Георгу V двоюродной сестрой, а Николай двоюродным братом, — после отречения и ареста в политическом убежище, когда такая возможность еще не исключалась Временным правительством. В конце августа 1918 г., более чем через месяц после убийства царской семьи, когда за границу просочились слухи о том, что смерть постигла не только царя, король Георг запишет в дневнике, вынося задним числом свой приговор Александре:

«Из России сообщают, что одновременно с Ники, по всей вероятности, убиты Алики, четыре ее дочери и малолетний сын. Какой ужас, и это демонстрирует, что за дьяволы эти большевики. Для бедняжки Алики, возможно, так было лучше, но бедные невинные дети…»

В современном русском сознании образ последней царицы не запятнан виной. Жертва жестокого убийства, она почитается мученицей, такое же отношение православной церкви и к другим членам царской семьи.

Для русских, после провала своего эксперимента чувствующих себя обманутыми в отношении истории страны, изучение досоветского прошлого — путь поиска своего «Я». Для всех прочих знание русского мира и цивилизации, у руин которой мы ныне стоим, и прежде всего механизма ее краха, — предпосылка верной оценки потенциала России в будущем.

Вена, июль 1993 г.

Элизабет Гереш

Часть I

ПРИНЦЕССА АЛИКС

Детство в Дармштадте

14 декабря 1878 г. шестилетняя Аликc уединяется в своей комнате. Входящих встречает в в серьезный, замкнутый взгляд. Ни следа былой веселости, снискавшей ей в кругу домашних прозвище «Sunny»[1]: в этот день умерла ее мать Алиса.

Оцепенение и траур царят не только в семье: смерть еще молодой великой герцогини оплакивают в Дармштадте и по всему Гессену. Урожденная принцесса Англии и Ирландии, одна из девяти детей английской королевы Виктории и принца Альберта Саксен-Кобург-Готского, попала в Дармштадт в результате брака с будущим великим герцогом Людвигом IV Гессенским и Прирейнским. Здесь в скором времени она завоевала себе прочное положение и уважение. Ведь помимо официальных обязанностей супруги герцога Алиса постоянно хлопотала об усовершенствованиях в социальной сфере, вводя многочисленные новшества на английский манер, как, например, уход за больными светскими сестрами милосердия — прежде этим занимались исключительно монахини. Великая герцогиня заботилась и о призрении детей-сирот и нуждающихся; и не только через созданные для этих целей учреждения, но и как частное лицо, помогая в меру своих возможностей. Во время обеих войн (1866 и 1870/71 гг.), выпавших на долю великой герцогини, она организовывала по примеру Флоренс Найтингейл лазареты и сама ухаживала за ранеными. Жизненным кредо эта хрупкая женщина сделала принцип: «Life is meant for work, not for pleasure» (Жизнь предназначена для трудов, а не для утех), старалась привить чувство долга и своим детям.

Глава семьи, великий герцог Людвиг IV, был мужчиной импозантной внешности с роскошной бородой, еще более подчеркивавшей его патриархальную привлекательность. Просто и непритязательно воспитанный, он был дисциплинированным и увлеченным солдатом. Его личным пристрастием была охота. При всей склонности к муштре и дисциплине отец Аликc все же предстает обаятельным человеком. Свое потомство он любил больше всего на свете, был щедр и снисходителен, всегда стараясь доставить им простые радости. Детям дозволялось играть в его рабочем кабинете; когда же куда-либо выезжал с ними, их радость не знала границ. Весной семья переезжала в Кранихштейн или Зеехейм, летом в замок Вольфсгартен — любимое место детей — и осенью в Фридберг.

Родители Аликc отличались религиозностью. Ее брат, Эрнст Людвиг, сообщает по этому поводу:

«Мои родители были глубоко религиозными людьми, хотя и не фанатиками. Начиная от Филиппа Великодушного наша линия Гессенского дома становилась все более лютеранской, что очень облегчало понимание англиканской и православной религии. Все мы ходили в церковь приблизительно раз в две недели, мои бабушка и дедушка бывали там каждое воскресенье».

Первые прописи маленькой Aликс

Раннее приобщение к религии произвело глубокое впечатление на Аликc. Уже в первых своих записных книжках она царапала каракулями молитвы.

Дети воспитывались по-спартански на английский манер. Скрупулезно распланированный распорядок дня строго соблюдался. Перенесенные на немецкую почву викторианские добродетели и простота стали правилом жизни в Новом дворце в Дармштадте, будто это был Виндзор середины XIX века. Подъем в шесть часов утра, даже зимой, занятия в семь, завтрак в девять, затем моцион на свежем воздухе — пешие прогулки, верховая езда и поездки в коляске. Подкреплялись дети легкой закуской из кексов, молока и фруктов, так как обед накрывали только в два. В пять — непременно чай. Лакомства считались предосудительными, шоколад только после причастия в страстную пятницу.

Оба родителя любили музыку и посещали, — как только дети достаточно подросли, вместе с ними — концерты и оперу. «Фиделио» была любимой оперой великого герцога, однако в музыкальном мире того времени доминировал Рихард Вагнер. Вместе с тем популярностью пользовались оперетты, с триумфом завоевавшие сцену дармштадтского придворного театра. И прежде всего «Веселая вдова» Легара. На одной из постановок судьба свела кайзера Вильгельма II и царя Николая II.

Из альбома зарисовок великой герцогини Алисы: Эрни и Элла

В противоположность великому герцогу Людвигу, мать Аликc имела музыкальное образование и к тому же незаурядный талант. Она настолько превосходно играла на фортепьяно, что за рояль с ней временами садился сам Иоганнес Брамс, друг семьи. Даже впервые сыграл с ней свои «Венгерские танцы», причем неоднократно меняясь с ней по ходу игры партиями. Алисе и в детях удалось пробудить любовь к музыке, так что Аликc рано начала брать уроки игры на фортепьяно. Впрочем, ее мать была также одаренной рисовальщицей, о чем свидетельствуют портреты ее детей; этот дар более других унаследовала сестра Аликc, Елизавета, которую называли Эллой. Понимание искусства навело великую герцогиню на мысль о создании специальных художественных мастерских. Позднее идея эта получила дальнейшее развитие и была реализована Эрнстом Людвигом: правитель-меценат основал целую колонию художников, прославившуюся творениями в стиле модерн.

Духовные запросы матери Аликc были гораздо шире, чем великого герцога, менее притязательного в интеллектуальном плане. Особенно это стало заметным, когда в трудные времена, не находя достаточной опоры в традиционной религии, она ударялась в философию и мистику. Ее чувство реальности не позволило возобладать пристрастию к мистике, однако среди ее де гей эта наклонность раньше всех проявились у Аликc.

Определяющими для становления личности Аликc явились взаимоотношения между родителями, сложившиеся под влиянием различий в темпераментах. Биограф великой герцогини Жерар Ноэль рисует следующую картину:

«Герцогиня обладала более сложным и твердым характером, чем великий герцог; в тех случаях, когда Людвиг хранил спокойствие, она проявляла склонность к импульсивному поведению; она была требовательной, когда муж демонстрировал уступчивость и гибкость; критичной, когда тому хотелось быть снисходительным; нарочитой, когда он оставался сдержанным; так что с годами отношение великой герцогини к мужу приобретало материнские черты, и в тоне ее писем все чаще стали звучать поучительные нотки. В конце концов, неудовлетворенная потребность подчиняться обусловила ее тенденцию к доминированию…»

Как явствует из писем Алисы матери, английской королеве Виктории, новая родина, несмотря на развитую ею деятельность, видимо, так и осталась для нее чужой. Подобное произойдет спустя пару десятилетий и с ее дочерью Аликc, которая к тому же была лишена дара своей матери располагать к себе людей, и прежде всего культурного круга.

Великая герцогиня дала жизнь семерым детям, выжило же только пятеро, и среди них сын Эрнст Людвиг. Аликc она вынашивала в Англии, где ухаживала за больным братом Берти (Альбертом), впоследствии королем Эдуардом VII. Задолго до этого она заботилась об отце, к которому была привязана более всех прочих его детей. И вот теперь снова предложила свои услуги — на сей раз брату. Вскоре Алисе начнут ставить в заслугу спасение жизни будущего короля — даже более: английской короны. Ведь именно благодаря неожиданному выздоровлению принца Уэльского пошли на убыль нараставшие республиканские настроения населения.

Однако психологическая напряженность того времени, в которое Алисе довелось еще испытать на себе ревность и стать объектом придворных интриг со стороны родственников, доставили будущей матери немало беспокойства. Как следует из писем мужу, она опасается, что это могло сказаться на еще не рожденном ребенке. Развилась бы Аликc по-другому, если бы мать носила ее в более благоприятной обстановке, вопрос спорный. С определенностью можно сказать одно: серьезность матери, ее чувство долга и самоотверженность, ее отвращение к поверхностности и религиозность обрели новую жизнь в этом ребенке, которому судьба уготовила особую роль в истории.

На свет Аликc, принцесса Гессенская и Прирейнская, появилась 6 июня 1872 г. Мать нарекла ее Аликc, «поскольку имя Алиса в Германии так отвратительно выговаривается», как поясняет она в письме королеве Виктории. Аликc — французская форма имени Алиса (производного от норманнского слова adelize, соответствующего немецкому понятию благородства), но оно также часто означало сокращенное от «Александра». Однако традиция требовала целую цепочку имен: поэтому полное имя ребенка звучало Виктория Аликc Елена Луиза Беатриса.

«Она прелестная, веселая крошка, вечно улыбчивая, с глубокими ямочками на щеках, совершенно как у Эрни» (имеется в виду старший брат Аликc, Эрнст Людвиг), — сообщала великая герцогиня своей матери в Англию.

Вскоре радость омрачает трагическое событие: спустя год после рождения Аликc умирает младший сын Алисы, Фриц, Фритти. От этой потери великая герцогиня не оправится до самой своей смерти, которая наступит через пять лет. Страдания матери еще мучительнее от того, что малыш, сравнительно безобидно поранившись, погиб от внутреннего кровотечения, которое не было бы смертельным для здорового ребенка: очевидно, ему передалась болезнь крови, гемофилия, унаследованная Алисой от королевы Виктории и привнесенная в Гессенскую династию. Убедительное доказательство того, что это наследственное заболевание из-за близкородственных браков из английского королевского дома расползалось по всей Европе, хотя и ошеломило семью и английских родственников, однако не повлекло за собой никаких выводов. Учет степени родства потенциальных брачных партнеров мог бы предотвратить дальнейшее распространение, хотя и означал бы сужение выбора, в то время определявшегося главным образом политическими соображениями. Чтобы исключить, по крайней мере, политические последствия болезни, ни один престолонаследник не должен был бы брать в жены родственниц английской королевы Виктории, если не желал подвергаться риску, что ему родят гемофилийного и посему нежизнестойкого сына.

Эта знакомая в медицинском мире болезнь, определенная и описанная в специальной литературе, была известна и придворным врачам того времени. Однако ряд несчастных случаев с потомками королевы не навел на размышления и не повлек за собой надлежащих выводов. В Англии — в противоположность России — закон разрешал браки между близкими родственниками.

Подавленной смертью крошки-сына великой герцогине Гессенской не доведется узнать, что, по меньшей мере, еще две ее дочери окажутся носителями этого заболевания: Ирина, потерявшая из-за нее двоих из трех своих сыновей, и Аликc.

Через год после смерти маленького Фритти на свет появилась еще одна девочка — Мария, которую прозвали May [2]. Несмотря на многостороннюю деятельность, великая герцогиня всегда оставалась для шестерых детей заботливой и любящей матерью. Впоследствии Аликc вспоминала о ней как о душе «светлых дней моего детства».

«И вот случилась дифтерия, — сообщает в своих «Воспоминаниях» брат Аликc, Эрнст Людвиг, о событиях конца 1878 г. — Кроме Эллы, мы все заболели. Началось с Виктории, затем Ирина. Когда, казалось бы, им стало лучше, слег я и долго находился при смерти, затем мой отец, который болел так же тяжело. Тем временем умерла моя младшая и любимая сестричка, Мэй, — об этом мама так и не смогла мне сказать. Всякий раз, когда мое сознание прояснялось, и я спрашивал о ней, она отвечала: «Она теперь совершенно здорова и счастлива». Встав на ноги, мы сразу же поехали в замок, чтобы продезинфицировать Новый дворец. Мама заболела еще во время переезда. Она исполнила свой долг, и у нее не осталось больше сил для борьбы».

Мэй умерла 16 ноября, великая герцогиня 14 декабря 1878 г.

Бабушка королева Виктория

С этого времени Аликc предпочитает уединение или общество близких людей. Старший ребенок овдовевшего великого герцога — дочь Виктория. Необычайно рассудительная и практичная в свои пятнадцать лет, девушка задается целью взять на себя роль матери по отношению к младшим сестрам. Четырнадцати летняя Елизавета, двенадцатилетняя Ирина, десятилетний Эрнст Людвиг и шестилетняя Аликc растут теперь под руководством старшей сестры и отца и под присмотром гувернанток (большей частью англичанок) и фрейлин.

Стратегическую линию определяет английская бабушка. Королева Виктория берет бразды правления в свои руки и заботливо, но вместе с тем решительно пытается наставить гессенскую семью на путь истинный. И расстояние ей в том не помеха.

И, надо признать, предусмотрительной и энергичной королеве, несмотря на собственные повседневные обязанности и заботы, удается поддерживать тесные семейные связи со своей многочисленной родней трех поколений.

Этой цели служат письма, в великом множестве ежедневно разлетавшиеся по свету из Виндзорского замка [3], дворца Озборнхауз [4] или замка Балморал [5], туда, где поселилось ее потомство, породнившееся с европейскими правящими домами. Кроме того, родственники часто навещают ее в Англии, да и сама королева регулярно вояжирует, чтобы повидаться с представителями своего рода и проконтролировать развитие самых юных. Их брачные партии составлялись задолго до того, как они достигали соответствующего возраста.

Так королева Англии и Ирландии, по праву называемая «Европейской бабушкой», руководствуясь благими намерениями — и интересами Британской империи, — пытается направлять и регулировать ход событий. Тем не менее по семейной традиции за королевой Викторией признается и право давать повзрослевшим родственникам разрешение на брак, одобрять или не одобрять выбор потенциальных супругов. Поскольку браки родственников королеве Виктории важны главным образом в политических целях, попытки повлиять на подобные решения иногда напоминают шахматную игру. Однако не каждый ход королевы имеет последствия, которые желает Виктория.

В день смерти великой герцогини Гессенской королева Виктория написала своему внуку в Дармштадт: «…я попытаюсь вместе с Вашей другой бабушкой стать Вашей матерью (…) по Божьей воле. Да поможет он всем Вам и поддержит Вас.

Любящая и несчастная бабушка V.R.I.»[6]

Несколько недель спустя королева присылает указания в помощь отцу детей для составления программы воспитания девочек:

«Мне представляется абсолютно необходимым, — пишет она, — четко определить положение фрейлины мадам Граней и гувернантки мисс Джексон по отношению к принцессам. (…) Няни не должны вмешиваться в воспитание, которое будет давать им великий герцог совместно с гувернанткой; мадам Граней можно присвоить звание фрейлины принцесс и вменить ей в обязанность сопровождать принцесс во всех официальных случаях и на все церемонии и присматривать за ними. Ее надо подчинить мисс Джексон, и по старшинству пусть она стоит за ней. Она бы отвечала за гардероб и стала бы авторитетами для принцесс, находясь при них (…).

Занятия принцесс должны происходить только в присутствии мисс Джексон или мадам Граней. Во всех сомнительных случаях мисс Джексон и мадам Граней обязаны обращаться непосредственно к великому герцогу. При возникновении проблем у нянь, они должны ставить в известность фрейлейн Граней, которая, со своей стороны, может докладывать об их затруднениях и пожеланиях великому герцогу.

Мисс Джексон необходимо дать ясно понять, что она не должна допускать вмешательства со стороны каких-либо близких родственников и спрашивать их мнения — за исключением двух бабушек: принцессы Елизаветы (Карл) Гессенской [7] и меня самой.

V. R. I[8]»

Кроме религии, Аликc и ее сестры получали английское воспитание; даже немецкий язык имел второстепенное значение, так как общались и переписывались на английском. Впрочем, это меньше касалось Эрнста Людвига, который в качестве наследного принца и будущего правителя был теснее связан с традициями и языком Гессена. Когда летом дети гостили у бабушки в Англии, королева с материнской заботой старалась внести свой вклад в воспитание Эрнста Людвига. По его словам, можно составить себе представление, как королеве Виктории удалось завоевать не только уважение, но и привязанность своих внуков (прежде всего Аликc, как обнаружилось):

«Она постоянно следила за тем, чтобы я достаточно двигался, ибо, как она говаривала, спокойная жизнь, по ее мнению, для мальчика совершенно не подходяща (…).

Памятная записка королевы Виктории великому герцогу Людвигу IV относительно воспитания гессенских принцесс

Невероятно, как она обо всем успевала позаботиться. Мальчиком, я обкусывал ногти. Тогда она пообещала наградить меня медалью, если я оставлю эту привычку…[9]»

«Пиши мне так часто и откровенно, как Тебе угодно, и обо всем», — напоминает королева старшей сестре Аликc, Виктории, призывая ее всегда следовать указаниям мисс Джексон и Вильгельмины фон Граней.

Аликc с самого начала завоевывает расположение королевы. «Алики — прелестнейшее дитя, которое я когда-либо видела», — высказывалась бабушка о шестилетней девочке в одном письме. И уже через несколько лет начинает строить планы на принцессу.

Со своей стороны, внучка показывает себя послушным ребенком. В ней уже в раннем детстве просыпается чувство долга. Если не закончены уроки, она отказывает себе даже в вожделенных прогулках с отцом. И уже в первых письмах к бабушке в Англию пишет гигантскими буквами: «Я постараюсь быть хорошей»[10], после чего подробно описывает свой дневной распорядок. И год спустя Аликc благодарит ее «очень сердечно за прекрасные часы. Я всегда буду хорошей девочкой…[11]»

Впрочем, и другие внуки и внучки стараются в регулярной переписке с королевой обращаться к ней вежливо (и почтительно), — даже став уже взрослыми. Так примерно в это время, в 1881 г., двадцатидвухлетний принц Вильгельм Прусский пишет из Вены письмо, в котором сообщает о свадьбе австрийского кронпринца Рудольфа с принцессой Стефанией:

Письмо десятилетней Аликc своей бабушке в Англию

«Нас [12] настолько тепло встретили в Вене, что мы были совершенно ошеломлены. Все были к нам настолько любезны, и через два дня мы уже чувствовали себя как дома, словно мы давно знакомы со всеми пятьюдесятью эрцгерцогами и принцессами. Стефания выглядела очень хорошо и прелестно, но у жениха вид был совершенно несобранный и скорее отсутствующий, во всяком случае, более рассеянный, чем подобало бы…[13]»

Спустя восемь лет этого же кронпринца — единственного сына австрийского императора Франца Иосифа — найдут мертвым вместе с юной подружкой Мэри Ветсера [14] в охотничьем замке Майерлинг.

Вильгельм тоже не прочь польстить могущественной бабушке:

«Мы оба совершенно единодушны в нашей любви и восхищении Англией и вообще всем английским; особенно очаровали нас прекрасное богослужение и англиканская церковь…»[15]

Однако восторги вскоре стихают — как только принц становится кайзером Вильгельмом II. С религией Вильгельм попал в самое яблочко: английская королева придает большое значение церковной традиции, к протестантству с уважением относились и ее дочь Алиса и великий герцог Людвиг IV, передав это чувство своим детям. Среди пяти сестер к религиозному миру более других тяготеют Элла и Аликc.

Виктория, Элла, Ирина: судьбы сестер

«Общим для Эллы и Аликc была созерцательность, — вспоминает Эрнст Людвиг о своих сестрах, — и поэтому им более других сестер был доступен русский мир…»

«В целом над нами главенствовала моя старшая сестра Виктория, — пишет далее сын и наследник гессенского великого герцога. — Будучи наиболее рассудительной, она, как самая старшая среди нас, была и сильнейшей физически, так что мы подчинялись ей и в этом. Имея очень благородные черты лица, она и внешне больше всех нас напоминала свою мать. После чая она читала нам истории и благодаря этим ранним упражнениям приобрела навык удивительно хорошо читать вслух. Особенно зачаровывали нас юмористические истории в ее исполнении. Девушкой она считала недостойным показывать добросердечность и поэтому часто оставалась непонятой, на что легко реагировала резкостью, так как сметливость помогала ей давать хлесткие ответы…»

Об Элле, которая была на восемь лет старше Аликc, Эрнст Людвиг сообщает: «Именно Элла была среди сестер мне ближе других; мы почти всегда понимали друг друга, ибо она относилась ко мне так, как ни одна из других сестер. Это была одна из красивейших женщин, так как ее фигура была совершенна во всем. У нее был теплый голос; питала особое пристрастие к живописи и рисунку. Еще ей доставляло большое удовольствие красиво одеваться, но не из тщеславия, а из радости творить прекрасное. Обладая большим чувством юмора, она могла с увлекательным комизмом рассказывать о происшедшем с ней».

Следующая за Викторией и Эллой по возрасту — Ирина. О ней Эрнст Людвиг говорит так:

«От отца сестра Ирина, в частности, унаследовала абсолютную сердечную доброту, от бабушки — стеснительность. Еще ребенком стремясь улаживать споры между сестрами, она постоянно беспокоилась о том, чтобы мы поступали правильно и ничего не забывали. Будучи сангвиничкой, она часто не знала меры, так что мы называли ее «Aunt Fuss»[16]. Она отменно ездила верхом и, подобно мне, пристрастилась к танцам. Часто мы, напевая мелодию, танцевали в паре в пустом зале…»

Сам Эрнст Людвиг обладает открытым характером и даром живописца. Для своих сестер он кавалер; когда в 1892 г. умрет отец, он станет для своей младшей сестры первым доверенным лицом и другом, — более того, рядом с братом, который вступит в наследство как великий герцог Гессенский и Прирейнский, Аликc будет исполнять представительские обязанности. Свою младшую на четыре года сестру Эрнст Людвиг характеризует следующим образом:

«Аликc была красивой уже ребенком, причем таким серьезным человечком. Особым юмором она не отличалась. Как у всех сестер, у нее было великодушное сердце, а чувство долга просто безграничным. Если она за что-либо бралась, то всегда старалась довести до конца. После смерти Мэй она стала самой младшей и обижалась, что ей не всегда все говорили. Она была хорошей подружкой для отца и делала все возможное, чтобы скрасить его жизнь.

Мы всегда были вместе, и позднее, если не считать ее собственной семьи, я оставался для нее любимейшим, что было у нее на этой земле. Так как она легко смущалась и при этом понуривала голову, а смеялась только под настроение, — ибо это не вязалось с ее честностью. — часто думали, что она несчастлива, скучает или недовольна…»

Записные тетрадки Аликc, которые она заполняла между восемью и шестнадцатью годами, до конфирмации, изобилуют серьезными текстами, стихами, изречениями, иногда молитвами — все главным образом на английском языке, порой с добавкой немецких и французских высказываний; ничего романтического или веселого, если не считать головоломок.

«Аликc была веселым, великодушным, добросердечным ребенком — своенравным, впечатлительным и темпераментным, — описывают ее воспитатели того времени, — однако после смерти матери она начала замыкаться и заковывать свои эмоции в панцирь; смеялась реже — чаще искала участия и защиты. Только в привычном окружении теплоты и понимания расцветала: робкая, серьезная и холодная принцесса снова веселилась, как в прежние годы…» Во всяком случае, у гувернанток с Аликc было меньше забот, чем с ее старшими сестрами: деятельной Викторией и порой строптивой Эллой.

Когда сестры Аликc достигают двадцатилетнего возраста, у королевы Виктории давно припасены для них выгодные партии. Однако первыми расстраиваются планы, касавшиеся внучки-тезки, о которой королева однажды заметила: «Из нее может выйти настоящая монархиня…» Только юная Виктория делает более скромный выбор — принца Людвига Баттенберга. Не такая уж высокая знать: только его мать, урожденная графиня фон Гауке, благодаря своему браку с принцем Александром Гессенским (сыном великого герцога Людвига II Гессенского и Прирейнского) была удостоена титула принцессы Баттенбергской. Баттенберг, некогда верхнегессенское графство, в 1866 г. отошел к Пруссии, род же его властителей в течение веков вымер.

Людвиг Баттенберг еще в четырнадцать лет отправился в Англию, чтобы сделать карьеру в британском военно-морском флоте.

История британского флота тесно связана с этим именем. Немало сделав для его технического переоснащения и усовершенствования стратегического планирования, Баттенберг, став адмиралом, командовал им в 1914 г. — до того, как в 1917 г. был вынужден ради положения отказаться от немецкого происхождения и сменить имя на Маунтбаттен (одновременно с переименованием английского королевского дома из Саксен-Кобург-Готского в Виндзорский). Принц Людвиг Баттенберг и сестра Аликc, Виктория, позднее будут родителями Алисы, чей сын Филипп, герцог Эдинбургский, впоследствии станет принцем-консортом королевы Елизаветы И.

Едва королева примиряется с внучкой Викторией, поскольку полюбила ее жениха и у нее сложилось впечатление, что пара счастлива, как ей брошен новый вызов. Следующей, кто выказывает независимость, не проявляя интереса к многообещающим предложениям по улучшению своего положения, становится Элла. Так, например, она отклоняет кандидатуру принца Вильгельма (будущего кайзера Вильгельма II). Тот в пору студенчества в Бонне, часто гостя у своих кузин в Дармштадте, влюбляется в Эллу (и к ужасу королевы Виктории пристращает внучку-тезку к курению). Однако Вильгельм оставляет Эллу равнодушной. Равно как и Фриц Баденский[17], кого королева Виктория прочит ей в женихи.

«Неужели ей вообще никто не нужен?» — встревоженно допытывается королева у старшей сестры Эллы в одном из писем. Ответ прост: Элла влюблена в привлекательного русского великого князя Сергея. Это было наихудшее, что могла себе представить английская королева.

Ее предубеждение против России должно было послужить предостережением и для Аликc: в нем глубокое презрение к молодой российской цивилизации, лишенной демократических традиций. Королева считает западную модель парламентарной монархии применимой и к России; цари же, которые упорно держатся за неограниченное самодержавие, в ее глазах тираны.

Кроме того, в России в этот момент — между восьмидесятыми и девяностыми годами — угрожающие размеры принимает анархизм. Одно из многочисленных покушений на царя Александра II чуть было не стоило жизни одному из сыновей королевы. Когда Альфред, герцог Эдинбургский (будущий наследник герцогства Саксен-Кобург-Гота), женатый на дочери Александра, Марии, сидел в петербургском дворце царя за столом, в передней взорвалась бомба. Ее сумели пронести почти к самым покоям царя, несмотря на всю охрану. Вполне понятно, что это не произвело на королеву благоприятного впечатления, и она еще более укрепилась в нем после известия о покушении, в результате которого в 1881 г. погиб Александр II. Если царя, вошедшего в историю «царем-освободителем» (отменившим крепостное право) и реформатором, убивают на пути к предоставлению конституции, что хорошего ожидать от такого общества?

Однако важнее размышлений о «будущем русского общества», как имела обыкновение выражаться королева, вероятно, внешнеполитические соображения. «Россия еще не отказалась от своей цели, Константинополя, — высказывает дочь королевы кронпринцесса Виктория, супруга кронпринца Фридриха Прусского, в одном из писем германскую позицию, совпадающую на этот раз с английской. — Даже если новый царь [Александр III] в настоящее время не считает своевременным открыто преследовать свои цели…» Противоположность интересов России и Англии очевидна. Кроме того, королева видит угрозу интересам Британской империи в Азии, где русская сфера интересов в Афганистане вплотную приближается к британской в Индии. А об экспансии России на Дальнем Востоке и говорить не приходится…

Это усугублялось тем обстоятельством, что потенциальная противница Англии, Россия, в этот момент усилена еще и союзом с Германией и Австро-Венгрией, и на этой почве у королевы уже неоднократно пропадало хорошее настроение. Например, когда обе великие державы совместно принялись за Болгарию. «Ненавижу этого жирного царя!» (имеется в виду импозантный Александр III), — вновь и вновь повторяет она.

В довершение королева недовольна лично Романовыми: «Самонадеянные и беспечные», — гласил ее приговор. Разве царь Александр II некогда не отказался послать свою дочь Марию по случаю ее помолвки с принцем Альфредом (Альфред, герцог Эдинбургский — Аффи, дядя Альфред, с 1893 г. великий герцог Саксен-Кобург-Готский) в Англию на смотрины к королеве? «Они ведут себя так, будто большая честь взять замуж Романову», — раздраженно заметила тогда королева. В конце концов, нашли компромиссное решение, и встреча состоялась в Берлине.

Так что ожидать от английской королевы одобрения вольной морали русского общества было бы слишком. Да и могла ли она забыть, как обращался царь Александр II со своей женой Марией Александровной — урожденной принцессой Гессен-Дармштадтской? Кроме законной супруги у царя была любовница. Если в России упорно бытовало мнение, что он все равно не был счастлив с немецкой женой и поэтому так сильно любил графиню Долгорукову, за ее рубежами гессенской принцессе сочувствовали: болезненная женщина еще должна терпеть рядом любовницу мужа. Когда несчастная скончалась за год до царя Александра II, царь призвал своих детей (среди них будущего царя Александра III с женой Минни) и попросил «быть добрыми» к его новой благоверной — и к прижитым с ней внебрачным детям. Возмущение Англии отразилось в обмене взволнованными письмами между королевой и ее рассеянными по Европе дочерьми.

Так что уже существовали связи между Россией и представителями немецких династий, а также с английским королевским домом, а частые взаимные гессенско-русские визиты способствовали новым знакомствам и развитию дружбы. Так познакомилась сестра Аликc, Элла, с великим князем Сергеем, младшим братом царя Александра III. Это вызывает у ее бабушки беспокойство, и на свадьбу старшей сестры Аликc, Виктории, она прибывает еще и затем, «чтобы нейтрализовать русское присутствие», как она сама поясняет в одном письме. Королева Виктория надеется, что после не очень счастливых связей старшего поколения «русские оставят Вас в покое и больше никого из Вас не завлекут к себе…»

Однако даже присутствие энергичной королевы не властно ничего изменить в дальнейшем развитии событий.

Доныне Аликc была скорее сторонней наблюдательницей. Однако значение происходящего возрастает и для нее: она вблизи может наблюдать последствия браков между правящими династическими домами и предубеждения, препятствующие им.

При виде счастливой пары — Виктории Гессенской и принца Людвига Баттенберга — королева, смирившись и успокоившись, замечает: «Я полагаю, Ты поступила правильно, взяв себе в мужья человека, мысли и чувства которого так сродни Твоим…»

Людвиг был первым Баттенбергом, породнившимся с семьей английской королевы; ее дочь Беатриса спустя год выйдет замуж за принца Генриха Баттенберга, родственника других Баттенбергов. При обсуждении вопроса о помолвке между Александром Баттенбергом и внучкой королевы, однако, возникают осложнения: сказывается политический аспект связей с королевским домом.

Речь идет о прусской принцессе Виктории. Ее мать — дочь королевы, а отец — кронпринц Фридрих. На Берлинском конгрессе Александр Баттенберг в рамках установления в Европе нового порядка назначается князем Болгарии. Благодаря положению на Черном море Болгария, с одной стороны, входит в сферу интересов России, а с другой стороны, союзницы Германии, Австро-Венгрии и Англии. И когда политически либеральным поведением Александр поступает вопреки интересам России, он тем самым ставит в неловкое положение и Германию, которая в этот момент состоит в союзе с Россией и всячески старается не вызвать ее недоверия.

Так что германское правительство, и прежде всего канцлер Бисмарк, отказывают в согласии на брак прусской принцессы с Александром Баттенбергом, которого в 1886 г. свергают.

Бисмарк также не разрешает английской матери прусской принцессы присутствовать в Англии на свадьбе ее сестры Беатрисы и Генриха Баттенберга, брата Александры. Рассерженная королева демонстративно жалует принцу Генриху титул «королевского высочества».

В итоге в Пруссии воцаряются усиленно антибританские настроения и пропасть между Англией и Германией, а также между Англией и Россией увеличивается; неприязненное чувство королевы Виктории к царю Александру III становится глубже, чем когда-либо прежде.

И в тесном семейном кругу Аликc становится свидетельницей конфликта между долгом (династическим) и чувствами. Вслед за свадебными торжествами Виктории 30 апреля 1884 г. ее вдовый отец, великий герцог Людвиг IV, тайно женится на своей спутнице жизни, разведенной госпоже Колемине (урожденной Гуттен-Чапска), тем самым заключая морганатический брак.

«Мезальянс!» — негодует королева и добивается через три месяца аннулирования брака. Пострадавшей приходится довольствоваться денежной компенсацией.

Тем же летом королева получает еще одно печальное известие, которое, учитывая упомянутую политическую обстановку, повергает ее в шок: сестра Аликc, Элла, всерьез намерена сочетаться браком с русским великим князем Сергеем.

Впустую все бабушкины предостережения и указания не выходить замуж до достижения двадцати лет, отвергнуты все ее кандидаты.

По этому поводу королева пишет старшей сестре Эллы и Аликc, Виктории, которую все еще считает ответственной за поведение сестер:

«О моя милая! — сокрушается она, — как неблагоразумно со стороны Эллы отвергать милого Фрица Баденского, хорошего и постоянного человека с таким надежным и благополучным положением — и это ради какого-то русского[18]! Я глубоко сожалею об этом. Здоровье Эллы не выдержит климата, который уже свел в могилу бедную тетю[19] и подорвал здоровье почти всех немецких принцесс, которые туда отправлялись; не говоря уже об ужасном состоянии России и скверном общественном положении»[20].

К вящему неудовольствию королеве приходится еще и извещать о срыве планов семью отверженного кандидата, с которой уже начаты переговоры. Вопрос щепетильный, так как Фриц Баденский внук германского кайзера Вильгельма I. Королева едва сдерживает себя:

«Русские такие бессовестные, у них не в цене принципы, — начиная от великих князей, — о чем хорошо знают также Людвиг и Сандро[21]. К ним они относятся просто чудовищно. Политика или не политика — русские абсолютные антагонисты Англии и наши исконные враги!»

Аликc видит, как настоятельные увещевания не оказывают на Эллу воздействия. Однако размолвка оставляет след в душе впечатлительной двенадцатилетней девочки. Она дает себе слово всегда уважать советы и желания бабушки и отца. Могла ли она предположить, какие серьезные последствия будет иметь для нее решение сестры Эллы выйти замуж в Россию?

Петербург и последствия

Садясь в начале лета 1884 г. с отцом, сестрами и братом Эрнстом Людвигом в поезд, который должен отвезти их на свадьбу Эллы в Петербург, Аликc отправляется в свое первое путешествие в Россию.

Описание обстановки, в которую попадает Аликc со своей семьей, дает Эрнст Людвиг:

«В то время, когда она выходила замуж, 15 июля 1884 г., русский двор пребывал на вершине великолепия. Свадьбу праздновали с великой роскошью. Мы все жили в Петергофе[22].

Накануне все ездили в специальном поезде — дамы в вечерних туалетах, мужчины в парадных мундирах — в Петербург. На вокзале собрались все другие члены семьи. И вот дамы уселись в золоченые кареты, а господа на лошадей. И поехали перед каретой невесты, в которой вместе с ней императрица [царица] Мари [Мария Федоровна]. Затем большое богослужение в Зимнем дворце. Я не помню, что делали вечером. День свадьбы начался рано. Сначала протестантское венчание, а затем православное, длившееся бесконечно долго, после чего еще литургия.

И вот подошло время торжественного обеда в огромном зале. Столь же затянувшийся, он, однако, представлял собой прекрасное зрелище. Затем молодожены с помпой уехали в свой дворец. Никто не переодевался, поскольку вечером предстояло ехать во дворец, где юная пара давала официальный ужин. Было весьма забавно: все при полном параде, только жених в простом мундире и невеста в розовом шлафроке с каймой и чепце. Наконец пришло время прощаться, и все были счастливы, ибо смертельно устали».

В промежутках между официальными празднествами русские хозяева развлекают своих заграничных родственников. Наследнику правящего царя Александра III, Николаю, как и Эрнсту Людвигу, шестнадцать. Вместе с братом Георгием, сестрой Ксенией (брату Михаилу шесть, а младшей сестре Ольге два года) и кузенами он заботится о том, чтобы гессенские родственники — почти его сверстники — не скучали. Полиглот Николай — бегло говоривший по-немецки, по-французски и по-английски — умело исполнял роль очаровательного хозяина перед своими родственниками, друзьями и гостями. Ни следа высокомерия или гордости: манеры никоим образом не выдавали осознания высокого предназначения как будущего царя России — на это ему не хватало необходимой самоуверенности. «Романовская надменность», вынуждена была бы признать даже английская королева, не наложила на него никакого отпечатка.

К маленькой сестре Эрнста Людвига, Аликc, Николай проникся симпатией с первого взгляда. В ту пору двенадцатилетняя девочка носила длинные волосы, перевязывая пышную темно-русую шевелюру бантом (Аликc сама нарисовала себя с такой прической). Голубыми глазами, которые смущенно тупились от посторонних взглядов, и своим веселым, но застенчивым нравом Аликc совершенно очаровала престолонаследника, бывшего на четыре года старше ее.

Аликс в шестнадцать лет. Автопортрет

Открыть свои чувства шестнадцатилетний юноша не решается. Николаю приходится каждый раз что-то придумывать, чтобы повидаться с Аликc. Вот несколько строк (на английском языке, на котором хозяева общались с немецкими гостями), посланных им во дворец, куда поселили Эрнста Людвига и Аликc:

1/13 июня 1884 г., Петергоф

Дорогой Эрни.

Если тебе нечего больше делать, приезжай, пожалуйста, с Аликc к нам. Будем кататься на лодке по нашему пруду. Все вместе поужинаем.

Good bye. С любовью Ники.

В один из вечеров Николай собирается с духом и посылает Аликc дорогую брошь. Та сконфуженно принимает подарок, однако на следующий день, во избежание пересудов, возвращает его. Николай обижен; из упрямства он пересылает брошь с обратной почтой ни о чем не подозревающей тете.

Один из тех дней Николай описывает в своем дневнике в переплете из слоновой кости:

«Сегодня была чудесная погода. Как всегда завтракали с дармштадтцами. Катались на лодке. В 3 часа выезжали на четырех лошадях. Папа показывал тетям Марии и Виктории в семейной карете озера. Обедали у нас: Эрнст, милая Аликc и Сергей. Аликc и я оставили свои автографы на окне в итальянском павильоне (а именно, что мы любим друг друга)»[23].

Письмо юного российского престолонаследника Николая брату Аликc, Эрнсту Людвигу, с приглашением покататься на лодке

На свадьбе Эллы в Петербурге королева Виктория не присутствовала. Не было там и Александра Баттенберга, брата принца Людвига Баттенберга, который лишь за несколько месяцев до этого женился на старшей сестре Аликc, Виктории: ввиду упоминавшихся событий его умышленно не пригласила русская сторона.

Для характеристики политического климата и попыток Пруссии в том же 1884 г. привлечь Россию на свою сторону и настроить против Англии показательно, что на праздник совершеннолетия русского престолонаследника Николая по настоянию канцлера Бисмарка кайзер послал в Петербург принца Вильгельма. Причина: этому «ультрапрусскому» (каким видела его мать, урожденная английская кронпринцесса Виктория) внуку кайзера Вильгельма I, казалось, сама судьба велела заверить царя в прусской лояльности германско-русскому договору о взаимопомощи. Более того, Вильгельм предостерегает царя относительно своих собственных родственников:

«Только не доверяйте моим дядям, пусть Вас не вводит в заблуждение то, что услышите от моего отца [кронпринца Фридриха Прусского], поскольку он под каблуком моей матери [Виктории, дочери королевы Англии]»[24], — пишет Вильгельм царю во время пребывания в России.

В беседе Вильгельм от имени Бисмарка успокаивает царя: Пруссия не даст согласия на брак между Александром Баттенбергом и прусской принцессой Викторией. Под конец он передает «убеждение германского кайзера [Вильгельма II, что три империи — Германия, Австро-Венгрия и Россия — должны сплоченно встать трехсторонним бастионом на пути накатывающихся волн анархии и либеральничающей демократии…»[25].

Через несколько лет, в 1888 г., выходит замуж третья сестра Аликc, Ирина. Ее жених принц Генрих Прусский, младший брат Вильгельма, который впоследствии будет противостоять Англии в качестве гросс-адмирала германского военно-морского флота. Поскольку свадьбу играли в Потсдаме, «центре коварства» в глазах английской королевы, на венчании она не присутствовала.

В одно мгновение, так как Ирина — последняя из сестер — покидает отчий дом, Аликc выходит из тени относительно уединенной жизни на публику. Отныне шестнадцатилетняя девушка начинает рядом с братом Эрнстом Людвигом, который на четыре года старше ее, исполнять представительские функции. На первых порах замкнутость осложняет непринужденное общение вне тесного семейного круга. Записные книжки того времени — это скорее дневники серьезного молодого человека, чем беззаботной девушки. Заметки о посещении театра, Вагнере, «Сне в летнюю ночь», концертах, семейных советах и бухгалтерские записи расходов обыкновенно дополнены главным образом английскими сентенциями назидательного характера.

1889 г. вносит оживление в жизнь Аликc. Она едет с отцом и братом в Россию, где уже пять лет живет Элла, теперь жена великого князя Сергея. В узком кругу кузин, с которыми Аликc успела сдружиться, ей легко и непринужденно. Кроме того, теперь она уже достаточно взрослая даже для светской жизни, которая в российской столице Петербурге в ту пору достигает неслыханной праздничности и роскоши.

Аликc попадает в Петербург в тот момент, когда российская столица демонстрирует себя с лучшей стороны. С Нового года до начала великого поста здесь «сезон». Город обволакивает зимняя белизна. Мимо закутанных в пестрые платки женщин и других прохожих проносятся сани с завернутыми в меха седоками; топот копыт несущихся рысью лошадей гасится мягким снежным покрывалом.

На многочисленных замерзших каналах «Северной Венеции» праздная публика на коньках — равно как и на толстом льду широкой Невы. В застывшей зеркальной глади величественно вздымаются дворцы итальянского стиля, симметричные фасады которых обрамляют берег. Самый великолепный из них — Зимний дворец. Его отливающие золотом атланты как будто несут на своих плечах тяжелые колонны, устремляя взоры на северо-запад, к выходу в море, где абрисы погруженного в зимний рассеянный свет города сливаются с туманным горизонтом.

В это время года редко бывает вполне светло. Тем ярче свет, льющийся из роскошных дворцов неземными, затканными золотом зелеными и голубыми тонами — традиционные цвета Петербурга, напоминающие о близости моря и расцвечивающие мутный городской пейзаж. Света в избытке: в праздничных залах веселится и танцует петербургское общество — на «Белом балу» дебютанток, на «Балу роз» молодоженов из преуспевающей знати и других бесчисленных празднествах.

Здесь теперь можно увидеть и Аликc в вихре танца. Отец в восторге, — но еще более брат. Эрнст Людвиг так передает впечатления тех дней:

«За четырнадцать дней я побывал на пятнадцати балах. Последний из них начался в полдень и продолжался до шести часов, затем был торжественный обед, за ним, примерно с половины восьмого вечера, продолжение бала до полуночи, после чего званый ужин. Это так называемый «фолль-журнэ». Прекраснее всего «концертные балы» в Зимнем дворце, именуемые так по огромному Концертному залу, месту их проведения. Званый ужин накрывали в очень большом зале, где однажды в сезон состоялся бал для трех тысяч приглашенных.

Расписание поездки семнадцатилетней Аликс из Дармштадта в Санкт Петербург

Зал невероятно красив. На переднем плане, на эстраде, поставленный поперек стол императрицы [царицы Марии Федоровны], великих княгинь, зарубежных послов и т. д. Стол весь в цветах, равно как и стена за ним. От него через весь зал — четыре ряда пальм. На стенах букеты цветов, а вокруг каждой пальмы круглый столик, заставленный цветами. За этими столиками сидели остальные гости и великие князья с дамами.

Император [царь Александр III] не сидел на одном месте, а ходил по залу. С него не сводили глаз слуги, и как только он хотел где-нибудь присесть, ему тотчас же пододвигали стул. Посидев и побеседовав какое-то время с застольным обществом, он уходил к другим гостям. Царь часто подсаживался и к самым молодым. Так император мог играть роль настоящего хозяина.

Еще один бал, также великолепный, состоялся в Эрмитаже[26], соединенном с Зимним дворцом. По всей длине зала тянулась открытая колоннада, за которой открывался вид в огромный зимний сад, изобиловавший цветами. У дальней стены было спрятано множество клеток с канарейками и другими певчими птицами, и все они щебетали. В перерывах туда можно было пройти и даже посидеть.

Несмотря на роскошь, обстановка располагала, так как все было продумано с учетом удобств — не так, как в Берлине, где все делается только напоказ…»

Большое удовольствие доставляет гостям из Дармштадта и пресловутая русская неукротимость:

«Однажды Нечаевы — старший брат и его обе сестры — давали большой бал. Поскольку они были чрезвычайно богаты, бал был обставлен с невероятной пышностью. Я никогда не забуду, как мы, юноши, после обеда сбежали вниз и в одном из залов, где играли цыгане, потребовали, чтобы они спели что-нибудь танцевальное. Аккомпанировали хору лишь балалайки, гитары и бубны. Все взрослые оставались еще наверху. И вот мы танцевали, не говоря ни слова, совершенно безмолвно и без остановок, как помешанные.

Никогда больше я так не танцевал, как той зимой в Петербурге. Причем днем устраивали танцы на островах[27] и чаи с мазуркой, длившиеся несколько часов, затем еще езда на санях и катания со снежных горок в Торид-парке[28] со всем высшим светом. Для тех, кто не спал, буйство длилось беспрерывно…»

Один особенный бал этой 1889 г. надолго запомнился гостям из Дармштадта. Предстоял традиционный бал царя и царицы по случаю открытия зимнего сезона. Уже разосланы пригласительные карточки, как приходит известие о смерти престолонаследника Австро-Венгрии, кронпринца Рудольфа. Однако царица Мария Федоровна, урожденная принцесса Дагмар Датская, не хочет отменять праздник. И находит своеобразное решение проблемы: ввиду полагающегося в подобных случаях придворного траура она посылает вслед разосланным уже приглашениям новые — на «Bal noir»[29], бал во всем черном.

«Все дамы явились во всем черном, в бриллиантах и жемчугах, — вспоминает Эрнст Людвиг об этом необычном вечере, — в белом зале с красными гардинами и стульями пестрели только мундиры. Зрелище было странное, но совершенно захватывающее…»

Это памятное событие нашло отражение и в воспоминаниях отца Аликc. Еще за неделю до него, 30 января 1889 г., великий герцог записал:

«Кронпринц Австрийский на охоте под Баденом (…) утром (…) был найден мертвым.

Бедный император! Застрелился!!!»

Запись в четверг 7 февраля гласит:

«…в половине десятого при малом параде с Э[ллой], С[ергеем] в Аничков[30] на бал. Все дамы в черном, выглядят очень хорошо… Танцевал с Минни [царицей Марией Федоровной] и Михен [Марией Павловной][31], но не много… было забавно… Эрни танцевал старательно…»

Два дня спустя великий герцог Людвиг негодующе дописывает в дневнике о драме в Майерлинге:

«Эрцгерцог Рудольф спит в Майерлинге с фрейлейн фон Ветсера: застрелил ее, а потом себя!»

В воспоминаниях об этом бале Аликc не упоминается. Да она и не присутствовала на нем: помешала простуда.

Российскому престолонаследнику двадцать один год — он на четыре года старше Аликc. Хотя Николай и не кажется особенно высоким (рост 1 метр 72 сантиметра), но у него спортивная, элегантная фигура, а за спокойными манерами скрыты любезный шарм и юмор. Почти все, кто его видел, вспоминают о «выразительных голубых глазах». Николай, впрочем, незаурядный танцор и пианист (его учителем музыки был композитор Михаил Глинка). И еще хороший и обаятельный хозяин, не кичащийся своим положением. В 1889 г. по окончании теоретических занятий Николай на практике осваивает военное дело — счастливейшая пора его жизни. С сияющим лицом встречает он Аликc, уже четыре года он не равнодушен к ней.

Застенчивая Аликc повзрослела; как сестре жены князя Сергея, дяди Николая, пользующейся в России высокой репутацией, ей оказывают намного большее внимание, чем во время первого визита. Николай не упускает ни единой возможности побыть в обществе Аликc. Катание на коньках, чаепития с игрой на фортепьяно в четыре руки, опера, концерты, театр, санные прогулки, балы. Девушка наслаждается богатой культурой праздничного Петербурга; упоение счастьем — неповторимое время.

Немногие из своих переживаний доверяет Аликc собственному дневнику. И все же имя «Ники» ежедневно мелькает в ее записях того времени. Либо оно фигурирует — наряду с другими — в перечислении партнеров по танцам, либо в лаконических заметках типа: «Supper, sat between Nicky and… (ужин, сидела между Ники и…)». На листке календаря от 3 марта, «фолль-журнэ» — кульминация карнавала перед началом поста — над дневниковой записью нацарапано: «Short, half cut out, pink, pearls, diamonds, halfmoon, star… (короткое, полу декольте, розовое, жемчуга, бриллианты, полумесяц, звезда…)», — из чего можно заключить, в чем была Аликc в этот день.

Видимо, у Аликc и времени-то особо не было записывать свои переживания, даже если учесть, что по природе она отличалась сдержанностью в отношении личного. Вскоре из записей почти ничего невозможно узнать: только однажды еще появляется «бадминтон» — видимо, распространенная и в России игра, — как единственный намек на ее времяпрепровождение.

И о том, что чувствовала при расставании, Аликc ни слова не поверяет своему дневнику.

Из дневника Аликc, Петербург 1898 г.

Уже вскоре после возвращения в Дармштадт она получает от Николая — как всегда написанное по-английски — письмо с кратким обзором событий минувшего визита:

«Милая Аликc!

Большое Тебе спасибо за Твое милое письмецо, которое было для меня приятной неожиданностью. Когда оно пришло, я как раз вернулся поздно вечером из города. Мы смотрели с Эллой «Зигфрида», он мне так сильно понравился, особенно партии птиц и огня! Теперь «Нибелунги» все закончились, и я об этом очень сожалею.

Недавно получил от Эллы фото в рамке, на котором она, Ты и Эрни. По мне оно очень славное, и вокруг картинки ее рукой нарисованы едва не все воспоминания зимы. Здесь лед, большой бал, коньки, клоун, то окно[32] с тремя свечами, подвязка и корзина с цветами с бала тети Саши Нарышкиной, бадминтонные снаряды, ветка с розами с Follie journee и самое лучшее из всего: микадо с раскосыми глазами. Лакомый Pelly![33] Она также дала мне снимок, где Вы изображены вместе в бальных платьях в Царском Селе — прелестное фото, которое постоянно стоит передо мной.

На прошлой неделе я видел у дяди Сергея и Эллы на концерте Воронцовых, Долгоруких и ту маленькую композицию. Невозможно было избавиться от навязчивых мыслей о козе. Пожалуйста, скажи Эрни, что я сегодня подстрелил своего первого медведя! Уверен, что Ты недавно слышала о Твоем друге, старом графе Лейдене?

С большой любовью,

Любящий Тебя Ники».

Письмо Николая Аликc после ее посещения Петербурга

«Заверяю Тебя, во всех этих слухах об Аликc и Ники нет ни доли правды, можешь мне верить»[34], — пишет в это же время брат Аликc, Эрнст Людвиг, королеве Виктории, встревоженной бульварной прессой. То ли Эрнст Людвиг слеп, то ли просто деликатен, но он упорно будет придерживаться этой версии в ближайшее время.

Николай и Аликc поддерживают друг с другом связь в рамках приличий. Поздравительное письмо Николая к Аликc ко дню ее рождения в мае 1889 г. выдержано в тонах нежной дружбы. В нем речь о военной службе в гусарах, явно доставлявшей русскому престолонаследнику большую радость, и пишется о том, что он время от времени охотно делится с Эллой воспоминаниями об ее посещении Петербурга.

«Такое чувство, как будто прошла целая вечность! продолжает Николай. — Слышала ли ты уже о помолвке старой черногорки[35] с Петюшей?

Персидский шах был очень комичен во время своего визита в Россию!

Храни Тебя Бог, любимая Аликc! Ники Круглого стола Пелли».

«Теперь еще и Алики в Россию!»

В то время как Николай в Петербурге заканчивает свое военное образование и наслаждается — последними — беззаботными годами царевича-холостяка, Аликc всецело поглощена общественной ролью принцессы. Завершено обучение, и для ее английской бабушки пришло время подумать о подходящей партии для Аликc и кого-нибудь присмотреть. Королева Виктория полна решимости вырвать свою внучку из «лап еще одного русского кузена», как она имела обыкновение выражаться.

Надо признать, что деятельная королевская бабушка уже смирилась с противоречившими ее лучшим представлениям браками и максимально использовала их в своих интересах. Старшей сестре Аликc, Виктории, она подает советы относительно ее первого ребенка и выделяет в помощь английскую няню. На крестины, отложенные Эрнстом Людвигом до дня конфирмации, даже утруждает себя поездкой в Дармштадт. Дочь сестры Аликc, Виктории, назвали Алисой — это будущая мать Филиппа, принца Эдинбургского и принца-консорта королевы Елизаветы II.

Другой сестре Аликc, Ирине, которая — как это видится королеве Виктории — «пропала в Пруссии», она дает указания насчет имени, которым надо назвать новый корабль ее мужа (принц Генрих Прусский — гросс-адмирал германского военно-морского флота). По крайней мере, королева отговаривает от названия «Ватерлоо», так как это было бы «не тактично» по отношению к французам. И надеется через внучку Ирину подвести «Henry to the right view of things» (Генриха к правильному взгляду на вещи).

К Элле, которая вышла замуж в столь презираемую королевой Россию, Виктория проявляет удивительное снисхождение, когда речь заходит о вопросе, который станет интересным вскоре и для Аликc. Элла решила перейти в православную веру. Она делала это добровольно, поскольку женитьба на великом князе, не ставшем престолонаследником, ее к этому не обязывала. У ее отца это не встречает понимания, и его непримиримость огорчает Эллу. Тем поразительнее терпимость королевы, которая, несмотря на критическое отношение ко всему русскому, единственная в семье оказывает Элле поддержку: «Главное, что Ты чувствуешь себя при этом лучше…» — пишет она в Россию. Аликc, она убеждена в этом, никогда не отказалась бы от протестантской религии, и уважение желаний своего отца для нее, как одиннадцатая заповедь Господа.

Теперь королева Виктория усиленно хлопочет о том, чтобы выдать Аликc замуж по эту сторону восточной империи и «не потерять еще и Алики в России». По ее мнению, «в России невозможно быть счастливым». К заверениям в обратном в письмах Эллы она относится скептически: «Кто счастлив, тот много об этом не говорит», — такова ее логика.

Она долго закладывала фундамент будущего счастья Аликc, разумеется, такого, каким его видела. Согласно ее планам «dear Alicky» должна была однажды стать королевой Англии и Ирландии. И лучше всего рядом с Эдди.

Аликc приглашают в Англию, и ее пребывание стараются сделать особенно привлекательным. Теннис, верховая езда, рыбалка, светские рауты, игры и развлечения, танцы — все это должно было привить ей вкус к светской жизни при английском дворе. И свести с тем, которого королева прочила ей в женихи: с Эдди.

Письмо семнадцатилетней Аликс отцу

Эдди — Альберт Виктор — также внук королевы. Как первенец ее старшего сына Альберта Эдуарда, принца Уэльского и кронпринца Англии, он будущий престолонаследник после своего отца. Недостаток определенных качеств, на который жаловались еще учителя, по насмешливым замечаниям злых языков должна была компенсировать жена. Поэтому блеклому жениху крайне необходима была лучезарная невеста.

Еще до того, как Аликc совершила свое насыщенное впечатлениями путешествие в Петербург, королева Виктория приглашала ее с отцом в Англию. Тогда, осенью 1888 г., Эдди было двадцать четыре года — на восемь лет больше, чем Аликc. И если ему, считавшемуся легко влюбчивым, она сразу понравилась, то он на нее почти не произвел впечатления.

Теперь королева решает снова свести обоих. Момент неблагоприятный: когда в марте 1889 г. Аликc, вернувшись из России, приезжает в Англию, она влюблена в Николая. Наивный Эдди делает ей предложение. Вежливо, но решительно Аликc его отклоняет.

«Она отказывается от величайшего положения, какое только возможно», — в полной растерянности пожимает плечами королева Виктория. То, что Аликc отвергает шанс стать королевой Англии и Ирландии и императрицей Индии, представляется непостижимым всем.

«Значит, нет надежды для Э [дди]?» — энергичная бабушка обращается в письме к старшей сестре Аликc, Виктории, от которой (вопреки противоположному опыту) все еще ожидает влияния на младшую сестру. И далее пускается в рассуждения: «Ей ведь еще только девятнадцать, и поэтому она должна серьезно вспомнить о том, что безрассудно упускать шанс приобрести такого хорошего, любезного, чувствительного супруга с надежным характером, равно как и породниться с дружной, счастливой семьей и занять очень хорошее положение, которое является первым во всем мире! Да и бедняжка Э[дди] будет так несчастлив потерять ее! Неужели Ты и Эрни [брат Аликc, Эрнст Людвиг] не можете ничего поделать? Что это за фантазии у нее в голове?»[36]

Не только через старшую сестру пытается королева Виктория воздействовать на Аликc. Она приступает к проблеме и с другой стороны: ее сын Альберт Эдуард как отец Эдди должен — вместе с родителями Николая — помочь воспрепятствовать браку Аликc с российским престолонаследником. В конце концов, жена Альберта Эдуарда, Александра — урожденная датская принцесса и сестра матери Николая! И в Англии толкуют о том, что царь с царицей также не желают брака своего сына с Аликc.

Так что даже сам ненавистный «жирный царь» станет неожиданным союзником королевы Виктории в ее стараниях разлучить Аликc и Николая — пусть и по другим мотивам. Мало того, что царь Александр считал своего сына еще слишком молодым для брака, совсем не устраивала его и гессенская принцесса. «Только не еще одну немку», — такова была его философия. При этом он думал не столько о множестве немецких принцесс из разных родов на российском царском престоле, как о собственной матери Марии Александровне, урожденной принцессе Гессен-Дармштадтской, жене царя Александра II, которую в Петербурге обвиняли в семейном несчастье царя (что побудило его иметь связь с другой женщиной при живой жене).

Ведь, как и королева Виктория, царь Александр III также хотел политической выгоды от брака своего сына и престолонаследника. В этот момент Россия во внешнеполитической изоляции. Старый германо-российский договор перестраховки после вступления на престол молодого кайзера Вильгельма II не продлен. Это неприятно удивляет Россию, которая обращает свои взоры к Франции. Поэтому, например, дочь из французского правящего дома, Елена Орлеанская, выглядит в глазах царя более привлекательной партией для престолонаследника, — несмотря на то обстоятельство, что Франция уже успела стать республикой.

И, наконец, личный фактор: ни царь, ни царица не разделяют восторгов своего сына в отношении Аликc. В зимние недели 1889 года, проведенные в Петербурге, на правящую фамилию юная гессенка не произвела особого впечатления. Ее нашли чопорной, неопытной, к тому же она постоянно смущенно краснела, была неизящной и даже не умела хорошо танцевать. Родители Николая не могли и не хотели представить ее будущей царицей.

Результат обоюдных усилий против этого союза: когда летом 1890 г., в сопровождении и под надзором отца, брата Эрнста Людвига и сестры Виктории Аликc приезжает в имение Сергея и Эллы, в подмосковное Ильинское, ее не пускают в Петербург, — а Николая к Аликc в Ильинское.

«Я надеюсь, — возлагала королева еще до отъезда ответственность на Викторию, — было правильно сказать дяде Берти [отцу Эдди, Альберту Эдуарду], что я знаю, что о замужестве ее в Россию не может быть и речи, и что Ты привезешь ее назад в сохранности и свободной. Дядя Берти говорит, что знал: Элла пустила бы в ход все средства, лишь бы выдать ее замуж за какого-нибудь великого князя!»

«Боже мой, — жалуется Николай 20 августа этого года в своем дневнике, — как бы мне хотелось сейчас поехать в Ильинское, сейчас, потому что там Виктория и Аликc; если теперь я не смогу их увидеть, вероятно, придется ждать целый год, а это так тяжело!»

Царь Александр тем временем отправляет замечтавшегося Николая в длительное кругосветное путешествие. Оно должно расширить его горизонты, познакомить с будущими политическими друзьями и недругами — и, главное, заставить его позабыть одно имя: Аликc.

Хотя у Николая как раз интрижка с балериной Матильдой Кшесинской, отцу ясно, что сердце сына принадлежит Аликc.

И чем больше расстояние между влюбленными, тем больше радость при получении весточки. Радостно начинает Николай запись в дневнике от 7 сентября: «Утром меня обрадовало письмо от милой тети [Эллы]. В нем она сообщает об Аликc и своей жизни в Ильинском…»

Прав был принц Уэльский, подозревая Эллу в благоприятствовании связи между Аликc и Николаем. Да и королева вскоре убеждается в обоснованности этого опасения: не только из сообщения матери Николая сестре в Англию — но и на фактах.

В последний раз отчаявшаяся королева Виктория апеллирует к беспомощной (и непричастной) сестре Аликc, Виктории:

«…относительно Алики и Николая] Ты меня заверяла, что в этом году нечего опасаться, но теперь я доподлинно знаю, что вопреки возражениям всех Вас — Папы, Эрни и Твоим — и, более того, против желания его родителей, которые не хотят, чтобы он женился на А., так как они, как и все, считают, что брак между Твоей младшей сестрой и сыном ц[аря] никогда не отвечал бы требованиям и не привел бы к счастью — стало быть, невзирая на все это, за спиной Вас всех Элла и С[ергей] пытаются делать все возможное, чтобы он осуществился, побуждая и даже принуждая юношу сделать это!

Папа должен действовать решительно, и не надо больше визитов в Россию. Он, Ты и Эрни должны настоять на том, чтобы положить всему этому делу конец.

Положение в России настолько скверное, настолько запущенное, что в любое время могут случиться ужасные вещи…

Я обо всем написала Папа, он должен оставаться сильным и твердым, так как очень сильно боялась, что он не таков.

Это также здесь и в Германии (где Россию не любят) имело бы дурные последствия и могло бы вызвать отдаление наших семей. В этом году [1890] Эрни и Алики уже здесь не были (…)

У нас здесь до сих пор лютая стужа (…)

Преданная Тебе, как всегда, бабушка V. R. I.»

Аликc ведет себя послушно и решает держаться от Николая на расстоянии. Однако ее мучат угрызения совести из-за того, что, отвергнув Эдди, она пошла против воли своей бабушки, которую уважала с детства и желания которой покорно удовлетворяла. Но если тому, кто ей близок, она должна отказать, то разве еще обязана выходить замуж за того, кого не любит?

Она не может знать, как мало причин для беспокойства и как легко Эдди утешится. Сначала отверженного жениха пытаются женить на одной из прусских принцесс, что не удается не только из-за отсутствия обоюдных симпатий, но и ввиду сопротивления его матери, которая, будучи урожденной датчанкой, не желает слышать о свадьбе сына с представительницей династии Гогенцоллернов: еще не забылась война между Данией и Пруссией.

Следующей, кому Эдди отдал свое сердце, была принцесса Елена Орлеанская, которую и царь Александр хотел бы видеть рядом с Николаем. Несмотря на ее католицизм, родители Эдди не видели никаких препятствий. Даже королева Виктория, которая узнала об этом только после того, как пара уже неофициально обручилась, ничего не возразила против этой связи, хотя имела обыкновение презрительно воротить нос от «фривольной Франции». Однако на этот раз вето наложил отец невесты: ни он, ни высшее духовенство не захотели позволить ей покинуть лоно католической церкви.

Еще до вынесения окончательного решения по этому делу Эдди пишет страстные письма леди Сибиле Сент-Клер Эрскин. Наконец его — почти одновременно с Николаем — отправляют путешествовать по миру. После стольких проблем, доставленных молчаливым принцем родителям и королеве, в лице принцессы Виктории Марии Тек, Мэй, была найдена идеальная и приемлемая для всех невеста. Однако в 1892 г. Эдди умирает от простуды, так и не успев жениться.

О том, как Мэй все же стала супругой очередного престолонаследника Англии и тем самым кузиной Аликc, после того как место скончавшегося брата занял Георг, который был младше его на год, сообщает Джон ван дер Кисте:

«Когда весной 1893 г. Мэй приехала в гости, сестра Георга, Луиза, советует ему показать гостье пруд с лягушками. До этого никто из них не интересовался амфибиями, но инициатива герцогини Файфской имела успех. Он сделал предложение, и свадьба состоялась в часовне Сент-Джеймского дворца…»[37]

На этой свадьбе будущего короля Георга V появляется и Николай — как официальный представитель царя. По иронии судьбы — хотя их матери сестры — он настолько внешне похож на своего кузена, который, ко всему прочему, брат отверженного претендента на руку Аликc, что их постоянно путают. Но аналогию можно продолжить. Подобно тому, как Мэй стала супругой Георга, своего положения достигла и мать Николая: старший брат Александра, также престолонаследник, умер после того, как обручился с принцессой Дагмар Датской. Тогда вместе с правом на престол Александр унаследовал (разумеется, под сильным нажимом со стороны отца) и невесту, теперь царицу Марию Федоровну и мать Николая.

Все же, вопреки атмосфере веселья по случаю свадьбы своего кузена Георга с Мэй, Николай разочарован: рядом нет Аликc. Она знала, что встретит там Николая, а отец, к тому времени скончавшийся, взял с нее обещание отказаться от Николая. И этому обещанию, — как Аликc решила для себя, — она будет верна до смерти.

Проблема с обращением в православие?

Отец Аликc, как уже говорилось, негативно относился к обращению Эллы в православие. В отличие от сестры, в случае замужества с Николаем, российским престолонаследником, у Аликc не было бы выбора: она должна была бы перейти в православие. Но даже если отставить в сторону вопрос о религии, в последние годы своей жизни великий герцог Гессенский всецело присоединился к мнению английской королевы: «не позволить еще и Алики уехать в Россию». Его позиция означала для Аликc окончательный приговор.

И Аликc смиренно покорилась. Волю чувствам она дает в своих дневниках, содержащих скорее случайные пометки и заметки, чем непрерывные записи. Несчастная заполняет свои записные книжки любовными стихами и молитвами и уже в девятнадцатилетнем возрасте ищет утешения в религии. Большинство стихов явно из английских молитвенников, значительно реже Аликc обращается к назидательным немецким текстам, как, например, в следующем случае:

«Всю ночь напролет вижу во сне,

как радостно тебя я встречаю,

и, глухо рыдая, бросаюсь к тебе,

к ногам твоим, мой милый…

Ты молвишь украдкой мне тихое слово…»

А вот английские:

«То Thee refer each rising grief,

Each new perplexity,

That I should trust Thy loving care,

And look to Thee alone

To calm each troubled thought to rest,

In prayer before Thy throne»

Подстрочник:

Тебе приношу я все печали,

И каждую новую боль

Вверяю Твоему любящему сердцу,

И взираю лишь на тебя,

И исчезают все мои тревоги

В молитве перед Твоим Престолом.

Аликc не ропщет на судьбу — она, видимо, смирилась со своим положением. Во всяком случае, так можно заключить из эпиграммы, надписанной над этими стихами:

«Аll things work together for them that love God»

(Все идет на пользу тем, кто любит Бога)

В это же время Николай записывает в своем дневнике: «Беседовал с Мама по семейным вопросам. При этом она задела чувствительнейшую струну моего сердца. Разговор коснулся той мечты и надежды, которыми я только и живу день ото дня. Миновало уже полтора года, как я говорил с Папа на эту тему, и с тех пор ничего не переменилось, кроме того, что я люблю Аликc еще больше и глубже после нескольких недель, которые она провела здесь в 1889 г. Долго я противился своим чувствам, пытался внушить себе, что мечта моя несбыточна. Между нами религия, после того как отказали Эдди.

Помимо этого барьера между нами ничего не стоит — и я почти уверен, что чувства взаимны! Все в руках Божьих. Я преклоняюсь перед его добротой и спокойно гляжу в будущее…»

Между тем Аликc подыскивают другого жениха, и об Эдди уже не заходит речь. Как в свое время для Эллы, в игру снова вводят Фрица Баденского, некогда выступавшего в качестве альтернативной князю Сергею кандидатуры. Однако на этот раз отказывается он сам: «Я не хочу жениться ни на какой английской принцессе!» — коротко и ясно ответствует он.

Тем временем в Петербурге родители Николая, после серьезного разговора с ним, также ведут поиск подходящей невесты. Так как ни царь, ни царица не хотят видеть Аликc своей невесткой, рассматриваются другие варианты. Выбор невелик — не случайно его хотят убедить в выгодности партии с той Еленой Орлеанской, дочерью графа Парижского, которую взяли на примету также в Англии — для потенциального соперника Николая, Эдди.

Когда перечисляют приемлемых невест, Николай только качает головой. Речь заходит о Маргарите Прусской. Тогда Николай категорически заявляет: «Чем жениться на этой каланче, так я лучше стану монахом!»

Увещевательные беседы находят отражение в дневнике:

«Сегодня Мама снова намекала на Елену Орлеанскую, дочь графа Парижского, что поставило меня в тяжелое положение: я достиг перепутья — самому мне хотелось бы идти в одном направлении, но Мама явно желает послать меня в другом! Что из всего этого получится?»

Как француженка, так и пруссачка между тем дали понять, что не помышляют об обращении в православие, и тем самым вышли из игры.

Достойной невестой наследника царского трона могла быть только представительница ведущей династии. Принадлежность к православной вере была не обязательной, ибо она и без того должна была в нее перейти. За столетия Романовы породнились со многими королевскими и княжескими домами Европы, однако ни разу с Габсбургами или Бурбонами. И не только из-за традиционного политического соперничества: католическая церковь категорически запрещала своей пастве обращение в православие. Появление, однако, такой возможности для Елены Орлеанской, вероятно, — помимо питавшего надежду желания — было связано с тем обстоятельством, что в данном случае речь больше не шла о правящей династии. Франция стала республикой, и религия была отделена от государства. В случае Эдди все это, как уже упоминалось, не помогло, так как отец невесты все равно не позволил ей перейти в англиканскую церковь.

Существенным положением объемных норм брачных уложений династии Романовых является запрет заключать брак с кузенами первой степени родства. Эта мера, в частности, призвана была предотвратить распространение наследственных заболеваний. Передача гемофилии, как случилось в английском королевском доме, при соблюдении русских правил, исключалась бы — разве что она была бы занесена извне…

Поиски жены для престолонаследника остаются безрезультатными. Поскольку Николая все равно еще считают незрелым молодым человеком, родители не настаивают и дают ему еще пару лет.

Счастливый холостяк беззаботно проводит эти годы в Петербурге: в занятиях военным делом, в театрах, на званых обедах, со своей подружкой балериной Матильдой Кшесинской.

Однако, храня верность далекой цели, Николай пишет в дневнике:

«Моя мечта — жениться на Аликc!»

Тем временем, в начале 1892 г., умирает отец Аликc, великий герцог Людвиг Гессенский. Эта потеря глубоко потрясает двадцати летнюю девушку.

В письме, написанном вскоре после этого бабушке в Англию, она, в частности, говорит:

«…я едва могу писать, чувствую себя совершенно разбитой. Эта невосполнимая потеря кажется мне почти невыносимой, неизвестно, как жить дальше тому, у кого отняли солнечный свет. И все же надо набраться мужества и попытаться быть, как Он, и делать то, чего желал бы Он. О, как ужасно[38] мы за ним скучаем, с каждым днем все сильнее. (…) Для меня никогда не было большего ангела, такого хорошего, такого любезного, доброго, любимого. Он был всем для меня, и чем больше мы оба бывали вместе, тем ближе я ему становилась, и все же мы не смогли его уберечь. (…) Но мы должны смириться с этой утратой, ибо я уверена, что наш небесный отец не взял бы его от нас, если бы не хотел избавить от дальнейших страданий на земле (…)

Бедный милый Эрни так неожиданно оказался в таком положении[39], какая большая ответственность легла на его молодые плечи. Он такой мужественный и дельный, милый парень. Ему я теперь должна пожертвовать всю себя и попытаться помочь, насколько это в моих силах, и я уверена, что Ты, любимая бабушка, всегда готова даровать ему совет и любовь, когда в том будет необходимость…»[40].

Аликc получает от бабушки молитвенник, затем браслет с портретом отца. Старшей сестре Виктории королева пишет:

«Бедняжки Эрни и Алики! Теперь круглые сироты и совершенно одни! Но есть я, и пока живу, вплоть до ее замужества, Аликc будет для меня больше, чем собственный ребенок!»

В последующее время, так как теперь необходимо исполнять представительские функции вместе с новым великим герцогом, Эрнстом Людвигом, Аликc прислушивается к советам и мнению английской королевы. Из ее писем следует, что новая роль ей не совсем по душе: «…получила официальное приглашение на свадьбу Мосси[41] в Берлин, — пишет она, — и Эрни считает, что мне следует его принять, так как в этом году я уже отклонила несколько. Фингер [42] также считает, что как единственной гессенской принцессе мне надлежало бы туда поехать. Но должна сказать, что к подобным празднествам у меня такая большая неприязнь — особенно сейчас, когда я потеряла любимого Папа; но так, видимо, должно быть — так ведь?»[43]

Какой бы прелестной ни была двадцатилетняя высокая и стройная принцесса с ясными глазами и высоко заколотыми волосами, переживания последнего времени наложили свой отпечаток. Горе подорвало даже ее здоровье, и из-за участившихся приступов ишиаса (психосоматического происхождения, сказали бы сегодня) ей пришлось пройти курс лечения.

К тому же Аликc становится все замкнутее и все чаще уходит в себя. Видимо, столь типичный для нее на картинах того времени серьезный, застенчиво потупленный взгляд вполне отражает ее настроение на этом этапе. Как и в детские годы, после смерти матери, Аликc больше всего хочет, чтобы ее оставили в покое. Да и кто, кроме Николая, мог ее интересовать, — а его она больше не могла видеть… Никого не хотела бы видеть возле себя — разве что сестер и брата Эрнста, теперь все реже бывавших у нее.

Сейчас Эрнст Людвиг для Аликc «все, что у меня есть». Тем глубже задевает ее известие об его обручении через год после смерти отца.

Невесте всего семнадцать. Виктория Мелита, по прозвищу Ducky[44], тоже внучка английской королевы. Ее отец — сын королевы Виктории, принц Альфред (Аффи), герцог Эдинбургски[45], а мать — Мария, урожденная русская великая княжна (сестра царя Александра III). Королева Виктория, которая первоначально имела на примете для Эрнста Людвига другую из своих многочисленных внучек, не возражает против этого брачного союза. Разумеется, она предварительно консультируется у своего придворного врача

Благодарственное письмо Аликc своей бабушке в Англию за браслет с портретом умершего отца, декабрь 1892 г.

Относительно возможных противопоказаний против брака между двоюродными братом и сестрой. Сомнений у того не оказалось.

Неожиданное решение брата, долго остававшегося холостяком, явно застает Аликc врасплох. Эрнст Людвиг, до этого, казалось, не проявлявший никакого серьезного интереса к женщинам, внезапно нетерпеливо телеграфирует бабушке в Англию:

«…пожалуйста, дай мне как можно скорее знать, договорилась ли ты с Дакки… ее отец [сын королевы] здесь очень популярен… свадьбу сыграли бы в Кобурге… я бы приурочил ее к Твоей поездке во Флоренцию, так как мне бы непременно хотелось, чтобы Ты на ней присутствовала… пожалуйста, скажи «да»… я был бы счастливейшим человеком на земле… пожалуйста, дай мне знать как можно скорее… пожалуйста, пожалуйста, милая бабушка скажи «да»!»[46] Королева говорит «да».

Видеть своего брата таким влюбленным означает для Аликc, которая рассматривает его — свое «все» — как свою собственность, что теперь его придется делить — и она явно ощущает это как потерю. И какая роль с этого момента будет отведена ей, если рядом с Эрнстом Людвигом будет верная супруга, великая герцогиня?

Реакцию Аликc на подобные перспективы в своих «Воспоминаниях» Эрнст Людвиг замалчивает. Менее тактично, если не сказать беспощадно, обходится с Аликc биограф Виктории Мелиты:

«После смерти отца патологически застенчивая Аликc действует при дворе холостяка-брата как хозяйка дома, — хотя и очень сдержанно, эгоцентрично. Не считая решительности и склонности к авторитаризму, у нее не было ничего общего с самоуверенной кузиной, теперь собиравшейся выйти замуж за ее брата».

По свидетельству княгини Екатерины Радзивилл, Аликc, получив телеграмму с известием о помолвке брата, пришла в такое негодование, что лишь с большим трудом фрейлинам удалось убедить ее послать обрученной паре поздравления. Ей невыносима была мысль о том, что невестка займет место, которое, как она считала, должно было принадлежать ей до замужества. Говорят, что Аликc устроила брату бурную сцену. Тот же недвусмысленно дал сестре понять, что его женитьба — исключительно его личное дело, и, если она не хочет оставаться в Дармштадте, то может перебраться с фрейлинами в один из родовых охотничьих замков. Девушка покорилась неотвратимому и, в конце концов, написала Дакки пару поздравлений, однако с приближением свадьбы настроение ее становилось все мрачнее.

Радзивилл пользовалась репутацией заядлой сплетницы, и при рассмотрении этой размолвки между сестрой и братом, которому первая была так сильно предана, необходимо делать скидку на определенную долю домысла. Однако общеизвестно, что известие о помолвке «не было сладкой музыкой…»[47] для ушей Аликc.

Свою ревность к юной принцессе, которой предстояло въехать в замок-резиденцию великого герцога, Аликc выражает в письмах к бабушке в Англию в виде «озабоченности» выбором брата и дает волю своим чувствам:

«…благодарю Тебя за любезные строчки. Мне определенно на пользу радоваться за любимого Эрни. Приятно видеть, как сильно они любят друг друга, но мои чувства очень смешанны, как Ты можешь себе представить. (…) Я скучаю за любимым Папа больше, чем когда-либо. (…) Я уверена, у обоих не будет причин разочароваться и позднее раскаиваться в своем выборе. (…) Жажду вновь увидеть Тебя, после случившегося…»[48]

Контраст между внутренним состоянием и внешним в то время — на рубеже 1893 и 1894 гг. — не мог быть разительнее (Аликc как раз исполнилось двадцать один год). «She looks splendid» (она выглядит великолепно), — замечает брат в письме к королеве. Хотя вид у нее цветущий, Аликc несчастлива; все же как ни хрупка, застенчива и отрешенна она, воля у нее несгибаема, — хотя и направлена на отрицание. Она принимает решение бороться с чувством к Николаю, — это, впрочем, не означает, что она вычеркивает его из памяти.

Самое позднее на предстоящей свадьбе брата Аликc могла бы вновь встать перед мучительным выбором между любовью, посмертным обещанием послушания отцу, которым она себя связала, и собственной религией: ожидалось, что вместе с Эллой в Дармштадт прибудут также русские родственники. Этого свидания Аликc с Николаем одни опасаются, другие ждут с нетерпением. Английская королева нервничает. Аликc внешне невозмутима и, пожалуй, отказалась от мыслей о браке с Николаем. Но можно ли сказать то же самое о Николае? В письмах Элле в Россию встревоженная королева пытается убедиться в том, что между Николаем и Аликc все кончено. На вопрос бабушки, миновала ли опасность, Элла отвечает:

«…теперь об Аликc. Я затрагивала эту тему; все по-прежнему, и, если дело подойдет к какому-либо решению, которое окончательно уладит данный вопрос, естественно, я тут же отпишу… Так вот, все в руках Божьих… К сожалению, мир такой злой, и даже не зная, как долго длятся и как глубоки чувства с обеих сторон, злые языки называют это тщеславием. Глупцы — словно кому-то завидно, что они взойдут на трон; только любовь, чистая и сильная, может дать силы для такого серьезного шага — быть ли этому когда-нибудь? — спрашиваю я себя. Мне совершенно ясно, что Ты скажешь… я бы хотела этого уже потому, что мне нравится этот молодой человек, а его родители ведут примерную семейную жизнь, преданы друг другу сердцем и душой и религиозны, — и все это дает им силы в тяжкие минуты жизни и приближает к Богу…»[49]

Застопорившееся дело, наконец, сдвинулось с мертвой точки. Даже если все взывали к «милостивому Богу» в надежде на решение, похоже, Элла не хотела полагаться только на него; незримо, но уверенно она приближала развязку.

Королева занимает выжидательную позицию. Она ищет утешения в излюбленном девизе: «L’homme propose, Dieu dispose» (человек полагает, а Бог располагает) — как всегда, когда приходится видеть, как в очередной раз своевольные дети и внуки игнорируют ее пожелания и советы. Однако никто не осознает более Николая, что вопрос о его дальнейшей жизни с или без Аликc будет решен теперь, на свадьбе ее брата. И он также делает все, чтобы добиться этого решения.

В письмах (передаваемых через Эллу) больше не идет речь о пустяках. Аликc понимает, что должна прояснить свое отношение к Николаю, прежде чем они, возможно, встретятся на свадьбе:

«Дармштадт, 20 ноября 1893 г.

Любимый Ники.

Я благодарю Тебя за милое письмо и прилагаю фотографию, которую ты хочешь, Элла передаст ее Тебе.

Я полагаю, что более сильная воля, чем наша, распорядилась, что нам не суждено увидеться в Кобурге, зато мне это дает возможность раскрыть Тебе свои глубочайшие чувства, которыми я с Тобой, возможно, не поделилась бы в момент встречи из опасения быть неверно истолкованной. Ты знаешь от Эллы, каковы мои чувства, но я считаю своим долгом самой сказать Тебе о них. Я уже давно обо всем передумала, и только прошу Тебя не думать, что мне легко, так как это ужасно меня тревожит и делает очень несчастной. Я пыталась на все взглянуть в ином свете, насколько возможно, но каждый раз снова получалось то же самое.

Я не могу сделать это против своей совести, и Ты, милый Ники, столь глубоко верующий, поймешь, что я считаю грехом изменить веру, и была бы всю жизнь несчастлива, сознавая, что поступила неправильно. Уверена, что Ты не захотел бы, чтобы я пошла против своих убеждений. Насколько счастлив может быть брак, заключенный без благословения Божьего? Ибо я думаю, что грех менять ту веру, в которой воспитывалась и которую люблю, я бы никогда не нашла покоя, и так никогда не смогла бы стать Тебе верной спутницей и помощницей в Твоей жизни; между нами всегда стояло бы что-то, потому что у меня не было бы истинных убеждений, а лишь сожаления о вере, которую я оставила.

(…) Полагаю, сейчас время сказать Тебе еще раз, что я никогда не смогу сменить вероисповедание. Я уверена, Ты это поймешь и увидишь, подобно мне, что мы мучительно пытаемся совершить невозможное, и было бы дурно с моей стороны вселять в Тебя напрасные и несбыточное надежды.

А теперь прощай, мой милый Ники.

Храни и благослови Тебя Господь.

С любовью Аликc».

Письмо от Аликc Николаю с обоснованием того, почему она не может выйти за него замуж

Ответ пришел лишь спустя месяц:

Ответ Николая Аликc на ее мотивировку невозможности выйти за него замуж

«Гатчина, 17/29 декабря 1893 г.

Милая Аликc.

Прости, пожалуйста, что не ответил на Твое письмо раньше, но Тебе нетрудно представить, каким это было для меня ударом. Я не мог писать Тебе все эти дни, так сильно оно меня опечалило. Теперь, когда беспокойство прошло, я пришел в себя и могу спокойно ответить.

Позволь мне сначала поблагодарить за честность и прямоту, с которыми Ты говорила со мной. (…)

Я с самого начала знал, какое препятствие между нами, и все эти годы глубоко сопереживал Тебе, осознавая те трудности, которые Тебе придется преодолеть! Но все-таки как ужасно тяжело, когда Ты годами мечтаешь о чем-то и когда цель, наконец, казалось бы, близка — опускается занавес (…)

Я не могу отрицать причины, которые Ты мне называешь, милая Аликc; но у меня есть такая, которая также верна: Ты даже не можешь себе представить, как глубока наша религия: если бы Ты изучила ее с кем-нибудь, кто ее знает, и почитала бы книги, где смогла бы увидеть сходство и различия, — возможно, это не беспокоило бы Тебя так, как сейчас! Тебе некому помочь в подобных вопросах, и это также прискорбное обстоятельство в барьере, который воздвигнут между нами! Как печально признавать, что наша преграда — религия!

Не думаешь ли Ты, милая, что пять лет, которые мы знакомы, прошли напрасно и бесследно? Вовсе нет, — во всяком случае, не для меня. И как мне отречься от своего чувства и желаний после столь долгого ожидания, даже после такого печального письма, которые Ты мне написала?

Я верю в Божью милость; возможно, на то Его воля, чтобы я прошел через все это.

Но я уже достаточно наговорил и теперь должен остановиться. Спасибо Тебе за милое фото, посылаю Тебе с этим письмом свое.

Позволь мне пожелать Тебе, милая Аликc, чтобы грядущий год принес Тебе мир, счастье, утешение и исполнение желаний. Да хранит и благословит Тебя Бог!

С любовью и преданностью Ники».

Решение

Апрель 1894 г. Полным ходом идут приготовления к свадьбе ныне великого герцога Эрнста Гессенского и Прирейнского с принцессой Викторией Мелитой Саксен-Кобург-Готской. Поскольку отец Мелиты тем временем вступил в германское наследство в качестве принца Саксен-Кобург-Готского, бракосочетание состоится в Кобурге. Ожидаются представители династий со всей Европы и России. Даже семидесятипятилетняя королева Англии, Виктория, предпринимает по тем временам довольно хлопотное путешествие: в конце концов, она бабушка новобрачных. Должен пожаловать и кайзер Вильгельм II, кузен жениха и невесты. Венчание назначено на 19 апреля 1894 г.

Еще за несколько дней до этого Аликc пишет Ксении, сестре Николая, письмо. Это ответ на послание, в котором Ксения, пожалуй, в последний раз обращалась к Аликc по поводу Николая:

«Новый дворец, Дармштадт, 10 апреля 1894 г.

Милая Ксения.

Нежно целую и сердечно благодарю Тебя за милое письмо и прелестные фото. Так удивительно, что ты тоже собираешься выйти замуж. Да благословит Тебя Господь, моя милая, и пусть Тебе сопутствует лишь счастье.

Моя милая, почему Ты заговорила на эту[50] тему, которую мы не хотели больше затрагивать? Это жестоко, Ты ведь знаешь, что этому никогда не бывать. Я всегда это говорила, и не кажется ли тебе, что и так слишком тяжело осознавать, что ранишь того, кому хотела бы доставлять только радость? Но это невозможно, — он знает это, — и вот, я умоляю Тебя, не говори больше об этом; я знаю, что Элла начнет снова, но к чему хорошему это могло бы привести, и это так жестоко все время повторять о том, что я разрушаю его жизнь, — а что я могу поделать, если мне, чтобы сделать его счастливым, необходимо погрешить против своей совести… Это сурово само по себе, и начинать это снова и снова нехорошо. Ты нашла то, что хотела, не думай же обо мне плохо, иначе еще и из-за меня будешь печалиться.

Давай лучше о другом — через пять дней мы поедем в Кобург на свадьбу Эрни. Ты можешь представить себе мои чувства. Дай им Бог, чтобы они были счастливы — она такая милая девушка…»

Николая даже не внесли в список приглашенных на свадьбу гостей. Царя должен представлять его дядя, великий князь Сергей Александрович, вместе с Эллой и еще двумя родственниками. Однако Николай осаждает отца просьбами, чтобы тот позволил ему поехать в Кобург.

С начала года царю Александру III нездоровится. Несмотря на крепкое телосложение и лишь сорокадевятилетний возраст, его здоровье подрывает сильная простуда, а полученная шесть лет назад в результате железнодорожной аварии внутренняя травма превращается в хроническое заболевание. Хотя энергичный монарх не желает признавать того, но его беспокоит мысль, что серьезная болезнь могла бы вынудить его преждевременно передать наследство не только не подготовленному, но и холостому сыну. Если позволить Николаю поехать в Кобург, он, несомненно, сделает Аликc предложение, и той придется дать окончательный ответ, раз и навсегда. Все попытки уговорить его отречься от нее оказались неудачными.

Нелегко дается Александру решение.

Николай обещает отцу, которого не хочет расстраивать, окончательно отступиться от Аликc, если та откажет ему. Верит ли Александр в ее непоколебимость? Или ему вспоминается то время, когда он сам в молодости любил одну женщину, которая не подходила ему как престолонаследнику? И то положение, в котором он, против своей воли, оказался, когда его брат, первоначальный престолонаследник, внезапно скончался и оставил ему кроме короны еще и суженую? Звучит ли у него в ушах та звонкая пощечина, которую дал ему отец, когда ради любимой женщины он хотел отказаться от престола? Тогда он подчинился и попросил руки чужой невесты…

Но у Николая нет другой невесты!

Наконец Александр соглашается: в случае внезапной передачи трона лучше Аликc, чем никого.

Николай отправляется в путь с тремя дядями, взяв с собой на всякий случай в Дармштадт также православного священника и учительницу русского языка для желанной невесты.

Аликc должна встречать его на вокзале. «Когда она его увидела, то хотела тут же убежать», — описывает позднее эту сцену Элла. Но Аликc остается. В своем дневнике она кратко помечает:

«Кобург, понедельник, 16 апреля.

В 5 на вокзале, чтобы встретить Эллу, Сергея, Ми-хен, Владимира, Поля[51] и Ники. Мы в замке, где они будут жить. Ужин в 7 1/1, затем театр «Птицелов». [… неразборчиво]…»

Первая возможность для разговора с глазу на глаз представляется на следующий день. О нем Николай сообщает в своем дневнике:

«5 [17] апреля. Боже мой! Какой сегодня день! После кофе, примерно в 10 ч утра мы пошли к тете Элле в комнату Эрни и Аликc. Она стала очень красивой, но выглядела чрезвычайно печально. Нас оставили наедине, и тогда между нами состоялся разговор, которого я уже давно желал и одновременно боялся. Мы проговорили до 12 часов, но безрезультатно, так как она все еще противилась смене религии. Бедняжка даже расплакалась. Когда мы расстались, она уже несколько успокоилась».

О том же дне Аликc:

«17 апреля. После завтрака к Элле. Сидела там с Ники. [Далее пять зашифрованных строчек…] Затем была в комнате Эллы. Бабушка пришла в 4^1/2…»

На следующий день Николай избегает дальнейших обсуждений с Аликc. Он надеется, что ярко нарисованная накануне картина православия произвела неизгладимое впечатление, и дает ему еще немного закрепиться, прежде чем вновь возвращаться к этой теме.

Позволила ли Аликc себя переубедить или нет? Этот вопрос постепенно начинает волновать и гостей свадьбы, от внимания которых не ускользает таинственное перешептывание вокруг пары.

На следующий день Николай помечает:

«6 [18] апреля. Ходил с дядей Владимиром в Оружейный музей. По возвращении кофе. Затем пришла Аликc. Мы снова беседовали, но не затрагивая вчерашнюю тему. Все-таки хорошо, что она была готова вновь увидеться со мной и продолжить этот разговор (…) Надел прусский мундир, чтобы встретить [кайзера] Вильгельма…[52]»

На следующий день празднуется свадьба Эрнста Людвига и Виктории Мелиты. Весь Кобург празднично украшен. Замок и замковая кирха — в цветочных гирляндах. Увидеть в этот праздничный день чету новобрачных и гостей свадьбы, собирающихся перед входом в церковь, приходит все население города. Разве еще когда-нибудь здесь появлялось сразу столько коронованных особ?

Всеобщее воодушевление достигает наивысшего подъема, когда под торжественную музыку все вступают в храм. Только двое — согласно протоколу разлученные — чувствуют себя в этот момент одиноко: Аликc и Николай.

«Сейчас мне бы очень хотелось заглянуть в сердце Аликc», — размышляет вечером Николай в своем дневнике, которому поверяет свои ощущения во время «удивительной» речи пастора. Апогей свадебного торжества — бал, который давали в летней резиденции, замке Розенау вблизи Кобурга. Однако ни у Аликc, ни у Николая настроение не праздничное, им не до танцев.

На следующий день пасмурно, как мимоходом отмечает в своем дневнике Аликc; еще она упоминает, что с ней разговаривал Вилли (кайзер Вильгельм) и затем сопровождал ее в замок, где у нее состоялась беседа с Михен — великой княгиней, супругой дяди Николая, тоже немкой. Затем снова появляется несколько строчек тайнописи, видимо, передающие нечто сугубо личное.

Для Николая погода не играет никакой роли.

И из его подробного описания этих важных дней становится ясно, почему:

«8 [20] апреля. Чудный, незабвенный день в моей жизни — день моей помолвки с дорогой, ненаглядной моей Аликc. После 10 часов она пришла к тете Михен, и ней, поговорив, мы объяснились между собой. Боже, какая гора свалилась с плеч! Я целый день ходил, как в дурмане, не вполне сознавая, что собственно со мной приключилось.

Вильгельм сидел в соседней комнате и ожидал окончания нашего разговора с дядями и тетями. Сейчас же пошел с Аликc к королеве и затем к тете Мари[53], где все семейство на радостях облобызалось. После завтрака пошли в церковь и отслужили благодарственный молебен. Позже был устроен бал, но у меня не было настроения для танцев: мне приятнее было погулять со своей невестой в саду! Я не мог даже поверить, что у меня есть невеста…»

В передаче Вильгельма он сам выступил в роли «доброго гения». По его утверждению, он решительно сунул Николаю букет цветов прямо из вазы со словами: «Теперь возьми это в руку, надень мундир с саблей и сделай предложение!» Верно в этом лишь то, что Вильгельм был заинтересован в подобном браке, так как в силу родства с Аликc, доводившейся ему кузиной, надеялся влиять на будущую политику царя.

Как отреагировала на решение Аликc королева Виктория, которая в течение многих лет занималась будущим своей внучки, можно прочесть в ее дневнике:

«20 апреля. Пасмурное утро. Завтракала сама с Беатрисой. Вскоре после него вошла Элла, очень взволнованная, и сказала, что Алики и Ники обручились и поэтому просят дозволения прийти ко мне!

Меня словно пронзила молния, так как хотя я и знала, что Ники этого хочет, но я думала, что Алики откажет ему.

Я приняла их. На глазах Алики были слезы, но выглядела она сияющей, и я поцеловала обоих. Ники сказал: «Она слишком хороша для меня…» Я попросила его, чтобы он по возможности облегчил ей религиозные трудности, и он мне обещал.

(…) Помолвку, похоже, воспринимают позитивно, отрицательный момент в том, что Россия так далеко, и ее положение очень тяжелое, — к тому же вопрос религии. Но поскольку теперь ее брат женат и оба [Аликc и Николай] действительно привязаны друг к другу, возможно, так лучше…»[54]

Теперь помолвленные в центре внимания. Известие об обручении принцессы Аликc Гессен-Дармштадтской с русским царевичем Николаем Александровичем облетает весь мир. Отовсюду приходят телеграммы. Беспрерывно несут цветы. С самого раннего утра следующего дня доносятся шаги марширующего почетного караула, вскоре им вторят торжественные звуки военных оркестров, исполняющих праздничную музыку. К ним присоединяются воины царских полков, спешно прибывшие из России.

Запись Алике в дневнике в день ее помолвки, 20.4. 1894

«Весь свет изменился для меня», — пишет Николай матери, сообщая ей решение Аликc. Царица тотчас же посылает невесте подарок: смарагдовый браслет и пасхальное яйцо работы Фаберже, яркие драгоценные камни сверкают на весеннем солнце.

Это послание царице Марии Федоровне вместе с тем первое письмо, которое Аликc — помимо официального благодарственного письма за присуждение ордена Екатерины — направляет своей будущей свекрови:

«Дворец Эдинбург, Кобург, 30 апреля 1894 г.

Милая мама.

Ники мне говорит, что я могу Тебя так называть — о, как премного я Тебе благодарна, Ты так мила и добра ко мне. Как могу я сполна отблагодарить Тебя и дорогого дядю за этот великодушный подарок, который Вы столь любезно мне послали. Он слишком хорош для меня!

Я совершенно растерялась, когда открыла футляр и увидела эти удивительные камни. Я буду вечно Вас за них благодарить и целовать Вашу руку.

Я была так польщена, когда получила Ваш прекрасный орден, и очень благодарна за него, как и за прелестное яйцо и милое письмо — все это меня глубоко тронуло.

Еще два дня, и тогда милый Ники и я должны будем расстаться, это делает меня совершенно несчастной, но я уверена, что его мать уже нетерпеливо его дожидается. Ты ведь позволишь приехать ему этим летом в Англию? Не так ли? Иначе столь длительная разлука была бы слишком тяжела. Бабушка тоже его ждет. Он покорил ее сердце, — как и всех, которые его узнают. Он сейчас в церкви, и пока он там стоит на коленях, с ним мои мысли и молитвы.

Первая совместная телеграмма от Аликc и Николая его родителям, апрель 1894 г.

Официальное благодарственное послание от Аликc царю и царице России за пожалование ордена Екатерины

Первое письмо Аликc своей будущей свекрови

С божьей помощью и я скоро узнаю и научусь любить его религию, и уверена, что он мне в этом поможет. Но не буду Тебя утомлять длинным письмом.

С наитеплейшими пожеланиями милому отцу.

Остаюсь, дорогая мама,

Твоим любящим и послушным ребенком Аликc».

В тот же день Аликc пишет также сестре Николая, Ксении. Ни слова о мучительной теме, которую всего три недели до этого так энергично объявляла закрытой: «Какой же он ангел, — пишет она о Николае, — я могу лишь на коленях благодарить Бога, что он меня так направил. Не могу описать, как я счастлива!..» Однако в ее окончательном впечатлении о молодоженах все те же «смешанные чувства»: «Пара производит счастливое впечатление, но комично видеть брата женатым…»

Аликc покидает Кобург. Она едет поездом в Дармштадт, чтобы оттуда поехать далее, в Англию, где ее уже ожидает бабушка. Николай провожает ее до вокзала. Прощание самое тяжелое, какое оба доныне переживали.

На обратном пути Николай рвет любимые цветы Аликc. Влюбленность превращает двадцатишестилетнего юношу и двадцатидвухлетнюю девушку в детей, для которых весь мир состоит только из собственных переживаний. Когда Николай входит в свою комнату, чтобы написать ей первое письмо в Англию, то обнаруживает записку от Аликc. Она оставила ее, чтобы облегчить ему внезапное одиночество.

Вечером, уже в поезде, Аликc записывает в своем дневнике:

«2 мая. Обедали рано, и затем Виктория, Людвиг и я уехали. Я была смертельно несчастлива по поводу разлуки с любимым Ники. (…) Серо и пасмурно, и мне было очень печально без моего любимого. Перед прощанием он дал мне брошь с алмазной россыпью.

Приехала в Дармштадт. Перед сном написала Ники. Радуюсь, что рядом милый Эрни — странно видеть здесь Дакки…»

В следующий вечер Аликc начинает свое путешествие в Англию. Она печальна, несмотря на общество, чувствует себя одиноко, и обстановка вокруг нее, кажется, соответствует ее состоянию:

«3 мая. Поезд из Дармштадта. Дождь льет как из ведра. Еду вечерним поездом в Англию. Виктория, Людвиг, дети. Мисс Робсон, Гретхен и я. Взяла с собой Мадлен. Орчи осталась дома, — она приедет позже в Киль…»

Когда Аликc покидает Дармштадт, ничего больше не остается по-прежнему. Складываются новые отношения. Вместе с родным городом Аликc оставляет позади и свое детство.

Теперь она невеста.

Часть II

ЦАРИЦА РУСИ

Виндзорский жених

Вто время, как в ночном поезде в Англию Аликc грустит по поводу разлуки с Николаем, сам он — на обратном пути в Россию — наслаждается своим счастьем, за которое так долго боролся. В вагоне-салоне за столом, на который внимательный адъютант поставил украшенный цветами портрет Аликc, он перебирает в уме минувшее: борьбу для достижения своей цели, радостную реакцию родственников, многочисленные празднества, выезды в окрестности Кобурга и Дармштадта — все это отражено в его дневнике. «Она надела мне кольцо, — какое необыкновенное чувство быть женихом!» — размышляет двадцатишестилетний царевич, и в веселых тонах писем, которые он поначалу пишет Аликc по нескольку раз в день, над чувством разлуки преобладает надежда на скорое свидание в Англии.

В Луге, уже на российской территории, Николая пробуждают от грез: для приветствия прибыла делегация офицеров его полка. Газеты давно уже разнесли по всему миру весть о помолвке русского престолонаследника с принцессой Аликc Гессен-Дармштадтской, опередив официальный бюллетень русского двора.

«Дармштэдтер цайтунг» в выпуске от 21 апреля, то есть на следующий день после решения Аликc, сообщала:

Сообщение в «Дармштадтской газете» от 21.4.1894 г. о помолвке принцессы Аликc с Николаем, российским престолонаследником

«Вчера в Кобурге были завязаны нежные узы, которыми наш княжеский дом вновь соединится с российским императорским домом (…) Так что недалеко то время, когда наша дорогая принцесса будет призвана, подобно ее двоюродной бабушке Мари, вместе со своим императорским супругом украсить трон могущественной Российской державы. Ее увозят от нас, чтобы в чужой стране она нашла блестящее поприще для деятельности, но она не забудет своей немецкой отчизны, преданной земли Гессена, которая в эти дни представила столь прекрасное доказательство своей верности родовому княжескому дому (…) Эта новость вызовет радость населения по всей гессенской земле».

26 апреля английская газета «Стандарт» свела воедино сообщения своего московского и берлинского корреспондентов:

«Москва. Помолвку царевича с принцессой Аликc Гессенской в воскресенье будут праздновать благодарственными богослужениями в отдаленнейших частях России. То обстоятельство, что невеста доводится сестрой великой княгине Елизавете Федоровне[55], жене генерал-губернатора Москвы, придает этому событию особенный интерес в этом городе (…) Все московские газеты рассматривают этот брак, как укрепление союза между Россией и Германией и тем самым как будущую гарантию мира[56].

Берлин. Кельнская газета цитирует сообщение из Санкт-Петербурга, согласно которому свадьба царевича состоится не ранее первых чисел октября, чтобы на ней могли присутствовать все члены императорской фамилии, в том числе больной брат царевича, пребывающий в настоящее время на Кавказе[57]. Далее сообщается, что принцессе придется еще до свадьбы сменить религию и имя. Дворец, в котором предстоит жить юной паре, еще не готов, но, по всей видимости, речь идет не об Аничковом дворце, поскольку царь и царица хотят оставить его для себя. Принц и принцесса Прусские [Генрих и сестра принцессы Аликc, Ирина] летом приедут в Петербург, но не в связи со свадьбой, на которой изъявил желание присутствовать кайзер Вильгельм[58]».

После поздравлений, полученных обрученными еще в Кобурге, Дармштадте и Петербурге, теперь телеграммы со всего мира получает и королева Англии — как родственница, взявшая на себя роль родителей Аликc. Помимо коронованных особ Европы, выражающих «свою радость» и «удовлетворение» по случаю помолвки Аликc Гессенской и российского престолонаследника, приходит множество посланий и от членов ее семьи. Многие из них уже связаны родственными узами с женихом и невестой. Царица, которая — как и царь — не испытывает особой радости от этого союза, телеграфирует королеве Виктории:

«От всего сердца выражаю Тебе свою благодарность за Твое любезное письмо, которое меня глубоко тронуло: я счастлива, что Ты так полюбила моего дорогого Ники — это истинная радость моему сердцу.

Минни»[59].

Когда Аликc приезжает в Виндзор, то обнаруживает там уже письмо, которое Николай написал ей сразу же после ее отъезда из Кобурга:

«Печальная среда 20 апреля/2 мая. 1894 г.

Дворец Эдинбург, Кобург.

Моя прелестная возлюбленная, милая Аликc!

Какое ужасное прощание, у всех на виду! Сколько народу, и все смотрели на нас со всех сторон. Мне никогда не забыть грустное и вместе с тем смеющееся выражение на Твоем ангельском личике в окне, когда поезд тронулся! (…)

Все эти дни меня переполняли радость и счастье оттого, что я был рядом с любимой, я не в силах передать Тебе и сотой доли того, что хотел бы сказать. Когда я очень глубоко чувствую, то не могу подобрать слов; это глупо и тягостно, но ничего не поделаешь. Я надеюсь, что эта робость, или что бы это ни было, пройдет, и в следующий раз, когда мы увидимся, мы узнаем больше друг о друге. С каким нетерпением я ожидаю того момента, когда смогу коснуться устами Твоего прелестного, нежного лица! Аликc, любовь моя, Ты не знаешь, как сильно Ты меня изменила, когда протянула мне свою гордую руку и возвысила меня до себя — в знак чистой любви и доверия! Нет, я не верю, что это пустые слова, они вызваны совершенно искренними чувствами, почитанием, верой и любовью, которыми ты меня наполнила. Я должен повторить те же слова, которые уже говорил Тебе, моя дорогая маленькая девочка, в день нашей помолвки, — что вся моя жизнь всегда принадлежала Тебе и что я никогда не смогу достаточно отблагодарить Тебя, моя любимая, за все, что Ты для меня сделала, делаешь и еще сделаешь! Да поможет Тебе Бог и хранит Тебя на тяжелом пути, лежащем пред Тобой! Мои молитвы, мои благословения и мои мысли всегда с Тобой, моя милая малышка!

(…) Я надеюсь, что Твое путешествие было приятным и мой прелестный совенок не испытал больших неудобств и не слишком утомился. Передай мой сердечный привет бабушке. А теперь прощай, мое сокровище, Аликc. Да благословит Тебя еще раз Господь, любовь моя!

Навеки Твой любящий и

благодарный Ники».

Письма, курсировавшие в начале лета 1894 г. между Англией и Россией, полны веселых шалостей. Аликc узнает от своего жениха о его времяпрепровождении. Николай сообщает ей, как счастлив на военной службе и как полковые товарищи по возвращении женихом приветствовали его криками «Ура!», выстроившись длинными шпалерами. Как они постоянно заставляют его рассказывать о невесте и как его это смущает. Все военное, верные, бравые солдаты для него — после Аликc — важнейшее в жизни:

«Если бы Ты увидела, какие это твердые и цельные личности, как весело с ними общаться, Ты бы меня поняла…»

Обмен письмами одновременно отражает различие темпераментов обрученной пары. Николай даже в счастье не теряет чувства юмора, всегда готов пошутить, порой даже на немецком языке (корреспонденция, впрочем, ведется на предпочтительном для Аликc английском языке). Ему доставляет удовольствие подтрунивать над своей возлюбленной — так, он называет ее «совушкой» за привычку давать умные советы — и подшучивать над самим собой. Получив дружественное, но почти нечитаемое письмо от королевской бабушки Аликc, он вздыхает:

«Теперь я должен ей, наконец, ответить — и я откладываю это уже несколько дней. Пришлось достаточно потрудиться, чтобы расшифровать ее почерк и понять значение некоторых выражений, но еще труднее будет взять соответствующий серьезный тон в ответе, но я очень постараюсь…»

Поздравительная телеграмма от императора Франца Иосифа английской королеве Виктории по поводу помолвки ее внучки, принцессы Аликc, с российским престолонаследником

На стихийную, задорную нежность Николая серьезное естество Аликc отвечает большими, восторженными чувствами. Она пытается апеллировать не только к его сердцу, но и к уму. Помимо цветов ее строки сопровождают книги, в том числе и Библия. Аликc также не упускает случая предостеречь своего будущего супруга от чрезмерного употребления алкоголя и курения на дружеских вечеринках, о которых он с таким восторгом рассказывает. Николай и это сводит к шутке: «…ты можешь быть совершенно спокойна, я не слишком много пил и даже уже меньше курю — и воздержание мне в удовольствие, когда я думаю о том, что оно соответствует Твоему желанию…»

Когда Николай высказывает мнение, что было бы неплохо, если бы Аликc познакомилась с русской литературой «прежде, чем Ты приедешь в нашу страну», она просит его срочно выслать книги. Николай не ограничивается этим. По его распоряжению в Англию отправляется фрейлейн Шнейдер, преподавательница русского языка из Петербурга, чтобы обучать будущую государыню языку ее будущей страны.

Аликc учит русский ежедневно, когда час, когда два. Ее фрейлины, которым предстоит последовать за ней на ее новую родину, также берут уроки русского языка.

Этим делом Аликc занимается с присущим ей чувством ответственности и честолюбия. Отныне в каждом письме Николаю она уже вырисовывает непривычными литерами слова незнакомого языка, поощряемая его похвалой, — хотя ему порой трудно удержаться, чтобы не подшутить над ее ожесточенной серьезностью: «Как лестно, что я лучше владею немецким, чем Ты русским!»

При всей задористости общения между влюбленными Аликc порой не до смеха. Обременительно не только изучение языка, но и лечебный курс, который ей в это время приходится проходить. Врач прописал ей грязевые ванны в Харрогите, и ее пребывание в Англии постоянно отравляют мысли о бесконечных процедурах. Предрасположенность к ишемии и ревматизму — очевидно, семейным заболеваниям — становится заметной у Аликc уже в раннем возрасте; боли в ногах ограничивают ее подвижность, и это беспокоит ее, когда она думает о своем будущем положении.

Это душевное состояние отражается в письме брату:

«Камберленд-Лодж, Виндзор, 20 мая 1894 г.

Милый Эрни.

(…) Ты даже не знаешь, как сильно я по Тебе скучаю (…) Ванны пока не оказывают действия, и ноги еще очень болят. Для равномерного кровообращения мне приходится подолгу лежать на диване (…) Врачу хотелось бы, чтобы я приняла еще двадцать ванн, что меня сильно огорчает, так как Ники хочет специально приехать на неделю раньше, чтобы у нас было время побыть наедине, прежде чем из Балморала вернется бабушка. (…) Мне приходится проводить по пятнадцать минут в серной ванне и затем еще в ванне с водяным душем из тысячи отверстий (…)

По два часа ежедневно у меня уроки с «портнишкой» [60] (…) порой бывает очень тяжело, особенно произношение (…) Ники прислал мне книги своего священника, о которых я просила, чтобы я смогла прочесть их до его приезда; я еще не отошла после вчерашних двух часов занятий — мне с большим трудом дается столь длительная концентрация внимания, и часто приходится перечитывать некоторые места.

Тетрадь невесты Аликc с упражнениями по русскому языку, Виндзор, 1894 г.

Знаешь ли ты, что свадьба Ксении назначена на конец июля и дядя Саша и тетя Минни[61] хотят, чтобы я приехала, и они смогли бы спокойно меня рассмотреть? Свадьба будет в Петергофе, — но мне не хотелось бы туда ехать. Я бы предпочла спокойно побыть с Тобой, а не кочевать с места на место. Ники будет уговаривать, когда приедет. Я никак не могу ехать туда без Тебя.

Скажи, Ты ведь согласен, что мне лучше не ездить?

(…) Храни Тебя Бог, мой любимый. Сочный поцелуй.

Твоя всегда любящая Санни».

По-видимому, из-за проблем со здоровьем Аликc все еще опасается появления на людях, причем беспокойство нарастает, когда она думает о своем будущем положении. Она никак не может свыкнуться с мыслью, что придется утверждаться в том русском обществе, где она успела почувствовать себя отверженной. Если семнадцатилетней девушкой во время пребывания в Петербурге в 1889 г. благодаря ухаживанию со стороны Николая и беззаботному времепрепровождению в обществе сверстников она не ощутила, какое впечатление произвели на придворное общество ее внешность и нрав, то ей все стало ясно, когда она была отвергнута как невеста. Несмотря на то, что после помолвки с Николаем ее приняли в свой круг и она получила богатые подарки от будущих свекра и свекрови и новых родственников, уверенности в себе ей это не придавало. Теперь ей не хотелось без крайней необходимости вновь оказаться в ситуации, выставлявшей ее в неприглядном свете.

Николай еще раньше передал Аликc желание родителей — да и свое тоже — видеть ее на свадьбе Ксении в Петербурге. Теперь Аликc ожидает его приезда, зная, что он ни в чем не сможет ей отказать, — пусть это даже будет отказ удовлетворить это желание.

Похоже, Аликc все еще противится вступать в новую роль будущей жены русского престолонаследника с соответствующими задачами и обязанностями. Ее влюбленность и симпатии к Николаю подхлестывают рвение к изучению языка; чувство долга вынуждает знакомиться с православием. Однако сосредоточенность на любимом человеке, ежедневные письма и радость от предстоящей встречи настолько поглощают ее внимание, что вытесняют всякие мысли о реальности, предъявляющей к Аликc как к будущей царице свои требования.

Тем больше забот о будущем у королевы Виктории. В тот самый момент, когда Аликc, страдая от лечения и русского языка, ожидает Николая, королева пишет в Дармштадт сестре Аликc, Виктории:

«Ах, милая Виктория, чем больше думаю о свадьбе милашки Алики, тем я несчастнее! Это никак не связано лично с ним — мне он очень нравится, — но с его страной, ее политикой и нашими разногласиями, и с ужасно ненадежным положением, в котором окажется милое дитя. Чем дольше думаю о том, что она изучает русский язык и скоро будет получать наставления русского священника, тем сильнее противится вся моя природа вопреки всем моим попыткам успокоиться и радоваться вместе с ней.

Я попытаюсь смириться и увидеть в этом что-нибудь положительное. Все же сознание, что я так стремилась воспрепятствовать этому, и уже полагала, что опасность миновала, — а все внезапно изменилось, — причиняет мне боль. Элле не следовало поощрять это, как она сделала…»[62]

Между тем свидание с Николаем неуклонно приближается. В письме «номер восемнадцать» (ежедневные послания нумеруются) от 8/20 мая 1894 г. Николай извещает, что прибудет в Англию на «Полярной Звезде», величественной и роскошной царской яхте. «Папа сразу же дал мне ее, как я его об этом попросил, — сообщает Николай, — он посчитал, что куда веселее, если мне не придется ехать через Берлин, тем более, что в это время года это самый приятный способ передвижения… Если бы Ты только смогла увидеть, какая она великолепная, к тому же такая комфортабельная, и ее мотор легко делает восемнадцать узлов в час!»[63]

3/15 июня из Петербурга выходит «Александрия» и доставляет Николая на «Полярную Звезду», стоявшую на якоре в Кронштадте. Первое, что делает Николай на борту яхты, это посылает Аликc телеграмму с уведомлением о своем отплытии. Вслед за этим после некоторых поисков ему удается найти на карте местечко Уолтон, на Темзе, где его ожидает Аликc.

Когда 8/20 июня Николай приплывает, его — в сильный ливень — встречает почетный караул. Вместе с Аликc престолонаследника ждут также ее сестра Виктория с мужем Людвигом, принцем Баттенбергом. Теперь впервые они живут под одной крышей, и этот месяц, проведенный вместе, покажется им самым беспечным временем их совместной жизни.

Каждый день подробно описан Николаем в дневнике. Время заполнено посещением различных мест, главным образом визитами к бесчисленным родственникам. Лишь изредка Аликc и Николай могут побыть одни; особенно действует им на нервы во время совместных трапез маленькая — и как Николай замечает — необузданная дочь Виктории и Людвига. Кузен Георг, женившийся за год до этого на Мэй, невесте своего умершего брата Эдди, ожидает Аликc и Николая в своем «Белом» охотничьем домике под Ричмондом. К помолвленным обратились с просьбой стать крестными родителями их сына. Мальчика зовут Эдуард — это будущий герцог Виндзорский, который ради любви к Уоллис Симпсон отречется от трона как король Эдуард VIII.

Королева Виктория, присутствовавшая во время этого визита и знакомства гостей с маленьким Эдуардом, пишет затем своей дочери Виктории (жене кронпринца Фридриха) в Германию:

«Я, как и вся страна, радуюсь рождению мальчика у Джорджа. Однако при всей радости и удовлетворении приходится сожалеть о том, что если бы в 1889 г. Алики не отвергла Эдди, я бы уже четыре года назад могла получить внука; впрочем, никогда ведь еще не случалось, чтобы одновременно жили три прямых престолонаследника и суверен. (…) Ники очень любезен и прекрасно чувствует себя в нашем обществе…»[64]

Николай извещает Аликc об отплытии в Англию

Вскоре после этого Николаю показывают комнату умершего Эдди, и Аликc приходится возложить на его могилу цветы…

Среди хозяев и гостей, с которыми Аликc и Николай проводят время, находятся и другие потенциальные или правящие суверены: кузен Георг впоследствии станет королем Георгом V, дедушкой нынешней английской королевы Елизаветы II; одна из упомянутых маленьких дочерей сестры Аликc, Виктории, Алиса — будущая мать нынешнего принца Филиппа. Дядя Берти, у которого Николай и Аликc гостят в Виндзоре, станет через несколько лет наследником королевы Виктории, английским королем Эдуардом VII, и королева будет тетей Аликc — как Аликc, так и Николаю (сестра его матери). Дядя Альфред (герцог Эдинбургский, с 1893 г. герцог Саксен-Кобург-Готский в Германии), жалуется Николай в дневнике, «зашел еще вечером ко мне покурить и выпить пива и украл у меня то время, которое я хотел после ужина провести еще с Аликc…»

Наносит визит и эрцгерцог Франц Фердинанд, после смерти кронпринца Рудольфа престолонаследник Австро-Венгрии. Елизавета, австрийская императрица, частая гостья у королевы Виктории — равно как и Евгения, бывшая императрица Франции, с принцем Луи Наполеоном, который за год до этого приезжал в Петербург.

По утрам Николай выезжает верхом; по распоряжению королевы русскому престолонаследнику показывают конюшни, коневодческие хозяйства и псарни охотничьих собак. Она заботится и о том, чтобы он познакомился с ее полками. Николай присутствует на полевых учениях конногвардейского полка; в один из дней он участвует с кронпринцем Альфредом Эдуардом (дядей Берти) в конном аукционе, на котором под бурные аплодисменты покупает несколько кобылиц с жеребятами. В другой раз тысяча кадетов Гринвичского военно-морского училища демонстрируют русскому гостю свою выучку. Тем временем Аликc приходится довольствоваться обществом о. Янышева, своего наставника в вопросах православной религии.

Для Аликc и Николая ценность представляет лишь время, проведенное вместе, без учета протокольных мероприятий, совместной игры на фортепьяно, посещения театров, концертов или выездов. Обнаружив, что Николай регулярно в лаконично-протокольной форме фиксирует все события дня, Аликc начинает вставлять между его сухими строчками свои, дышащие нежностью; иногда она заполняет целые страницы стихами, порой даже молитвами. Размашистые фразы Аликc на немецком, английском, а иногда и французском вклиниваются между стройными записями Николая. Например:

«Должно быть удивительное что-то в любви двух душ…», «That His Peace may tend you, And His Love caress you, Is the wish I send you, In the words: God bless you!»[65] — «La nuit j’etre assise (…) en songeant…»[66] (Виктор Гюго) — «I dreamt that I was loved, I wake and found it true and thanked God on my knees for it. True love is the gift which God has given — daily stronger, deeper, purer…»[67]

Хотя Николай в основном, как ни в чем ни бывало, продолжает дописывать русские предложения, не обращая внимания на эмоциональные всплески Аликc, все же однажды в конце дневной записи, не удержавшись, замечает: «Написанные выше слова Аликc меня очень тронули…»

Самая длинная запись Аликc в дневнике Николая следует после одного разговора между ними. Он рассказал ей о связи с балериной Матильдой Кшесинской — эти отношения были прерваны после помолвки. Ничто не могло бы точнее характеризовать характер и образ мыслей Аликc, как ее реакция на эту «исповедь» — признание в интрижке приравнивалось к «греху». Вот выдержки из ее английского, занявшего почти страницу комментария: «…что прошло, то прошло, и никогда не вернется, так что можно оглядываться на него спокойно (…) Мы все подвергаемся искушениям в этом мире, и когда молоды, то еще не можем с ними бороться (…), но коль скоро мы раскаялись и вернулись на путь истинный, Бог нас простит (…)»

Николай покидает Англию на величественной «Полярной Звезде» без Аликc — как она того хотела. Прибыв в Петербург, он участвует в свадьбе сестры Ксении с особенно близким ему дядей Александром Михайловичем (Сандро) без своей невесты. Бракосочетание празднуется с большой роскошью, и к кульминационным его моментам принадлежат военные парады и маневры. Здесь с царем Александром впервые случается приступ слабости, которой суждено ускорить ход дальнейших событий.

Конец Александра III

Николай планировал летом снова посетить Аликc. Однако из-за ухудшения состояния отца осуществление этого плана приходится отложить.

Чтобы не огорчить гостей, приглашенных заблаговременно, царь решает не отменять традиционную охоту в Беловежской Пуще. Там, по своему обыкновению, он идет на прогулку в лес со своей младшей (и самой любимой) дочерью Ольгой, которой как раз исполнилось двенадцать. Когда девочка замечает, что отец не обгоняет ее, как обычно, своими гигантскими шагами, она изумленно останавливается. Никогда не забудет она этот момент: «Он взглянул на меня и промолвил с улыбкой: «Ты ведь сохранишь это в тайне, правда, милая — я чувствую усталость, и мы лучше пойдем сейчас домой…» Никогда прежде царь, который своей могучей рукой не только твердо держал огромную державу, но и без труда мог смять в руке серебряную вилку (если в поле зрения не было жены), не демонстрировал и не признавался в слабости. Ольгу словно хватил удар. Обещание — молчать о происшедшем — для нее свято.

Однако от врачей царь не может скрыть своего состояния. Вызванный из Москвы доктор Захарин и вскоре прибывший из Берлина профессор Лейден констатируют: воспаление почек. Полученная в результате перенесенной за шесть лет до этого аварии внутренняя травма приобрела хронический характер.

Тогда поезд с царской семьей сошел с рельсов на юге возле Борок — видимо, в результате покушения. Несколько вагонов опрокинулось и скатилось под откос. Вагон, в котором находился царь со свой семьей, остался стоять, однако потолок грозил в любую минуту обвалиться, и энергичный царь подпирал его изо всех своих сил до тех пор, пока последний член семьи не выбрался наружу. Именно тогда он и получил внутреннее ранение, давшее впоследствии осложнения. И тогда Николай впервые осознал, какой силой воли был наделен его отец — и какую беспомощность он сам ощущает, стоит ему только представить, что придется наследовать этому человеку.

«Ничего серьезного», — комментируют врачи состояние Александра, однако советуют выбрать сухой и теплый климат. «Как только Папе станет лучше, и родители уедут на юг, я приеду в Дармштадт», — беспечно заверяет Николай Аликc в письме. И та столь же беззаботно наслаждается предвкушением встречи с Николаем.

Материю для подвенечного платья невеста уже выбрала в Виндзоре. С выставки шелков королева Виктория подарила Аликc то, что ей больше всего понравилось: отрез белого шелка, усеянного пастельных тонов цветами, окаймленными по контурам серебром, и еще один, в серых тонах с розовыми японскими цветами. О любви Аликc к розовому цвету Николай вспоминает при выборе обручального подарка: колье из розового жемчуга и под цвет ему кольцо. Невеста ошеломлена.

Даже королева лишилась дара речи, когда внучка показала ей официальный обручальный подарок царя Александра: искусное жемчужное колье работы Фаберже — оцениваемое по тем временам в 250 000 золотых рублей, это самый крупный единоразовый заказ из полученных когда-либо ювелиром. «Не сильно ее балуй», — любовно увещевает королева Николая.

Аликc, вернувшись в Дармштадт, с новым рвением принимается за русский язык. Элла из России следит за достижениями Аликc по ее письмам Николаю, о которых тот ей сообщает. «Как хорошо знать, что Аликc и Николай счастливы, — пишет Элла бабушке в Англию, — я уверена, что Бог благословит этот союз. (…) Аликc делает большие успехи в русском — она пишет Ники так красиво, делает мало ошибок и довольно правильно строит предложения. Николай лишь сожалеет, что она стесняется говорить по-русски. Что касается свадьбы, то время еще не назначено…»[68]

Однако радостное настроение сменяют разочарование и тревога. Самочувствие царя ухудшается. Отъезд на юг приходится отложить — и Николай не может поехать в Дармштадт, где его ждет Аликc. Царь Александр и Мария Федоровна отправляются в Крым, в Ливадию, в свой летний дворец. В то время как немецкие врачи рассматривают состояние как «серьезное, но не критическое», русские врачи считают положение «безнадежным».

Николай рядом с родителями. Дни в Ливадии — постоянные колебания между улучшением и рецидивом, между надеждой и разочарованием.

14 октября Аликc пишет из Дармштадта царице в Ливадию:

«Милая мама,

я очень огорчилась, когда услышала, что Ты все еще вынуждена пребывать в таком беспокойстве — большая постоянная тревога о дорогом дяде, должно быть, очень истощает Твои нервы. Как бы мне хотелось быть с Вами, быть в состоянии позаботиться о Вас, попытаться помочь и утешить…»

В тот же день Аликc пишет Николаю в Ливадию:

«…если бы я была там, я бы осыпала Тебя поцелуями и нежными словами, может быть, ты забыл бы тогда на несколько мгновений свою печаль и заботу. (…) Сильная любовь дает утешение, которое делает жизнь выносимее, когда разум отказывается понимать, а сердце разбито…»

Элла 17 октября из Петербурга королеве Виктории:

«…едем в Крым, у нас плохие новости, да хранит его Бог, опасаемся худшего…»[69]

В тот же день телеграмма Николая из Ливадии Аликc:

«Рад сообщить Тебе, что родители желают, чтобы ты приехала… Ники»

18 октября. Королева Виктория получает три телеграммы.[70]

«Ливадия. Сердечное спасибо за любезное письмо, Папа и Мама очень благодарны за Твою доброту и Твое участие, милый Папа слаб, попросил Алики приехать.

Ники».

«Дармштадт. Алики едет сегодня со мной или Эрни в Одессу, где ее встретит Элла, царица попросила ее приехать.

Виктория».

«Стоктон-он-Тис. Рад, что Алики едет в Ливадию, будет утешение для Ники. Альберт Эдуард».

Королева Виктория внучке Виктории в Дармштадт:

«L’homme propose & Dieu dispose! [Человек полагает, а Бог располагает] — Никогда это не было вернее, чем сейчас, потому что я чувствую, что Вы все теперь идете другим путем, чем я надеялась (…) Не были бы долгое путешествие и душевные переживания слишком обременительны для Алики (…) Все мои тревоги о ее будущем замужестве сейчас больше, чем прежде, когда я думаю, что она столь юной всходит на такой ненадежный трон, и ее жизнь и жизнь ее мужа будут под постоянной угрозой (…) Я вынуждена настоятельно просить не принимать никаких окончательных решений, не посоветовавшись со мной. У нее нет родителей, и я их заменяю! — Эрни, которому я телеграфировала, ответил, что останется здесь (…) Объясни Ники и обоим, что я прошу о том, чтобы они еще раз ко мне приехали, прежде чем жениться.

Вели также Гретхен и госпоже Шнейдер писать мне каждые 2–3 дня, так как у Алики не будет на это времени (…) V. R. I.»[71]

Телеграмма из Ливадии Аликc перед ее отъездом: «Пусть сопровождают Тебя мои наилучшие пожелания и молитвы в Твоем первом путешествии в нашу страну (…) милому Папа немного лучше (…) со всей любовью Ники».

Первая — и последняя — телеграмма от царя: «Очень тронут Твоей сердечной депешей. Сегодня ночью, наконец, смог уснуть. Только что получил Твое милое письмо из Дармштадта, благодарю за него от всего сердца. Жду Тебя с нетерпением. Сердечно обнимаю. Ники безмерно счастлив. Папа».

Телеграмма Николая Аликc из Ливадии: «Родители хотят, чтобы Ты приехала…», октябрь 1894 г.

Николай телеграфирует Аликc пожелания доброго пути в ее «первом путешествии в нашу страну»

Адъютанты находящегося в Ливадии больного царя настолько забеганы, что забывают послать за Аликc к российской границе специальный императорский поезд. Так что в Крым она едет со своими спутниками на обычном поезде. Весть о приезде невесты престолонаследника разносится с быстротой молнии. Несмотря на серьезный повод ее прибытия, повсюду собираются толпы любопытных. По пути в Ливадию в открытую коляску Аликc и Николая бросают цветы, а в некоторых деревнях их встречают хлебом-солью.

Радостное настроение великолепных осенних дней, в которые вновь встречаются Аликc и Николай, резко меняется за порогом летнего дворца царя: затемненные комнаты, приглушенные голоса, механически снующие как тени слуги с каменными лицами. На верхнем этаже суетливые хлопоты вокруг больного и шепот, шепот… Аликc словно попадает в другой мир.

Несмотря на скверное самочувствие, царь Александр находит в себе силы подняться и надеть мундир. Как иначе человек его положения мог приветствовать будущую жену своего сына и наследника?

Каждый день приносит с собой надежду — и разочарование. Переменное течение болезни с обманчивыми колебаниями держит в напряжении семью и двор. Сам Александр относится к своему состоянию со смирением верующего русского — его единственная забота — наследник: его неподготовленный сын.

Постоянно приходят новые родственники. У постели больного непрерывно читает молитвы священник Иоанн Кронштадтский, считающийся Святым.

Аликc попадает в мир, пока для нее чуждый. Изо всех сил пытается она утешить Николая, не отваживавшегося выходить из дому. При этом мысли о предстоящей смерти царя и саму Аликc наполняют беспокойством — она начинает предчувствовать, чем обернется для нее внезапный переход трона к Николаю. Брату Эрнсту Людвигу она пишет: «…молись за меня, ибо я так сильно страшусь этого момента и ни Тебя, ни Папа со мной не будет…» Усердно исписывает она дневник Николая молитвами и обнадеживающими изречениями. И не только: в лихорадочной суете врачей, советников, адъютантов, членов правительства и домочадцев Аликc видит пренебрежение первенствующим положением Николая как будущего царя. Поэтому чувствует себя обязанной напомнить ему об этом в его дневнике: «Ты должен позаботиться о том, чтобы врачи говорили сначала Тебе, как обстоят дела с Твоим отцом, и только с Тобой советовались — поскольку Ты будущий царь…»

Однако Николая больше беспокоит состояние отца — и мысли, что будет с ним, если его отцу суждено умереть. Доныне Николай воспитывался солдатом и к обязанностям престолонаследника еще не готовился. Царь, которому было всего сорок девять лет, еще не знакомил его с управлением государством. Еще слишком рано для сына, еще достаточно времени для него самого, считал царь. Мысль о том, что ему внезапно придется унаследовать трон, вызывает у Николая панику. Между чтением докладов министров и бесед с врачами Николай, — как показывает его дневник, — молится о Божьей милости.

Однажды, когда ему становится немного лучше, царь Александр призывает Николая к себе. Собрав все силы, он говорит сыну то, что хотел бы передать ему как политическое завещание: не продолжать либерального пути его предшественника, царя Александра И, ибо путь этот не спас того от бомбы революционеров-анархистов; во всех своих решения на первое место ставить внутренний и внешний мир страны, с тем чтобы государство могло бы свободно и спокойно развиваться, и сохранять самодержавие как историческую форму правления в России.

«Рухнет самодержавие, не дай Бог, — слышит Николай настоятельные слова отца, — тогда с ним рухнет и Россия. Падение исконной русской власти откроет бесконечную эру смут и кровавых междоусобиц…

Люби все, что служит ко благу, чести и достоинству России, — взывает царь к своему сыну. — Охраняй самодержавие, памятуя при том, что Ты несешь ответственность за судьбы Твоих подданных перед Престолом Всевышнего. Вера в Бога и в святость Твоего царского долга да будет для Тебя основой Твоей жизни. Будь тверд и мужествен; не проявляй никогда слабости. Выслушивай всех, в том нет ничего позорного, но слушайся только Самого Себя и Своей совести.

В политике внешней — держись независимой позиции. Помни — у России нет друзей. Нашей огромности боятся. Избегай войн. В политике внутренней — прежде всего покровительствуй Церкви. Она не раз спасала Россию в годины бед.

Укрепляй семью, потому что она основа всякого государства!»

Николай воспринимает это обращение умирающего отца как наказ и завещание и дает себе слово уважать последнюю волю родителя. Чувство долга будет определять образ его действий в первые годы правления. Но сможет ли он удержать то, что ему передано?

Спустя два дня 1 ноября (в России 20 октября) 1894 г. наступает развязка. Извещая о ней письмом королеву Викторию, Элла знакомит нас с первым тягостным переживанием Аликc:

«…несмотря на плохие заключения врачей, мы надеялись до последнего. К нашему утешению он умер христианином, каким был всегда (…) Как Ты знаешь, был как раз мой день рождения. Саша [Александр] провел очень плохую ночь и был настолько слаб, что мы с самого утра перешли к нему в дом. И Ты только подумай: он велел позвать меня к себе, чтобы поздравить меня и Сергея… после чего поцеловал всех нас, одного за другим. У него был чистый голос и совершенно ясный рассудок, но мы уже видели смерть в его глазах. Его дети и Минни встали вокруг него на колени, также Аликc, которая пыталась всех утешить, словно маленький ангел.

Некоторые из нас находились в соседней комнате, дверь была открыта, и нам была видна его голова. Он сидел в кресле, так как лежать в кровати из-за слабого сердца и водянки было для него мучительно. «Теперь, — молвил он, — помолитесь за меня…» — Позвали его духовника, а мы все встали на колени. Затем он попросил причастия, после чего послали за особо почитаемым в стране Иоанном Кронштадтским. Двери закрыли, но дети мне потом рассказывали, что когда он почувствовал у себя на голове руку священника, то сказал: «Как хорошо» (…) Его соборовали, после чего Саша [царь Александр] сказал, мол, пусть священник пойдет и успокоится, а потом вернется, что тот и сделал. Затем они еще говорили между собой и с другими…

Внезапно врачи нам сказали, что пульс участился, а через несколько минут стал слабым. Двери распахнули, и мы все опустились на колени, успев еще услышать его спокойное последнее дыхание. Без борьбы — с миром покинула землю эта душа…»[72]

Младшая сестра Николая, Ольга, осталась с братьями и сестрами в комнате, когда для других — в том числе Эллы и Аликc — были закрыты двери, и она описывает сцену:

«Когда его голова упала на плечо моей матери, все оцепенели. Она подержала ее еще какое-то время в руках. Никто не плакал. Затем мы поднялись как можно тише, подошли к смертному одру и поцеловали отца в лоб и руку. Потом поцеловали мать. Каждый из нас затем повернулся к Ники и впервые поцеловал его руку…»

На мгновение жизнь во дворце замерла. Вмиг прекратилось движение экипажей. Однако затем эмоции вдруг выплеснулись наружу, и в слезах видели не только домочадцев, но и придворных.

Известие достигло Ялты, вызвав во всех слоях населения смятение и скорбь. Магазины закрылись. Повсюду были вывешены черные знамена. На кораблях Черноморского флота были приспущены флаги. До самого вечера все окрестности дворца, казалось, вымерли, только осенний ветер срывал пожелтевшие листья с деревьев. Лишь по дороге к дворцу еще поднимались телеги, груженные баллонами с кислородом, в котором царь давно уже не нуждался…

Вся ответственность сразу легла на Николая.

Аликc беспомощно наблюдает за тем, как Николай бросается в объятия своего дяди Сандро, самого близкого ему с детства. Под руку оба мужчины спускаются вниз: «Сандро, что мне делать? Что будет со мной, с тобой, с Ксенией, с мамой — с Россией? Я не готов быть царем! Я никогда не хотел им стать! Я ничего не понимаю в правлении…» — Александр Михайлович вспоминает далее: «Он обнял меня, хотел говорить, но совершенно запутался — в этот момент он не мог ясно мыслить. Всем стало ясно, что в лице покойного страна утратила оплот, удерживавший Россию от падения в бездну. И никто не знал это лучше, чем сам Ники. В этот миг я увидел слезы в его голубых глазах. Теперь он был царем и сломился под этим бременем».

Со стороны ялтинской бухты гремят залпы салюта, провожая умершего царя. В промежутках слышны скандирующие голоса: это присягают на верность новому царю Николаю II.

«Да поможет им всем Бог нести эту ответственность», — записывает в своем дневнике королева Виктория по поводу известия о смерти русского царя[73]. Ее беспокойство об Аликc лишь возрастает, когда от врачей, поехавших в свите ее сына в Ливадию, она узнает, что, по их мнению, царя будто бы плохо пользовали, диета недостаточно строго соблюдалась, за ним надлежащим образом не присматривали, да и во всем остальном преобладала небрежность и недобросовестность. Примечательно, что и в народе думали точно так же, поэтому московский дом главного врача Захарина подвергся нападению разъяренной толпы. Уцелевшие окна перепачкали надписями «Захария, Захария!», намекая на его еврейское имя.

После реквиема по умершему царю отслужили литургию по поводу восхождения на престол нового, Николая II. Помимо молодого царя и Аликc на службе присутствовали также царица-мать, королева Греции, герцогиня Саксен-Кобургская, великие князья и великие княгини, придворные и члены императорской свиты в парадных мундирах. После зачтения манифеста царя Николая II звон колоколов дворцовой часовни возвестил о начале новой эры.

В одиннадцать часов 2 ноября, через день после смерти Александра, происходит торжественная церемония обращения Аликc в православную веру. Каждый жест, каждое слово в точности соответствует установленным обычаям.

Священник ожидает ее у входа в церковь. Здесь ей приходится опуститься на колени и ответить на ритуальные вопросы священнослужителя, желает ли она принадлежать «вере нашей церкви» и всегда оставаться ей верной. За этим следует несколько молитв и призывов, после чего священник от ее имени торжественно просит Бога принять ее в лоно церкви и исполнить ее надежды. И вот Аликc несколько раз повторяет кредо и произносит догматы православной церкви согласно традициям и законам, после чего священник заводит ее и сопровождающих членов семьи в церковь.

Под величественное пение хора ей смазывают освященным елеем лоб, виски, глаза, нос, уши, руки и ноги и окропляют освященной водой. «Священное мирро» готовится по многовековому рецепту, и его можно использовать только раз в году. Затем, после других вопросов и признания в добровольном переходе в новую веру, священник протягивает ей крест для целования. Снова хор запевает псалмы и воззвания. Наконец священник отпускает грехи и под церковные гимны и пение молитв, в которых перечисляются все члены царской семьи, объявляет ее обращение в православную религию свершившимся.

В этой церкви Аликc теперь принимает новое имя: Александра Федоровна. К присутствующим обращаются с просьбой помолиться за нее, и под величественное, гармоничное песнопение начинается выход из церкви. Тревога Аликc о вынужденной измене собственной вере под впечатлением торжественной церемонии уступает место очарованию, которым отныне будет пленять ее православный мир.

«Перекрещение было дивным и трогательным, — сообщает в письме королеве Виктории сестра Элла, — Аликc прочла все превосходно и была очень спокойна…»[74]

Первым щагом Николая в качестве еще не коронованного царя является манифест об обращении Аликc в православную веру и присвоении ей звания великой княжны Александры Федоровны с титулом «императорское высочество».

Манифест молодого царя Николая II по поводу обращения Аликc в православную веру и получения ею нового имени и титула великой княжны Александры Федоровны

Генерал Вернхер, адъютант великого герцога Гессенского, из Ливадии в Лондон телеграфирует: «Вчера переход, как я уже докладывал, принесение присяги с богослужением к восхождению на трон императора Николая; зачтение манифеста (…) важнейший вопрос еще не решен, доложу, как только будет принято решение

генерал Вернхер»[75].

Официально королева Виктория еще должна дать согласие на брак своей внучки с Николаем. Аликc слишком занята, чтобы беспокоиться об этом — улаживают вопрос с королевой ее сестры и брат: ей телеграфирует Эрнст Людвиг из Дармштадта и ясно дает понять, что скорейшее бракосочетание с молодым царем «в данных обстоятельствах самое лучшее». «Это должно быть за месяц до Рождества, поскольку затем начинается пост, — объясняет королеве Элла, — и все желают, чтобы оба поскорее поженились…»

«Милая Виктория, — отвечает королева Виктория своей старшей внучке, находящейся вместе с молодой невестой в Ливадии, — благодарю за Твое милое сочувственное письмо, в котором Ты объясняешь причины серьезного решения Алики столь поспешно сыграть свадьбу, и согласия Эрни на это. Я была вначале шокирована, когда узнала об этом по телеграфу, еще и потому, что вопреки реальности все еще на что-то надеялась, но не могу отрицать, что это должно быть так и не иначе (…) При существующих обстоятельствах она может, по крайней мере, спокойно начать свою новую жизнь (…) Однако я разочарована, что не смогу больше смотреть на нее, как на милую невинную Алики, — зато я уверена, что из нее выйдет могущественная императрица»[76].

Однако новая жизнь Алики — теперь Александры — начинается не спокойно, но в буре впечатлений и эмоций.

До свадьбы еще недели длительных ритуалов в рамках государственного траура по скончавшемуся царю и перевозка тела в Петербург. И все же ждать теперь недолго: 25 ноября начинается адвент, и с этого момента до 18 января пост, в который по православным обрядам жениться нельзя.

В последующие дни перед глазами Александры на каждом шагу предстает мир русских традиций, — но также необъятность и могущество ее новой отчизны, прощавшейся с умершим царем. Вместе с тем тень Александра, оживавшая в народной скорби и сочувствии мировой общественности, все более заслоняет престолонаследника: Александре становится ясно, с кем будут сравнивать Николая.

Быть может, подданные Александра сожалели о нем, ибо чувствовали, что при нем страна окрепла, живя без войн? Как показывает уважение, оказываемое ему за границей, ни один царь после Александра I не пользовался столь высоким авторитетом. Ему были благодарны за сохранение мира в Европе, так как даже в Балканской войне, когда его генералы чуяли в Турции легкую добычу, царь воздержался от прямой интервенции.

Так, в Париже собираются депутаты, и после минуты молчания президент Бурдо объявляет: «…память о нем здесь никогда не забудется, и будет жить в сердцах французов и русских, ведь он установил прочные связи между ними во благо наших стран и мира во всем мире». Прошло совсем немного времени с тех пор, как Александр заключил союз с Францией, символом которого стал «Александровский» мост в Париже. Этот союз — важнейший элемент внешнеполитического наследия, и Николай сохранит верность ему в 1914 г. вопреки всем обстоятельствам.

В Вене президент Имперского совета говорит о «страже мира в мире», и все депутаты пленарного заседания поднимаются, обнажив головы. Быть может, уважение вызывала та прямота, с которой Александр имел обыкновение реагировать на угрозы? А знаете, как он отпарировал, когда австрийский посол попытался однажды втянуть его в обсуждение балканского вопроса, намекнув, что Австрия могла бы незамедлительно мобилизовать два-три армейских корпуса в случае вмешательства России? Александр невозмутимо берет серебряную ложку, сминает ее в руке и кладет потрясенному послу на тарелку с комментарием: «Вот что я сделал бы с Вашими двумя-тремя армейскими корпусами…»

Известно ли, что ответил царь Александр на заявление молодого кайзера Вильгельма II (своего кузена), что Германия и Россия могли бы поделить между собой всю Европу? Обратной почтой от Александра пришло: «Не веди себя, как танцующий дервиш, Вилли, — глянь-ка лишний раз на себя в зеркало!»

От своего отца Николай также унаследует недоверие к Австро-Венгрии, которое будет определять его позицию.

Маркиз Пандолфи телеграфирует от имени Бернского Международного парламентского бюро, призывая возложить на могилу царя венок в признание заслуг «царя-миротворца». И в этом Николай попытается подражать ему: немного времени спустя он созывает в Гааге Первую Всемирную конференцию по разоружению и миру.

Дни до похорон — совпавшие с началом новой жизни в этой стране — Александре никогда не забыть.

Забальзамированное тело царя остается во дворце до прибытия из Петербурга гроба и мундира Преображенского полка для усопшего. Из-за снежных заносов, прервавших железнодорожное сообщение, на это уходит какое-то время. Дважды в день у смертного одра читают панихиду. А вокруг хаос. Распоряжения приходится отдавать вдовствующей императрице, которая, однако, более не правомочна, придворные в панике, и обслуживающий персонал сбивается по углам и плачет. Николай неопытен и слишком вежлив, чтобы отдавать приказания, когда же к нему обращаются «Ваше Величество», на глаза ему наворачиваются слезы. Наконец, пора: начинается самая длинная похоронная церемония в жизни Александры.

В солнечный осенний день процессия ровно из тысячи человек — ближайших членов семьи и двора, охраны и прислуги — сомкнутыми рядами спускается кривыми улочками Ялты к морю. Взору открывается впечатляющее зрелище: во главе колонны рослые и статные казаки в длинных черных черкесках, с серебряными саблями попеременно с морскими офицерами несут гроб царя. За ними следует полк улан, шефом которого был царь Александр. Замыкают шествие родственники и высокопоставленные сановники двора в парадных мундирах. Когда медленно спускающаяся процессия входит в гавань, там уже собирается большая толпа окрестных жителей. Под оживленные выражения соболезнования гроб вносится на военный корабль «Память Меркурия». Эскортируемая всем Черноморским флотом с приспущенными флагами процессия величественно отплывает по притихшему морю в Севастополь. Там снова служат панихиду, и под прощальные салюты армии и флота тело покойного отправляется в дальнейший путь по железной дороге.

Сформировано четыре состава по двенадцать вагонов, чтобы со всеми удобствами, такими как рестораны и салоны для отдыха, разместить родственников покойного и сопровождающих, к которым между тем присоединяются прибывшие английский кронпринц Эдуард и Александра (сестра вдовствующей царицы). Военный министр распорядился поставить военную охрану на всем протяжении (а это несколько тысяч километров) от Севастополя в Петербург, — и вдоль железнодорожного пути встали шестьдесят пять тысяч солдат. На каждой крупной станции украшенный российским императорским стягом гроб выносят на перрон, и местный священник служит панихиду. Симферополь, Харьков, Курск, Орел — Борки, где покойный царь некогда получил свое роковое ранение, — наконец, гроб устанавливают на два дня в одной из Кремлевских церквей.

По прибытии в Петербург гроб на неделю выставляют в часовне Петропавловской крепости, где вся императорская семья, со свечами в руках, ежедневно выстаивает на коленях богослужения. Наконец, похороны в царской усыпальнице Петропавловской крепости. Александра и вместе с ней за короткое время поседевшая вдовствующая царица совершенно обессилели, но не подают виду. Завершает длинный ритуал торжественная многочасовая панихида, после чего гроб опускают в могилу. Этому погребению суждено стать последним для русских царей.

Зима в том году в Петербурге ранняя. По улицам носится ледяной ветер, срывается первый снег. Александра готовится к свадьбе.

Перед началом поста придворный траур будет прерван на день в день рождения императрицы-матери, чтобы можно было сыграть свадьбу престолонаследника. 23 ноября 1894 г. министром иностранных дел Гирсом — перешедшим к Николаю из кабинета его отца — и графом Воронцовым-Дашковым подписывается договор, регулирующий — со всеми правами и обязанностями невесты — брак нового царя Николая II с урожденной принцессой Аликc, ныне великой княжной Александрой Федоровной.

Письмо сестры Александры, Эллы, королеве Виктории о свадьбе и свадебном наряде невесты

В письме королеве Элла описывает с детальными эскизами свадебное платье, которое наденет Александра. После этого послания исполнившей свое обещание Эллы королева окончательно осознает, что теряет свою любимую Алики теперь уж навсегда.

«Завтра судьба Алики решится окончательно и бесповоротно, — с прискорбием пишет она дочери, кронпринцессе Виктории. — Единственным моим утешением является то, что я знаю, как оба преданы друг другу — впрочем, меня тревожат мысли об опасности и ответственности […] — Да хранит их Бог, я буду ежедневно за них молиться. Накануне их свадьбы я устраиваю здесь большой прием…»

Утром 14/26 ноября 1894 г. Александра снимает траур и облачается в белое платье, расшитое серебром и усыпанное бриллиантами. Согласно существующим правилам ее волосы укладывают так, чтобы лицо с обеих сторон окаймлял тонкий локон. Легкая фата некогда принадлежала ее матери. Во время венчания с царем на плечи ей набросят традиционную, обитую горностаями тяжелую мантию из пурпурного бархата. В десять утра, примерно за два часа до начала церемонии, ей вручают в Зимнем дворце коронационные драгоценности.

Свадьба в трауре

Один из пасмурных петербургских ноябрьских дней. Однако в городе царит праздничное настроение, и оно, похоже, как внезапный луч солнца, рассеивает мрачную меланхолию: официальный траур по скончавшемуся царю на этот день снимается, и атмосфера пронизана ожиданием чего-то особенного: свадьбы нового царя.

В восемь часов утра начало нового дня возвещает салют из двадцати одного залпа. Уже с ночи в центр города отовсюду стекаются люди, чтобы быть поближе к происходящему. Они собираются на Невском проспекте, по которому будут проезжать из своего дворца в Зимний юный царь, невеста, его мать и другие члены царской фамилии. Остальные дожидаются перед Казанским собором, куда свадебный кортеж должен прибыть после церемонии в Зимнем дворце. Отсюда до Дворцовой площади уже невозможно протиснуться через плотную толпу. Многие приносят с собой стулья, некоторые лестницы, и из различной мебели и других предметов обихода наскоро сооружают импровизированные трибуны, чтобы хоть мельком увидеть это неповторимое событие.

Между тем вдоль предполагаемого пути следования выстраивается кордон из различных воинских подразделений. В десять часов утра вдоль всего Невского проспекта в образцовом порядке стоят шпалерами полки в синих, красных и зеленых мундирах. Когда облаченный в гусарскую форму Николай появляется с братом Михаилом на дороге к Зимнему дворцу, людскую толпу, оттесняемую оцеплением, захлестывает волна воодушевления. А уж какое открывается зрелище, когда, словно во сне, выплывает белая, запряженная восьмеркой сивых лошадей карета невесты! Кроме царской короны на карете и еще издали заметных конских султанов пестрят только камни, украшающие по бокам императорский герб, и краснеют шитые золотом бархатные попоны. В такие же красные камзолы одеты восемь кучеров, на чьих спинах красуются огромные золотые двуглавые российские орлы. С обеих сторон кареты, обернувшись лицом внутрь нее, сидят два пажа в парадной форме с белыми плюмажами на шлемах.

Своей помпезностью та часть ритуала, которая не заимствована из византийских церемоний, обязана по большей части Екатерине Великой. Так, например, роскошная, украшенная драгоценными камнями позолоченная карета в последний момент была заменена парадной белой. Другие кареты, помимо дорогостоящих украшений, увешаны картинами Ватто, Буше и других великих живописцев екатерининского времени.

Экипажи великих князей и княгинь, едущие следом, запряжены уже шестеркой, придворных дам — четверкой. Тем временем в Малахитовом зале Зимнего дворца вокруг Александры суетятся придворные дамы, дополняя ее наряд аксессуарами царской невесты. Ее свадебное платье светится белизной в зеленоватом полумраке облицованной сибирским малахитом комнаты. Через плечо Александре надевают красную ленту ордена Екатерины, пожалованного ей будущими свекром и свекровью по случаю обручения. Это единственное, что объединяет ее с великими княжнами, и единственный женский орден в России. Он был основан Петром I в ознаменование своего спасения во время Прутского похода, когда он попал со своей армией в окружение. «За любовь и отчизну» гласит его девиз.

И вот Александра получает подвенечные украшения из императорского ювелирного фонда. Как предписано строгими правилами, они состоят исключительно из бриллиантов, которыми также усеяно все платье. Колье, сережки и парный браслет дополняет небольшой венчальный венец. Высоко уложенные волосы местами спадали локонами и были украшены апельсиновыми цветами, выращенными в оранжереях русской Польши. Поверх короткой фаты надевают другую, подлиннее, ниспадающую роскошными фалдами. Тяжелую, отороченную горностаями пурпурную мантию будут нести четыре пажа.

Великие княгини появляются в серебристо-белых придворных платьях и головных уборах (кокошниках), только накидки выдержаны в различных тонах, строго по принадлежности к определенной ветви рода Романовых и рангу.

Между тем приемные покои Зимнего дворца заполнили, как утверждают, восемь тысяч гостей, приглашенных на свадьбу. Они дефилируют в отведенных согласно чину и званию залах: Георгиевском, Концертном, Оружейной палате и Зале героев Отечественной войны 1812 г. Гул голосов вполне соответствует предстающей взору картине. Это море красок из синих, красных, желтых и белых мундиров, перемежающихся шелковыми и атласными вечерними туалетами, сверкающие ордена и драгоценности. Вот парадируют светские и духовные сановники, и градоначальники с другими уважаемыми лицами из российских городов, увешанные тяжелыми орденскими цепями. Вот вышагивают в Николаевском зале офицеры гвардейского полка вдовствующей царицы в красных жилетах поверх снежно-белых мундиров и в сапогах с голенищами выше колена; там при появлении своего почетного командира, великого князя Николая Николаевича, сотня гусаров в парадных мундирах, как по команде, вскидывают сабли. Вот важно расхаживают генералы и адмиралы среди элиты императорской русской гвардии в парадных мундирах, с начищенными медалями, горделиво представляя мощь своей державы. Вот проходят мимо, словно существа из другого мира, митрополит и несколько высших почтенных духовных лиц православной церкви с клубящимися бородами в обшитых золотым галуном митрах. Вот беседуют на более или менее беглом французском языке увешанные орденами послы различных стран с министрами двора и Государственного совета. Вот один русский генерал приветствует мимоходом другого: это Чингисхан, прямой потомок того человека, имя которого некогда потрясало русскую историю (и не только русскую). Наряду с этим внимание привлекают представители экзотических стран, как, например, Сиама, верховный раввин кавказских караимских евреев и митрополит Иерусалимский в шелковой светло-голубой сутане или глава мусульман, почтенный старец, среди мирской суеты отрешенно погруженный в безмолвную сосредоточенность.

Вот прокладывает себе путь министр двора; он сообщает царю, что все готово. Через мгновение раздается пятьдесят три залпа салюта. Присутствующие нетерпеливо выстраиваются для процессии. Вот уже видны первые церемониймейстеры, несущие императорские регалии — бриллиантового державного орла и корону из чистого золота, за ними следует толпа придворных адъютантов и дам во главе с гофмаршалом императорского двора в сверкающей форме. На некотором удалении шествует вдовствующая царица в сопровождении короля Дании (своего отца, как старшего гостя из королевских родственников) — и вот, наконец, невеста. Сияющее белизной и сверкающее бриллиантами неземное зрелище. Медленно и величественно плывет бледное, серьезное лицо сквозь толпу. Рядом с ней молодой царь.

Почтительную тишину взрывают приветственные возгласы: «Боже, царя храни!», «Да здравствует царь!» Позади царя идут придворный министр Воронцов-Дашков и адъютант, затем члены семьи (по возрасту или рангу): великая княгиня Мария Александровна (сестра царя Александра, а ныне герцогиня Эдинбургская и Саксен-Кобург-Готская) под руку с королем Греции, за ними королева Греции под руку с великим герцогом Эрнстом Людвигом Гессенским и Прирейнским, великий герцог Альфред Саксен-Кобург-Готский под руку с принцессой Александрой, принцессд Ирина (сестра Александры) с принцем Уэльским (дядей Берти — Альбертом Эдуардом), румынский наследный принц под руку с великой княгиней Марией Павловной, принц Генрих Прусский (зять Александры, супруг ее сестры Ирины, представляющий кайзера Вильгельма) под руку с великой княгиней Эллой (сестрой Александры), далее следуют представители других правящих домов: Датского, герцог Йоркский (кузен Александры и Николая, Георг, будущий король Георг V), Мекленбург-Шверинского, принц Георг Греческий, принц Баденский, принцесса Ольденбургская, принц Саксен-Альтенбургский, другие великие князья, подружки невесты и т. д. Некоторые английские родственники в русских мундирах — драгун и одного из киевских полков, герцог же Йоркский, Георг, в форме капитана британского военно-морского флота.

Далеко не всех гостей может вместить часовня, где происходит обряд венчания. Хор, вступающий с началом службы, большинство из них слушает из смежных комнат. Ритуальные действия исполняет придворный священник, а не митрополит. В православной церкви митрополиты и архиепископы приравнены к монахам: принимая обет безбрачия, они не могут посвящать других в таинство брака — в противоположность обычным попам, которые даже могут жениться.

Церковные действа полны символических ритуалов, производящих глубокое впечатление на тяготеющую к мистике Александру. Так по традиции на алтаре два кольца: золотое для жениха и серебряное для невесты, причем серебро символизирует луну, золото — солнце: от жениха на невесту должны переноситься сияние и сила. В руках у Александры и Николая по свече; длительность их горения символизирует продолжительность жизни: кто проживет дольше. Огарок ставят перед домашней иконой. В течение всей церемонии над Александрой и Николаем держат короны. Это никак не связано с царским достоинством, но должно символизировать желание, дабы Бог увенчал заключаемый союз славой и честью. Во время трехкратного обхода пары вокруг алтаря вслед за священником — наместником Бога, который должен наставить на путь истинный, — короны носят следом, а затем снова держат над ними. После длинных молитв и многократных призывов, прерываемых громогласным пением, священник протягивает — сначала Николаю, а затем Александре — кубок с красным вином, разбавленным водой — как символ того, что отныне они будут делить радости и печали…

После обращения в православную веру и траурных церемоний по умершему царю для Александры это третья встреча с религией своей новой родины. И отныне она — более любой русской, выросшей в православии, — полностью попадает под ее чары.

Когда новобрачные и свадебное общество покидают дворец, разражается невообразимая буря ликования. Несмотря на оцепление, пробиться к Казанскому собору, а затем проложить путь дальше по Невскому к Аничковому дворцу удается с большим трудом. Когда Александра и Николай — теперь уже в общей карете, управляемой форейторами, — въезжают во дворец, их приветствует почетный караул полка лейб-улан. По русскому обычаю на пороге их встречает с хлебом-солью вдовствующая царица.

«Церемония неописуемо захватывающая, — телеграфирует сестра Александры, Элла, в Англию, — …милая Алики выглядела совершенно обворожительно, богослужение было прекрасным и впечатляющим; она была исполнена достоинства и определенно произвела наилучшее впечатление». — «Ники очень повезло, что у него такая милая и очаровательная жена…»[77] — пишет его кузен Георг английской королеве; «…Невеста вела себя весьма величественно и выглядела бледной, с меланхолично-счастливым выражением лица…» — передает свое впечатление генерал Эллис, а принц Уэльский, Альберт Эдуард, докладывает предельно лаконично: «Свадьба в 2 завершилась, весьма впечатлен, Алики выглядела прелестно, большой энтузиазм населения… Альберт Эдуард»[78].

На званом обеде накануне свадьбы принц Уэльский, пристально оглядев Николая, замечает: «Потрясающе, как сильно твой профиль напоминает профиль царя Павла…» Сравнение не очень удачное, даже если английскому кронпринцу и неизвестно, что царя Павла I задушила его дворцовая стража. Николай добродушно принимает к сведению это замечание. Оно никак не уменьшает его симпатию к Англии: когда на следующий день командир Преображенского лейб-гвардейского полка поздравляет его с бракосочетанием «с немецкой принцессой», он возражает: «Для меня она английская принцесса!» За этим проглядывает, пожалуй, также унаследованная от отца враждебная Германии позиция, которую Николай так никогда не смог полностью преодолеть до конца жизни.

Из-за дворцового траура, прерванного только для свадебной церемонии, бала не давали. Требования протокола были удовлетворены в предшествующие дни в форме приемов для зарубежных гостей, членов Государственного совета и дипломатического корпуса.

В Аничковом дворце Николая и Александру ожидают тысячи поздравительных телеграмм и подарков. Еще в тот же вечер оба садятся отвечать на некоторые из писем и посланий. До поздней ночи простаивают перед дворцом любопытные, выкрикивая здравицы, пока, наконец, пара не показывается в окне.

Телеграмма лорда Чемберлена королеве Виктории относительно свадьбы Аликc, теперь Александры, ноябрь 1894 г.

Александра записывает Николаю в дневник:

«Отныне больше нет разлуки — теперь мы, наконец, слились в единое целое для совместной жизни. И если эта жизнь подойдет к концу, мы встретимся в другом мире, чтобы вечно быть вместе…»

Уже на следующий день после свадьбы Николай вновь целиком поглощен своими царскими обязанностями. Отныне он ежедневно принимает в Зимнем дворце министров различных ведомств, читает и подписывает бесчисленные документы. Вперемежку они с Александрой подыскивают новые обои и ковры для своей первой резиденции в Зимнем дворце, где для новобрачных переоборудуется одно крыло. В Аничковом дворце чета практически занимает еще те комнаты, где Николай жил холостяком — под одной крышей с вдовствующей царицей, с которой они ежедневно встречаются за столом. После помолвки Николай высказал как-то мысль о том, чтобы инкогнито отправиться с Александрой в свадебное путешествие в Венецию и Флоренцию; однако в связи с переходом к нему правления думать об этом больше не приходилось. Через неделю ему удалось выкроить несколько дней, чтобы уединиться с Александрой в Царском Селе. Эти спокойные дни — первое беспечное время после приезда Александры из Дармштадта, и она наслаждается минутами, проведенным с Николаем наедине в этой живописной местности. В одном из писем она делится своей радостью с бабушкой:

«Царское [Село], 6 декабря 1894 г.

Моя милая бабушка.

Я лежу на диване после восхитительной прогулки в парке с Ники. Он сидит подле меня и читает свои документы. Мы приехали сюда, чтобы четыре дня наслаждаться замечательным воздухом, — бедный Ники так сильно занят, что эта разрядка ему очень на пользу, да и для меня величайшее счастье, когда он только мой. Я не могу достаточно отблагодарить Бога за то, что он послал мне такого супруга, — также его любовь к Тебе меня очень трогает, тем более что Ты ведь всегда была мне как мать, после смерти моей милой матушки. Здесь так мило, и моя комната наполнена растениями и дорогими благоухающими цветами — как дома. В соседней комнате на свет появился мой милый Ники, а также Георгий и маленький брат, который умер[79]. Вчера было очень холодно, сегодня снова потеплело. И утром шел небольшой снег. Здесь живая природа, и это так приятно после города, где мы можем гулять только в саду…»[80]

Возвращение в Аничков дворец означает возвращение к реальности. Николая полностью поглощают его обязанности. Александра тем временем снова берется за изучение русского языка.

Александра и Николай делят нижний этаж дворца с двенадцатилетней сестрой царя, Ольгой, которая вспоминает об этом времени:

«Как ни абсурдно это звучит, учитывая размеры дворца, но он был перенаселен. «Старый» и «новый» дворы жили в это время одним домом. Хотя помолвка молодого царя состоялась еще весной, никто не позаботился о жилье для молодоженов, что так поспешно поженились. Вдовствующая царица просто сочла, что нет необходимости в принятии надлежащих мер. После смерти мужа она претендует на Аничков дворец исключительно для себя. Николай и его жена, Ксения с мужем — все живут там до отделки их собственных жилищ, и никто не имеет права голоса в делах управления хозяйством.

Первые месяцы Алики и Ники провели в старых комнатах, которые он однажды делил с Георгием. Шесть комнат в нижнем этаже были отделены от моих покоев коридором. Как я, так и Алики, были слишком застенчивы, чтобы ходить друг к другу в гости, но у нее был терьер, и, кроме того, ее и моя камеристки были очень дружны между собой, и таким образом мы сошлись.

У молодоженов не было собственной столовой. Обедали и ужинали они в большом салоне вместе с вдовствующей царицей Марией, садившейся во главе стола. Юной чете позволяется лишь завтракать и пить чай у себя…»

Комната для отдыха у них маленькая, но уютная, что подчеркивают в своих письмах и дневниках как Александра, так и Николай. Время от времени Ольга приходит к Александре поиграть на фортепьяно, и постепенно они становятся друзьями.

«Напряженность между Алики и ее свекровью была явно слишком ощутима и иногда на грани срыва», — обрисовывает ситуацию в начале брака золовка Александры, Ольга, и продолжает:

«Безусловно, они пытались понять друг друга, но им это не удалось. Слишком разными были у них характеры, привычки, внешность. Оправившись от потрясения, моя мать снова взяла на себя общественные функции, причем с еще большим чувством собственного достоинства и силы. Она очень любила развлечения, драгоценности, красивые платья и внимание. Все, что навевало на отца скуку, было ее стихией. Теперь же она почувствовала себя полной хозяйкой. Она даже начала давать Ники советы в государственных делах, которыми прежде никогда не интересовалась. Ее слово в этом доме было законом. А Алики была застенчивой, замкнутой, иногда капризной и малообщительной. Она не могла никому угодить в доме: когда бывала серьезной, думали, что она снова в плохом настроении, когда же смеялась, считали, что она над кем-то насмехается.

Следует еще сказать, что моя мать охотно слушала сплетни. И в этом отношении ее подруги с самого начала были не очень дружественны к Алики — излюбленнейшей темой была для них ее зависть к свекрови».

По русской традиции — со времен Павла I, а точнее, с 1796 г., вдовствующая царица пользуется преимуществом перед женой нового царя. Утверждают, будто Павел издал этот закон из-за антипатии к своей невестке; другие, напротив, считают, что причина тому — ревность и алчность его второй жены, урожденной принцессы Доротеи Вюртембергской, побудившей его к принятию этого положения. Как бы там ни было: Александра все острее чувствовала себя обойденной. В официальных случаях Мария Федоровна, пользуясь привилегией не только в отношении драгоценностей, идет под руку с Николаем, и, если рядом нет ни одного великого князя, Александра следует за ними одна.

Также в вопросе гардероба и фрейлин решающее слово за свекровью. За исключением мисс Орчард, которую Александра привезла с собой из Дармштадта, ей приходится принимать то, о чем распорядилась Мария Федоровна. Учитывая различия в характере и вкусах, можно себе представить, как складывались их отношения.

Однако из любви к Николаю Александра старается поддерживать мир и не прибавлять мужу забот.

«Помню, как часто пила у них чай, — рассказывает юная золовка Александры, Ольга, — и Ники возвращался уставший, изнуренный, с головой, заполненной еще теми многими людьми, с которыми говорил, аудиенциями, решениями, которые должен был принять. Алики ни разу не сказала неверного слова, не совершила двуличного поступка. Приятно было наблюдать за ее размеренными движениями. Ее спокойствие помогало и ему».

Александра пишет, — видимо, еще и из ностальгии — бесчисленные письма родственникам, прежде всего брату в Дармштадт. В основном она жалуется на то, что Николай уделяет ей так мало времени. Свои государственные обязанности Николай исполняет в Зимнем дворце, расположенном недалеко от Аничкова дворца, что иногда дает ему возможность встречаться с женой — главным образом в присутствии гостей — и в течение дня.

Также и для Александры начинаются внушающие страх общественные обязанности. В январе нового 1895 года она сообщает брату о традиционном новогоднем приеме для дипломатического корпуса в Зимнем дворце.

«Это было ужасно, — думала, что умру! Я должна была говорить с ними по-французски, и почти все были мне незнакомы…»

Кроме совещаний с министрами или прибывшими из-за границы послами и аудиенций, Николай ежедневно устраивает несколько приемов, в том числе военным делегациям, в состав которых входит порой до нескольких сотен человек.

Делегаты земства — русского сословного собрания — настаивают на том, чтобы Николай высказал принципиальную позицию по основным направления политики. Необходимо принять вызов и объявить, намерен ли он предоставить этому институту больше прав в решении государственных вопросов и большее самоуправление.

Перед этим выступлением он очень нервничает. Ему известно, что от него многого ждут или, по крайней мере, надеются. Однако, как и во внешней политике, Николай еще всецело на позиции своего отца, который был категорически против того, чтобы отпускать поводья самодержавия. От подобного шага в направлении демократизации формы правлении отговаривал Николая прежде всего пожилой (бывший советником еще царя Александра) конституционист и прокурор синода, Победоносцев: «Парламенты служат лишь личным карьеристским устремлениям депутатов, а не государству», — аргументировал он. Разочарование соответственно велико — и Николай получает свое первое политическое поражение. Реакцию он воспринимает спокойно: ведь, в конце концов, его поддерживает любимая и обожаемая Александра, считающая, что царю не следует терять свое всемогущество, деля власть с сословными представителями. Весной Николай решает перенести свою резиденцию в царскосельский Александровский дворец, пока еще самый уютный из помпезных дворцов, хотя к Зимнему оттуда гораздо дальше.

Александру все чаще терзают головные боли. Все же в ностальгические письма Эрнсту Людвигу внезапно врывается радость: она ждет ребенка.

Теперь можно — на полном основании — не появляться на столь ненавистных балах и больших приемах, хотя и небольшие общества ее не прельщают.

7/19 марта Александра получает телеграмму. Эрнст Людвиг как раз стал отцом и просит их в крестные родители своей дочери, которую (между прочим) назвали Елизаветой.

Примерно в это же время Александра сообщает брату, что сама скоро должна стать матерью:

«…мне пока с трудом в это верится, слишком велико было бы счастье. Но, пожалуйста, никому пока не говори… Элла уже узнала об этом от Орчи, которая никогда не спускает с меня глаз, — при встрече расскажу Тебе подробнее…»

Вскоре после этого ее надежда укрепляется:

«…но мне при этом довольно скверно, я не переношу никакой еды (…) Я сейчас в другой комнате — здесь полно роз из оранжереи (…) Газеты действуют мне на нервы — и ничто так, как о Бисмарке и Вильгельме, его меч, его речи и т. д…»

Июль 1895 г.:

«…я уже с таким нетерпением жду, когда Бог даст нам нашего ребенка, — это будет таким счастьем для моего любимого Ники… у него так много забот и проблем, со столь многими ему приходится бороться. Он никогда не жалуется, но я читаю это в его глазах — печально видеть такого молодого человека, облеченного столь великой ответственностью (…) Позднее мы поедем в Красное [Село, учебный полигон][81], и мне уже так не терпится все увидеть, после того как Ники так много об этом рассказывал… Наши комнаты в Зимнем дворце также будут скоро оборудованы… Сейчас мне надо заканчивать, так как я должна помочь Ники написать Вилли тяжелое письмо!»

Хотя до сих пор Александра, по сути, не вмешивалась в дела Николая, постепенно она чувствует себя вынужденной давать ему советы, — по крайней мере, когда видит его в замешательстве. И, как явствует из дневника Николая, письма Вильгельма действительно ставят его в затруднительное положение: Николай не доверяет его чрезмерной любезности, — однако, уступает ему в уме.

Все же вскоре Александру занимает исключительно ожидаемый ребенок — и забота, окажется ли в нужный момент рядом с ней Николай; как раз в это время он провожает в Кронштадте три корабля, посылаемые на Дальний Восток, завтра он снова будет где-то еще…

В письмах в Германию и Англию Элла, как всегда, рисует оптимистическую картину:

«…в предвкушении радости от рождения ребенка Ники и Аликc выглядят такими счастливыми, как можно только представить; она задорна, как дитя; печальное выражение лица совершенно исчезло (…) У нее удивительная английская няня…»

3/15 ноября 1895 г. ребенок появляется на свет. Николай зафиксировал это событие в своем дневнике: «День, который навеки останется в моей памяти, в который я много пережил! В два часа милая Мама приехала из Гатчины. Вместе с Эллой мы постоянно дежурили у Аликc. Ровно в девять часов мы услышали крик ребенка и смогли вздохнуть с облегчением! Бог послал нам дочь, и в благодарной молитве мы нарекли ее Ольгой…»

Пусть это не сын и наследник, но ребенок крепкий и здоровый, и радость рассеивает легкую тень разочарования. Николай так воодушевлен, что в первые дни сообщает в своем дневнике соответственно о состоянии ребенка и матери:

«4 ноября, суббота. Несмотря на то, что Аликc ночью спала мало, ей уже лучше. Сегодня я присутствовал при том, как купали нашу дочь. Это крупный ребенок, весом 10 фунтов и ростом 55 сантиметров (…)

Аликc лежала весь день в своем лиловом будуаре[82], так как воздух там лучше…»

«5 ноября, воскресенье. Больше нет жара. (…) Ребенок лежал сегодня с Аликc. Сегодня сделали первую пробу кормления, и Аликc удалось лучше всех покормить…»

«6 ноября, понедельник. Утром я играл с нашей удивительной дочкой. Она совершенно не производит впечатления новорожденной, такая крупная и у нее уже столько волос на голове. Но не хочет сосать грудь, и пришлось позвать кормилицу…»

Мать в полном восторге. «…Она такая милая, спит относительно много, и я купала ее вечером сама, это такое удовольствие…» — пишет она Эрнсту Людвигу.

Александру мало волнует то, что всегда внушала ей английская бабушка: не принято самой ко’рмить грудью. Не посылает она и за английскими врачами. Королева Виктория когда-то хотела даже старшей сестре Александры, Виктории, кроме няни прислать в Германию еще и врача, поскольку, по ее мнению, английские медики были самыми лучшими. Было известно, что из-за родовой травмы будущий кайзер Вильгельм II появился на свет с укороченной рукой. Да и русских врачей еще до смерти царя Александра III королева ни во что ни ставила.

Но Александра считает, что ей оказывают отличную медицинскую помощь, да и, похоже, ей вскоре вновь становится лучше. Как всегда, в своих отчетах в Англию Элла описывает положение в радужных тонах:

«…Аликc выглядит так хорошо, кормление идет ей на пользу (…) ночью она может отдохнуть, потому что ребенок спит всю ночь (…) с самого начала она следует всем советам (…) врачебный уход здесь превосходный (…) в комнате всегда поддерживается отличная температура (…) радость иметь своего ребенка не дает им ни на миг пожалеть, что Ольга девочка…»

13/25 декабря Ольгу крестят. Позднее Александра телеграфирует своей свекрови:

«Были только что в маленькой церквушке. Ольга вела себя превосходно. До воскресенья, к сожалению, приехать не можем. Обнимаю Тебя. Аликc, Ники».

Материнство приносит Александре гораздо большее удовольствие, чем исполнение представительских функций. Однако обязанностями царицы пренебречь она не может, и теперь они подступают к ней все вместе.

Коронация

В 1896 г. государственный траур по поводу смерти царя Александра заканчивается. Новогодний прием для трех тысяч пятисот гостей в Николаевском зале Зимнего дворца Александра проводит уже уверен. Поскольку Николай во всем стремится придерживаться русских традиций, — впрочем, совершенно в духе своего отца, — в подобных случаях царица надевает традиционный русский придворный костюм: длинное белое вышитое серебром платье с остроконечным головным убором, кокошником, а из украшений — только жемчуг. Белые туфли почти без каблука, чтобы невеста не казалась выше жениха, а за последнее время ее походка стала величественной. Николай радостно помечает в дневнике: «Впервые мы вместе проводили Новогодний прием. Александра все делала, слава Богу, замечательно. Принимали дипломатов, Государственный совет, членов сената, двор и свиту…»

Затем следует бал открытия сезона. После торжественного вхождения в зал Александра, как обычно, дожидается открывающей бал мазурки под портретом царя Николая I, танцует тур с послом по своему выбору и во время котильона удаляется.

Впервые Николай и Александра вместе посещают оперу. Она в таком восторге от «Пиковой дамы» Чайковского, что хочет посмотреть ее повторно. Композитор умер лишь три года назад, так что некоторые из его работ еще не получили широкой известности, — даже премьеры балетов «Щелкунчик», «Спящая Красавица» или «Лебединое озеро» (как будто специально написанный для балерины Матильды Кшесинской, прославившейся не в последнюю очередь благодаря связи с Николаем) состоялись совсем недавно. На смерть Чайковского юный Сергей Рахманинов сочинил свое знаменитое «Trio elegiaque» и теперь производит фурор в концертных залах Петербурга как виртуозный пианист. Александра погружается в многосторонне богатую культурную жизнь, о которой прежде не имела ни малейшего представления.

По случаю новогоднего приема царь, в соответствии с традицией, выпускает манифест. На сей раз он содержит объявление о коронации Николая и Александры царем и царицей. Хотя со времен Петра I царь величается по-западному «император» и как таковой позднее, после Александра I и «Битвы трех императоров», также признается на Западе, все же и в этом Николай неукоснительно придерживается древней русской традиции и исконного титула: «царь».

Коронация царя и царицы должна состояться 14/26 мая 1896 г., как обычно, в Москве. Там почти четыреста лет до этого Иван III первым провозгласил себя «царем и самодержцем всея Руси». Поскольку Рим, а теперь еще и Византия пали, великий князь Иван чувствовал себя могущественным правителем «третьего Рима, а четвертому не бывать…» Самонадеянность пришла к нему вместе с властью над государством, объединившим множество отдельных княжеств и обогащенным завоеваниями, авторитет зижделся на престиже христианского государя. «Татарские ханы слушаются его, другие русские великие князья служат ему, — пишут летописцы, впечатленные в начале его правления, — но царем он себя не величает из христианского смирения…» Эту смиренную позицию Иван, однако, вскоре оставляет, и сначала в переписке, а затем уже официально присваивает себе этот внушающий уважение титул, а вместе с ним и слово «царь», которое греческая принцесса София «импортирует» из Византии, равно как и государственный символ: двуглавого орла. Затем Иван русифицирует государственный герб, добавляя в центр двуглавого орла эмблему святого Георгия.

Поэтому даже ритуальная сторона традиций заимствована из некогда привлекавшей императорской короной Византии — и соответственно роскошна. Кто мог бы остаться равнодушным при виде церемонии коронации царем — этого представления, являющегося зеркальным отражением светской, «Божьей милостью» возложенной власти? Во всяком случае, только не Александра, при ее склонности к мистике потрясенная глубокой символикой ритуала и на всю жизнь проникнувшись представлениями о «Богом данной власти».

В Москву Николай и Александра прибывают за неделю до коронации, в день святого Николая Чудотворца, покровителя царя и святого заступника России. Вся семья живет в Петровском дворце. Каждый день торжественные церемонии, особенно впечатляет Александру пропетая хором в тысячу двести голосов серенада после парада; медленно открываются ей размеры России, которая поднимается здесь во весь свой рост. Во время первого торжественного въезда на территорию Кремля посещаются все церкви, в том числе царская усыпальница с саркофагами всех царей до Петра I, после правления которого государей стали хоронить в Петербурге.

После приема в честь иностранных королей, принцев, чрезвычайных и полномочных послов и посланников царская чета, по обычаю, едет в монастырь на молебен.

Весь город готовится к дню коронации. Здания реставрируют, некоторые сносятся, чтобы на их месте возвести новые. На фасадах, воротах, над окнами, а также на памятниках, городских воротах и Триумфальной арке развешивают бесчисленное множество лампочек для ночной иллюминации. До блеска начищены эмблемы с российским государственным орлом. Здания, и прежде всего вдоль предполагаемого пути следования праздничной процессии, красят и украшают, на них вывешивают бело-сине-красные и черно-желто-белые флаги, которые теперь развеваются с фасадов, крыш и ворот вместе с другими знаменами. Над порталом Благовещенского собора натягивают балдахин из пурпурно-красного бархата. Издали сверкают золоченые купола кремлевских церквей, и пестрые камни собора Василия Блаженного, строитель которого был некогда ослеплен, «чтобы никогда больше не мог бы построить такой красоты», сверкают посреди широкой Красной площади. Из всех уголков страны сюда стекается народ: разве не говорится, что больной исцелится, а слабый окрепнет, если увидит коронованного царя, «помазанника Божьего»?

Николай предпочитает первую русского корону, которую носил восемь столетий до этого Владимир Мономах. То ли из любви к древним традициям — время после Петра I считается «западным, нерусским», — то ли из практических соображений (архаическая корона-шапка с соболиным кантом весит всего лишь около килограмма), неясно. Однако советники и церемониймейстер настаивают на несколько-килограммовой парадной короне — память любви царицы Екатерины к блеску и роскоши. Высокая, напоминающая епископскую мирту, с массивным бриллиантовым крестом и гигантским рубином посередине и сорока четырьмя крупными и бесчисленным множеством мелких алмазов, а также с тридцатью восемью розовыми жемчужинами, она представляет собой не только символ русского богатства, но и бремени царского достоинства. Традиционная малая корона для Александры состоит исключительно из бриллиантов. Оба получат свои короны только во время церемонии.

Вдоль километровой подъездной дороги в Кремль выставлены двухрядные шпалеры из военных, призванные сдерживать натиск толпы. По обочинам улиц выстраивается гусарская гвардия Николая.

Залпы салюта вмиг усмиряют возбужденный люд. Едва стихают залпы, как кремлевские колокола возвещают о начале процессии, и пока трезвон подхватывают другие церкви, появляется торжественное шествие. Медленно и с достоинством едут элитные конные полки. За ними следует кавалерия императорской и казацкой гвардии, гордость русской армии. Следом знать и посланники различных областей страны, и в пестром разнообразии их экзотических одеяний и головных уборов, кажется, отражаются ее необъятные просторы, — словно хотят напомнить о том, что Россия настолько велика, что когда на ее востоке восходит солнце, на западе только гаснет вечерняя заря. Вот появляется гвардейский оркестр и начинает играть царский гимн — после первых тактов толпа подхватывает «Боже, царя храни», в это время показываются сановники, придворные министры и адъютанты из свиты нового царя.

Раздаются крики «Ура!» — это в толпе заметили царя. А вот и он. Медленным парадным шагом едет Николай на серой в яблоках лошади, поводья которой держит спущенными в левой руке, а правую руку то и дело вскидывает в ответ на приветствия. В отличие от герольдов, одетых в роскошные мундиры с блестящими на солнце эполетами и орденами, царь в форме Преображенского полка с одним орденом Андрея Первозванного.

За эскортом следуют великие князья и кавалерийский строй, за ними монархи других стран, послы — и затем парадная карета с Александрой и вдовствующей царицей. На Александре русский придворный наряд: серебристо-белый, из украшений — исключительно жемчуг. Золоченая карета, которую Фаберже с точностью до мельчайших деталей воспроизвел в знаменитом Коронационном яйце, запряжена восьмеркой лошадей; ее сопровождает ровно такое же количество кучеров, шталмейстеров, офицеров и пажей; по бокам едет четверо казаков в парадных формах, позади еще шесть камер-пажей и два конюха.

Под восторженные возгласы народа шествие останавливается перед Успенским собором Кремля.

У ворот Николая и Александру встречает со святой водой духовенство в золоченых праздничных ризах, протягивая для целования крест. После того как Петр I упразднил патриаршество и заменил его Священным синодом под началом светских, назначаемых царем представителей, церемонией руководит не патриарх, но митрополиты из различных городов, таких как Киев, Санкт-Петербург и Москва. В ярко освещенной церкви воздвигнуты хоры с красным бархатным балдахином и короной перед иконостасом — «Святые Врата», — возле которых пара преклоняется. Прежде чем подняться на престол, ей дают поцеловать иконы. Для Николая предназначен выложенный алмазами и драгоценными камнями трон Алексея Романова, для Александры — слоновой кости «в пурпуре рожденной» (родом из правящей императорской семьи) принцессы Софии Палеолог Византийской — супруги первого русского царя Ивана III. Сбоку поставлен еще один трон для вдовствующей царицы Марии Федоровны.

Церемония начинается с запева могучего хора. В обрядах проявляется различие по рангу между царем и царицей. Только за Николаем признается исключительное право вступать в «Святые Врата», отделяющие пространство святая святых для всех верующих, куда обычно имеют доступ только священники. Там царю помазывают грудь, тогда как Александре только лоб, да и то перед вратами. Вслед за этим на хоры всходят два митрополита с шитой золотом и подбитой горностаем пурпурной мантией, которую под призывы Святого духа возлагают на плечи юному царю. Из рук одного из них — как наместника Бога — царь получает корону со словами: «Этот зримый знак есть символ незримой короны, которую жалует Тебе как государю Всея Руси наш Господь, Иисус Христос, царь небесный, со своим благословением, чтобы наделить тебя суверенитетом и верховной властью над твоим народом». — «Возможно, это просто жесты, — замечает позднее ее сестра, с любопытством и волнением следившая за церемонией, — но с этого момента Ники становился ответственным лишь перед Богом. Как бы нереально это ни звучало сегодня, когда абсолютная власть суверена дискредитирована, от этого не менее прочно и торжественно выглядел союз, скрепленный актом коронации царя России как слуги Божьего…»

Николай встает на колени и со скипетром в правой и державой в левой руке произносит коронационную клятву. Корону, которую он до этого получил из рук митрополита и надел на себя, Николай вновь снимает и жестом подзывает к себе Александру, и та опускается перед ним на колени на красную бархатную подушку. Традиции строго предписывают, на какую ступень и на какое колено она должна становиться.

Последующий ритуал уже в человеческом измерении. Коронованный царь на мгновение символически возлагает свою корону на голову жены, тут же снимает и бережно надевает ей другую, меньших размеров. Великие князья Сергей и Павел Александровичи, дяди Николая, набрасывают ему на плечи тяжелую коронационную мантию. В течение всей церемонии Александре ничего не надо говорить. Николай увешивает ее цепью высочайшей награды, ордена Андрея Первозванного, и затем помогает подняться. Ее коронацию он скрепляет нежным поцелуем.

«Все взоры были устремлены на нее, — сообщает впоследствии ее кузина румынская принцесса Мария. — Ее щеки отсвечивали теплым светом свечей, освещавших блестевшую золотом церковь; выражение лица у нее было сосредоточенное и отсутствующее, складывалось впечатление, словно она не чувствовала ни радости, ни гордости, но пребывала в другом мире…»

«Я молилась в душе за Тебя и Нашу любимую страну», — высказывается Александра позднее Николаю о тех мгновениях.

И вот митрополит запевает торжественный гимн «Многие лета», который тут же подхватывает весь хор.

В то время как начинается торжественная литургия, звучит сто один залп салюта, возвещавшего о том, что царь коронован. Когда залпы стихают, Николай поднимается для молитвы за свой народ — для многих присутствующих, по их собственному признанию, это был самый волнующий миг. Все падают на колени и слушают его голос:

«Боже Отцов и Господи Милости, Ты избрал мя еси царе и Судию людям Твоим…»

После литургии пятичасовая церемония завершается. Вслед за вдовствующей царицей к царю подходят по возрасту и чину члены семьи, чтобы поцеловать ему руку, последней — царица. С любопытством следят за тем, поцелует ли теперь и Элла своей младшей сестре, ныне царице, руку, как того требует обычай, но та не колеблется ни секунды, — как и все другие члены семьи, которые обязаны совершить этот непривычный жест по отношению к Александре, даже если старше ее, и сами принцы и принцессы, короли и королевы. Впрочем, королеву Викторию представляет герцогиня Коннот.

Когда людской поток устремляется к выходу из церкви, коронованная пара трижды кланяется толпе, которая под восторженные здравицы запевает торжественный царский гимн. Кремлевские колокола задают другим церквям тон «сорок сороков», и начинается невообразимый праздничный шум.

Эрнст Людвиг вспоминает впоследствии об этом ярчайшем впечатлении своей жизни: «…После коронации миропомазанные Величества все в серебре и золоте, украшенные сверкающими бриллиантами, в венцах поднимаются на высокую террасу дворца над спуском к Москве-реке, где сооружен помост. Там пара стоит совершенно одна на ярком солнце. Дух захватывает, когда миллионы людей опускаются на землю на обрывающемся до самой реки склоне и далее, на другом берегу, и к этим двум одиноким, стоящим на солнце, ослепительно сверкающим людям как гигантский вал взлетает бесконечное «Ура!». И при каждом их поклоне, люди вновь опускались на колени. Мне это было хорошо видно, поскольку, хотя появляться на террасе запрещено, я подполз к ним на коленях и смог незаметно, под покровом коронационной мантии, созерцать величайшее зрелище в своей жизни…»[83]

Большой герб царицы Александры Федоровны

Столы для пиршества накрывают с противоположной стороны Красной площади у Грановитой палаты перед огромной галереей, где столетия назад московские цари созывали вече и давали аудиенции. Там установлен бесконечный стол под белой скатертью — под навесом из золоченого балдахина. В праздничное меню входит черепаховый суп, пироги, селедка в раковом соусе, говяжье филе с овощами, холодные закуски из рябчиков и гусиной печенки, индеек и цыплят, салат, цветная капуста и горошек и на десерт — ананасы, тропические фрукты и мороженое.

Однако по традиции коронованным царю и царице накрывают отдельно на хорах под балдахином, и во время трапезы с галереи палаты, где теснятся семь тысяч приглашенных, к ним поднимаются поочередно гости, чтобы произнести тост в их честь. Почетный гость — не король западной страны или хан среднеазиатского государства, это потомок легендарного Ивана Сусанина — крестьянина, который в начале XVII в. совершил подвиг ради первого царя из династии Романовых. Даже под пыткой не предал он престолонаследника Михаила Романова польским узурпаторам: направив их по ложному пути, он спас основателя династии — как более или менее правдоподобно отражено в операх Глинки и Мусоргского.

Младшая сестра Николая, Ольга, которая в свои четырнадцать лет еще не могла участвовать в официальной программе, сообщает позднее:

«Хотя после церемонии коронации меня должны были отвести в Петровский дворец, мне каким-то образом удалось пройти за царственными гостями и добраться до галереи Палаты. Оттуда я могла видеть обоих — я их очень жалела. На них поныне были короны и подбитые горностаем мантии — они, должно быть, совершенно обессилели. Совершенно одни под балдахином, они выглядели так одиноко, как две птицы в золотой клетке. К кушаньям, которые им непрерывно подносили на золотой посуде, они едва притрагивались…»

На улицах Москвы буйное веселье продолжается до поздней ночи. За фейерверком Александра наблюдает вместе с Николаем уже из Кремлевского дворца, куда чета удаляется после празднеств. Когда в девять часов вечера в небе догорает последняя ракета, Николай позволяет Александре с верхнего балкона дворца, откуда виден весь город, включить иллюминацию. Из темноты вначале появляются легендарный гигантский царь-колокол Кремля, затем один за другим купола — постепенно весь Кремль со своими бесчисленными башнями и крышами озаряется ярким светом, и праздник угасающего дня с ярко освещенного холма переносится в ночной город.

Накануне этого знаменательного дня Николай записал в свой дневник: «Да напутствует нас милостивый Господь Бог, да укрепит он нас завтра и да благословит на жизнь мирную и плодотворную!!!» Что касается первого, то, судя по всему, его и Александры молитвы были услышаны, — поскольку случается несчастье, которое задним числом стали считать еще одним[84] дурным предзнаменованием трагического правления.

За городом, на широком Ходынском поле устраивается по случаю коронации народное гуляние. В качестве подарков приготовлены эмалированные кружки с двуглавым державным орлом и монограммой нового царя, к тому же воздвигаются ларьки с закусками, балаганы и цирковые шатры. Еще ночью поле начинает заполняться людом, ранним утром здесь уже около ста тысяч. Помимо соблазна увеселений и подарков, таких как памятные кружки, народ манит объявленный на вторую половину дня приезд коронованной четы. Внезапно разносится слух, будто на всех сувениров не хватит. Это, в самом деле, маловероятно, так как число желающих уже переваливает за полмиллиона, и как тут обойтись тем, что было заготовлено для гораздо меньшего количества. Оцепления прорваны. Ближние уже несутся по недостаточно крепким перекрытиям котлованов, оставшихся на этом бывшем учебном плацу после Всемирной выставки. Беда не заставляет себя долго ждать: под тяжестью потерявшей контроль толпы доски проваливаются. Многие падают, их топчут и давят. Позднее точно и не установят число погибших, счет шел на тысячи.

Николай и Александра настолько потрясены, что хотят прервать дальнейшую программу. Однако именно на этот вечер назначен бал, который дает в московском дворце французский посол в России, граф Луи Гюстав Монтебелло. Николай и Александра не в настроении для подобного мероприятия. Все же три его дяди, которые советуют и оказывают влияние на молодого царя с момента вступления в свои обязанности, убеждают обоих: подобные несчастья случались даже в Англии, и никому не было до этого никакого дела (этот аргумент, предположительно, исходил от Владимира Александровича). Но прежде всего: Франция на это время — кроме маленькой Черногории — единственный союзник России, и было бы роковой политической ошибкой оскорблять ее.

И Николай с Александрой принимают приглашение — что, как и ожидалось, дает повод для критики. Все эти дни в перерывах между предусмотренными мероприятиями оба посещают больницы, где лежат раненые после катастрофы на Ходынке. Из своих личных средств царь выдает семьям пострадавших высокие единовременные пособия и назначает пенсии; погибших хоронят за его счет.

Но несчастье бросает еще и другую тень. В ходе начатого по распоряжению Николая расследования перед ним возникает дилемма. Ответственные за организацию этого мероприятия министр двора граф Воронцов-Дашков и великий князь Сергей как губернатор Москвы. Сергей не только один из дядей Николая, которого он уважает из посмертного послушания покойному отцу, но еще и супруг Эллы и тем самым зять его любимой Аликc (как он по-прежнему называет Александру). Его наказание было бы чревато личными осложнениями. Однако превыше всего для него чувство долга: поступать по совести, как подобает правителю страны. Существует две версии поведения Николая. Согласно одной, он хотел сместить Сергея, после чего другие члены семьи, занимавшие какие-либо посты, единодушно пригрозили ему отставкой.

По другой версии, Сергей сам предложил подать в отставку, однако Николай ее не принял.

Как бы там ни было, но факт остается фактом: Сергей остается в должности; свое место теряет лишь и.о. московского обер-полицмейстера Власовский. Но отношения между Александрой и ее сестрой, к популярности которой она и без того немного ревнует, заметно охлаждаются.

Почитает Александру, как молодую царицу, прежде всего простой люд, издавна отличавшийся преданностью и лояльностью. Давно уже на престоле не было такой красивой женщины. Между тем Александра не только научилась держать себя с достоинством, что было для нее не так просто из-за природной скромности, но и непринужденно вести любезную беседу с незнакомыми людьми. К тому же одевается она просто, но элегантно; если ожидает ребенка, то только в черное или белое. Похоже, в широких кругах ее принимают за русскую народную матушку, к чему она сама так сильно стремится, — из-за сверхпринципиального соблюдения всех положений православной религии; вскоре ее даже начинают считать «более католиком, чем сам папа», к чему относятся со смешанным чувством уважения и насмешки.

Александра вовсе не первая немецкая принцесса на царском троне.

Русские, постоянно обуреваемые противоречивыми чувствами — ксенофобией и беспредельным гостеприимством, славянофилией и открытостью Западу, — видели уже много немок на своем троне. Их список пространен: только из Гессена Александра третья по счету немецкая принцесса: в 1773 г. была Вильгельмина Луиза, принцесса Гессен-Дармштадтская, ставшая в результате замужества с Павлом I царицей Натальей Алексеевной, когда тогдашний ландграф Гессен-Дарм-штадтский решил выдать свою дочь за царевича. Спустя семь десятков лет в 1840 г. царское достоинство в качестве супруги царя Александра II приобрела Мария Александровна, урожденная Максимилия Виль-гельмина София.

Благодаря связям с правящими домами Гессенская династия выгодно отличалась от других немецких княжеских родов, влачивших скорее жалкое существование поместных князьков. Гессен также никогда не искал благосклонности германских кайзеров — он был независимым, хотя и не особенно большим территориально (тем более после территориальных уступок Пруссии), и содержал собственные дипломатические миссии.

Не столь широко известен тот факт, что почти при всех царях немецкие женщины, если и не становились царицами, то, по крайней мере, выступали в роли со-правительниц. Кто теперь помнит, что мать царя Ивана VI, Анна Леопольдовна, была герцогиней Брауншвейг-Люнебургской?

Славу на Западе приобрела только Екатерина II Алексеевна: урожденная принцесса Августа София Фридерика Ангальт-Цербстская была известна как царица Екатерина Великая. После нее в хронологическом порядке идет уже упоминавшаяся Вильгельмина Луиза, принцесса Гессен-Дармштадтская, которая в качестве первой супруги сына Екатерины, Павла, стала Натальей Алексеевной.

И во второй раз Павел I женится на немке: это Софья Доротея, принцесса Вюртембергская — русская Мария Федоровна. За ней идет царь Александр I, вошедший в историю как победитель Наполеона. Его жена, Елизавета Алексеевна, снова немка — принцесса Луиза Августа Дурлах Баден-Баденская. Его преемник, Николай I, выбрал прусскую принцессу Шарлоту Каролину и сделал ее царицей Александрой Федоровной, чтобы с помощью этой сестры кайзера Вильгельма I преодолеть немецко-русскую вражду. Гессенская принцесса Максимилиана Августа София Мария Гессен-Дармштадтская, ставшая в браке с Александром II царицей Марией Александровной (перед его морганатической женой Юрьевской, урожденной Долгорукой), продолжила ряд немецких принцесс в России до Александры Федоровны, царицы при Николае II, который был прерван только датской принцессой Дагмар, ставшей под именем Марии Федоровны женой Александра III и свекровью Александры.

Вскоре после коронационных торжеств, которые завершились уже в столице, Петербурге, царь и царица едут в официальное заграничное путешествие, чтобы представиться суверенам других государств.

Первая цель — Вена. Царя и царицу принимают император Франц Иосиф и императрица Елизавета, которые после смерти кронпринца Рудольфа редко присутствуют на официальных встречах. Новый престолонаследник, эрцгерцог Франц Фердинанд, за пять лет до этого гостил в Петербурге. Свой визит в Вену Александра описывает в письме брату Эрнсту Людвигу:

«Вена, Хофбург, 15/27.8.1896.

Мой милый Эрни.

Я вынуждена писать Тебе отсюда. Так забавно после двух лет в России вновь услышать немецкую речь. Но я чувствую себя ближе к Тебе и поэтому должна писать Тебе. День серый, но, к счастью, дождя нет, так что торжественный въезд прошел прекрасно. Ники ехал с императором, а я следовала за императрицей — должна сказать, в присутствии столь большого числа незнакомых лиц я совершенно оробела. Императрицу я уже дважды видела до этого — она спрашивала о Тебе. Стефания была очень мила, сейчас я жду ее с минуты на минуту, поскольку она хотела видеть меня в спокойной обстановке. В русском посольстве был званый обед, прошедший прекрасно. В пять часов был дан большой официальный обед с участием circle (бомонда) (о, Боже!) и затем «Сон в летнюю ночь» в театре. Рано утром состоялся военный парад, затем охота для Ники, в четыре часа семейный обед в Лейнце, и позднее концерт в «Бурге». Так жаль, что когда не бывало императрицы, Стефания тоже не показывалась — она была бы для меня поддержкой.

Я скучаю здесь за своей малышкой [дочкой Ольгой], но, как я слышала, она хорошо себя чувствует.

У меня была простуда, и я до сих пор кашляю, к тому же у меня вновь невралгия, и то и другое беспокоит, когда необходимо быть любезной.

Целую также от Ники, сердечно Тебя любящая Твоя Санни.

Первое, что я обнаружила в этой комнате, были удивительные старые часы[85], изготовленные в Дармштадте. Комната у нас прелестная. В субботу утром мы отъезжаем».

На обратном пути в Киев, к ужасу царской четы, умирает бывший посол в Вене, а в последнее время министр иностранных дел, князь Лобанов, который должен был сопровождать их как в этом, так и в последующих заграничных турне. Однако дальнейшая программа будет продолжена по плану.

Николай и Александра посещают кайзера Вильгельма II в Бреслау, ее сестру Ирину с младшим братом Вильгельма, Генрихом Прусским, в Киле, далее короля Христиана IX — дедушку Николая по материнской линии на датском дворе — и плывут на черно-золотой яхте «Штандарт» в Англию.

У побережья Великобритании царя и царицу встречает английский флот. Кажется, прошла вечность, как Александра — когда ее еще называли Аликc — ожидала здесь Николая вскоре после помолвки в Дармштадте — и все же это было только два года назад. Теперь королева Виктория принимает свою внучку уже как царицу и сообщает об этом в своем дневнике:

«Балморал, 22 сентября [1896].

…Дождливый день, прескверный, каких у нас, пожалуй, не бывало; (…) услышала, что императорская яхта показалась у Лита (…) спустилась в семь тридцать в комнату для гостей и ждала там, пока не зазвучали церковные колокола и не заиграла музыка. Ровно в восемь процессия достигла ворот. Сначала шествовал эскорт Шотландского грейского полка, затем музыканты и факельщики и, наконец, карета с Ники, Алики, Берти [принцем Уэльским, Альбертом Эдуардом] и Артуром [герцогом Коннотским, третьим сыном королевы]. Я стояла у входа, Ники вышел первым, я обняла его и затем милую Алики — всю в белом, удивительно выглядевшую — и горячо ее поцеловала. Она вошла в дом и обошла присутствующих, протягивая руку, — до этого появился могучий казак и встал в дверях.

Затем мы все прошли в галерею, где к нам присоединилась свита Ники, граф Воронцов-Дашков, князь Голицын, граф Бенкендорф… Внесли милую крошку — совершенно очаровательная малышка, и такая крупная, — после чего Ники и Алики ушли в свою комнату, чтобы поскорее переодеться к званому обеду; это была семейная трапеза — Ники, Алики, Берти, Артур и Луисхен [его жена, урожденная принцесса Прусская], Беатриса [младшая дочь королевы, вдова Генриха Баттенберга], Джорджи и Мэй [внучка королевы, кузина Александры и Николая], Джордж Кембридж, Тора [Елена Виктория, принцесса Шлезвиг-Гольштей-нская] и Францес [принц Баттенберг] — все принцы в мундирах (…) Мне казалось, это сон, что Алики и Ники здесь — если бы и милый Лико [зять, принц Генрих Баттенберг[86]] смог быть с нами»[87].

На следующий день намечены торжества — с этого дня королева могла претендовать на звание самой долговечной правительницы среди всех английских монархов; однако Виктория переносит все официальные празднества на июнь следующего года, в котором исполнялась шестидесятая годовщина ее правления. Она хочет посвятить себя исключительно своей любимой внучке и по возможности извлечь также политические выгоды из этого визита, о чем свидетельствует ее дневник:

«23 сентября (…) После званого обеда у меня была небольшая беседа с господином Шталем на политические темы[88], и я высказала мнение, что было бы неплохо, если бы я переговорила с Ники по всем важным политическим вопросам; затем на галерее я также общалась с несколькими русскими господами, не участвовавшими в обеде (…)

24 сентября (…) На обратном пути я перемолвилась с Ники парой слов относительно Турции и Армении и упомянула, что его собственный посол в Константинополе высказал нашему сэру П. Карри надежду на то, что во время визита Ники мог бы быть подписан договор с Англией, так как ситуация приближается к критическому пункту и следует опасаться катастрофы. Ники сказал, что придерживается того же мнения и посмотрит, что сможет сделать, хотя это чрезвычайно трудно. Я заявила, что если бы Англия и Россия достигли взаимопонимания, там, несомненно, воцарился бы мир, и должно что-то сделать, чтобы это осуществилось (…)

2 октября (…) Ники пришел ко мне в комнату, и у нас была очень удовлетворительная беседа. Он категорически против смещения [турецкого] султана, так как это было бы слишком рискованно — я тоже так думаю, — но он не имеет ничего против, если наши послы проконсультируются и доложат, какие необходимые меры надлежит принять, чтобы избежать дальнейшей резни. Если султан откажется отнестись с пониманием к принятым решениям, тогда применить силу.

В отношении теперешнего сближения России с Францией Ники мне сказал, что Россия чувствует себя изолированной из-за Тройственного союза[89], который был создан у него за спиной; так что если Россия и вступит в союз с Францией, он, однако, будет иметь чисто военный и оборонительный характер. При нападении на одного из участников этого союза другой должен прийти на помощь, но не в случае нападения одного из них на кого-нибудь другого»[90].

В действительности Англию беспокоит возможное вмешательство России на Черном море; родственные встречи такого рода предоставляют благоприятную возможность прозондировать политические намерения. По отношению к родственникам Николай особенно учтив и предупредителен. Однако ему неприятно, когда его втягивают в политические разговоры, и тогда звучит его стереотипная отговорка: «Я посмотрю, что смогу сделать…»

О том, с каким беспокойством следит его немецкий кузен Вильгельм за дружеским визитом царя и царицы в Англию и затем во Францию, — к главным врагам Вильгельма, — можно заключить по письмам, которыми он в это время засыпает Николая. Германский кайзер опасается, что соперничество на два фронта — с Россией и Францией — усугубят еще и англичане, если все трое достигнут взаимопонимания. Поэтому Вильгельм пытается возбудить у Николая недоверие к Англии как потенциальному союзнику:

«…твой посол Лобанов рассказывал мне, будто есть основания подозревать, что у Англии имеются виды на Дарданеллы (…) Несомненно, английская политика очень таинственна и непонятна, и странность поведения английского флота у Дарданелл показывает, что там что-то происходит (…) Похоже, они хотят изменить свою политику в Средиземном море (…) Франции известно о планах Англии захватить Афганистан и разделить Персию. Я разделяю опасения Лобанова, что у Англии есть тайный договор с Японией. Но я ему говорил, что, если на Россию нападут на Дальнем Востоке, я обеспечу Тебе защиту тыла в Европе против кого бы то ни было…»

Если в отношении Англии перед Николаем стоит дилемма, жертвовать ли в случае крайней необходимости хорошими отношениями со своими и, в большей степени, родственниками Александры ради интересов своей страны, то в случае Вильгельма такой проблемы не существует: Александра, хотя и тоже кузина Вильгельма, разделяет с Николаем недоверие к германскому кайзеру и настаивает на том, чтобы на предстоящей встрече Николай вел себя уверенно и решительно. Впрочем, в политику Александра — пока что — не вмешивается.

Визит Николая и Александры во Францию не оставляет сомнений в том, что Россию рассматривают как важного союзника (с учетом того обстоятельства, что речь идет о единственном союзнике, то же самое можно сказать и о России). Еще вдали от побережья императорскую яхту начинает эскортировать эскадра французского военно-морского флота, при входе же во французские территориальные воды к эскорту присоединяется флагманский корабль «Ош» (Hoche). Далее путь лежит по суше в Париж, где супругам приготовлена триумфальная встреча. Александра распоряжается, чтобы ее годовалую дочь везли в отдельной карете за их собственным экипажем, что производит ожидаемый эффект. Подъездные улицы украшены гирляндами цветов и знаменами, на которых вышиты инициалы «R. F.» («Россия — Франция»), «Со времени возвращения нашей армии после Сольферино и Мадженты такого триумфа я не видел», — делится своими впечатлениями позднее посол Морис Бонпар. Церемония становится особенно зрелищной, когда Николай торжественно открывает Александровский мост, названный в честь его отца — инициатора этого союза: от противоположного берега отчаливает белоснежная лодка с прелестными представительницами французской столицы и роскошной, невероятных размеров вазой на борту с гигантским букетом для Александры.

На спектакле-попурри в театре «Комеди Франса» поэты Франции сплетают царственной паре поэтический лавровый венок. Это повторяется и во время последующих визитов. Апофеозом становится гимн (на девяти страницах, едва понятный даже коренным французам) Эдмона Ростана царице Александре, в котором тот сетует на злой рок, не позволивший им встретиться раньше.

Но раздаются и критические голоса, протестующие против значительных льгот по кредитам Франции России в рамках этого визита. Однако никто не подозревает, что помощь России в 1914 г. окажется для Франции решающей.

После расслабляющего посещения Дармштадта — Александра глубоко тронута приемом, оказанным населением, гордящимся «своей» царицей, и словами обер-бургомистра — супруги возвращаются в Петербург. Для Александры началась собственная жизнь при дворе, в самом центре политической жизни.

Николай и Александра теперь полностью переезжают в царскосельский Александровский дворец и используют петербургский Зимний дворец лишь в тех случаях, когда находятся в городе по официальным поводам, или зимой. Александра не может подружиться со столицей; она страшится связанных с жизнью в Зимнем дворце общественных обязанностей и чувствует себя отвергнутой петербургской аристократией, так как ей не по душе салонные беседы с совершенно незнакомыми людьми и представительская роль. Критическим ветром веет на нее со стороны светского общества, привыкшего к общительности и совершенствам Марии Федоровны, теперь царицы-матери, как царицы и хозяйки. Состязаться с заметной популярностью, которой та по-прежнему пользуется, Александре не по силам. Эрнст Людвиг так описывает ситуацию, в которой оказалась его сестра:

«Императрица была типичной свекровью и императрицей. Надо сказать, что Аликc с ее серьезностью и твердостью характера явно нелегко было быть невесткой столь честолюбивой особы. Императрица, коронованная ранее, по родовому закону императора Павла I пользовалась преимуществом перед молодой царицей. К тому Павла подвигнула тщеславная жена Мария Вюртемберг, которая была жестока и несправедлива к своей невестке Елизавете, жене Александра I. С императрицей Александрой, женой Николая I, императрице Марии, жене Александра И, не было никаких проблем, так как первая была самим воплощением тактичности. Когда императорской чете необходимо было представительствовать, она либо вовсе не появлялась, либо приходила заранее. Теперь же императрица Мария, вдова Александра III, приходит всегда одновременно или даже заставляет себя ждать. Николаю II приходится постоянно ходить с двумя императрицами — мать справа, Аликc слева, — а в дверях Аликc вынуждена из-за тесноты всегда задерживаться позади. С присущим ему тонким чувством такта Ники вновь и вновь пытается найти modus vivendi, но неизменно наталкивается на железную волю своей матери.

Мне вспоминается один случай. В огромнейшем зале шел прием для большого числа людей. Сначала слишком поздно пришла императрица Мария и заставила себя долго ждать, так что Ники сильно разнервничался. Затем он пошел с двумя императрицами. Так как двери были очень широкие, пройти через них можно было и втроем. Правящая императрица, естественно, пока император разговаривал с господами, которых представляли, должна была бы начать обход справа, но императрица уже начала его, так что Аликc пришлось бы следовать за ней второй. Слава Богу [фрейлина], Маша Васильчикова шепнула ей, чтобы она начала с левого крыла, что Аликc тут же и сделала. Так что все прошло хорошо, но свекровь была шокирована…»[91]

Царица-мать получает от Николая из его собственных средств деньги на содержание дорогостоящего двора со штатом, доходящим до двухсот служащих, и сверх того 200 000 золотых рублей в год. Это позволяет ей финансировать блестящую светскую жизнь и приобретать симпатии всех тех, кто в ней участвует.

До сестры Александры, Эллы, которая в качестве супруги великого князя Сергея Александровича, ныне генерал-губернатора Москвы, также обязана исполнять общественные обязанности в церемониальных рамках, доходят отзывы о впечатлении, производимом юной царицей в Петербурге. Элла чужда интригам, которые здесь в порядке вещей, и привыкла к ним. Однако она с тревогой отмечает падение популярности молодой царицы, поначалу завоевавшей ее своей красотой и скромностью.

Через два года после коронации она выражает свою озабоченность в письме к Александре:

«…я желаю Тебе, чтобы Ты была счастлива в Петербурге и чтобы жизнь Тебя не слишком утомляла; Ты должна светить как настоящее солнце, каким Ты была при Мама, чтобы все были рады знакомству с Тобой; улыбка, слово — и все будут молиться на Тебя. Я знаю из опыта, как неописуемо любезны и преданны могут быть здешние люди. И никогда не падай духом, пару упрямцев нельзя переделать — просто промолчи, когда все поднимают шум. Улыбайся, улыбайся, пока не заболят губы, думая о том, что другие унесут с собой счастливое впечатление, и если они хоть однажды узнают Твою улыбку, они никогда ее больше не забудут; главное — это первое впечатление. Подумай о милых улыбках тетушек Аликc [принцессы Уэльской, урожденной датчанки и сестры вдовствующей царицы] и Минни [царицы-матери Марии Федоровны], которыми они издавна славятся. Весь мир говорит о Твоей красоте и Твоем уме, теперь покажи им Твое сердце, которое русские хотят почувствовать и увидеть в Твоих глазах!

Храни Тебя Бог, пусть у Тебя будет прекрасный зимний сезон, много радости в семье, чтобы она могла развеселить тебя, когда ты утомишься. Пусть каждый год приносит еще больше счастья и всего прочего, чего желает Твое сердце…»

Даже такие полные любви слова не в силах изменить поведение Александры, так как оно обусловлено ее мировоззрением. Так она, например, решает вычеркнуть одну даму из списка приглашенных, поскольку та, хотя и будучи женой и матерью, ведет беспутную личную жизнь, что противоречит пуританским взглядам Александры. То обстоятельство, что эта особа и дальше продолжает бывать в гостях у вдовствующей царицы, приносит Александре репутацию моралистки.

Еще менее пойдет на пользу Александре спустя несколько лет та непреклонность, которую она проявит даже по отношению к членам семьи Николая. Когда его кузен Кирилл Владимирович, сын Владимира Александровича, захочет жениться на Виктории Мелите, Дакки, успевшей уже к тому времени развестись с братом Александры, Эрнстом Людвигом, Александра проявит нетерпимость. Она никогда особо не благоволила к семье, стремившейся компенсировать второстепенность побочной ветви правящей династии шумными празднествами. Александре известно, что согласно действующим правилам рода Романовых представителям правящего дома не позволено вступать в брак с кузинами первой степени — и уж тем более с разведенными женщинами.

При объяснениях с Кириллом Николай, всегда стремившийся избегать конфликтов, все уговаривал его подождать, говоря: «Со временем все само собой устроится…» — в надежде, что дело уладится само. В итоге Кирилл, не считаясь ни с чем, уезжает к Дакки в Германию. Тем самым он нарушает еще одно предписание, согласно которому великий князь может покидать страну только с дозволения царя (которого для этой цели он, разумеется, не получил бы).

Кирилл женится на Дакки в Тегернзе, в Баварии, и затем возвращается в Петербург, чтобы поставить Николая перед свершившимся фактом — и усложнить ему тем самым отказ от последующего соглашения. Но уже вечером в день приезда в петербургский дом родителей является граф Фредерикс, министр императорского двора. Это не может означать ничего хорошего, но случившееся превосходит все опасения. Великому князю Кириллу передают ультиматум царя: лишение титула, чинов и воинских почестей, заслуженных в военно-морском флоте и во время русско-японской войны 1905 г., увольнение из императорского военно-морского флота, отмена доходов и привилегий и требование в течение нескольких дней покинуть страну. В полночь, через три часа после приезда в Петербург, Кирилл снова едет поездом в сторону Германии.

Потрясена вся семья. Инициатором этих мер считают Александру. Уже за несколько лет до этого, когда дело шло к разводу ее брата с этой самой Дакки, она заявила, что никогда не примет у себя эту женщину. С тем, что эта самая женщина теперь, пусть даже через несколько лет, осмелилась выйти замуж за одного из родственников (ив порядке престолонаследия стоящего после царя и его первых наследников на третьем месте), Александра никак не хочет смириться.

Своему дяде, принцу Ройссу, Дакки изливает свою душу: «Мы на протяжении четырех лет делали все, чтобы уберечься от этого брака, и Кирилл был готов ждать (…) Мы знали, что это не пройдет гладко, но слепая мстительность и ярость молодой царицы превзошли наихудшие опасения. Она бушевала и не находила себе места, как помешанная, и действовала своему мужу на нервы до тех пор, пока он не уступил ей свою власть, и это позволило ей отомстить своей невестке…»[92]

Отец Кирилла, не только старейший и самый уважаемый дядя Николая, но и командир полка русской армии с двадцатипятилетним стажем, наутро после отъезда сына врывается вне себя от возмущения в рабочий кабинет царя. На его решительное требование отменить распоряжение и сделать возможным возвращение Кирилла Николай отвечает молчанием. Великий князь теряет самообладание, ударяет кулаком по столу, срывает ордена с мундира, швыряет их на пол и с такой силой хлопает дверью, что раскалываются наличники.

Ни эта сцена, ни отставка великого князя не производят на царя никакого впечатления, и это вызывает неодобрение во всех кругах и приписывается влиянию царицы.

Не щадит критика и царицу. Позднее многие решения, — в том числе и политические, — которые вынесет царь вопреки советам своих министров, будут объяснять именно этим. Попытки указать ей на последствия подобного вредного влияния не достигают цели; если уж она в чем-то убеждена, то ни за что не откажется от своей позиции и соответствующего образа действий. Упорное игнорирование доброжелательных замечаний, даже со стороны великой княгини Марии Павловны, урожденной принцессы Мекленбург-Шверинской, некогда наставлявшей Александру в вопросах придворного этикета, все более изолирует молодую царицу.

Если в случае Кирилла сказывается личная неприязнь, то в иных ею руководят наилучшие побуждения. Хотя в первые годы Александра воздерживается от вмешательства в государственные дела, со временем она все сильнее попадает под власть идеи абсолютизма с исключительной ответственностью царя перед Богом. Торжественные ритуалы, через которые она прошла, попав в Россию, до сих пор у нее перед глазами, и, буквально воспринимая их символику, императрица становится главным врагом реформ на пути развития в направлении конституционной монархии, посягающих на самодержавие.

Поначалу негибкость проявляется только в мелочах придворного этикета. Так, генерал Мосолов, начальник канцелярии министра двора, сообщает, что из-за Александры возникли большие трудности, когда во время визита императорской четы в республиканскую Францию встал вопрос о порядке следования карет. Александра до последнего момента отказывалась подчиниться разработанному французами протоколу. Сидеть рядом с республиканским президентом уже само по себе было чрезмерным требованием. Но то, что царь должен ехать за ее каретой и тем самым за принимающей стороной, для нее было абсолютно неприемлемо. Во время ответного визита президента Эмиля Лубэ в Петербург та же проблема возникает вновь, только наоборот, и Александра отказывается понимать, что своим поведением не только не способствует, но даже вредит престижу и популярности царя.

Она также считает, что постоянно должна подчеркивать иерархическое положение Николая, чтобы не затушевывался образ монарха. Ее понятия о царской власти коренным образом разнятся с представлениями царя, для которого его положение настолько естественно, что не нуждается в дополнительном акцентировании.

Когда приезжает с визитом король Англии, речь заходит о небольших подарках, которые гость и хозяин дают главным адъютантам. Сначала Александра выступает против того, чтобы Николай сам распределял их; только когда ее заверяют, что король также занимается этим лично, она позволяет себя уговорить. Однако из бережливости хочет убедиться, что подарки царя не слишком щедры, и желает предварительно на них взглянуть. Она уже собирается некоторые из них отсортировать, когда изумленный начальник придворной канцелярии показывает ей, что получил от английского короля: серебряную табакерку, сплошь покрытую черной эмалью, с ажурным бриллиантовым вензелем! Николай быстро и своеобразно подводит черту: он распределяет подарки лично и произвольно решает, что кому достанется.

После этого эпизода за Александрой закрепляется репутация, с одной стороны, пуританской англичанки, а с другой стороны — чересчур экономной немки. Однако мелочность находится в вопиющем противоречии с русским характером, и в этом смысле Александра меньше всего может рассчитывать на понимание. Многолетний начальник придворной канцелярии Мосолов так формулирует свое мнение о царице:

«Особенно сильно проявилось ее желание защитить положение царя на фоне недостаточного понимания того, как здесь принято, когда единственный раз за все эти годы государь заболел. Было это в Ливадии, где он заразился тифом. Во-первых, она не разрешила, чтобы о его болезни сообщили — министр двора не мог даже телеграфировать матери государя (она объяснила, что сделает это сама); во-вторых, царица никого к нему не допускала, даже тех, кого он сам желал видеть. Наши законы обязывают правителя ежедневно принимать доклады, и, если по причине нездоровья это невозможно, назначить соправителей, временно принимающих на себя важнейшие обязанности. Однако даже на это царица не согласилась. С помощью энергичной старшей фрейлины княгини Барятынской, наконец, удалось с грехом пополам исправить ненормальную ситуацию, и к царю для подачи ежедневного доклада был снова допущен только директор придворной канцелярии.

В это время у Александры особенно ярко сказались умственные способности и кругозор маленькой немецкой принцессы, хорошей матери, любящей порядок и экономию в хозяйстве своего дома, но не могущей по внутреннему своему содержанию стать настоящей императрицей, что особенно жаль, так как при твердости ее характера она могла бы помочь государю. Увы, горизонты мысли государыни были много уже, чем у государя, вследствие чего ее помощь ему скорее вредила.

Странно, что две родные сестры, получившие одинаковое воспитание и образование, так разнились между собой. [Ее сестра] великая княгиня Елизавета Федоровна (Элла) после нескольких лет пребывания в России душою и понятиями стала совсем русской, тогда как императрица, любя Россию, до конца своего царствования не могла понять русскую душу — до своего трагического конца она говорила по-русски разве что со своими священниками и низшей прислугой, которые не понимали иностранных языков. Она не сумела внушить к себе той любви, которую внушала ее сестра…»

Стремление к популярности совершенно чуждо Александре. По ее мнению, при верном поведении правителей все остальное приложится, и что простой люд, которому она симпатизирует, и без того предан ей и царю. Так, например, уже будучи матерью нескольких детей и снова забеременев, перед железнодорожной поездкой с Николаем в Крым Александра отдает распоряжение, чтобы по пути не устраивалось никаких встреч, потому что она не могла показаться в таком положении. Приказу везде подчиняются — до одной станции, где губернатору не удалось удержать жителей небольшой деревушки, ожидавших императорский поезд на вокзале еще с ночи. Известие о проезде семьи государя разнеслось с быстротой молнии.

Когда поезд останавливается, губернатор в отчаянии обращает внимание Фредерикса на сложившееся положение, против которого бессилен, и тот направляется в купе царицы, где как раз в это время был и царь. Далее он сообщает: «Когда я объяснил государю ситуацию, он хотел тут же подняться, чтобы выйти на перрон. Тогда государыня запротестовала, сказав, что его величество не имеет права поощрять неисполнение своих приказаний. Мне стоило немалого труда убедить государя, который появился в дверях вагона, — и какой же бурный, трогательный прием ему был там оказан. Разочаровывать этих людей было бы большой ошибкой. К сожалению, не смогли показаться дети царя — царица велела задвинуть занавески и запретила им выглядывать. Позднее я рассказал об этом случае вдовствующей царице, прослезившись, она воскликнула: «Как ужасно, что царица не понимает, как сильно нуждается царь в популярности!»

Поведение Александры основано на ее мнении, что все, что умаляло бы образ царя как всемогущего самодержца и могло бы придать человеческий облик наместнику Бога на земле, как она истолковывала церемонию коронации, наносило ущерб авторитету царя. Так, она совершенно ошеломлена, когда устанавливает, что в ежегодно публикуемом «Готском альманахе» под рубрикой «Россия» значится «династия Гольштейн-Готторп-Романовых». Она вызывает начальника придворной канцелярии, позднее сообщившего об этом эпизоде, к себе: «Вычеркните эти имена перед именем Романовых!» — «Это невозможно, поскольку, во-первых, это верно, и, во-вторых, это равнялось бы цензуре. Не говоря уже о том, что у нас отменена цензура, за исключением сферы личной жизни царя и членов его семьи, речь ведь идет об иностранном издателе». — На что Александра ответила невозмутимо: «Тогда известите его о том, что, если он эти слова не вычеркнет, мы запретим ввозить книги в Россию». — «Это обернулось бы катастрофой, — возражает собеседник. — И повлекло бы самые нелестные отзывы о свободе общественного мнения в нашей стране, повредив образу нашего правительства внутри страны и за рубежом — впрочем, это издание после этого ввозили бы нелегальным путем и контрабандой. Кроме того, до сих пор на связь нашей династии с другими в Готе никто не обращал внимания — никто и впредь не заметит, если не указывать на нее…» Понадобилась недюжинная сила убеждения, прежде чем Александра увидела бесперспективность и бессмысленность своих требований и отступилась от них.

«Прочь из Петербурга!»

Царица и царь постепенно полностью перебираются в Царское Село. Ежедневно царю пересылают туда горы докладов; здесь он теперь дает аудиенции и принимает министров с отчетами, проводит консультации. Между Петербургом и Царским Селом прокладывают специальную железнодорожную ветку — царь обычно ездит в столицу водным путем или в особых случаях в карете. В самом начале нового века князю Орловскому, состоящему на службе Николая, удается увлечь его автомобилями, и уже вскоре в гараже царя насчитывается двадцать моделей французского производства.

В относительно уютном Александровском дворце в распоряжении царицы две рабочие комнаты, где она принимает посетителей и делегации, совещается со своим секретарем графом Ростовцевым и придворными дамами. Комнаты эти облицованы светлым деревом — в отличие от комнат царя, рабочий кабинет и приемная которого отделаны красным деревом. От личных покоев Александры эти помещения отделяют два салона. В одном из них, оформленном в стиле Людовика XVI, помимо портрета царицы работы Каульбаха, висит гобелен по известной картине Виже-Лебрена «Мария Антуанетта с детьми». О нем часто будут вспоминать впоследствии, когда трагическую участь царицы будут сравнивать с судьбой Марии Антуанетты. Аналогию можно найти уже в более чем сдержанной позиции обеих по отношению к демократическим институтам и их представителям.

Больше всего Александра любит уединяться в своей бледно-лиловой комнате, известной как «mauve room», где она отдыхает на диване. Рядом круглый столик, где постоянно цветы, непременно сиреневые. Если она не читает, не пишет письма, которые в великом множестве ежедневно уходят из Царского Села, или не принимает подруг или родственников, тогда она вышивает или вяжет, ибо ее принцип: «руки никогда не должны отдыхать», и вскоре она передаст его своим детям. В этой комнате строго по английскому обычаю накрывают пятичасовой чай, на который по возможности заходит и Николай, чтобы при случае пролистать и свои газеты. Время от времени Александра садится за рояль; любовь к игре на фортепьяно она хочет привить и своим детям. Детская комната находится этажом выше, над покоями царя и царицы.

Когда Николай не в отъезде и проводит вечера с Александрой, он ей читает из новейших книг. Их еженедельно в больших количествах заказывают библиотекарю, и Николай выбирает из них то, что ему кажется наиболее интересным, безразлично, относится ли это к русской, французской, английской или немецкой литературе (кроме этих иностранных языков, Николай владеет еще и датским, родным языком своей матери).

Но все это, похоже, совсем не то, что Александра ищет. Она предпочитает другое чтение. «Аликc читает много, главным образом стихи, философские и религиозные произведения — и, на мой взгляд, слишком много, — вспоминает Эрнст Людвиг, — но у меня не хватало мужества бороться с этим, потому что в ее ближайшем окружении не было никого, кто был достаточно образован, чтобы удержать ее пытливую душу в рациональных рамках. Она была совершенно одинока душевно и духовно, так как в этом ей не мог помочь ее муж, слишком много работавший и для которого подобные занятия были чужды…»

В спальне, которую Александра делит с Николаем, она хранит память о своем отце, великом герцоге Людвиге IV Гессенском и Прирейнском — огромную картину. Над кроватью, вокруг иконы, которую Николай получил при рождении, висят образа. В этой комнате Александра рожает своих детей. После 1895 г., когда родилась Ольга, в 1897 г. на свет появляется Татьяна, в 1899 г. — Мария, а в 1901 г. — Анастасия. Девочки с младенчества очень милы; темпераментом они удивительно отличаются друг от друга. Всех четверых объединяет веселый, естественный нрав; Анастасия, младшая, с самого начала выделяется юмором. Девочки очень хорошо ладят между собой. Едва научившись писать, они охотно подписываются инициалами, в порядке старшинства: «ОТМА».

Будничная жизнь царицы — это заботы счастливой матери, однако главное в ней — по-прежнему Николай, которого она любит все крепче — и все более по-матерински. Любовь эта побуждает ее все дотошнее следить не только за уже упоминавшимися внешними проявлениями его положения, но и за его политическими поступками.

Сначала Николай передает Александре лишь все то, что касается ведения хозяйства, в котором занята сотня служащих, семейных вопросов и воспитания детей. Сполна осознавая свои слабости, например, непреодолимую застенчивость, Александра пытается воспитать детей так, чтобы им не пришлось испытывать подобных неудобств. Насколько это возможно, за стол с гостями сажают и детей, чтобы они привыкали к незнакомцам. Иностранные языки, игра на фортепьяно и чтение, постоянные занятия полезными делами — всему этому уделяется должное внимание, равно как и спорту, в том числе теннису.

Придворное хозяйство находится исключительно ь ведении царицы. Накануне вечером Александра выбирает из поданных предложений меню на следующий день. Оно состоит: на обед из трех, на ужин — из пяти блюд. За обеденным столом, как правило, бывают гости: министры, послы, советники или родственники. Николай предпочитает простую русскую кухню. Любимое кушанье императрицы — спагетти; еще у нее привычка грызть в течение дня сухое печенье, даже поздним вечером в постели. Вскоре из-за сердечного недуга, к которому добавляется уже хронический ишиас, ей приходится придерживаться диеты, для которой она коллекционирует подходящие рецепты.

Царица задается целью произвести в стране улучшения в социальной сфере и посвящает себя благотворительности. Ее попытка взять на себя организацию русского Красного Креста проваливается из-за царицы-матери, которая не выпускает этот род деятельности из своих рук. Тогда Александра организовывает госпитали и родильные дома, учебные центры медсестер для их обслуживания, а также курсы лекций для детских сиделок и нянь. Не достигнув взаимопонимания со свекровью, необходимое оборудование она закупает на собственные средства, выписывая его из родного Дармштадта. Таким способом ей удается обходиться без вмешательства извне и создать медицинские учреждения, полностью оправдавшие себя, особенно во время войны, когда в них лечили раненых. Из писем Николаю видно, какие препятствия приходится ей преодолевать, с какими интригами со стороны царицы-матери бороться, из-за чего она чувствовала себя оскорбленной.

Это ведет к дальнейшему отрыву молодой царицы от ее окружения. Большая часть членов семьи держится царицы-матери, которая живет открытым домом и более снисходительна, чем Александра, к чужим слабостям. Некоторые из дядь и кузенов Николая, например, вступают в морганатический брак, тем самым нарушая законы династии. Как и в уже упоминавшемся случае с Кириллом, Александра ведет себя «более католичкой, чем папа» — то есть, выказывая нетерпимость по отношению к этим членам семьи. Она отказывается принимать нежелательные супружеские пары, принуждая и Николая к соответствующему поведению.

Тут царь спокойнее, хотя именно он, как глава дома Романовых, болезненно воспринимает пренебрежение родовыми законами, которое, по его мнению, вредит престижу династии. Особенно разочаровывает его беспечное поведение брата Михаила, стоящего в порядке престолонаследия на втором месте, пока у царя нет сына или не принято соответствующее решение в пользу дочери. И даже в отношении морганатических браков Николай пытается сначала подождать, «пока дело само собой не урегулируется», и, если вынужден принять меры (обыкновенно, речь идет о ссылке в поместье или за границу), то делает все возможное, чтобы позднее их отменить.

К петербургскому обществу Александра относится с непреклонным предубеждением. На ее взгляд, в столице правят фривольность и легкомысленность. Царица-пуританка не замечает, что этот, по ее мнению, вольный образ жизни русских, как правило, отличается исключительной честностью и непринужденностью и никогда не прикрывается громкими фразами, как в других странах. Подкупающий пример открытого признания общественностью человеческих слабостей — существование в Петербурге специального, поддерживаемого государством родильного дома для незаконнорожденных детей. Когда в беседе с одним деятелем народного образования, которое она пытается улучшить, Александра замечает, что у русских аристократок на уме лишь офицеры, собеседник разъясняет ей, что школы для бедноты и крестьян в деревнях обычно строят и содержат как раз аристократы, а о социальных нуждах заботятся преимущественно именно эти раскритикованные ею аристократки. Как правило, эти семьи также материально поддерживают детей своих слуг.

Критицизм царицы, сторонящейся Петербурга и постепенно отказывающейся даже от блестящих балов, которыми до тех пор так славился царский двор, способствует дальнейшей ее изоляции. Между тем в столице считают, что царица должна не отмежевываться от населения, а искать с ним встречи. Более того, как царица она не имеет права демонстрировать свои личные симпатии и антипатии и действовать предвзято. Когда она заставляет девушек ехать в Царское Село, отменив прием выпускниц престижного Смольного института благородных девиц, традиционно проводившийся ежегодно в Зимнем дворце, это вызывает очередное чувство досады в кругах, где ее считают надменной и отказывают в малейшей доброжелательности по отношению к русскому обществу.

Вскоре Александра больше никому не может угодить, и каждый ее поступок подвергается критике. Царица, например, хочет в качестве благотворительного жеста ввести обычай, чтобы каждая аристократическая семья за год собственноручно сшила по три платья для бедных. За это над ней только посмеиваются: хватает других дел, и можно по-другому отдавать дань обществу. Если из-за своего пуританства царицу считают типичной англичанкой, а из-за ставшей притчей во языцех бережливости — типичной немкой, теперь к ее характеристике прибавляется эпитет мелкобуржуазной филистерки.

Александра с еще большей отдачей посвящает себя семье, в первую очередь Николаю, которому пишет каждый день, если он в отъезде, и усиленно обращается к религии. Как видно из писем, она ежедневно посещает дворцовую церковь и выходит из нее, укрепившись и утешившись. Ее подругами становятся сестры-черногорки, Анастасия и Милица, вышедшие замуж за дядей Николая, Николая Николаевича и Петра Николаевича, и Анна Вырубова. Обе увлечены музыкой и спиритизмом, как раз входящим в моду; Анна, дочь честолюбивого чиновника царского двора, простая и глубоко верующая русская женщина, приходит вначале к Александре только для совместного музицирования, пока не развивается глубокая дружба, которой суждено продлиться до самой смерти царицы. Обе играют вместе на фортепьяно, иногда вместе поют: у Анны — альт, у Александры — сопрано.

Чем непреклоннее предубеждения и антипатии Александры, тем упорнее и теснее сближается она с теми людьми, кто завоевал ее симпатии, доверие или любовь. При этом раскрываются типичные для нее сильные стороны характера, готовность оказать помощь. Вырубовой, разведшейся после несчастливого брака, Александра предоставляет в распоряжение домик поблизости от царскосельского дворца, дневную комнату во дворце и апанаж для необходимого при дворе гардероба, который молодая женщина иначе не могла бы себе позволить. Вскоре Анна официально становится фрейлиной и почти везде сопровождает царицу. Не только по отношению к Вырубовой, всеми называемой Анной (Александра называет ее Аня), демонстрирует Александра сочувствие и великодушие; свою бывшую фрейлину княгиню Орбелиани, когда ту разбивает неизлечимый паралич, она пожизненно поселяет в своем дворце.

Мир, в который погружается Александра между обычно помпезными официальными церемониями и доставляющим ей подлинную радость и облегчение общением в тесном кругу в Ливадии или во время морских путешествий с царем, разительно контрастирует с пульсирующей и яркой жизнью, которой живет в то время русская метрополия.

Основу этому оживлению обеспечивает экономический подъем России. Страна вступает в необычайно процветающую фазу развития. Благодаря финансовой политике Витте на рубеже столетий рубль превращается в стабильную и конвертируемую валюту. Иностранный капитал инвестируется не в импорт промышленных товаров, но в стимулирование собственного индустриального производства. Строительство Транссибирской магистрали протяженностью почти десять тысяч километров — вызвавший удивление во всем мире проект века — создало рабочие места и повлекло за собой переселение, способствовало развитию тяжелой промышленности и торговли с восточными регионами и позволило занять стратегические ключевые позиции. В японско-китайской войне на рубеже столетий Россия, сражавшаяся на стороне Китая, приняла участие в финансировании его военного долга и получила в качестве ответной услуги договор аренды на Ляодунский полуостров с незамерзающим портом Люйшунь (Порт-Артур). Кроме того, России было разрешено строительство Китайской железной дороги через Маньчжурию от Читы до Владивостока и Южноманьчжурской железной дороги» от Харбина к Далянь (порт Дальний).

Международные торговые и акционерные общества обосновываются не только в Петербурге, но и в Порт-Артуре. Хотя после «Боксерского восстания» в Китае (1900 г.) России пришлось вернуть всю Маньчжурию за исключением Харбина, равно как и трассу железной дороги, и от нее потребовали уйти из Кореи, русскому экономическому влиянию и дальневосточной торговле это не повредило.

На Западе царь сделал ставку на статус-кво; балканского вопроса он старается не касаться и договорился в этом отношении с австрийским императором Францем Иосифом. Еще до начала нового века перед лицом усиливавшейся в Европе гонки вооружений Николай выступил с инициативой международной мирной конференции по разоружению, итогом которой был основанный в Гааге в качестве постоянного института для решения международных споров Третейский суд.

Министр Витте взялся и за социальные вопросы. Теперь крестьяне могли выходить из общины, приобретать собственную землю и вести на ней личное хозяйство; усовершенствованное рабочее законодательство должно было заложить основы более спокойного социального климата с гарантированными условиями для рабочего класса, в котором теперь образовался новый слой населения, промышленный пролетариат. Впрочем, претворение в жизнь всех этих законов и положений в огромной державе только начиналось, пропасть же между слоями общества все углублялась.

В городах бурлит жизнь. Пестрота национальных костюмов отражает разнообразие огромного многонационального государства. Помимо крестьян и мужиков, уличную картину разнообразят купцы и представители среднего слоя, одевающиеся по западной последней моде. Напротив, кучера увешанных колокольчиками троек носят традиционные, подвязанные кушаками кафтаны, сапоги и шапки с перьями. Живописно смотрятся пестрые, широкие платья цыганских хоров, по вечерам поющих в ресторанах одного из кварталов Петербурга, исключительно под аккомпанемент балалаек. А еще сибиряки, калмыки, армяне; мусульмане следуют на зов своего муэдзина, русские же крестятся, проходя мимо одной из многочисленных церквей.

Еврейское население, считающееся отдельной национальностью, в больших городах представлено весьма незначительно; здесь они занимаются в основном банковским делом или коммерцией, иногда привилегированным ремеслом ювелира. Евреев можно встретить в науке и медицине. Для них в крупных городах и столице действует ограничительный закон обязательной прописки. Поэтому больше всего их на юго-западе страны, главным образом в Киеве. Причина в более высоком уровне образования по сравнению со средним русским и в большей сноровке еврейских коммерсантов; еще до Николая цари считали, что только управляемое разделение этой группы населения может спасти русских от закабаления евреями. У весьма религиозного традиционалиста Николая к этому подмешивается еще и недоверие к «иноверцам». Эта дискриминация давно вызывает затаенную обиду против царского правительства, которую определенные агитаторы используют в своих политических целях.

Природное богатство страны, несмотря на стремительную индустриализацию, все еще преимущественно аграрной, и население которой в большей части пока безграмотно, отражается на тех, кто может получать из него выгоду. Уровень образования среднего слоя очень высок, владение несколькими иностранными языками в порядке вещей. Не только в Петербурге и Москве, но и в Киеве и Одессе выпускается иностранная литература в оригинале. Произведения немецкоязычных писателей читаются большей частью в оригинале, пьесы драматургов часто появляются одновременно с подлинником на русской сцене.

В живописи, литературе, архитектуре, театре и музыке — смелые эксперименты. После заимствованного из Франции импрессионизма с прямо-таки головокружительной быстротой происходит развитие от экспрессионизма до конструктивизма. Еще до 1910 г. после выставки Пикассо в русской живописи появляются аналогичные произведения искусства, уже в предвоенные годы до первой мировой войны треугольные композиции кубизма находят применение в театре и при создании эскизов декораций и костюмов для спектаклей. В поэзии опыты со звуковой и оптической версификацией, в музыке Прокофьев шокирует рискованными сочетаниями звуков, от которых сначала концертная публика в ужасе убегает из зала.

Однако во всем полная духовная свобода и все уживаются друг с другом: Чехов с Толстым, Мейерхольд с Таировым и Станиславским, Экстер с Шагалом и Кандинским, или Репиным и Врубелем, а балет, критикуемый Александрой за якобы слишком короткие юбки, танцует с блистательным мастерством в спектаклях, оформленных как в классическом стиле, так и в декадентском. Настает «серебряный век», как называется эта эпоха доселе неведомого разнообразия высочайших достижений культуры.

В этом полном здоровых сил столичном обществе можно встретить самых любопытных личностей. Так, по улицам расхаживают дрессировщики с медведями на поводке; один состоятельный аристократ — с позволения царя — держит собственную домашнюю армию, учения которой проводит на необозримых просторах своих владений; другой мастерит летающий и плавающий автомобиль. У всех на устах несметные богатства князя Юсупова, отчасти происходившие из его крымских винокурен и заводов шампанских вин: драгоценными неоправленными камнями у него наполнены до краев большие блюда, вазы и тарелки, свободно стоящие по покоям его дворца, словно любому позволено брать. Графу Шереметьеву настолько дорог его художественный вкус, что, когда опера «Парсифаль» из-за языческого содержания по настоянию Священного синода подвергается цензуре как «сомнительная», он из собственных средств оплачивает ее постановку придворным оркестром и хором в своем частном театре.

Афиша немецкого концерта в Петербурге 1910 г. — также многие зарубежные театры гастролируют с постановками на родном языке в культурной метрополии, Петербурге

Представители знати порой столь же богаты, как и царь, годовой доход которого с поместий приблизительно оценивается в 10 млн долларов, а некоторые даже богаче его. Подобно тому, как средний русский не отличается бережливостью, а иной раз и бездумно расточителен, щедрость свойственна и представителям высшего общества, даже по традиции и положению. Сам царь на собственные средства содержит три театра в столице и два в Москве, кроме госпиталей и многочисленных благотворительных учреждений; аристократы и предприниматели обыкновенно выступают патронами и меценатами, создавая предпосылки для расцвета культурной жизни и финансируя развитие вдохновленных примером Франции и Италии художественных ремесел. Как в архитектуре и искусстве заграничные впечатления перерабатываются в собственный русский стиль, так в основном космополитизм русского общества того времени гармонирует с осознанием собственной национальной принадлежности. В обществе отсутствует классовое чванство; снобизм чужд русским. Аристократы общаются с представителями различных слоев общества, важны лишь симпатии.

Таково общество, от жизни которого Александра отстраняется (и удаляет своих детей), так как относится к нему с недоверием и возмущена его «фривольностью».

Александру волнует еще и личная проблема: до сих пор она родила царю четырех дочерей — младшую в 1901 г. — и еще ни одного сына. Подарить царю и России здорового престолонаследника — важнейшая цель Александры, без достижения которой она не может считать свою задачу выполненной. И вновь Александра обращается за помощью к Богу: она совершает паломничество в монастырь Сарова в Тамбовской губернии, где покоятся мощи канонизированного отшельника, святого Серафима. Чудеса, которые происходили при жизни вокруг него и сотворенные им самим, до сих пор, спустя долгое время после его смерти, у всех на устах. Все, кто надеется на чудо, купаются в местной реке…

Война с Японией

Между тем на политической арене происходят кардинальные изменения. Начало 1904 г. знаменуется эскалацией конфликта с Японией. Россия до сих пор не ушла из Кореи, и Япония чувствует угрозу своей безопасности и ущемление своих интересов. Генералы царя убаюкивают его бдительность, заверяя в полной безопасности. Германский кайзер Вильгельм II, выступая в регулярных письмах Николаю доброжелателем, толкает его на авантюру в Тихоокеанском регионе (желая тем самым отвлечь его от Запада и увидеть Россию ослабленной в случае поражения). Министры предостерегают царя, однако Николай по-прежнему больше доверяет генералам, чем чиновникам. Для японской делегации, в последний раз заехавшей в Петербург, у Николая «нет времени».

В ночь на 27 января 1904 г. японцы обстреливают русский опорный пункт Порт-Артур. Начинается война, в которую Россия оказалась втянутой даже не намеренно, а по чистой легкомысленности.

Теперь Александра поглощена заботами о солдатах на фронте. Для раненых она приобретает в Германии специальный санитарный вагон, оборудованный всем необходимым для оказания первой медицинской помощи в полевых условиях, а также палатки с передвижными полевыми кухнями (и койками). Как видно из ее писем Эрнсту Людвигу, организация обеспечения всем необходимым и транспортом сталкивается с большими трудностями. Александра даже сама принимает участие в приобретении и упаковке перевязочного материала. В письме Эрнсту Людвигу она пишет: «Мы сделали все, чтобы предотвратить эту войну, но, видимо, так должно было быть, — и она полезна для нашей страны: она облагораживает людей…»

Война протекает катастрофически для России. В конце года она все еще продолжается. Беспрестанно на фронт уходят новые эшелоны с солдатами. Александра пишет Николаю:

«От последней телеграммы расплакалась — пал храбрый Кондратьев! Как сильно я сочувствую тем многим героям, которые погибли вместе с ним — они отправились прямо в рай! Как, должно быть, ужасно было напрасно ожидать помощи от спасительной армии. Да поможет Бог мужественным защитникам Порт-Артура и защитит их — чудо должно [трижды подчеркнуто] случиться, молись же о нем, моя любовь, молись, ибо необходимо призывать его изо всех сил…»

Следует сражение у г. Мукдена, величайшая битва перед первой мировой войной, в которую было брошено триста тысяч русских. Русские были разбиты.

Александра Николаю: «…у меня не укладывается в голове, это так ужасно. Все же если на то воля Божья, то нам необходимо склонить головы и нести тягостное бремя. Не теряй веры в Бога…»

Наконец, после полугодового морского перехода, — так как англичане отказали русским кораблям в проходе Суэцкого канала, — в Желтое море входит адмирал Преображенский. Там, в бухте Цусимы, его уже ожидает адмирал Того, он окружает и топит русский флот.

Сестра Николая, Ольга, как раз во дворце, когда приходит новость о поражении у Цусимы:

«Был вечер, и, как чаще всего, в это время у моего брата были министры и главнокомандующие армиями. Я уверена, что мой брат никогда не хотел этой войны, но был втянут в нее так называемой военной партией политиков и генералов, веривших в быструю и славную победу, чтобы стяжать славу в первую очередь себе, а потом уж короне. Я была во дворце, когда царю пришла телеграмма. Алики и я были в комнате. Внезапно он смертельно побледнел, пошатнулся и схватился за стул. Алики расплакалась. Весь дворец в этот день был в трауре…»

Царю повезло. Вызвали уже отправленного на пенсию министра Витте и направили на переговоры с японцами. Ему удалось подписать сравнительно мягкие условия мира. После ожесточенных торгов в Портсмуте, которые Витте несколько раз угрожал покинуть, победила его настойчивость. России не нужно было выплачивать репарации, и она сохраняла свое положение в Северной Маньчжурии с Восточной железной дорогой и тем самым противовес поднимающемуся сопернику на Дальнем Востоке, Японии. Потеряны были лишь Ляодунский полуостров, Южная Маньчжурия и Сахалин, а также Корея.

Рождение престолонаследника

В середине войны случилось событие, развеявшее мрачное настроение при дворе и в стране: летом 1904 г. на свет появился долгожданный наследник.

«Мы назвали его с благодарственными молитвами Алексеем…» — записывает царь в этот исторический июльский день 1904 г. в свой дневник.

Счастье безгранично. «Не хватает слов, чтобы поблагодарить Бога за утешение, которое он нам ниспослал в этот год тяжелых испытаний», — помечено в дневнике царя 30 июля 1904 г. После четырех дочерей, наконец, сын! Все уже оставили надежду, царицу обвиняли в неспособности подарить стране наследника — ведь доныне в царском роду в сыновьях никогда не было недостатка.

Упреков и предвзятости по отношению к Александре как не бывало, ее черствость, непонимание своей страны прощены. Вместе с семейным счастьем, которое теперь, похоже, осуществилось сполна, укрепляется также самоуверенность Александры. Она исполнила свою важнейшую задачу. Бог услышал ее молитвы, считает она, ее паломничество принесло плоды, и все теперь оборачивается к лучшему…

Царица не позволяет лишить себя удовольствия кормить грудью своего сына, хотя в ее положении это не принято (и вызывает критику); она сама купает его и проводит с ребенком, которого называет «sunbeam» («солнечный лучик») или «ЬаЬу», почти все время.

С самого начала Алексей — даже не из-за того, что он наследник, «цесаревич» — попадает в центр внимания и становится всеобщим любимчиком. «Царевич был одним из самых прелестных детей, какого можно было себе представить, — вспоминает позднее его воспитатель и учитель Пьер Жильяр. — С фарфорового личика с тонкими чертами и каштановыми волосами из-под длинных темных ресниц глядели большие серо-голубые глаза (…) Мне никогда не забыть, как я увидел его впервые: я кончал свой урок с Ольгой Николаевной, когда вошла императрица с наследником на руках; чувствовалось, что она вся сияет счастьем и гордится. Александра Федоровна сказала, что зашла, чтобы показать мне своего сына; он посмотрел на меня серьезно и внимательно…»

У Алексея веселый, шаловливый нрав, и его не в меру балует не только царица — упомянутому учителю, когда спустя несколько лет он возьмется за его воспитание, придется немало потрудиться, чтобы укротить мальчика. Алексей не привык никого слушаться — кроме царя.

Через пять недель после рождения сына, означавшего для Александры лично и как царицы поворотный пункт в жизни, происходит тревожный случай: у Алексея начинает кровоточить пупок. Царь сообщает о нем в своем дневнике:

«8 [21] сентября (…) Аликc и я были обеспокоены кровотечением маленького Алексея, которое с перерывами длилось до вечера! Вынуждены были пригласить для консультации Коровина и хирурга Федорова. К 7 часам они сделали ему перевязку. Малыш был удивительно спокоен и весел! Как тяжелы подобные тревожные мгновения! (…)

9 [22] сентября. Утром перевязка снова окровавилась…»

Подозрения, скрывавшиеся за тревогой, вскоре подтвердились, хотя никто не желал этого признавать: Алексей унаследовал гемофилию, и, несомненно, от Александры. Неужели правда, спрашивали себя родители, что этот более всего на свете желанный сын поражен фатальной болезнью, передавшейся по наследству от королевы Виктории семье Александры? И стоившая уже жизни его дяде, маленькому брату и двум племянникам? До этого, видимо, никому не приходило в голову задуматься, что означало бы, если Александра путем брака с царем занесла бы этот «бич семьи», как однажды выразилась королева Виктория, над доселе могущественной державой…

Манифест о рождении сына и наследника престола 30 июля 1904 г.

Нигде не найти реакции царя или царицы перед лицом этого страшного факта. Дневник царя, как всегда лаконичный, ничего не сообщает. Также никаких намеков на вину Александры. Ее дневниковые записи того времени не сохранились, однако в письмах родственникам и доверенным лицам, таким как брату или сестре Элле, она ни словом не обмолвливается об этом: строжайшая тайна в ее принципах.

Определение этого уже известного наследственного заболевания, о котором в медицинских учебниках можно было прочитать еще за два десятилетия до этого события, впрочем, не оставляет никаких сомнений относительно характера этой болезни:

«Заболевание крови — кровоточивость, гемофилия: болезненное состояние, при котором по малейшей причине начинаются необычайно продолжительные и упорные кровотечения, длящиеся до возникновения смертельной опасности и почти не поддающиеся никаким средствам. Особенно опасными представляются ранения головы, губ, кончиков пальцев. Часто возникают также самопроизвольные кровотечения (носовые кровотечения). Кровь может также изливаться внутрь тканей; как правило, подобные процессы являются следствием легких внешних воздействий; продолжительное давление на отдельные части тела, например, долгое сидение, может вызвать появление синих пятен. Причина этой необычайно повышенной склонности к разрушению сосудов и постоянно сопутствующего малокровия пока не ясны; иногда это обусловлено дефектами строения сосудистого аппарата (хлороз), иногда пороком клапанов сердца. Как правило, гемофилия является врожденной и наследуется из поколения в поколение. Однако склонность к ней проявляют преимущественно мужские наследники. В фазе развития склонность к гемофилии возрастает, с возрастом постепенно снижается. Страдающие кровоточивостью в основном умирают в детском возрасте от обескровливания. Для новорожденных наиболее опасными являются кровотечения из пупка и, позднее, из носа.

Лечение состоит из предохранения от возбуждающих волнений, воздержания от тяжелых напитков, соблюдения назначенной диеты; весьма благотворно действуют такие охлаждающие средства, как кислота винного камня, тамаринд и соли, а именно глауберова и эпсомит. Само собой разумеется, при кровоточивости необходимо избегать любых кровопусканий и операций…»[93]

Небольшая ранка на коже, даже царапина, одно слишком резкое движение, падение, ушиб колена или ноги, такие, казалось бы, банальные происшествия, могли серьезно угрожать жизни Алексея. Но Александра не сдается. Она будет решительно бороться за сохранение этой жизни любыми средствами.

Первый парламент России

После поражения в войне с Японией внимание царя поглощено событиями другого рода. Политический климат чрезвычайно напряженный. Революционеры, провозгласившие своей целью дестабилизацию царского правительства, используют пораженческие настроения к своей выгоде.

Проигранная война во вред любому правительству — равно как выигранная, могла бы объединить в патриотическом подъеме даже расколотое общество. Бессмысленный проигрыш используется агитаторами образованной в 1902 г. партии социал-революционеров как аргумент для дискредитации режима. Взяв на вооружение террор, они целенаправленно устремляются туда, где сосредоточены социально ущемленные слои населения.

На промышленных предприятиях и среди деморализованного (и сильно поредевшего) Черноморского флота ведется агитация в пользу забастовок и действий протеста, социальные требования связываются с политическими. Денежные средства для подобных акций и содержания централизованной организации, руководящей ими, добываются грабежами банков, магазинов и поездов. В них, в частности, участвует и молодой Иосиф Джугашвили, позднее назвавшийся Сталиным. Деньги приходят также от симпатизирующих кругов из-за границы.

Организационным центром является Киев, где традиционно существует национальная сепаратистская оппозиция и высока концентрация дискриминируемого еврейского населения, что служит питательной почвой для недовольства, на которой развивается политически взрывоопасная ситуация. Программа действий революционеров содержит, кроме того, целенаправленную кампанию травли «в городах Черного моря, которые сильно обеспокоены морской войной и таким образом восприимчивы к политической агитации», как дословно записано в революционной программе.

Уже в течение военного 1904 года появляются сообщения о террористических актах и покушениях, например, на министра внутренних дел Плеве и губернатора одной из южных губерний, нацеленные на свержение существующего строя. Теперь целые промышленные районы и города пришли в волнение.

В начале 1905 года убит великий князь Сергей, губернатор Москвы (дядя царя и зять царицы). Великая княгиня Елизавета Федоровна — сестра Александры, Элла — после этого принимает постриг и, как монашенка, посвящает себя целиком социальной деятельности. Александра же теперь живет в постоянной тревоге, ожидая покушения, жертвой которого мог бы стать сам царь. Впрочем, Элла просит своего зятя помиловать убийцу, полагая, что этим примирительным жестом можно было бы ослабить ожесточенность противостояния. Однако, по мнению царя, это вдохновило бы на дальнейшие удары, и он не соглашается. Разве он сам не видел, как умирал, сраженный бомбой анархиста его дедушка, царь-либерал Александр II, который своими реформами выбил больше почвы из-под ног революционеров, чем любой его предшественник?

Еще в начале 1905 г. Александра станет свидетельницей сцены, которая лишь усилит ее опасения за жизнь мужа, — и начнет принуждать царя ужесточить репрессии против зачинщиков беспорядков. На день святой Епифании, 6 января, перед Зимним проводится традиционная церемония водосвятия, за которой Александра (вместе с детьми и другими великими княгинями) следит из окна верхнего этажа дворца. Митрополит в присутствии царя вырубает прорубь во льду Невы, чтобы погрузить туда крест и тем самым благословить реку — традиционный ритуал этого праздника.

Торжественное действо должно завершиться холостыми залпами пушек Петропавловской крепости, лежащей на противоположном берегу. Внезапно раздается выстрел. Звенят оконные стекла. Окружение царя впадает в панику: картечь! Одна из картечных пуль едва не задевает царя, спокойно застывшего на месте, словно вкопанный, тогда как большинство стоявших рядом бросились в укрытие.

Александре показалось, что у нее остановилось сердце. Через короткое время все, в том числе и Николай, поднялись наверх. Царю попытались дать какое-то объяснение. Тот факт, что террористам удалось пронести боевые снаряды в оружейный бастион крепости, строжайше охранявшийся, произвел неприятное впечатление.

После этого инцидента полиция и личная охрана повышают бдительность и ужесточают меры безопасности в отношении царя. Когда через несколько дней становится известно о демонстрации, во время которой рабочая делегация якобы желает передать царю петицию, штаб охраны царя не позволяет ему приехать в столицу, тем более принимать просителей в Зимнем дворце. Аргументом, что риск покушения слишком велик, Николай, в конце концов, позволяет себя отговорить встречаться с депутацией и остается в Царском Селе.

Это приводит к драматическим событиям. В панике полиция открывает огонь по мирно приближающимся демонстрантам, которые отказываются верить тому, что царя в Петербурге нет, и продолжают шествие. Много убитых. День 9 января 1905 г. входит в историю как «Кровавое воскресенье». На царя возлагают политическую ответственность за несчастье. Антиправительственные настроения угрожающе нарастают. Умело использованные упомянутыми агитаторами, они вызывают волну прокатившихся по всей стране с быстротой молнии забастовок.

«Это революция со всеми ее ужасами, и стало небезопасно ходить вечером по улицам…» — пишет подруга Александры и Эллы, Мария Васильщикова, их брату Эрнсту Людвигу в Германию. Министр Витте, правая рука царя в кабинете, навещает его: «Либо диктатура, либо парламентская монархия с конституцией», — ставит он царя перед альтернативой.

Николай долго раздумывает. Ему вспоминается обещание отцу «передать самодержавие своему наследнику». Здесь подключается Александра. Любой ценой сохранить для Алексея «неприкосновенную» корону, умоляет она Николая. «Разве мы не ответственны лишь перед Богом?» — напоминает она о ритуале коронации, глубоко отпечатавшемся в ее верующей душе и воспринимаемом не символически, но буквально. С другой стороны, Николая вновь предупреждают об опасности, которую принес бы отказ в требуемой широкой общественностью конституции; только путем уступок можно стать хозяином положения, успокоить настроения и нейтрализовать революционеров.

Вскоре становится известно, что на балансирующего царя Александра оказывает парализующее влияние. По слухам, она будто бы из личных средств поддерживает реакционные газеты, выступающие против предоставления конституции. Не соответствуя действительности, это, тем не менее, характеризует настроения того времени.

Наконец, царь, видимо, готовый к подобному шагу, приглашает Витте представить свои аргументы царице и ознакомить ее с проектом манифеста. Хотя это один из тех министров, которые максимально послужили России (на внутри- и внешнеполитическом поприще), царица (а, впрочем, даже царь) относится к нему сдержанно. Что касается Александры, то для нее либеральная позиция Витте равносильна недостатку лояльности по отношению к царю, а его упорство в создании парламента представляет угрозу трону.

В конце концов, Александра, против своих убеждений, покоряется. 17/30 октября оглашается «незыблемая воля» царя: предоставить конституцию и законодательный орган (Думу — парламент), все гражданские права и т. д. Конец самодержавия. И одновременно начало тревожных лет, в которые Александра, невзирая на конституцию, борется за то, чтобы сохранить и передать Алексею трон «в неприкосновенности».

В этот день швейцарец Пьер Жильяр, учитель французского языка, занимается со старшими дочерьми царицы. Александра взяла себе за правило присутствовать на всех уроках, так как с ней самой в детстве по указанию королевы Виктории занятия проводили только в присутствии одной из гувернанток. Позднее Жильяр описывает состояние Александры в тот исторический день, когда было принято решение о предоставлении парламента:

«Императрица заняла в этот день место в кресле подле окна; она сразу же произвела на меня впечатление отсутствующей и озабоченной; ее лицо, вопреки желанию, выдавало волнение души. Она делала видимые усилия, чтобы обратить свое внимание в нашу сторону, но вскоре впала в тягостную задумчивость, которая ее целиком поглотила. Ее вышивание покоилось на коленях.

Обыкновенно, по окончании часа я закрывал книгу и ожидал, пока Императрица не встанет и не отпустит меня. Но на этот раз она до того погрузилась в созерцание, что, несмотря на молчание, которое означало конец наших занятий, она не сделала никакого движения. Минуты шли, дети выражали нетерпение; я раскрыл свою книгу и возобновил чтение. Лишь через четверть часа одна из Великих княжон подошла к матери и вернула ее к сознанию действительности…»

Для Александры существование парламента глубокое оскорбление неприкосновенного, по ее мнению, всемогущества царя. И с этого момента она будет бороться не только за сохранение жизни Алексея, но и по возможности сдерживать влияние Думы, пытаясь максимально сохранить за царем право принятия решений.

Царь, напротив, смотрит в будущее спокойно. После поражения от Японии его правительство выдержало еще один, более крупный внутриполитический кризис. Волнения, забастовки, демонстрации, потрясавшие страну между 1904 и 1906 гг., постепенно улеглись. Их закулисная сторона известна царю; между прочим, устранить причины он хочет именно с помощью созданного парламента. Возвращающиеся с Дальнего Востока генералы доложили ему, что уже после первых поражений на позициях стали появляться агитаторы, финансируемые порой Японией, и настраивать солдат против правительства; подобным же образом велась агитация и среди экипажей Черноморского флота. Конституцией, которую желало большинство населения страны, царь надолго теперь лишал силы революционную пропаганду.

Парламенту же еще предстоит доказать свою жизнеспособность на практике. Сословное собрание, избираемое на пятилетний срок, объединяет целый спектр различных направлений — от партии монархистов до консервативного Крестьянского союза, от кадетов (конституционных демократов) до социалистов-революционеров (либеральной интеллигенции) и социал-демократической рабочей партии (расколотой на умеренных «меньшевиков» и радикальных «большевиков», требующих диктатуры пролетариата). Согласие не является сильной стороной этого органа — как часто случалось в русской истории, тенденция к раздробленности преобладает над стремлением к единству.

Кроме того, уже вскоре после создания парламента новая конституция подвергается критике: для консерваторов слишком велика потеря власти царем, либералам конституция предлагает слишком мало полномочий: законопроекты должны одобряться царским Государственным советом. Демократические реформы Николай хочет проводить постепенно, поскольку, по его мнению, резкое продвижение по этому пути могло бы вызвать взрыв скопившихся политических эмоций. Для этого законопроекты министров должны еще найти поддержку большинства в парламенте.

Для Александры парламент с самого начала — бельмо на глазу. Однако в последующие годы обнаруживается его необходимость. Путем выбора министров царь открывает новый этап реформ, которые ведут к дальнейшему подъему России.

Одним из оплотов стабильного правления в период между 1906 и 1912 гг. является министр внутренних дел и премьер Петр Столыпин. Его считают виднейшей политической фигурой России. Увидев его во время визита на царскую яхту, кайзер Вильгельм замечает: «Если бы у меня был такой человек, я бы с ним победил всю Европу…» Свою задачу Столыпин видит в преодолении социального раскола в русском обществе и в консолидации крестьянского и среднего- сословия. Путем наделения землей и мер по созданию собственности, в сочетании с широкой программой переселения, он хочет ликвидировать долговременные причины конфликтов, чреватых политическими взрывами. Задуманная на два десятилетия столыпинская программа реформ за этот период должна была пустить глубокие корни, если на этой фазе развитие страны не было бы прервано войной. Затрагивает она и другие сферы.

Министр также пытается вытребовать у царя уступок в вопросе дискриминации еврейского населения; здесь он усматривает тлеющий очаг волнений, раздуваемый оппозиционными кругами и питаемый не только симпатиями, но и денежными пожертвованиями единомышленников из Америки, Франции и Англии; все это выливается в анархистскую деятельность. Попытки царя остановить поддержку революционного еврейского движения в России путем посылки неофициальных посредников к Ротшильдам в Париж и Лондон и к промышленнику Шиффу в Нью-Йорк терпят провал. Финансисты занимают непримиримую позицию по отношению к «Романовым».

Между тем немецкие и французские экономические делегации после посещения России говорят о видимых успехах программы реформ и предсказывают в случае их стабильного продолжения быстрое выдвижение страны на главенствующее положение в Европе. Однако в 1911 г. Столыпина, — которого левые круги боятся из-за жесткой политики, а правые ненавидят из-за сокращения своих привилегий, — убивают, а в 1914 г. война, которой он так боялся, сводит на нет его программу реформ.

Несмотря на все, отношение Александры к Столыпину, равно как и к Витте, подчеркнуто сдержанное, хотя обоих считают самыми заслуженными министрами в истории России. А Столыпин до самой смерти, несомненно, остается преданнейшим слугой царя. Когда в Киевском оперном театре его настигает смертельная пуля, он бормочет: «Счастье умереть за царя», — и, повернувшись к царской ложе, крестит ее со словами: — Боже, царя храни».

Однако у Александры другие критерии: по ее мнению, Столыпин, как и Витте, слишком либеральны, и поэтому они действовали против самодержавия. Для царицы «лояльный» означает «преданный нам», а «либерал» — «изменник короны».

После рождения сына, наследника Алексея, помыслы и поступки Александры направлены исключительно к одной цели: сохранить жизнь Алексея и спасти для него «неприкосновенной» (от парламента) корону. Кто выступает против этого — враги короны, царя и ее лично. Эта установка логически распространяется также на каждого, кто (как Витте и Столыпин) высказывается против спасителя ее сына — Распутина.

Распутин

Рослого крестьянина из сибирской деревни Покровское, ставшего для царицы и тем самым для двора важнейшей особой, зовут Григорий Ефимович Новый (поскольку его отец первым из его рода переселился в эту местность). Однако вскоре из-за его распущенности за ним закрепляется прозвище Распутин (от понятия «распутность»), и это имя как нельзя кстати подходит к тому образу жизни, который он ведет в русской столице.

Коренастый темноволосый человек с непослушной бородой, огромными светло-серыми глазами и легендарным пронизывающим, «колючим» взглядом едва умел читать и писать. Это грубый, неотесанный крестьянин — мужик. Но он обладает качествами, во многом возмещающими недостаток культуры и образования: инстинктом и хитростью. И еще богатым жизненным опытом: дважды он пешком совершил паломничество в Святую землю и много при этом увидел и услышал. Останавливаясь в монастырях, где, подобно традиционным русским странникам, искал приюта, он настолько хорошо познакомился с библейским учением, что запомнил его и все формы проповедей наизусть и даже развил в себе соответствующие риторические способности.

Себя и других он исцеляет лечебными травами, которые ему, сибиряку, гораздо больше знакомы, чем среднему горожанину. Ему издавна доставляет огромную радость провоцировать скандалы и привлекать к себе внимание. С обезоруживающей убежденностью из его уст слетают предсказания; обычно они почти ничем не отличаются от логических заключений здравомыслящего человека, однако настолько ловко закумуфлированы в туманные формулировки, напоминающие покровы Сибиллы, что их, — даже если они не сбываются, — трудно опровергнуть.

Силу своего взгляда он также использует с выгодой, практикуя своеобразный гипноз: пристально глядя на своего визави, он концентрирует на данной особе всю свою внутреннюю энергию. При этом он выступает в обличье набожного монаха, у которого на уме одни молитвы. Распутин знает, как процитировать их, сочно приукрашивая, и тем самым произвести впечатление на окружающих. Сверх того, он умело сдабривает их благочестивыми изречениями и мудрыми поучениями. Успех дает ему правоту. Божий человек — складывается о нем единодушное мнение.

Об этом странном человеке Александра узнает от своих подруг Анастасии и Милицы, увлекавшихся, как упоминалось, мистицизмом. После того как Распутину своим знанием Библии удалось произвести впечатление даже на таких уважаемых епископов, как Гермоген и Феофан, путь в высшие круги для него открыт. Обеих женщин сразу же восхитили его таинственность и мудрые изречения, и они сообщили о нем царице.

Александра с интересом выслушивает рассказ. Ее религиозность и тяга к метафизике, а также вера в так называемого простого человека из народа, которому она доверяет больше, чем выходцам из высших и образованных слоев населения, становятся благодатной почвой для посева Распутина.

Из прошения Распутина к царю о фамилии «Новый», от 15.12.1906 (только подпись посредине страницы принадлежит подателю прошения)

Эти же черногорки уже присылали однажды, несколько лет назад, в дом царицы мнимого пророка, которому удалось завоевать доверие Александры. В одном из своих пророчеств он даже оказался прав: у Александры действительно родился сын. Правда, впоследствии не было достоверно установлено, основывалось ли предсказание, сделанное в 1902 г., через год после рождения четвертой дочери, на предположении, что пятая была бы просто маловероятна, или все-таки на высшем прозрении.

Остается фактом, что этот человек, француз Филипп Вашо, занимался входившим тогда в моду спиритизмом и со своими единомышленниками совершал длительные странствия в мир духов. В качестве предсказателя ему удалось проложить путь из Франции в Петербург, к царице. Более того, он сумел произвести впечатление на Александру и беседами успокоить ее тревоги и повлиять на нее. Из ее писем Николаю явствует, что «и мсье Филипп», или «наш друг», присоединяется к ее желаниям и молитвам об удаче соответствующих проектов царя. Например, 22 июля 1902 г. Александра пишет Николаю, который как раз едет на встречу с германским кайзером Вильгельмом, перед которой, как обычно, нервничает:

«Как ужасно, что Тебе приходится ехать совершенно одному, ведь я знаю, какие заботы Тебя ожидают. Но наш дорогой друг будет с Тобой рядом и поможет Тебе ответить на вопросы Вильгельма. Будь дружественным, но непреклонным, чтобы он понял, что с Тобой нельзя шутить, и научился Тебя уважать и бояться, — это главное…»

То, что Филипп как француз охотно разделял предубеждение Николая и Александры против германского кайзера, видимо, облегчало ему призывать на помощь нужных духов. Когда в 1903 г. — за год до рождения Алексея — Филиппа выдворяют из России как шарлатана (во Франции его уже ожидали обвинения в мошенничестве), он успевает выкрикнуть пророческие слова: «За мной придет другой человек, который будет, как я…»

В конце концов, он во всем оказался прав, полагает Александра, когда видит теперь нового «божьего человека», которого ей рекомендуют еще и как «чудотворца»: Распутин питает последнюю материнскую надежду Александры в отношении Алексея, против наследственной болезни которого традиционная медицина бессильна.

Таков он, этот простой человек из народа, которому Александра доверяет, на которого возлагает надежды, в котором видит прочную опору для России и монархии. В подпоясанной крестьянской рубахе и сапогах, с огромным крестом на груди встает Распутин перед ней в полный рост и поднимает, неподвижно устремив на царицу взгляд, правую руку для благословения. Никаких сомнений: этот человек олицетворяет народ и его веру, его слова — глас Божий, от этого человека может исходить только добро. Царица под впечатлением, для нее все это в высшей степени убедительно.

Первая встреча произошла на богослужении в дворцовой церкви. Вскоре Распутина приглашают в гости к царской семье. Роль простого, набожного крестьянина он играет превосходно. Даже менее легковерным, чем Александра, его поведение почти не дает повода к недоверию или сомнениям в чистоте его помыслов.

Младшая сестра Николая, Ольга, впоследствии вспоминает о первом свидании Распутина с детьми:

«Четыре девочки и Алексей были уже в кроватях, все в белых пижамах, и зачарованно на него смотрели: Распутин стоял посреди комнаты. Когда я его увидела, то ощутила, что он излучает тепло. Дети, похоже, чувствовали к нему расположение. Алексей начал играть в зайчика, прыгая по комнате. Распутин поймал его, взял за руку и спокойно подвел к кровати. Там он затем постоял какое-то время, понурив голову. Он молился. И Алексей молился вместе с ним. Это трудно описать, — но в этот момент я была убеждена в его искренности.

Впрочем, не могу сказать, что он мне понравился, на что надеялась Алики. Я находила его скорее примитивным, его голос сиплым, и его библейские цитаты меня не впечатляли, — я была достаточно знакома с русскими крестьянами, большинство которых знали на память целые главы из Библии…»

Никто, кто видел его таким, не мог представить себе Распутина иным — безобидно простым, трогательно ласковым, сидящим на краю кровати маленького престолонаследника, бормочущим успокоительные слова вечерней молитвы и рассказывающим старые сказки о Бабе Яге, о царевиче Василии и прекрасной царевне Елене, о неверной царице, которую превратили в белую уточку, о коньке-горбунке и безглазом всаднике, об Аленушке и Иванушке и многие другие; покой и сила убеждения исходят от него, тепло и мудрость…

Все это, однако, пустяки по сравнению с тем, на что он оказывается способен, когда Алексей снова страдает неукротимым кровотечением. А это означает: сутками острые боли в пораженных конечностях, которые сильно опухают, становятся негнущимися и ущемляют нервы, высокая температура, бессонные ночи для Алексея и царицы, и зачастую недельные страхи за жизнь наследника. Врачи могут лишь облегчать боль компрессами, помочь они не в состоянии.

О Распутине говорят, что благодаря знанию трав он способен исцелять болезни и снимать боли. Когда после очередного ранения Алексею снова грозит кровотечение, вызывают Распутина.

«С первого мгновения, когда Распутин появляется у постели больного наследника, — сообщает позднее комендант дворца, генерал-майор Воейков, — наступают улучшения в его состоянии…» Видимо, оказалось достаточно, что Распутин пробормотал несколько молитв и произвел Алексею энергичное внушение. Для Александры в этом нет ничего необъяснимого: она приписывает успех исключительно молитве Распутина, он для нее, несомненно, «святой человек».

Сестра Николая, Ольга, сообщает о другом случае в 1907 г., через год после первого посещения Распутиным двора; теперь понятно, почему некоторые не могли не поверить в чудо — или в чудотворную силу Распутина:

«Алексею едва исполнилось три года, и, играя в царскосельском парке, он упал. Он даже не заплакал, и ранку у него на ноге едва можно было назвать большой, все же падение вызвало внутреннее кровотечение, и спустя несколько часов он уже страдал сильнейшими болями. Царица позвала меня, и я сразу же пришла к ней.

Это был первый кризис из тех многих, которые последуют. Бедный ребенок лежал, маленькое тело скорчилось от боли, нога ужасно распухла, под глазами появились темные круги. Врачи были беспомощны. Они испуганно переглядывались, как и все мы, и беспрестанно о чем-то шептались. Казалось, будто ничего нельзя поделать, и через несколько часов была утрачена всякая надежда. Было уже поздно, и мне посоветовали отправиться к себе.

И вот Алики послала известие Распутину в Петербург. После полуночи он приехал во дворец. Утром я не могла поверить своим глазам: малыш был не только жив, но и здоров. Его перестало лихорадить, глаза были ясными и чистыми, от опухоли на ноге не осталось и следа! Ужасы минувшей ночи казались невероятным кошмаром. От Алики я узнала, что Распутин даже не прикоснулся к ребенку, но лишь постоял у подножия кровати, молясь…»

У Александры не оставалось больше сомнений: молитвы «старца» были услышаны. Это божий человек, посредник между Ним и миром. Во всяком случае, святой.

Для других — это действие гипноза, который Распутин мог применять с таким совершенством. С XIX в. в Европе ведутся научные и практические работы в этом направлении. В России, впрочем, в это время уже известен Зигмунд Фрейд, а также произведения австрийского врача и писателя Артура Шницлера, использующего в своей литературной деятельности мотивы игры с гипнозом и его воздействиями — только Александре ничего об этом не ведомо.

Вскоре весь Петербург говорит о гипнотическом «искусстве врачевания» Распутина. Эксцентричный молодой князь Феликс Юсупов решается испробовать его на себе. Он объявляет Распутину, что болен, и просит о помощи:

«Старец, как величают его по аналогии с почтенными странниками-проповедниками, уложил меня на диван, стал передо мною и, пристально глядя мне в глаза, начал поглаживать меня по груди, шее, голове. Потом он вдруг опустился на колени и, как показалось, начал молиться, положив обе руки мне на лоб. Лица его не было видно, так низко он наклонил голову. В такой позе он простоял довольно долго, затем быстрым движением вскочил на ноги и стал делать пассы. Видно было, что ему известны некоторые приемы, применяемые гипнотизерами. Сила гипноза Распутина была огромная. Я чувствовал, как эта сила охватывает меня и разливается теплотой по всему моему телу. Вместе с тем я весь был точно в оцепенении: тело мое онемело. Я попытался говорить, но язык мне не повиновался, и я медленно погружался в сон, как будто под влиянием сильного наркотического средства. Лишь одни глаза Распутина светились передо мною каким-то фосфорическим светом, увеличиваясь и сливаясь в один яркий круг. Этот круг то удалялся от меня, то приближался, мне казалось, что я начинаю различать и видеть глаза Распутина, но в эту самую минуту они снова исчезали в светящемся кругу, который постепенно отодвигался. До моего слуха доносился голос «старца», но слов я различить не мог, а слышал лишь неясные его бормотания.

В таком положении я лежал неподвижно, не имея возможности ни кричать, ни двигаться. Только мысль моя была еще свободна, и я сознавал, что постепенно подчиняюсь власти этого загадочного и страшного человека. Но вскоре я почувствовал, что во мне, помимо моей воли, сама собой пробуждается моя собственная внутренняя сила, которая противодействует гипнозу. Она нарастала во мне, закрывая все мое существо невидимой броней. В сознании моем смутно всплывала мысль о том, что между мною и Распутиным происходит напряженная борьба и что в этой борьбе я могу оказать ему сопротивление, потому что моя душевная сила, сталкиваясь с силой Распутина, не дает ему возможности всецело овладеть мною. Я попытался сделать движение рукой — рука повиновалась. Но я все-таки продолжал лежать в том же положении, ожидая, когда Распутин сам прикажет мне подняться и встать. Теперь я уже ясно различал его фигуру, лицо, глаза. Страшный яркий круг совершенно исчез. «Ну, милый, вот на первый раз и довольно будет», — проговорил Распутин».

Достиг ли Распутин своим указанным искусством граничащего с чудом воздействия на больного наследника? Да, считают многие — кроме, естественно, Александры. С течением времени, когда Распутин постепенно потеряет свою славу «божьего человека» и от его «святости» ничего не останется, станут утверждать, что он появлялся только после преодоления Алексеем высшей точки кризиса болезни, и, следовательно, его приход совпадал с уменьшением кровотечения. Другие уверяют, будто бы через связанную с ним няню он тайно дает маленькому пациенту некое средство, предположительно, на травах, которое непосредственно перед его визитом усиливает кровотечение. Медицина же совершенно не отрицает, что успех Распутина может иметь что-то общее с гипнозом.

Врачи, правда, не подтверждают безусловного воздействия гипноза на кровотечения при гемофилии. Однако они признают, что его умелое применение может способствовать удержанию кровоизлияния в определенных границах. Британский генетик Дж. Б. С. Холден считает, что гипноз или подобный метод может вызывать сужение мелких сосудов. Последние реагируют лишь на сигналы автономной нервной системы и не могут контролироваться волей пациента, однако их сужение может быть спровоцировано находящимся в состоянии гипноза телом.

Другие медицинские исследования в области гематологии указывают на взаимодействие между психической и физиологической конституцией, между эмоциональным состоянием и физическим самочувствием. Также доказано, что кровотечения при гемофилии могут усиливаться или даже самопроизвольно начинаться от эмоционального стресса. Гнев, страх, ярость, даже болезненная чувствительность вызывают повышение давления в мельчайших кровеносных сосудах, капиллярах. Избыток эмоций может негативно сказаться на прочности и силе сопротивления капилляров, делая их хрупкими, тем более, что в подобном состоянии усиливается ток крови.

Напротив, считается, что снижение эмоционального давления оказывает положительный эффект на кровотечения. У спокойного пациента давление в кровеносных сосудах меньше и стенки сосудов прочнее. Многолетние исследования в Джефферсоновской клинике в Филадельфии доказали, что избавленные с помощью гипноза от страха пациенты стоматологического кабинета почти не кровоточат в противоположность тем, кто не подвергался гипнозу.

В этом свете власть Распутина над Алексеем, помимо гипнотической основы, может также заключаться в его успокаивающем воздействии. Его способность перевоплощения позволяет ему изображать то любящего, рассказывающего сказки заступника, сообщающего чувство защищенности и безопасности, то сурового повелителя со строгим голосом, приказы которого никак нельзя не исполнить. Ни один испуганный врач или обеспокоенный родитель не мог вселить в такой критический момент столько самоуверенности и силы в больного гемофилией Алексея, как умел это делать Распутин.

Как бы там ни было, благодаря ли действию ревностной молитвы вызывал Распутин желаемый эффект или иным способом — важно лишь убеждение Александры. Для нее Распутин чудотворец, святой, силой молитв способный обрести власть над жизнью ее сына, это неиспорченный крестьянин, сказочный простой человек из доброго русского народа и к тому же преданный ей и царю. И на пути подъема Распутина к (земной) власти при царском дворе больше ничего не стоит.

Роль благочестивого богоискателя Распутин играет виртуозно. Он великолепно умеет соединять ее с жизнью чувственного сибарита. Его безошибочный инстинкт верного слова в подходящий момент и богатый лексикон подкупающих риторических оборотов позволяют ему постоянно подыскивать необходимые аргументы в оправдание своих поступков. «Наша душа принадлежит Богу, — объясняет он своим поклонницам логическую связь между благочестием и грехом, — однако тело принадлежит нам!» И, развивая свою теорию, заявляет, что раскаяние влечет за собой глубочайшее религиозное очищение. Однако предпосылкой подобного раскаяния, разумеется, является низкое предварительное грехопадение…

Распутин и сам живет по этому девизу. Только и разговоров в городе, как о бесчинствах «божьего человека», которого вскоре начинают называть «человеком дьявола»; слухи о его распутной жизни вскоре достигают Москвы и распространяются далее по всей стране. Доходят они и до Александры: однако та с негодованием отметает их как обычные «петербургские интриги». Скоро лояльные советники царя обращаются к нему с предупреждением о том, что частое появление человека с репутацией Распутина при дворе компрометирует династию и правительство. Николай в растерянности: даже ему Распутин известен только в маске набожности; его целительное воздействие на Алексея заставляет царя держаться за Распутина, даже если Николай — ни в равной мере набожный, ни столь же склонный к мистике, как Александра, — не разделяет ее мнения о святости Распутина. «Предоставьте мне доказательства», — звучит стереотипный ответ царя после описаний похождений «старца» в Петербурге.

Между тем оба священника, на которых вначале произвели впечатление теологические знания Распутина, рассмотрели его истинную суть и сделали представление Александре. Аморальный бродяга, объясняют они ей, негодяй, бессовестный человек, обманщик — и они описывают его образ жизни. В результате: царица удаляет их из города и ссылает в монастырь.

Распутин греется в лучах могущества своей высокой покровительницы. В единый миг он осознал, какую власть дает ему эта роль, какие почти безграничные возможности ему таким образом открываются, прямо-таки валятся на него с неба. Он не был бы Распутиным, если бы мог устоять перед этим гигантским соблазном.

Как ребенок, упивается сибиряк своей властью и высокомерно пользуется весом, доставляемым ему его положение и доверие при дворе. Излучение власти, сочетающееся с мужской привлекательностью — пусть даже и варварской — в необычайной комбинации духовного и земного, чувственные флюиды — все это обладает для многих женщин притягательной магической силой. Масса возможностей открывается ему здесь; Распутин также пользуется предложенными за посредничество и протежирование взятками. От продвижений по службе, получения должностей, помилований, подготовки бумаг до увольнения неприятных особ — вот пока что дела, которые он улаживает. Не терзаясь сомнениями насчет обоснованности или правомерности требований, он лишь вносит в подготовленный образец новые имена и даты, предваряя свою записку обращением (например, «милый, дорогой Андрей Федорович! Пожалуйста, сделай это для меня!); и отсылает бумагу либо через своего секретаря, либо прямо с просителем соответствующей особе.

Кто осмеливается отказать, знает: ему надо считаться с тем, что он будет самым фантастическим образом оболган Распутиным перед царицей и в результате либо лишится своего поста, либо будет куда-нибудь переведен или сослан. Это в равной степени грозит каждому, кто рискнет критиковать его при дворе или попытается против него выступить. Таким способом Распутин начинает мало-помалу систематически устранять своих критиков, чтобы спокойно вершить дела и наслаждаться властью, оставаясь в тени.

Этот метод испробован им даже на таких министрах, как Столыпин, а также на его преемнике Коковцеве. Распутин начинает с того, что негативно высказывается царице об этих критически настроенных против него людях (мол, они не верные слуги своих господ и т. д.). Реакция царя и царицы противоположная: Николай просит Столыпина принять Распутина, составить о нем свое мнение и сообщить ему. Царь не терпит никакого вмешательства в отношении своих советников. Александра вызывает обоих министров и Распутина к себе, чтобы спросить после общей встречи мнение «старца» о министрах — настолько уже возросло ее доверие к нему. После свидания Распутин заявляет: «Мне кажется, они не очень богобоязненны…»

После этой встречи Александра пытается восстановить царя против обоих министров, что ей, впрочем, не удается. Незадолго до своей смерти Столыпин снова предупреждает царя о том, что Распутина не следует терпеть при дворе. Один раз он даже сам отсылает его назад, в родную сибирскую деревню; рассерженная царица объясняется с царем, но тот не отменяет мер своего министра. Отчаяние Александры находит выражение в бурном истерическом припадке — постоянная тревога о сыне сильно расшатала ей нервы. «Истерия и психосоматические нарушения», — констатирует придворный врач Боткин; а еще невралгия и ишиас; измученное сердце перегружено, Александру необходимо щадить. Распутин возвращается.

Становится известной реплика царя, которой он отреагировал на заклинания своего министра отослать Распутина из Петербурга: «Я с Вами согласен, Петр Аркадьевич, но пусть будет лучше десять Распутиных, чем одна истерика императрицы…»

И в самом деле, Александре, не говоря уже о том, что, по ее мнению, жизнь единственного сына и престолонаследника в моменты кризисов полностью зависит от Распутина, невозможно представить себе его иным, чем она знает. Слишком тесно переплелись в нем оба начала, таящиеся в его душе. В шелковых рубахах и мехах, в начищенных до зеркального блеска сапогах вступает сибиряк в город, где свои деньги — у него их больше, чем можно потратить — щедро прогуливает в компаниях (и модных гостиницах); причем остается достаточно и для бедных.

Отправляясь с визитом в Царское Село, он вновь превращается в простого крестьянина, каков он, впрочем, и есть. Наряжаясь благочестивым сибиряком, Распутин с расчетливой ловкостью дополняет свой внешний облик раболепной жестикуляцией; произнося речи, он постоянно осеняет себя крестным знамением. С напускной неуклюжестью именует он царя «батюшкой» или «папой», а царицу «мамой», словно желая этой мнимой примитивностью повысить свою достоверность. Никогда даже самые высокопоставленные сановники государства не осмелились бы так встречать государей и обращаться к ним на «ты». И как должна верить Александра слухам о продажности Распутина, если он наотрез отказался принять какое-либо вознаграждение за свои услуги за исцеление больного Алексея? Единственно он смиренно соглашается на перевод платы за городскую квартиру — и время от времени на небольшие подарки, такие как шелковые рубашки или серебряные кресты, которые посылает ему царь.

Поэтому, когда в 1911 г. возмущение населения впервые достигает критической точки, Александра не может предположить ничего иного, кроме злых наветов. Помимо известного уже распутного образа жизни, достоянием гласности становятся также сведения о беззастенчивом посредничестве, вымогательстве и изнасилованиях. После того как даже авторитетный директор богословской академии, бывший духовник царицы, не может ничего сказать в своих выступлениях против Распутина, за него берется другое духовное лицо. Для монаха Илиодора, построившего своими руками монастырь на юге страны, аморальный образ жизни Распутина, выдающего себя за верующего, позорное пятно для православной церкви. Став свидетелем попытки изнасилования Распутиным монахини в церкви, он теряет самообладание. Вместе с другим священником он избивает Распутина и, подтащив к иконе, заставляет поклясться навсегда отказаться от женщин и, кроме того, никогда не ступать ногой на царский двор. Под угрозой расправы Распутин моментально приносит требуемую клятву. Но на следующий день продолжает прежнюю жизнь.

Об инциденте становится известно. Илиодора вызывают к царице. Выслушав его объяснения, она велит позвать Распутина. Его версия звучит убедительнее. Илиодор арестован. Находящемуся в отъезде царю Александра пишет:

«Они обвиняют Распутина в том, что он поцеловал женщину и так далее. Почитай апостолов! Они целуют всех в качестве приветствия…»

В глазах Александры Распутин уже в силу своей «святости» стоит выше любых моральных сомнений. К тому же, встречаясь с ним лишь при дворе, ни царица, ни ее ближайшая подруга Вырубова, — которой также недостает жизненного опыта, — не могут себе представить, чтобы какая-нибудь женщина могла чувствовать влечение к Распутину как к мужчине. Даже если и так, — если это не пустые слухи, — то это могло случиться только в религиозном экстазе. Погружение Александры в религиозный мир все больше заслоняет от ее взора реальность.

Однако Распутин и впредь ведет себя возмутительно. Благодаря доверию царицы еще более уверовав в свою безнаказанность, он позволяет себе все большие вольности при дворе. Когда в очередной раз он приходит вечером к кровати Алексея, то с бесцеремонным любопытством следует за его сестрами, которые в этот момент отправляются в свою комнату в ночных рубашках. Старшей в это время (в 1911 г.) уже шестнадцать лет, младшей — девять. Не постучав, он вваливается в их комнату. Это приводит гувернантку Софию Тютчеву, внучку известного русского поэта, в такое негодование, что она докладывает о случившемся царице. Однако Александра возмущена тем, что «божьего человека» заподозрили в неблаговидных намерениях. Тогда Тютчева обращается к царю. Тот распоряжается немедленно прекратить визиты Распутина. Встречи с Распутиным теперь приходится проводить в расположенном неподалеку доме подруги Александры, Вырубовой. Из-за этого «оговора» Александра увольняет Тютчеву. Этот инцидент и обращение с девушкой, происходящей из одной из самых уважаемых (на протяжении нескольких поколений) московских семей, еще более вредят репутации Александры в глазах общественности. Узнав об этом, ее сестра Элла отправляется в Петербург, чтобы усовестить Александру. Овдовевшая великая княгиня, ставшая после убийства мужа монахиней и посвятившая себя целиком социальной деятельности, не питала никаких иллюзий относительно «святого человека». И она пытается открыть глаза любимой сестре. Александра горой стоит за Распутина. Результат — категорическое отклонение стараний Эллы; более того, царица просит сестру первым же поездом уехать из Царского Села.

«Понятно, что этот человек был единственной надеждой, за которую цеплялась царица ради жизни своего сына, — комментирует учитель царских детей Пьер Жильяр. — Надо своими глазами увидеть приступ болезни, чтобы судить о том, что переживала эта женщина. Кроме того, она знала, что сама была причиной этой болезни. Ею одновременно руководили материнская забота, самоотверженность и ответственность царицы за жизнь престолонаследника».

Именно из этого чувства ответственности за будущее сына Александра начинает постепенно играть также более активную политическую роль. До или по случаю назначения новых министров, она настаивает на том, чтобы непременно лично присмотреться к ним. Прежде всего она желает проверить их лояльность и выведать их политическую позицию — у человека с либеральными взглядами нет никаких шансов. Когда в крымскую Ливадию, где в тот момент живет царица, приезжает для собеседования с царем метивший после убийства Столыпина в его преемники на посту премьер-министра министр финансов Коковцев, его вызывает к себе и царица.

«Часть этой беседы сохранилась в моей памяти, — рассказывал министр позднее, — так как в ней раскрылась своеобразная, мистическая натура этой женщины, которой суждено было сыграть в истории России столь необычную роль.

Она сказала:

— Слушая Вас, я вижу, что Вы делаете сравнение между собой и Столыпиным. Мне кажется, что Вы очень чтите его память и придаете слишком много значения его деятельности и личности…

— Но ведь он не только трудился на пользу царя, но и умер за него, — удивленно возразил я.

— Верьте мне, — невозмутимо продолжала государыня, — не надо так жалеть тех, кого не стало… Я уверена, каждый исполняет свою роль и свое назначение, и если кого нет среди нас, то это потому, что он уже окончил свою роль и должен был стушеваться, так как ему нечего было больше исполнять. Жизнь всегда получает новые формы, и Вы не должны стараться слепо продолжать то, что делал Ваш предшественник. Оставайтесь самим собою, не ищите поддержки в политических партиях; они у нас так незначительны. Опирайтесь на доверие Государя, Бог Вам поможет. Я уверена, что Столыпин умер, чтобы уступить Вам место, и все это — для блага России».

В своих взглядах Александра исходит из своей ответственности, которая означает активное участие в политике, и этот путь ведет ее не только к личной, но и к политической изоляции. От родственников и петербургского общества царица обособилась; мнение других о себе ее не заботит; она обходится без чужих подсказок, так как считает — достаточно советов Распутина. Теперь она отчуждается еще и политически, выступая против Думы и противодействуя сотрудничеству между правительством, министрами и царем и парламентом, который, по ее мнению, умаляет достоинство царя. Все это Александра совершает из наилучших побуждений — с навязчивой мыслью передать сыну по возможности неограниченную власть. Так как у царя скорее безразличное и менее осознанное представление о своей власти, она чувствует себя обязанной повлиять на него в этом направлении.

Поэтому Александру не беспокоит и то обстоятельство, что всего за несколько лет из-за потери доверия правительству и курсирующих скандальных слухов Дума значительно накренилась влево. Царь больше не может рассчитывать на поддержку многих прежде лояльных легитимистов, которые теперь в знак протеста переметнулись в либеральный лагерь.

Да и новому премьеру Коковцеву не удается снять с повестки дня тему Распутина — она давно уже будоражит парламент. Во все петербургские власти приходят нацарапанные бесформенными буквами ходатайства Распутина об одолжениях, в полиции скапливаются горы скандальных рапортов и жалоб. Агенты охранки ведут ежедневную регистрацию распорядка дня Распутина.

А теперь еще и письма царицы Распутину, которые тот в хвастливом настроении однажды подарил своему приятелю, теперь ставшему ему врагом. Ныне они ходят по рукам, их печатают в газетах. Для тех, кто знает царицу, в этих строчках нет ничего компрометирующего — ее письма к ближайшим родственникам или друзьям так же эмоциональны, а характер ее отношений с Распутиным, вне всякого сомнения, исключает плотскую связь; однако тот, кто не знает императрицу, может из этих писем и сопутствующих скандальных историй сделать совсем другие выводы.

В газетах появляются карикатуры; изображают Распутина, выталкивающего Николая пинком из кровати Александры. Поскольку цензуры не существует, царь распоряжается распространить ограничения свободы печати в отношении частной жизни царя и царицы теперь и на Распутина. На массовые газеты это не производит впечатления, и они продолжают издавать «разоблачения», возмещая денежные штрафы высокими тиражами.

Однако именно сейчас, в 1912 г., Распутин, похоже, становится для царицы еще незаменимее, чем прежде. Во время традиционной охоты царя в Спале, на которую обычно приглашается много гостей, Алексей ранится. Однако на сей раз кровотечения настолько сильные и упорные, что перед ними капитулируют вызванные из Петербурга доктора. Никто из гостей не должен узнать о наследственной болезни Алексея; на этот раз для Александры из-за серьезной заботы и изнурительных ночных бдений у постели сына особенно тяжело скрывать истинное положение вещей. Дочери Александры развлекают гостей французскими комедиями. Царица телеграфирует Распутину.

«Молитва будет услышана. Твой сын будет жив», — приходит ответ. То ли диагноз, то ли гипноз на расстоянии: действительно, вслед за этим наступает такое радикальное улучшение состояния Алексея, что его уже можно перевезти в Царское Село. Теперь положение «старца» ничто больше не может пошатнуть. Александра не сомневается: Распутин спас жизнь Алексею.

На этот раз о заболевании Алексея сообщается широкой общественности, слухи о его наследственной болезни просачиваются и за рубеж. Из Берлина приходит письмо некоего врача по имени Сандровски, предлагающего свои услуги по лечению престолонаследника:

«…гер барон фон Штош, чьим домашним врачом я имею честь быть на протяжении многих лет, говорил со мной по поводу газетной заметки о болезни престолонаследника, и я высказал свое убеждение в том, что мне, пожалуй, удалось бы излечить заболевание одним специальным методом. Вследствие моего многолетнего опыта мне довольно часто приходилось полностью исцелять такого рода недуги, которые в основном оказывают сопротивление всему врачебному искусству, путем применения одного внутреннего, однако для этих целей ранее неизвестного медикамента…»

На это письмо Александра не отвечает. Тем самым она бы признала перед всем миром то, что хотела держать в тайне, а к Берлину из-за кайзера Вильгельма, она относилась с чрезвычайным недоверием.

После этой болезни Алексею понадобится несколько недель, а то и месяцев, прежде чем он полностью выздоровеет. Жизнь Александры и двора сосредотачивается исключительно на наследнике. Приглашения откладываются, программы визитов и других мероприятий отменяются. Семья ведет еще более замкнутую жизнь.

Распутин, который порой ведет записи (конечно, не дневник), — они с трудом поддаются расшифровке, так как он почти не умел писать, — замечает в этом году о царской семье:

«Как и в старые годы, наша матушка царица занимается только своими дочерьми и воспитанием сына, великого князя и престолонаследника Алексея Николаевича…»

Об Алексее, которому Распутин, видимо, очень нравится, он пишет: «Он — как солнце, которое светит с любовью своему народу, — и со своей стороны любим им…» У Алексея никогда не складывалось о Распутине другого впечатления, кроме как о странноватом, но добром дяде — никаких следов, например, ауры гипнотизера.

Дочери — которым между тем исполняется шестнадцать, пятнадцать, тринадцать и одиннадцать — почти не покидают Царское Село за исключением ежегодных поездок в Крым или летних прогулок на яхте «Штандарт». Это и для Александры самое спокойное время, только здесь она по-настоящему расслабляется, излучая веселье и любезность. Бал по случаю совершеннолетия Ольги, которой в предыдущем году исполнилось шестнадцать лет, устраивают в Ливадии — Александра предпочла Крым Петербургу.

Поскольку учеба Алексея отложена до его выздоровления, домашний учитель Жильяр в это время усиленно посвящает себя занятиям французским языком с дочерьми, для которых он первоначально и был аккредитован при дворе. Никто не смог бы лучше его описать отличающихся друг от друга царских детей: «У старшей, Ольги, была очень светлая кожа, очень умные глаза с испытывающим взглядом; она была горда, открыта и честна, справедлива в обхождении со своими сестрами; ясным умом и сообразительностью она превосходила других детей; вела себя непринужденно, в речи отличалась находчивостью и оригинальностью; она была самой начитанной из всех; завоевать ее расположение было нелегко, но кому это удавалось, к тому она сразу же проникалась симпатией. [Утверждали, что Ольга больше всех напоминала своего отца в том, что касается душевного склада и характерных особенностей.]

Татьяна, двумя годами младше ее, была от природы сдержаннее; у нее были каштановые волосы, и она была красивее старшей сестры; обладая железной волей, она была менее открытой и непринужденной, чем Ольга, а также менее способной, чем та, но возмещала более выраженными настойчивостью и упорством; несмотря на красоту, очарования старшей сестры у нее не было. Она была любимой дочерью царицы и умела окружать ее постоянной заботливостью, никогда не позволяя себе показать, что была не в духе; Ольга была своевольнее и во мнениях часто расходилась с царицей. Говорят, по манере держать себя в Татьяне раньше других стали видеть дочь царя.

Мария была красавицей, крупной для своего возраста. Она блистала яркими красками и здоровьем; у нее большие чудные серые глаза; вкусы ее очень скромны; она была воплощенной сердечностью и добротой; сестры, может быть, немного этим пользовались и звали ее «добрым толстым тютькой» (le bon gros Toutou).

Анастасия была, наоборот, большая шалунья и не без лукавства; во всем быстро схватывала смешные стороны; против ее выпадов трудно было бороться. Она была баловница, недостаток, от которого она исправилась с годами. Очень ленивая, как это бывает иногда с очень способными детьми, она обладала прекрасным произношением французского языка и разыгрывала маленькие театральные сцены с настоящим талантом. Она была так весела и так умела разогнать морщины у всякого, кто был не в духе, что некоторые из окружающих стали, вспоминая прозвище, данное ее матери при английском дворе, звать ее «Sunshine»[94].

В общем, трудно определимая прелесть этих четырех сестер состояла в их простоте, естественности, свежести и врожденной доброте. Мать, которую они обожали, была в их глазах как бы непогрешимой — одна Ольга имела иногда поползновение к самостоятельности. С обоими родителями у них были замечательные отношения. Когда матери нездоровилось, дочери по очереди присматривали за ней, каждая дежурила по дню. К царю они относились с уважением и сердечностью. Государь отдыхал, когда с кем-нибудь из них ходил на прогулку, особенно со старшей дочерью, Ольгой.

Исключая Ольгу, Великие княжны были довольно посредственными ученицами. Это отчасти происходило от того, что, несмотря на мои неоднократные просьбы, Императрица не захотела взять французскую гувернантку, не желая, очевидно, видеть кого-нибудь между собой и дочерьми. В итоге получилось то, что и читая по-французски и любя французский язык, они никогда не научились на нем свободно говорить. Царица разговаривала с ними по-английски, царь — исключительно по-русски, — так что у девочек не было никакой возможности попрактиковаться. Это было особенно прискорбно, так как вскоре я уже стал работать только с престолонаследником. Однако царица не хотела ставить между собой и девочками никаких гувернанток и к тому же имела предубеждение против Франции; она действительно не понимала нашей культуры и придавала слишком большое значение фривольным «противникам морали» среди наших писателей.

Царица обсуждала со мной учебный план, присутствовала на первых уроках с девочками, — что меня очень стесняло, — пока ее место наблюдателя не заняла одна из придворных дам; меня удивляло чувство ответственности, с которым она относилась к воспитанию своих детей, и умные советы, которые давала мне как педагогу».

Царица одевает дочерей преимущественно в белое, она и сама носит только белое или черное. Наряды приходят от французской модистки мадам Бриссак, которая обшивает также и других женщин царской семьи, — в том числе и сестер царя, — и на этом заработала состояние и особняк в Петербурге.

Младшая сестра царя, Ольга, иногда заботится о девочках, которые, как она считает, получают слишком мало развлечений. Раз в неделю она приглашает их в свой петербургский дом, где устраивает чай или обед с танцами для юных великих княжон с их сверстниками — сыновьями из петербургского общества.

Алексей — младший из пяти детей — в центре внимания. В первое время работы при дворе Жильяр был полностью занят тем, чтобы укротить буйный нрав Алексея; будучи избалованным, он не привык подчиняться дисциплине — единственный, кто оказывал на него воздействие, был отец; достаточно одного взгляда царя, и Алексей тут же прекращает свои выходки и пререкания. Однако спустя какое-то время Жильяр завоевывает доверие Алексея и тот постепенно даже позволяет себя обучать; швейцарца привлекает его ум и добродушие, причем у мальчика обещает развиться намного более энергичный и властный характер, чем у его отца. Педагог стремится к тому, чтобы способствовать и его становлению как личности. Он выражает царице свои опасения, что постоянное присутствие обоих опекающих его матросов (призванных защищать его от несчастных случаев) и врача может негативно сказаться на развитии в нем самостоятельности и чувства личной ответственности — особенно учитывая его будущее положение. К удивлению Жильяра, царица, взвесив все, в конце концов, решается позволить Алексею чаще играть в парке самому, без опеки, и тому это очень нравится.

Когда Алексей здоров, он почти ничем не отличается от детей своего возраста. В 1912 г. ему восемь лет. Он восхищает всех своим неизменно веселым нравом, и на его выходки почти никто не обижается. Больше всего он любит играть с сыном своего дядьки Деревенько, со своей собакой, спаниелем Джоем или дрессированным ослом Ванькой, которого ему однажды подарил директор цирка; зимой он столь же охотно строит снежные горки, как и другие дети, катается на пони (из опасений последствий падения на лошади ему ездить не разрешают) и жалеет о том, что родители и врачи не позволяют ему играть в теннис, как его сестрам. Зато с большим удовольствием играет в солдатиков, которых у него целая армия — миниатюрные фигурки во всех деталях повторяют настоящих…

Исполнение роли престолонаследника иногда доводит его до озорства. Однажды, например, он спрашивает офицера одного из своих полков, почетным командиром которого является, будет ли тот исполнять и его приказы. Получив утвердительный ответ, Алексей приказывает ему броситься в воду в полном обмундировании — что тот и делает к великому удовольствию мальчика (родителей это восхищает меньше, когда они узнают об этом). С раннего детства наследник имеет обыкновение обходить за столом всех гостей и вести с ними разговоры. На парадах он громко выкрикивает полкам: «Браво, браво, так держать!» Когда однажды он входит в кабинет царя и находящийся там министр не встает, Алексей останавливается перед ним, заведя руки за спину, пока тот не принимает надлежащее положение, после чего протягивает ему руку. «С ним Вам будет не так просто, как со мной», — комментирует царь сцену, как только Алексей удаляется.

Последние взлеты

1912 и 1913 гг. приносят с собой юбилейные торжества, являющиеся поводом для официальных мероприятий не только в Петербурге, но и в Москве и других городах, на которых — в последний раз — на публике появляется вся царская семья.

В 1912 г. отмечается столетняя годовщина битвы у Бородино. Здесь в сентябре 1812 г. русская армия остановила Наполеона. Теперь тут же — в Бородино, близ Москвы — инсценируется историческая битва. Под звуки гимна царь объезжает верхом поле. В конце ему представляют древнего старика: юношей тот принимал участие в этой решающей битве.

Как раз в это время Алексей, появление которого на официальной торжественной церемонии необходимо, еще не полностью оправился после последнего рецидива болезни и может участвовать лишь в нескольких незначительных мероприятиях. Только на параде в Бородино собирается вся царская семья в полном составе; их записи в памятной книге позднее будут напечатаны на открытках. В другие дни Алексею приходится соблюдать постельный режим, его дядька боцман Деревенько ведет журнал регистрации температуры, чтобы в кратчайшие сроки решить, когда Алексей может встать.

В больших торжествах, на сей раз растянувшихся на несколько недель и проводимых в различных частях страны, Александра участвует и в 1913 году. Однако программа настольно насыщена и перегружена традиционно длинными праздничными богослужениями, что вскоре царицу приходится пощадить и во главе церемоний становится царь с царицей-матерью и старшими дочерьми.

21 февраля отмечается день избрания первого царя из династии Романовых. К сожалению, Алексей, символ непрерывности династии в будущем, не в состоянии ходить — как часто именно тогда, когда на официальных мероприятиях особого рода должен показываться на люди. Его носит коренастый казак. Это вызывает среди населения мрачные предсказания: какое может быть будущее у трона, если престолонаследник нездоров? Разве слабый царевич не дурное предзнаменование? Трон стоит на слабых ногах! И снова некоторые указывают на предчувствия, которые Александра вызвала еще невестой, «приехав в страну за гробом»: не предвещало ли это беду? И не дурным ли знамением явилась ходынская катастрофа после коронации? А теперь еще занесла «дурную кровь» в правящую семью…

Но это только разрозненные комментарии; широким слоям населения неизвестно о трагической наследственной болезни Алексея. В целом, встреча царской семьи с простыми людьми повсеместно чрезвычайно сердечная. Престолонаследник Алексей — явный любимчик. Карета, в которой он едет, когда процессия пересаживается в экипажи, по пути на традиционное благословение на окраине Москвы перед монастырем попадает в людскую толпу крестьян и торговцев. Многие специально пришли издалека, чтобы увидеть Романовых. Когда они замечают Алексея, толпа приходит в восторг: «Наследник! Наследник! Только посмотрите, какой он красивый, какой удивительный ребенок!» И из-за отсутствия организованного кордона, с помощью которого на центральных улицах любопытных удается контролировать, почти невозможно проехать. Карету с престолонаследником окружают, и под восторженные возгласы каждый пытается хотя бы разок взглянуть на перепуганного мальчика; некоторым даже удается потрогать его за руку. В конце концов, девятилетний наследник, который еще никогда не становился объектом столь бурных изъявлений симпатии, улыбается и робко поднимает руку для приветствия…

Во время поездки по городам, сыгравшим важную роль в истории династии Романовых, самый трогательный для Александры момент — посещение Ипатьевского монастыря в Костроме. Оттуда триста лет назад Михаил Романов призван боярами в первые цари этой династии. В этом процветающем торговом городе на Волге к 300-летней годовщине и визиту монаршей четы возведены специальные здания, триумфальная арка и новые памятники. Один из них — Ивану Сусанину, легендарному крестьянину, который в судьбоносный 1613 г. направил польских захватчиков на ложный (а также для них смертельный) путь, чтобы защитить разыскиваемого престолонаследника[95].

На церемонии Александра появляется в длинном белом платье и белой шляпке; из украшений — только жемчуг; четыре великие княжны также одеты в длинные светлые платья; на их широкополых шляпках развеваются пышные перья. Алексей отсутствует или его носят. Кроме торжеств, в программе Александры также посещение больниц; все проходит в радостном настроении и атмосфере гармонии — вдали от петербургской и московской напряженности.

«Это еще прекраснее, чем на коронации», — описывает царь в своем дневнике добросердечные приветствия, услышанные монаршей четой. Мог ли предположить кто-нибудь из всех тех, кто семнадцать лет назад восторженно приветствовали своих нового царя и прекрасную царицу, что это последний праздник, который они и династия празднуют в этой преуспевающей* стране? Коронационная присяга и связанные с ней ритуалы все еще стоят у Александры перед глазами, будто все это было только сегодня. И сохранение для сына неограниченной, «Богом данной власти» с исключительной «ответственностью перед Богом» (и ни перед каким парламентом), полученной во время столь впечатляющей церемонии, — единственная цель Александры, к которой она еще более упорно стремиться, — любой ценой, и цена эта будет выше, чем она предполагает.

Уже через год будет смещен министр финансов и премьер-министр Коковцев, и не в последнюю очередь по настоянию Александры. В своих поисках согласия между правительством и парламентом он не соответствовал ее представлениям. И в последующие годы Александра все упрямее вмешивается в кадровую политику и вступает на путь, — следуя своим идеям и советам Распутина, — с которого ее никто и ничто более не сможет сбить.

III

ЗАКАТ

1914

«Борьбы между славянами и немцами больше не избежать, она обязательно произойдет. Когда? Там видно будет. Ничего другого между нами не может быть…»

Эти слова кайзер Вильгельм II нацарапал в мае 1913 г. на докладе, который получил от своего посла в Петербурге. В нем излагается российская позиция в Балканском кризисе: Россия вооружилась и близка к тому, чтобы мобилизоваться — против Австро-Венгрии, которая не придерживается «договора о моратории» с Россией в общей сфере интересов на Балканах. Царь считает, что Германия останется при этом нейтральной и не вмешается в конфликт:

«Я уверен, что и Ты с большим интересом следишь за Балканской войной, — пишет ни о чем не подозревающий Николай своему немецкому кузену. — Дай Бог, чтобы мы все в конце не попали в трудное положение!»

В конце концов, Николай — вопреки нажиму своих генералов — не допускает военного вмешательства России в этом регионе, хотя многие его советники чувствуют себя ближе, чем когда-либо, к старой заветной цели России, Константинополю. Умеренные политики, среди них Коковцев (прежде чем ему пришлось уйти), предостерегали царя о внутренней — военной — слабости России и риске германского вмешательства на стороне Австро-Венгрии.

Предупреждение Коковцева подтверждается еще до того, как дело доходит до войны: осенью того же года Берлин посылает постоянную военную миссию в Константинополь. Царь направляет ноту протеста: «Этот акт равнозначен взятию Германией под контроль турецкой столицы и проливов…»

«Это ультиматум или выражение личного мнения?» — задиристо отвечает Вильгельм и заявляет, не дожидаясь ответа царя, русскому подателю ноты:

«Я должен Вам сказать, что вижу грозный конфликт между двумя расами — романско-славянской и германской — должен Вас предупредить. Вы можете предположить, что немецкая нация первая начнет враждебные действия. Если война неизбежна, я считаю несущественным, кто начнет. Меня беспокоят события, и я говорю Вам, что война может быть неизбежной, поверьте, я не преувеличиваю…»

«Хотим мы войны или нет? — звучит громовая реплика премьер-министра на спешно созванном кризисном заседании. — В настоящий момент она была бы величайшей катастрофой для России», — констатирует он. Русская армия не займет, что ожидалось в ответ на военную миссию Вильгельма, стратегические пункты перед Трапезундом, и вместо этого правительство выносит решение «ожидать дальнейшего хода событий в Европе», как гласит резолюция заседания.

Весной 1914 г. неуверенность царя относительно внешнеполитического положения полностью исчезает. Когда статс-секретарь Дурново представляет царю документ, доказывающий тайные военные приготовления Германии, Николай не верит ему и отклоняет предостережения Дурново как игру воображения.

В начале лета царская семья отправляется на яхте «Штандарт» из Ялты в Констанцу, в Румынию. Повод: готовится помолвка старшей дочери Ольги с румынским принцем Каролем. Этот союз рекомендует царю министр иностранных дел как политически выгодный. Как следует из воспоминаний домашнего учителя при царском дворе Жильяра, Ольгу о цели путешествия в известность не ставят — она может только догадываться. Официально все представляется, как визит вежливости; тем самым царь хочет привлечь на свою сторону дружественного Пруссии короля. Ольга, которой кронпринц мало симпатичен, вежливо беседует с ним в празднично украшенном дощатом павильоне, развлекая своих сестер, чтобы затем умолять царя не принуждать ее к этому браку. «Ты мне обещал, что не будешь меня вынуждать выходить замуж за того, кого я не люблю; кроме того, я не хочу покидать Россию…» — Николай демонстрирует понимание, и до официального брачного договора дело не доходит.

Показательно, что Ольга обращается к своему отцу. К нему она, считающаяся самой умной из девочек и наиболее близкой царю, также питает больше доверия, чем к матери. Все мысли Александры сосредоточены на Алексее, в создании политического наследства которого она пытается принять активное участие.

28 июня убийство в Сараево резко выводит мировую общественность из состояния летней умиротворенности. Но ненадолго. После осуждения, а также выражения соболезнований императору Францу Иосифу по поводу убийства его наследника, волна негодования улеглась. Пресса не подозревает ничего дурного: «Нет причин для беспокойства», — комментирует, например, парижская «Фигаро». Бомбометание в это время не в диковинку. И германский кайзер, и русский царь выходят на своих яхтах в летние путешествия.

Между тем министры и генералы ломают себе головы, пытаясь предсказать реакцию австрийского правительства и ее последствия. Русский министр иностранных дел Сазонов, который и заграницей считается осторожным и рассудительным, встревожен. К его опасениям присоединяется французский посол в Петербурге, представитель союзнической Франции, полагающий, что дело дойдет до войны с Австро-Венгрией и Германией.

Поставленный перед лицом подобной возможности, царь, после небольшой паузы, замечает: «Я не могу себе представить, что кайзер Вильгельм хочет войны. Если бы Вы его знали так, как знаю его я! Если бы Вы знали, насколько театральны его жесты!»

В июле в Петербург прибывает французский президент Пуанкаре. Торжества напоминают демонстрацию блеска и силы, исходящих от царского двора и российской армии. На пороге грядущих событий этот визит станет в то же время символом рокового для России союза; но он также показателен для атмосферы, в которой давали о себе знать будущие события.

На робко высказанные Пуанкаре опасения о возможности войны царь возражает:

«Германский кайзер слишком осторожен, чтобы бросать свою страну в авантюру, а что касается императора Франца Иосифа — тот хочет только умереть спокойно…»

Французский посол в Петербурге Палеолог вспоминает о тех днях и одном из редких — и последнем — случае, когда он видел царицу за праздничным столом:

«В половине девятого праздничный стол в зале императрицы Елизаветы. По блеску мундиров, пышности туалетов, богатству ливрей, красоте украшений, по всей обстановке роскоши, власти и великолепия, с которым не мог бы соперничать ни один двор мира, зрелище непревзойденное.

Во время обеда я наблюдал за императрицей Александрой Федоровной, напротив которой сидел. Хотя празднества давно вызывают у нее отвращение, ей захотелось оказать величайшую честь президенту дружественной республики своим присутствием. Она выглядит еще довольно хорошо; на голове у нее сверкают бриллиантовые украшения, ее грудь в обрамлении белого парчового платья сияет белизной. Двадцать четыре года не смогли повредить ее фигуре и внешности. Сразу же после первого блюда она старается завести беседу с Пуанкаре, сидящим справа от нее. Но вскоре ее улыбка искривляется; на щеках появляются пятна. В такт тяжелому дыханию поблескивает бриллиантовое ожерелье, украшающее ее грудь. До самого конца обеда, который длится очень долго, бедная женщина явно борется с нервозностью. Ее черты внезапно разглаживаются, когда император поднимается, чтобы провозгласить тост…»

Политические беседы относительно «австро-сербского спорного вопроса» Палеолог резюмирует так:

«Они рассмотрели вопрос, из-за заносчивой позиции Австрии становящийся с каждым днем все тревожнее. Пуанкаре сделал особый акцент на том, что единственное средство сохранения всеобщего мира заключается во взаимном обмене мнениями между всеми великими державами, благодаря чему можно было бы избежать конфронтации отдельных государств между собой. Этот способ уже сослужил блестящую службу в 1913 г. Если бы мы вновь к нему обратились…»

Для атмосферы недоверия, царившей в то время в международной дипломатии, показательны короткие диалоги во время дипломатических раутов в Зимнем дворце.

Традиционно послов представляют президенту по отдельности. Первым появляется самый старший по рангу дуайен, германский посол граф фон Пурталес. Президент вежливо беседует с ним о французском происхождении его имени — и ни слова о политике.

С японским послом Мотоно, с которым Пуанкаре уже знаком, через несколько дней будет окончательно решен вопрос о вступлении Японии в Тройственную Антанту Франции, России и Англии.

Английскому послу, сэру Джорджу Бьюкенену, французский президент недвусмысленно дает понять, как важно было бы теперь превратить Тройственную Антанту в Тройственный союз, и заверяет его в том, что царь готов учесть интересы Англии в Персии.

После обмена дежурными приветственными фразами с послами Италии и Испании подходит очередь посла Австро-Венгрии, венгерского графа Сапари. Его неожиданное возвращение в столицу дало повод для слухов об обострении австро-сербского инцидента. После вступительных соболезнований по случаю кончины эрцгерцога Франца Фердинанда Пуанкаре сразу же ставит Сапари вопрос:

— У Вас есть новости из Сербии?

— Идет судебное расследование, — сухо отвечает Сапари.

После краткого приветствия дипломатов небольших государств, собравшихся в соседнем зале, Пуанкаре задерживается с сербским посланником Спалайковицем. Для единственного из них у президента находится несколько дружеских слов.

Во время этого официального визита в промышленных районах Петербурга проходят антиправительственные манифестации. Членам французской делегации, обеспокоенным явными проявлениями внутренней нестабильности российского союзника перед лицом международной напряженности, объясняют, что среди зачинщиков общеизвестные агенты германской шпионской организации.

Торжественный военный парад на плацу в Красном Селе вновь успокаивает французских гостей. Впечатление на них производит также смотр войск, во время которого мимо праздничного павильона проходят строем различные полки. На одном из подобных нескончаемых парадов гвардейских полков персидский шах однажды недоверчиво попросил, чтобы его отвели к исходному пункту выхода войск, так как хотел лично удостовериться, что перед ним не проходили все время одни и те же воинские соединения.

23 июля — прощальный обед на борту броненосца «Франция», на котором французский президент приплыл в Петербург. Несмотря на видимую усталость и ухудшение здоровья, Александра появляется вместе с царем. Присутствуют также ее старшие дочери и другие великие княгини и князья.

Как ни роскошно украшен величественный корабль, его военный характер сразу же бросается в глаза: над головами гостей нависают стволы четырех огромных 304-мм пушек. В конце приема Пуанкаре просит царя еще раз переговорить с ним наедине на капитанском мостике. В это время царица беседует с французским послом, которого попросила занять место слева от нее.

«Она совершенно обессилела от усталости, — рассказывает он, — и с вымученной улыбкой и почти глухим голосом произнесла: «Я очень рада, что пришла сюда сегодня… Боюсь, надвигается гроза… Но президент уплывет при еще хорошей погоде… Корабль украшен превосходно…»

Царь возвращается и сообщает послу о своем разговоре с президентом: «…он опасается австро-венгерских козней против Сербии, на которые нам придется отвечать объединенными усилиями нашей дипломатии. В переговорах и необходимых уступках мы должны показать как свою твердость, так и единство, и чем сложнее будет складываться ситуация, тем более…»

Вскоре после этого «Франция» в лунном свете уходит из Петербурга в Стокгольм.

На следующее утро приходит роковое известие: ультиматум Австро-Венгрии Сербии. Как явствует из германской дипломатической переписки, этот акт был специально задержан до отбытия Пуанкаре из Петербурга, чтобы предотвратить сговор между Россией и Францией. Условия Вены вызывают в России большие волнения. В прессе Сербию представляют жертвой австрийской экспансионистской политики.

Поддержка австрийской позиции германским правительством воспринимается с возмущением, так как «поведение Австрии задевает славянское национальное чувство» и ее поддержка рассматривается как несправедливость. «Если австрийский император еще носит корону на голове, то за это он должен быть благодарен нам, — слышится в Петербурге. — В 1849, 1854, 1878 гг. мы были на его стороне, в 1908 г. мы предоставили ему свободу действий…» — «Россия не потерпит уничтожения небольшого славянского народа и гегемонию Австро-Венгрии на Балканах», — единодушно звучат голоса в прессе.

На следующий день царь созывает Государственный совет. В коммюнике сообщается, что «императорское правительство не может оставаться равнодушным к развитию австро-сербского конфликта…»

26 июля (по западному календарю) русский министр иностранных дел принимает посла Австро-Венгрии.

Сазонов снова перечитывает ультиматум, предложение за предложением. «Намерение, положенное в основу этого документа, справедливо, но его форму нельзя оправдать, — заявляет русский венскому дипломату. — Измените формулировку, и я ручаюсь за успех…» Наконец, по поручению царя Сазонов устанавливает прямую связь между Петербургом и Веной. Он надеется, что войны еще можно избежать. Французский посол лишает его последних иллюзий: «Если бы мы имели дело только с Веной — возможно. Но за ней стоит Германия, которая пообещала своей союзнице большой успех национального самосознания. Я убежден, что мы не будем стоять до конца, и Тройственный союз уступит — как прежде. Войны нам не избежать…»

Царь велит Сазонову телеграфировать в Вену и добиваться продления ультиматума Белграду. Просьба отклонена. Наконец царь обращается к кайзеру Вильгельму, своему немецкому двоюродному брату и кузену Александры, и просит о посредничестве с Веной, ведь Австрия его союзница. После обмена несколькими дружественными нотами царь, — как станет известно позднее, — собственноручно пишет телеграмму германскому кайзеру, в которой просит того «передать австрийско-сербский спор на мирное урегулирование в Третейский суд в Гааге», основанный царем в 1898 году. Вильгельм не отвечает. (Предложение царя он прокомментировал типичным для него замечанием на полях: «Третейский суд! Какая чушь! Не может быть и речи!»)

В эти драматические дни Александра пишет 14/27 июля 1914 г. своей свекрови Марии Федоровне, в тот момент пребывающей на своей родине в Дании:

«Какие ужасные дни мы переживаем! Страшно себе представить, что стоим у пропасти европейской войны.

Но я верю в Божью милость. Он защитил нас в прошедшие годы, когда война казалась так же неизбежной и Ники оставался мужественным и стойким. Сейчас все намного сложнее, все надежды теперь направлены на то, что он сохранит спокойствие и проявит терпимость. Но это так тяжело… Ежеминутно приходят телеграммы, звонки, и никто не знает, что будет дальше. Можно только молиться и просить о том, чтобы это несчастье было отвращено. Слава Богу, на нашей стороне Англия и Франция, и, кажется, уже мобилизовались даже Бельгия и Дания. Все же я возлагаю всю свою надежду на Бога. Он должен нам помочь и поможет. Вынесет ли тот [Вильгельм] весь вопрос на Гаагскую конференцию? Прости за короткое письмо, но я не в состоянии писать. Я должна собрать все свои силы, чтобы помочь нашему любимому [Николаю]…»

В ответ на мобилизацию Австро-Венгрией восьми армейских корпусов мобилизуется и Россия; сначала в южных округах на западной границе, и только затем — после приостановки ради попыток переговоров — следует приказ о всеобщей мобилизации. Другая телеграмма от Вильгельма, похоже, успокаивает Николая и создает впечатление, что с Веной можно продолжить переговоры. После нее, вопреки предупреждениям своих генералов, Николай велит снова отменить приказ о мобилизации.

Между тем сербский посланник телеграфирует из Петербурга в Белград: он уже настолько уверен в русской поддержке, что «нападение из Вены было бы даже желательно. Это наш исторический шанс… Стало быть, во имя Бога — вперед!»

Рукописный проект царя Николая его последней телеграммы кайзеру Вильгельму, прежде чем тот объявит России войну: «…военные приготовления России предприняты под влиянием мобилизации Австрии и не носят никакого враждебного характера. Пока будут длиться переговоры с Австрией по сербскому вопросу, мои войска не предпримут никаких враждебных действий против нее, в чем даю Тебе мое слово…»

Вильгельм угрожает Николаю, что как только он мобилизуется, германское посредничество в Вене станет невозможным и за последствия ответственность понесет Россия. Николай заверяет, что это лишь превентивная мера в отношении Австро-Венгрии. Русский министр иностранных дел вычитывает из германской телеграммы неприкрытую попытку выиграть время и ввести царя в заблуждение. Поэтому он призывает его к незамедлительной всеобщей мобилизации.

29 июля становится известно о всеобщей мобилизации в Австро-Венгрии.

30 июля Вена обстреливает Белград.

На следующей день Россия объявляет всеобщую мобилизацию.

31 июля — в кульминационный день — Александра озабоченно телеграфирует своему брату Эрнсту Людвигу в Дармштадт:

«Спасибо Тебе за Твою телеграмму. Я также не хочу никакой войны; все наши упования на Ники, как о посреднике между Австрией и нами. Время величайшей тревоги. Да поможет нам всем Бог избежать кровопролития. Мы целуем Вас всех, Ваша любовь, Твоя старушка Санни».

Однако Австрия отказывается от русского посредничества, так же как прежде отклонила предложение России о продлении ультиматума.

Все же 31 июля (по западному календарю) царь еще раз телеграфирует германскому кайзеру, обещая, что его войска не начнут боевых действий, пока с Австрией можно будет еще вести переговоры, и просит его о таком же заверении. Еще раз Николай обращается к Вильгельму с предложением вступить в переговоры.

Через несколько часов он получает германское объявление войны.

После вечерни государыня с великой княжной ожидают царя в столовой. Николай зашел в свой рабочий кабинет, чтобы ознакомиться с доставленными в его отсутствие депешами. Когда он, очень бледный, наконец, появляется, его голос звучит глухо: «Германия объявила нам войну». Не садясь за стол, он покидает комнату и удаляется к себе. Услыхав это известие, Александра разрыдалась. «Пруссия — несчастье Германии! — в сердцах восклицает она. — Люди пойдут навстречу великим страданиям…»

К удивлению царя и царицы к полуночи, через несколько часов после получения объявления войны, приходит еще одна телеграмма от кайзера Вильгельма. Неясно, по техническим ли причинам или намеренно она доходит до Царского Села только после предыдущей — своим содержанием она тесно связана с первой:

«…ясный и недвусмысленный ответ Твоего правительства является единственной возможностью избежать бесконечных страданий; пока я не получу этого ответа, я не вижу возможности обсуждать тему Твоей телеграммы…»

«Сошел ли я с ума или что это должно значить? — спрашивает Николай, — разве несколько часов тому я не получил объявления войны?» — «Ты, разумеется, не будешь на это отвечать!» — комментирует Александра. — «Естественно, нет», — отвечает Николай.

Если бы Распутин был в эти дни в Петербурге, он, по всей вероятности, даже ломился бы к царице и царю в дверь, которая в этот момент не была открытой для установления прямых контактов. В течение предыдущих, лихорадочных недель он телеграфировал:

«Никакой паники, за границей тоже неясно. Россия — Божья страна».

Распутин не может покинуть своей сибирской родины: он лежит в больнице после покушения на его жизнь. Одна женщина — в тот самый момент, когда был убит австрийский престолонаследник в Сараево, — пыталась зарезать Распутина ножом. Распутин выжил.

Телеграмма кайзера Вильгельма царю Николаю от 2 ав густа 1914 г., пришедшая после германского объявления войны: «…был вынужден мобилизоваться… ясный и недвусмысленный ответ Твоего правительства является единственной возможностью избежать бесконечных страданий…»

В народе это медицинское чудо комментируют словами: «Похоже, у этого дьявола в самом деле тело пришито к душе нитками…»

Как обычно, когда он хочет подать царице совет, Распутин прибегает к услугам подруги Александры Анны Вырубовой. Через нее он посылает телеграмму, направленную непосредственно царю. Вырубова лично передает ее. Она читается как мрачное предсказание:

«С войной придет конец России и Вам самим, и Вы все до последнего человека сгинете…»

По сообщению присутствовавшего коменданта дворца, царь порвал телеграмму еще на глазах подательницы. Но Распутин не дает себя этим запугать. Он берет в руки бумагу и пишет большими, бесформенными буквами письмо, в котором на свой манер излагает свое предупреждение:

«Милый друг,

я скажу это снова, что огромное облако, наполненное страданиями и горем, нависло над Россией; оно темное, и за ним не видно света. Разольется необъятное море слез и крови. Нет слов для неописуемого ужаса. Я знаю, от Вас хотят войны и не понимают, что она означает неизбежное разрушение. Тяжка Божья кара, когда отказывает разум. Царь-отец не может позволить безумцам погубить его и его народ. И даже если они победят Германию, — что будет с Россией? Позднее не припомнится больших страданий с начала времен, и Россия захлебнется в крови. Ужасна гибель, и горю не будет конца.

Григорий».

Одним из немногих серьезных людей, так же предостерегавших царя от войны, является бывший министр граф Витте. Свои сомнения он формулирует менее таинственно:

Телеграмма Распутина в генштаб с предостережениями

«Эта война — безумие! За что должна воевать Россия? За наш престиж на Балканах? За наш священный долг помочь нашим братьям по крови? Это романтическая, старомодная химера. Ни один человек здесь, по меньшей мере, ни один мыслящий человек, не даст и ломаного гроша за этот вспыльчивый и заносчивый балканский народец, сербов, у которых в крови даже нет ничего славянского и которые всего-то перекрещенные турки. Пусть сербы понесут наказание, которое заслужили. Это одно, что касается повода для начала войны.

Но поговорим о пользе и преимуществах, которые может принести нам война. На что мы можем надеяться? Увеличения территории? Силы небесные! Разве держава Вашего Величества еще недостаточно велика? Разве в Сибири, Туркестане, на Кавказе и на исконно русских землях нет бесконечно широких просторов, которые даже еще не исследованы? Что это за завоевания, маячащие у нас перед глазами? Восточная Пруссия? Разве у государя уже не слишком много немцев среди подданных? А Галиция? Да в ней полно евреев! Константинополь, воздвигнуть крест христианства на Айя-Софии, Босфор, Дарданеллы? Это слишком безумно, чтобы вообще заслуживало серьезного размышления.

И даже если мы выйдем из нее с полной победой, а Гогенцоллерны и Габсбурги окажутся такими ничтожными, что станут умолять о мире и подчинятся нашим условиям, — это означало бы не только конец германскому доминированию, но и возникновению республик по всей Европе! Одновременно это был бы конец царизму.

А уж о том, что нас ожидает в случае поражения, предпочту умолчать… Практический вывод из всего сказанного состоит в том, что мы должны эту глупую авантюру завершить как можно скорее».

Однако у царя нет выбора. Если сначала речь шла о помощи Сербии, которой требовали от России панславянские, национально-патриотические и милитаристские круги, то теперь, после объявления Германией войны, об обороне России.

Поэтому появление императорской семьи на литургии в Зимнем дворце на следующий день после объявления войны вызывает волну патриотического воодушевления. Когда монаршая чета показывается на балконе Зимнего дворце перед людской толпой, тесно сгрудившейся на огромной Дворцовой площади, разражается буря энтузиазма. Многие падают на колени, некоторые высоко держат знамена, иконы и портреты царя и царицы, и все затягивают молитву «Господи, спаси свой народ», торжественные звуки которой разносятся по просторной площади. Впечатление настолько захватывающее, что слезы появляются не только у Александры.

Патриотическое настроение, которым в этот момент охвачены все слои населения, объединяет разобщенные партии в Думе и правительстве, общее желание защитить Россию от внешнего врага успокаивает возмущение бастующих оппозиционеров. Примечательно, что об Австрии почти никто не вспоминает. Набирают размах приготовления к войне, в которых активно участвует гражданское население. Полным ходом собираются пожертвования, идет подписка на военный заем, оборонные заводы безропотно работают на полную мощность.

С самого начала царица становится на службу своей стране. Большой дворец в Царском Селе переоборудуют под лазарет. Сама Александра и двое ее старших дочерей, Ольга и Татьяна, которым только исполнилось соответственно девятнадцать и семнадцать лет, проходят обучение на медицинских сестер. Как и в русско-японскую войну, Александра организует санитарный поезд и сооружает больницы не только в столице, но и в других городах.

В эту деятельность включаются представители семейства Романовых и другие знатные фамилии. Несколько петербургских дворцов предоставляются под лазареты. Великая княгиня Мария Павловна энергично занимается организацией ухода за ранеными; свояченица Александры, Виктория Федоровна, которую после брака с великим князем Кириллом Владимировичем называют Дакки, помогает в качестве медицинской ассистентки в больнице в русской Польше. Снабжение она достает, в частности, с помощью своей сестры, королевы Румынии, получая оттуда медикаменты для ухода за ранеными. Обе — принцессы Кобургские, однако по рождению и воспитанию чувствуют себя англичанками и поэтому занимают проанглийскую и антипрусскую позицию. Кроме того, их мать русская: как ранее упоминалось, ставший герцогом Кобургским сын королевы Виктории и первоначально принц Эдинбургский, был женат на сестре царя Александра III, великой княгине Марии.

Это румыно-русское сотрудничество еще незадолго до этого было бы невозможным: король Кароль Румынский происходил из дома Гогенцоллернов. Он, в отличие от своего правительства, занимал дружественную к Германии позицию и не одобрил бы подобное оказание помощи. Но вскоре после начала войны он умирает, а его преемник Фердинанд женится на сестре Дакки, Марии, принцессе Кобургской, и после двух лет нерешительного нейтралитета Румыния, наконец, переходит на сторону России. Таким образом, она может получать из Румынии снабжение и находится в более выгодном положении по сравнению с Александрой, которая со своей немецкой родины, ставшей врагом России, теперь не может выписывать материалы, как было в русско-японскую войну.

От состояния войны царица Александра страдает вдвойне: во-первых, она убеждена в достоверности всего того, что говорит Распутин, в том числе и его предсказаний. Поэтому она боится последствий, тем более что «божий человек» так сильно настроен против войны. Более того, Александра чувствует, что хотя она и пытается думать как русская, сочувствует она собственным землякам в Гессене. Самыми болезненными для нее являются мысли о брате Эрнсте Людвиге, которому, несомненно, придется принять участие в войне. В одном послании Александры Николаю, находящемуся в Генштабе и на фронтовых инспекциях, от 19.9.1914, есть такие строчки:

«…уже то, что я помогаю облегчить страдания раненых, утешает мое израненное сердце. Помимо всего, что я чувствую с Тобой, с нашей любимой страной и ее людьми, я страдаю также за свою маленькую старую родину и ее войска, за Эрни и Ирину [старшая сестра Александры — теперь принцесса Прусская] и друзей, которые там в горе (…) И еще стыд, унижение, когда думаешь о том, что Германия себя так ведет! Но больше всего мне лично больно от разлуки с Тобой — мы к этому не привыкли, а ведь я люблю Тебя так бесконечно, мое единственное, дорогое, милое сокровище. Неполных двадцать лет, как я принадлежу Тебе, и какое счастье было все это время для Твоей единственной, маленькой женушки…»

Короткое время спустя, 24 сентября, Александра пишет:

«Эта ужасная война, ну когда же она закончится? Я уверена, Вильгельм должен временами переживать страшные мгновения отчаяния, понимая, что это он, особенно его антирусское окружение, начал войну и ведет свою страну к погибели. И всем небольшим государствам еще в течение многих лет затем придется ощущать последствия. Мое сердце обливается кровью, когда я думаю о том, как упорно боролись Папа и Эрни за то, чтобы принести нашей небольшой стране нынешнее благосостояние во всех отношениях.

Божьей волей все пойдет хорошо и славно закончится, все это тем не менее подняло мораль и избавило многих от дурных мыслей. Война принесла единство чувств, так что это «здоровая» война в моральном смысле.

Важно лишь одно: наши войска должны вести себя во всех смыслах образцово, не мародерствовать и не грабить — этот ужас они должны оставить прусским войскам. Это деморализует, и тем самым теряется контроль над солдатами: тогда они сражаются ради личного обогащения, а не за честь своей страны. Заботься о том, чтобы они не подражали дурному примеру…»

Петербург переименован в Петроград. Немецкое название русской столицы во время войны с Германией нельзя было сохранять.

Вначале ход войны складывается благоприятно для России. Успех сопутствует русской армии, прежде всего на австро-венгерском фронте, и еще перед началом осени 1914 г. газеты пестрят крупными заголовками: «Львов возвращен славянам!»

Однако прусская армия, вначале отброшенная на запад от Польши, очень скоро оправляется, как обнаруживается в битве на Мазурских озерах. Царь почти все время в Генштабе в Могилеве, откуда регулярно ездит на различные позиции и опорные пункты западного фронта по всей его протяженности до самого юга страны. Так он пытается укрепить моральный дух солдат, но прежде всего проверить их обеспечение. Верховное командование он передал своему дяде, великому князю Николаю Николаевичу, который еще до войны занимал пост генералиссимуса русской армии.

В начале войны царь также простил своего брата Михаила и позволил ему вернуться в Россию; великий князь, стоящий после царя и его наследника на третьем месте, в свое время вопреки законам дома и своему положению вступил в морганатический брак — с дважды разведенной женщиной (из лояльности к царю ни один русский священник не захотел исполнить обряд венчания и новобрачные поженились в венской сербской православной церкви, за что поп получил тысячу крон). После этого великого князя лишили всех титулов, права на трон, состояния и государственных постов, а также запретили возвращаться в Россию.

Теперь царь все это отменил, и великий князь Михаил Александрович живет в Гатчине неподалеку от Царского Села, однако командует сравнительно незначительным полком. Остается нерешенным еще вопрос признания супруги великого князя; вскоре та обращается с письмом к царице для передачи царю. Александра пересылает послание со своим комментарием, что о титуле принцессы не может быть и речи для женщины «с таким прошлым» (естественно, испрашивается звание великой княгини); царь решает пожаловать ей титул «графини Брасовой», и только из уважения к их сыну.

Александра пристально следит за событиями на фронте, ежедневно читая газеты, придворные депеши и телеграммы, которые получает от царя. Не проходит и дня, чтобы она не послала ему длинное письмо. В них она комментирует актуальные события и информирует, насколько в состоянии, о положении в столице и в тылу, в своей интерпретации. Ее сообщения все чаще сопровождаются политическими советами, тон которых в течение короткого времени становится все настоятельнее; иногда они вообще звучат как требования, в оправданности которых у нее нет ни малейших сомнений.

Причина в том, что Александра считает, что могла бы разгрузить царя в его отсутствие, для чего она освобождает его от принятия решений или предваряет их. В этом ее поддерживает тот, кто по понятным причинам пользуется ее доверием: Распутин. «Старец» вернулся в столицу и в отсутствии царя и легковерии царицы видит возможность упрочить свою власть, причем доверием царицы злоупотребляет в собственных интересах.

Сначала Распутин посылает царице телеграмму, которая, собственно говоря, предназначается для царя: надо заверить его в своей лояльности. Поскольку война все же началась, даже против его воли, он теперь пророчествует славу русским воинам. Александра под сильным впечатлением: она переписывает телеграмму и прилагает ее к своему письму Николаю от 20 октября 1914 г.:

«…я переписываю для Тебя телеграмму Г[ригория]: «Когда надо мной были совершены священные таинства обряда причащения, когда я молился Христу и вкушал от его плоти и крови, то узрел духом радости небесной красоты. Небесные силы милостиво сопровождают Тебя на Твоем пути, ангелы спустились в ряды наших воителей, чтобы благословить наших стойких героев радостью победы…»

Тому, что Распутин вновь появляется при царском дворе, благоприятствовала болезнь Алексея, на сей раз, правда, не такая серьезная. После отъезда царя Александра пишет: «…ты наверняка будешь скучать за Твоим дорогим любимым Алексеем. Сейчас, когда наш друг [Распутин] его увидел, ему скоро станет лучше, и пусть это будет Тебе поддержкой…»

Перед царицей Распутин берет на себя роль глашатая народного. Он сообщает царице, «что на самом деле происходит в народе». Часто его сообщения соответствуют фактам, которые только потому не доходят до ушей царя, что поставили бы под сомнение компетенцию ответственных за соответствующие вопросы. В этом отношении некоторые из указаний или инициатив Распутина порой даже полезны. Сначала речь идет о ценах на продукты, об их дефиците, проблемах инвалидов войны, но между тем и об освобождении отдельных лиц от военной службы, о льготах еврейскому населению — так Распутину удается связать ценную практическую информацию и советы с личной выгодой и интересами своего лобби, чьим инструментом он уже стал.

Александра старается изо всех сил принести пользу своей стране. Несмотря на боли в сердце, которые часто вынуждают делать прописанные врачами передышки, она регулярно работает в лазарете. Во время операций Александра подает инструменты, перевязывает раненых, вселяет в них мужество, навещает их в палатах. Когда кто-либо из них умирает, она страдает, как видно из ее писем царю. С гордостью она сообщает об Ольге и Татьяне, которые, невзирая на то, что часто привозят жутких раненых и делают соответственно нелицеприятные операции, сохраняют спокойствие и дисциплину, бесстрашно исполняя свои обязанности.

Еще Александра видит свой долг в том, чтобы восполнить отсутствие царя, вмешиваясь в политические дела, где ей это представляется необходимым или нельзя откладывать до его возвращения. Слепо веря Распутину, она — и вместе с ней ее поступки — все больше попадают под его влияние: в итоге нередко подтасованная «информация» воспринимается ею как «милость жизненным опытом и Богом руководимого человека».

«Наш друг [Распутин] заходил вечером на часок, — пишет Александра 25 октября 1914 г. царю, — он видел мадам М… в слезах, потому что губернатор Таврии Лавриновский все портит, что лучшие люди посылают на турецкий фронт, и т. д. — Все хотят, чтобы на его место заступил генерал-майор Князевич, и наш друг желает, чтобы я немедленно поговорила об этом с [министром внутренних дел] Маклаковым; он считает, что не следует терять времени до Твоего возвращения (…) Я скажу Маклакову, что Ты и я уже переговорили о Лавриновском…»

То, что речь могла идти исключительно об услуге Распутина одному из его «просителей», для которого требуется более высокое распоряжение, чем указание министра, Александре и в голову не приходит. В данном случае у царя нет времени рассматривать это ходатайство и самовольный поступок Александры; когда много позднее — то ли на основании информации Александры, то ли из убеждения — он санкционирует эту инициативу, скрепляя ее своей подписью, событие давно уже становится свершившимся фактом.

Здесь Александра впервые действует подобным способом. Обычный механизм: обращение заинтересованного лица к Распутину, а того к царице или рекомендация данного лица Распутиным и Вырубовой, так что царица предоставляет желанную аудиенцию и в завершение направляет соответствующую рекомендацию или ходатайство царю.

Царь реагирует по своему усмотрению, все же изредка стараясь удовлетворять просьбы Александры, нажиму которой он редко уступает, за исключением тех случаев, когда она слишком настойчива и его мнение принципиально отличается от ее мнения. Так что в военные годы мысли и поступки Александры играют всевозрастающую роль в развитии внутриполитической жизни, прежде всего с точки зрения того, кто их направляет — и кому на пользу складывающаяся ситуация. Так, Распутин уже давно разглядел, что политика Александры нацелена на сохранение в неприкосновенности самодержавия, а также ее природную восприимчивость ко всему религиозно-мистическому, — и это учитывается в его образе действий.

«Не забывай, что ты император!»

Война продолжается — вопреки прогнозам — дольше «трех месяцев». Поздней осенью 1914 г. на стороне Германии в войну вступает также заклятый враг России, Турция. Англия тайно предоставила России «свободу рук» на Босфоре, тем самым купив согласие России на аннексию Египта, причем без особого труда.

Ввиду затяжного характера войны в Германии зреют замыслы открыть против России еще и другой «фронт», чтобы ее по-иному поставить на колени: путем поддержки революционного движения. Цель: ослабленная извне и дестабилизированная изнутри Россия сама должна попросить сепаратного мира. Так в начале 1915 г. с помощью русских профессиональных революционеров, находящихся в ссылке на Западе, разрабатывается программа революции. Организация и руководство движением, устройство массовых забастовок вплоть до свержения правительства и сопроводительная кампания в прессе — все предусмотрено и будет финансироваться берлинским министерством иностранных дел. Из Германии сеть явочных квартир окутывает столицы нейтральных стран, и ее агенты добираются до Петрограда, как теперь называется русская столица.

Ничто так не на руку Германии, пытающейся спровоцировать революционную, «чреватую свержением режима» ситуацию, как ослабление и развал российского правительства. И именно этот, желательный для врага процесс медленно, но неуклонно прогрессирует вследствие отсутствия царя в столице и инициатив царицы, ни о чем не подозревающей и руководимой беззастенчивой камарильей. В это время царь избирает в качестве приоритетного направления своей деятельности успешное продолжение войны. Фронт заслоняет политику. За происходящее в тылу несут ответственность министры и парламент. Но его спорадические приезды в Царское Село и столицу ведут к образованию вакуума власти. Раздоры между отдельными партиями Думы для него не новы; однако отношения между парламентом и правительством постепенно приобретают антагонистический характер.

Никогда полностью не доверявший чиновникам, царь, не имея возможности следить за событиями в столице из непосредственной близи, все чаще довольствуется информацией, поступающей от своей жены и сопровождающейся в большинстве случаев ее советами. Однако Александра видит многое в собственном свете, к тому же подвержена влиянию Распутина, так как считает его умным и главное благословенным Богом человеком.

«Послушай нашего друга, — взывает Александра к Николаю в своем письме, — не напрасно он послан нам Богом; как ценно иметь его молитвы и советы! Он любит Тебя и думает только о Тебе и России…»

Первая из двадцати страниц программы русских революционеров, нацеленная на свержение царского правительства, которая их агентом Парвусом была представлена на немецком языке в министерство иностранных дел в Берлин, после чего в период с 1915 по 1917/18 гг. германское правительство для ее претворения в жизнь выделило в пересчете один миллиард марок, желая закончить войну

О людях и событиях Александра судит в первую очередь с точки зрения их роли в сохранении неограниченного самодержавия, оценивая чиновников и министров по их лояльности к государю и принципу отношения к власти. Однако в этой системе критериев, которые Александре важнее компетенции, учитывается также отношение к Распутину, приобретающее все большее значение. Тому это известно, и он знает, как настроить царицу против своих критиков и довести дело до полного их уничтожения. Этим царица все дальше уводит себя и царя от реальности; так как Распутин не руководствуется какими-либо принципами, — разве что стремлением к личной власти, — ситуация развивается роковым образом.

Ввиду отсутствия царя, находящегося в штаб-квартире Генштаба или на фронте, Александра сама принимает министров и других чиновников, которые ездят в Могилев (дорога отнимает почти целый день) только по поводу назначения или в особых обстоятельствах и отчитывается перед царем в ежедневных письмах.

Но Александра пытается контролировать происходящее не только в столице, но и в непосредственном окружении царя. Так, ей прекрасно известно, какое уважение и какую популярность снискал его дядя, великий князь Николай Николаевич, в качестве верховного главнокомандующего. Но то, что успокаивает и умиротворяет царя, наполняет Александру беспокойством. Александра опасается, что дядя может подорвать авторитет царя. Важную роль в возникновении этой предвзятости играет Распутин: великий князь его открытый враг. Сверх того, еще осмеливается давать политические советы царю и тем самым действует против интересов и интриг Распутина. Впрочем, на телеграмму, в которой Распутин хотел объявить о своем приезде в Генштаб, Николай Николаевич прямо ответил обратной почтой: «Может приезжать, будет немедленно повешен».

Вначале Александре не удается настроить Николая против главнокомандующего. Однако когда ранней весной 1915 г. неудачи на фронте учащаются, критика царицы обостряется.

«Вспомни, что император Ты, — напоминала она сначала мужу, пытаясь удержать его от предоставления главнокомандующему широких полномочий. Теперь же, намекая на предубеждение Распутина, которое никогда не волновало Николая, добавляет: — тот, у кого нет благословения Божьего, не может иметь успеха!»

«Н[иколай] Щиколаевич] не должен Тебя сопровождать, когда Ты в первый раз поедешь на фронт», — умоляет Александра (безуспешно) царя б апреля. А через день напоминает ему об этом, зная, что царь по обыкновению поедет на один из участков фронта в сопровождении своего главнокомандующего: «Ему [Распутину] не нравится, что Щиколай Николаевич] едет с Тобой. Он считает, что было бы лучше, если бы Ты поехал один — и в этом смысле я полностью с ним согласна…»

Александра ревнует к главнокомандующему и опасается, что тот может стать популярнее среди солдат, чем царь. Она даже побуждает Николая к тому, чтобы он не ставил в известность своего главнокомандующего, когда собирается начать инспекционную поездку. «Я не обманываю своих собственных генералов», — сердится царь, ибо образ мыслей жены не встречает у него понимания. Здесь он не позволит влиять на себя Александре, тем более Распутину.

Близость великого князя к Николаю беспокоит Распутина еще больше, чем царицу, — из-за влияния князя на кадровую политику царя. Вот типичный пример того, как Распутин пытается бороться со своими явными и потенциальными врагами с помощью царицы.

Царь назначает нового обер-прокурора Священного синода — со времен Петра I место патриарха занимает светский глава церкви. Кандидат — либеральный граф Самарин из Москвы, избранный Николаем, видимо, по совету дяди. Однако Распутин хочет выдвинуть своего ставленника, так как представители православной церкви, как правило, критикуют его образ жизни, мнимую религиозность и псевдоправославное учение. Поэтому в беседах с царицей представляет Самарина в невыгодном свете, говоря, что он «опасен для влияния царя на церковь». Слезные мольбы Александры о том, чтобы царь оставил в должности обер-прокурора Саблёра до тех пор, «пока наш друг не найдет лучшего кандидата», тщетны. Остается лишь в последующем письме от 16 июня взять более настоятельный тон:

«Я умоляю Тебя, при первой же беседе с Самариным] строго-настрого запретить ему заниматься клеветой или интригами против Нашего Друга, пригрозив, что иначе Ты не будешь держать его на службе, ибо верный слуга не осмелился бы выступать против человека, который уважает его государя…»

Если Распутин боится Самарина по понятным причинам, то предвзятость Александры, помимо науськиваний Распутина, питается еще и заботой, что преобладающие в Москве антипатии к ней через Самарина распространятся в Петербурге: престиж Александры в этом городе упал после увольнения няни, происходившей из известного рода Тютчевых и осмелившейся протестовать против неприличного визита Распутина к великим княжнам.

Предпринимая последнюю безуспешную попытку настроить царя против Самарина («все против него, и он против нашего друга [Распутина] — это к несчастью!»), Александра передает прошение Распутина об освобождении его сына от фронта.

Уловки и приемы, с помощью которых Распутин маскирует свои интересы и тем самым обманывает ни о чем не подозревающую царицу, выражены здесь в типичной форме. Он уже несколько раз ходатайствовал об освобождении своего сына от воинской повинности, — если в соответствии с российскими законами того не забрали в армию во время первого призыва как единственного сына, то второго призыва ему было не миновать. И вот вопрос на повестке дня. Идя навстречу Распутину, царица по его настоянию уже несколько раз обращалась к царю — без последствий. Бунтовало чувство справедливости Николая: никаких исключений из правила для «протеже», ведь на его глазах ежедневно цвет русской молодежи добровольно идет на смерть за свою страну. Но Распутин знает, как произвести впечатление на царицу. Не задумываясь, он играет на ее чувстве сострадания, религиозности и непоколебимой вере в него, посылая из Сибири телеграмму:

«Во время озарения, которое снизошло на меня при принесении пасхальной жертвы святому духу, меня как громом сразила новость, что у меня отнимают единственного сына; значит, суждено мне разделить участь Авраама, — вместо того чтобы мой сын и дальше творил добро…»

Другим словами — его сын был призван. Растроганная, как и ожидалось, Александра дословно передает содержание этого послания в своем следующем письме Николаю. Забыты утешительные слова, которые были всегда у Распутина наготове, когда царица скорбила о павших героях или скончавшихся в лазарете раненых: «Не печалься, — звучат мудрые слова «старца», — они горящие свечи перед алтарем Бога…» Разве это не относилось бы и к его сыну, пади он на поле боя?

Однако и это не производит на царя должного впечатления — или он давно уже разглядел Распутина и лишь щадил Александру, скрывая от нее свое прозрение? Ответ на ее послания в короткой телеграмме:

«Сердечно благодарю за милое письмо. Жара здесь страшная. Видел Самарина. Принял свое назначение и попросил только о двухнедельной отсрочке. Горячо всех целую, Ники».

Однако царю, возможно, стало все ясно после того, как ходатайство Распутина о сыне совпало с другими его предостережениями (в том числе и о Самарине) против второго призыва резервистов: этот приказ о призыве был объявлен в июне — большие потери в армии необходимо было компенсировать. Распутин, настоятельно «отговаривавший» от этой меры, предсказывая «большие беспорядки в случае второго призыва», так как «не хватает мужчин на домашних работах», взволновал царицу, после чего та обратилась с соответствующей просьбой к царю. Естественно, Распутин не упоминал о том, что это коснулось бы его сына. А легковерной царице и в голову не пришло бы приписывать ему неблаговидные мотивы и усматривать взаимосвязь между обоими обращениями.

Телеграмма Распутина царице Александре с типичными для него формулировками у с помощью которых он выдает себя за набожного «божьего человека»: с…очевидцы будут свидетелями, что Бог обитает в храме и всех благословит (…) Святыня в простоте завтра порадует всех (…) Скрытого Бога нет…»

Так как и в этом случае царь остается глух, а Александра твердо убеждена в том, что пренебрежение предупреждениями Распутина принесет несчастье, она посылает Николаю посох, «который Ему [Распутину] достался на Афонской горе; он шлет Тебе его как благословение», как поясняет она. В письме от 14 июня она также цитирует фразы, с помощью которых он, видимо, пытается заверить царя в своей лояльности и честности, подавая прошения с сомнительным исходом:

«…он [Распутин] говорил много и красиво, что есть русский император и что только он, хотя есть и другие помазанные и коронованные монархи, уже триста лет является настоящим помазанником. Он сказал: «Отказавшись от призыва второго класса, Ты бы спас свою власть…»

Все напрасно. Царя все это не впечатляет. Так что Александре остается лишь укоризненно жаловаться: «…наш друг принимает так близко к сердцу, что Ты больше с ним даже не разговариваешь, а слушаешь только Своих генералов и министров…»

Борьба Александры за самодержавие

В середине 1915 г. наступает перелом. Еще не забыта потеря с такой гордостью завоеванного Львова, которую царица под первым впечатлением прокомментировала словами: «…теперь Вильгельм будет спать в постели старого Франца Иосифа, которой Ты владел одну ночь…»; еще свежо в памяти поражение русской армии под Танненбергом, где генерал Гинденбург сменил Мольтке на посту командующего и, проведя блестящий маневр, окружил и уничтожил русскую армию, как пала Варшава, столица русской Польши.

О падении Варшавы царь узнает в Царском Селе. «Он был бледен, как мел, — сообщает Анна Вырубова, находившаяся как раз в комнате царицы, когда царь вошел с телеграммой. — Без слов он подал царице телеграмму, закрыл лицо руками и сказал: «Так дальше не может продолжаться».

Николай решает взять отныне верховное командование на себя. Великий князь Николай Николаевич назначен главнокомандующим на Кавказ.

Александра с подозрительной настороженностью наблюдает за деятельностью смещенного великого князя, который забирает с собой на новое место своих верных генералов. Не готовит ли он военный переворот? Не хочет ли он оттуда провозгласить себя самого царем? Взволнованные письма Николаю демонстрируют чрезмерное недоверие и нервозность. Но это совершенно безосновательно: никогда великий князь не вмешивался в политику, даже не позволял дипломатам увлечь себя на комментарии, и после крупного поражения своих генералов на северо-западном фронте сам попросил царя об отставке, как сообщает Николай в одном из писем.

Едва кто-нибудь еще, кроме Александры (и Распутина), торжествует по поводу ухода главнокомандующего. Солдаты жалеют о нем, генералы тоже, члены царской семьи возмущены; по поводу смены в генштабе противника начальник германского Генерального штаба Людендорфф чрезвычайно уважительно высказывается о деятельности великого князя в первые годы войны. Министры царя обеспокоены: отныне, предупреждают они его, ему самому придется взять на себя ответственность не только за военные успехи, но и за неудачи, и, кроме того, его постоянное отсутствие в столице весьма рискованно. Николай остается при своем мнении.

В качестве первого шага он созывает Совет обороны, на котором обращается с призывом к правительству и промышленникам умножить и сконцентрировать усилия по преодолению дефицита и созданию необходимых предпосылок для ведения войны. Для этой цели царь предоставляет в их распоряжение все свои личные средства, пополнившиеся в начале войны переведенными из-за границы счетами.

Ему ясно, что причина некоторых неудач заключается не только в недостатках стратегического планирования, но и в нехватке материально-технического и продовольственного снабжения, что на некоторых участках фронта, растянувшегося на несколько тысяч километров, приобретало катастрофические размеры. Рассчитанные на полгода запасы были исчерпаны и пополнялись крайне неудовлетворительно. Правительство, обратившееся в этом трудном положении к союзникам, обнаруживает, что те заняты своими проблемами.

Но создаются также комитеты, которые на частной основе в сотрудничестве с институтами самоуправления (земствами) пытаются удовлетворить военные и гражданские нужды. Эта организация работает настолько успешно, что ее бюджет, составлявший вначале несколько десятков миллионов, вскоре увеличивается до ста восьмидесяти миллионов рублей, а количество сотрудников, задействованных в организационной и оборонной сети, возрастает до нескольких тысяч.

Подобная эффективность сильно тревожит Александру, поскольку, на ее взгляд, компрометирует компетентные государственные службы и тем самым царя. Видимый и в народе признанный успех, которого добивается институт, близко стоящий к парламенту и укрепляющий базис демократии, означает для нее ослабление влияния царского правительства, а, стало быть, самодержавия.

В августе Государственная Дума, как называется существующий с 1906 г. парламент, должна собраться на чрезвычайное заседание. И не впервые Александра пытается встать в оппозицию против нее — как против института вообще; не в последнюю очередь благодаря предубеждению против Думы Распутина. И это неудивительно, если учесть, сколько бурных дебатов происходит на этом форуме в связи с его скандальными выходками; консерваторам он доставил головную боль из-за специально назначенного расследования его деятельности, дискредитирующей корону, левым предоставляет желанные аргументы в пользу неспособности правительства, которое не может даже защититься от присутствия подобного субъекта. Александра обобщает свои сомнения относительно целесообразности созыва Думы в послании от 17 июня — и прежде всего она выступает за то, чтобы не предоставлять парламенту полномочий в сфере компетенции правительства, ибо это «не их дело»:

«Мой единственный возлюбленный! (…) Я чувствую себя совершенно подавленной. В августе должна собраться Дума, и Наш Друг [Распутин] несколько раз просил тебя распорядиться о том, чтобы перенести это по возможности на более поздний срок, только не сейчас, так как каждому пришлось бы работать на себя. А теперь они попытаются в это вмешаться и говорить о вещах, их не касающихся.

Не забывай, что Ты самодержец, и должен им оставаться, мы не созрели для конституционной монархии. Это вина Н[иколаши] и Витте, что Дума существует, и она вызвала больше раздражения, чем радости…»

А 25 июня 1915 г. царица выражается еще крепче:

«…любимый, я слышала, что этот ужасный [председатель Государственной Думы] Родзянко и другие пошли к [председателю Совета министров] Горемыкину, чтобы просить его о немедленном созыве Думы — о пожалуйста, не делай этого, это не их дело, они хотят обсуждать вопросы, которые их не касаются, и тем самым посеять еще большее недовольство. Их надо удержать — уверяю Тебя, иначе случится беда (…)

Россия, слава Богу, не конституционное государство, хотя эти чудовища пытаются играть роль и вмешиваться в дела, их не касающиеся. Не позволяй им оказывать давление на Тебя — уступки они сочтут трусостью и тогда станут еще самоувереннее…»

Царь пытается улучшить взаимодействие между правительством — своими министрами — и парламентом еще и путем назначения новых министров. Это касается прежде всего ведомств, ответственных за обеспечение фронта и городов. Соответствующие выводы из поражений сделаны и в военной сфере. Пришлось уйти военному министру Сухомлинову, на которого возложили ответственность не только за военные катастрофы ранней весны 1915 г., но и за беспорядок в оборонном бюджете. Он арестован, а его место должен занять Поливанов. Здесь Александра также пытается оказать влияние на царя: «Я сегодня беседовала с Поливановым, — говорится в ее письме от 15 июня. — Не знаю, — он мне не особенно нравится. Я все еще предпочитаю Сухомлинова, хотя Поливанов умнее, — но так ли он предан?»

Критерии оценки Александры не совпадают с критериями царя, и Поливанов получает назначение. Зато она может испытать облегчение от назначения председателем Совета министров Горемыкина: он слывет не только «лояльным», но и в высшей степени консервативным. С его помощью царь хочет создать равновесие внутри преимущественно либерального правительства. Удовлетворение Александры находит выражение в письме царю:

«…у нас был очень хороший разговор, во многом мы думаем так схоже, умный человек…» Это означает, что он готов в любой момент воспользоваться своей властью, чтобы отложить заседание парламента.

Но именно поэтому ужесточается противостояние и обостряются конфликты. В Думе растет оппозиция Горемыкину. Царица настаивает на жесткой линии — силой сломить сопротивление. Она даже носится с мыслью объединения функций военного министра и министра внутренних дел в одной особе, с диктаторскими полномочиями. 24 августа 1915 г. Александра пишет:

«Говорят, что в четверг все партии Думы хотят обратиться к Тебе, чтобы просить о снятии старика [Горемыкина] (…) Кого можно в подобный момент назначить, достаточно твердого, чтобы он их на какое-то время наказал тем, что установил бы явную диктатуру?..»

В Думе из нескольких партий образуется «прогрессивный блок». Основные требования его программы: формирование правительства (нового Совета министров), удовлетворяющего всем партиям Думы и пользующегося их доверием. Александра усматривает в этом «прямое вмешательство в дела правительства» и настаивает на закрытии заседания, тем более, что на нем звучит открытая критика самолично введенной царицей военной цензуры: она велела запретить сообщать о своем заступничестве за дискредитированного военного министра и тем самым нарушала гарантированное Манифестом 17 октября 1905 г. упразднение всякой цензуры:

«27.8.1915. (…) Закроется, в конце концов, эта Дума? Для этого Тебе даже не нужно специально приезжать! Ведь то, как рьяно агитируют эти дурни против военной цензуры, показывает, как необходимо закрытие…»

«28.8.1915. (…) Ты самодержец, и они не должны об этом забывать (…) А это злоупотребление цензурой — позволяется печатать всякий вздор!»

Наряду с этим Александра ведет борьбу за одного сосланного синодом епископа, и тем самым против прокурора синода Самарина. Епископ был наказан за распространение еретического учения, которое теперь беспрепятственно продолжал в Сибири благодаря поддержке Распутина. Об этом Александра пишет царю:

«29 августа 1915. Пожалуйста, дай Самарину короткий приказ, что Ты желаешь, чтобы епископ (…) и далее мог проповедовать. Самарин хочет его удалить, потому что мы любим этого епископа, и Гр[игорий] хорошо к нему относится. Мы должны уволить Самарина], ибо он не успокоится, пока не поставит в безвыходное положение меня, Нашего Друга и А[нну Вырубову]…»

Царь не реагирует. В центре его внимания парламентский кризис. Предпочитая выжидательную тактику, он переносит заседание парламента на середину октября. Заключительное заседание Думы происходит бурно. Выносится решение собраться в Москве. Тон Александры становится резче:

«1 сентября 1915. (…) Слава Богу, Дума разогнана. Теперь надо сделать все, чтобы помешать натворить им бед, когда они встретятся вновь. Надо жестче взяться за прессу — она снова намеревается распускать слухи против Анны [Вырубовой], то есть против меня. Надо запретить писать статьи о Нашем Друге и Анне. С военной властью это же легко…»

Александра опасается объединения парламента и правительства — хотя это стабилизировало бы положение, царица усматривает в этом угрозу ослабления царской власти. Ибо новый (либеральный) министр внутренних дел Гучков принадлежит к партии «октябристов», выступающей за конституционную монархию. Хотя, строго говоря, именно эта форма правления предусмотрена конституцией 1905 года. Однако в глазах Александры Гучков не кто иной, как предатель:

«2 сентября 1915. (…) Сейчас члены Думы хотят встретиться в Москве, чтобы все обсудить — необходимо это решительно запретить, это только создаст большие трудности (…) В Москве будет хуже, чем здесь, надо быть строгим. Ах, нельзя ли Гучкова повесить?»

Предстоящее заседание в Москве съезда депутатов городов и земств беспокоит Александру еще больше, чем заседание парламента. Она всеми силами сопротивляется тенденции к демократизации общества и ограничению самодержавия, не желая видеть ее и идти на уступки. Перед лицом этой «опасности» Александра ежедневно в письмах пытается растормошить царя и уговорить на соответствующую линию поведения:

«3 сентября 1915. (…) Необходимо не спускать глаз с Москвы, подготовиться заблаговременно и поддерживать контакт с военными, иначе снова возникнут беспорядки (…)»

Институт, который он сам вызвал к жизни, царь никак не может запретить и даже не думает это сделать. Зато он планирует заменить председателя Совета министров Горемыкина, которому уже за восемьдесят и который к тому же не справляется с конфронтацией и сильным давлением со стороны парламента. И в этом случае Александра, которой хотелось бы сохранить консервативного премьера еще какое-то время на посту и поставить на его место нового — столь же консервативного или реакционного — министра, взывает к Николаю, чтобы тот при выборе не забывал о сохранении самодержавия. Заодно она настаивает на смещении обер-прокурора синода Самарина, применившего дисциплинарные санкции к Распутину. Письмо от 7.9.1915 гласит:

«Не бери министра, который будет давать отчет Думе, как они того хотят, мы не созрели для этого, и это было бы гибелью России. Мы не конституционная страна и не можем ею быть, наши люди не так воспитаны — и, слава Богу, наш император — самодержец и должен оставаться таковым. Тебе надо только показать решительность… Я бы немедленно выпроводила Самарина и Кривошеина — последний неприятен старику в высшей степени (…) Вымети всех министров, дай Горемыкину новых, и Бог благословит Тебя за Твои труды…»

Московское собрание сопровождается решительными призывами к продолжению борьбы за новое правительство, которое пользовалось бы доверием народных представителей и тем самым населения. Оно закрывается с резолюцией: «…нам нужен сильный авторитет, наделенный чрезвычайными полномочиями, но не такой, которого самого надо подгонять…» — Последние слова уже сказаны перед лицом военных мер, которые, — как того добилась Александра, — были приняты для закрытия заседания.

В своих все более резких нападках на отдельные личности и институты, противостоящие ее убеждениям, царица идет еще дальше. Она противится даже попыткам парламентариев найти общий язык лично с царем. Когда до слуха Александры доходит, что делегация московского собрания хочет отправиться в Генштаб с петицией царю, она пишет Николаю 11 сентября 1915:

«Правда ли, что они намереваются послать к Тебе из Москвы депутацию в составе Гучкова и других? Тяжелая железнодорожная авария, при которой он один пострадал бы, была бы справедливой карой Божьей, и притом заслуженной. Они заходят слишком далеко…»

В Гучкове, либеральном министре внутренних дел и спикере Думы, Александра видит своего «опаснейшего врага» — противника государства и короны. По-видимому, для того чтобы несколько сгладить настоятельность обращения, она перемежает текст нежными словами: «Моя вселенная, мой возлюбленный (…) вспомни о наших нежных объятиях (…) Я бы покрыла Тебя поцелуями, если бы Ты был здесь…»

Александра не обращает внимания на то, что царь игнорирует ее идеи. И все же постоянные, изо дня в день повторяющиеся обращения, призванные обосновать ее антипатию против того или иного министра, спустя некоторое время приводят к тому, что царь смещает неугодного, желая тем самым раз и навсегда внести спокойствие как в ряды правительства, так и в свою личную жизнь. Однако едва принято одно решение, как царица уже вся в другой интриге.

Царь занимается преимущественно военными делами, поскольку считает, что успехи на фронте успокоили бы и волнения в тылу. Так как в последнее время он доверяет только своей жене, то неизбежно пользуется почти исключительно ее информацией. Пусть иной раз он и отвергает ее советы, скептически или снисходительно относится к ее эмоциональной позиции, но полностью усомниться в ее сообщениях он не может, так как это было бы равносильно недоверию. Так что рано или поздно некоторые из постоянных, повторяемых до принятия соответствующего решения воздействий Александры приносят свои плоды.

Следующий, кого она — а, значит, и Распутин — рекомендует, это А. Н. Хвостов (на пост министра внутренних дел). Он считается реакционером и тем самым, помимо своего притворного уважения к Распутину (которому ради карьеры готовы платить дань несколько кандидатов), обладает в глазах царицы существенным преимуществом. О том, что председатель Совета министров Горемыкин, мнение которого еще имеет вес для царя, кандидатуру Хвостова не одобряет, она, конечно, умалчивает. И выступает в пользу Хвостова, которого Распутин готовит для аудиенции к царице:

«Он слишком тактичен, чтобы говорить за себя, и все называет других министров, которых бы он рекомендовал…» И, словно случайно, Хвостов именно в этот момент высказывается против тех чиновников, которые для царицы (и Распутина) бельмо на глазу (Сазонове, Кривошеине, Самарине — все критики Распутина). После месяцев нерешительности царя, во время которых царица упорно отстаивает своего кандидата, Хвостов становится министром внутренних дел, Самарина замещают, увольняют министра сельского хозяйства Кривошеина и министра юстиции Щербатова; удаляют из свиты генерала Джунковского, попытавшегося представить в Генеральный штаб обличительный материал о Распутине. В отношении генерала эта мера направлена главным образом на то, чтобы пресечь его травлю (в его присутствии царь чувствует себя бессильным, поскольку Александра не перенесла бы удаления Распутина), а то, что это не наказание по доносу, станет ясно, когда тому будет предложена гвардейская бригада. Александра, не постигшая глубокого смысла поступка царя, энергично (и безрезультатно) протестует против «слишком большой чести», которая выпадает на долю генерала, «вместо надлежащего наказания».

Однако остается фактом, что тем раскручивается карусель министров, которая вращается под влиянием царицы и Распутина, — все стремительнее и все пагубнее.

Происходящее внутри правительства не ускользает от внимания общественности. Газеты полны сообщений и комментариев. Когда после петроградской Думы насильственно прикрывается также московский съезд делегатов городских органов самоуправления «из-за их враждебных выступлений против правительства», терпение народа иссякает. Бремя войны, которое поначалу — благодаря патриотическому подъему — население еще охотно несет, сейчас, ввиду недостойного и переходящего в репрессии поведения правительства, похоже, снижает его готовность и далее мириться с таким положением. Ничто не возмущает общественное мнение сильнее, чем подавление деятельности парламента, то есть того института, на который население с момента вступления царя на престол возлагало столь великие надежды. За происходящее, в чем видят руку царицы, ответственность возлагается на Николая — несмотря на его отсутствие или из-за него — и давно никого не волнует призыв: «…пусть будут забыты внутренние раздоры», с которым он обратился к народу в начале войны.

После военных неудач первой половины 1915 года, еще более усугубленных недостатком боеприпасов в результате взрыва на крупнейшем военном заводе непосредственно перед весенним наступлением (ответственность возлагали на пособников германских агентов), деморализация вступает в самую острую фазу. К этому прибавились сепаратистские поползновения в Польше, после того как консервативными кругами был заблокирован поддерживаемый царем законопроект об автономном управлении. Германская пропаганда немедленно использует это в своих целях, обещая полякам в случае сепаратного мира автономию. И потом еще сепаратистское движение на Украине: его питают австрийские подпольные листовки, обещающие украинцам «освобождение от русского угнетения». Над национальным единством нависает угроза.

Терпению приходит конец. Народный гнев выливается в демонстрации, на петроградских арсеналах забастовка. В ответ правительственные солдаты стреляют в толпу, арестованы представители левого крыла Думы. Заняты стратегические пункты и вокзалы в Москве и Петрограде. В воздухе витает призрак революции.

Ярость толпы обращается на все немецкое: из-за Германии Россия втянута в войну, из-за царицы — немки — государственные дела теперь, в отсутствие царя, ведутся, как поговаривают, не так как должно, а по наущению Распутина — и поэтому страна ввергнута в хаос. Глас народа и его представителей игнорируется, ему силой затыкают рот.

Так думает население, по меньшей мере, его средние слои. Газеты публикуют серию разоблачений, относящихся к личной жизни Распутина и его политической активности в пользу своей клики.

Идут погромы и грабежи магазинов, принадлежащих немцам, запрещается исполнение произведений немецких композиторов и драматургов, в газеты пишут открытые письма выдающимся представителям немецкоязычной культуры (германским и австрийским); даже сестру Александры, Эллу, забрасывают камнями, когда та проезжает в карете по Москве. Царицу обвиняют в шпионаже в пользу Германии, говорят о прямой телефонной связи между ней и кайзером Вильгельмом и о многом другом. Ходит анекдот, в котором Алексей спрашивает: «Когда русские проигрывают, плачет папа; когда проигрывают немцы — мама. Когда же мне плакать?»

Царица — не информированная об истинных масштабах нападок на нее — пребывает в спокойствии. «Меня ненавидят, потому что я проявляю сильную волю», — пишет она Николаю. Для нее достаточна поддержка Распутина, который ею же и руководит. В письме от б сентября 1915 г. она цитирует слова «нашего друга»: «…не бойся наших нынешних затруднений, у Тебя заступничество Богородицы — ходи только в госпитали, несмотря на угрозы врагов, и храни свою веру. Так вот, у меня нет страха, Ты это знаешь. И в Германии меня сейчас ненавидят, как говорит он, я понимаю, это вполне естественно…»

Между тем о выходках Распутина в Германии уже известно не хуже, чем в России. Причем царицу — отсюда упомянутая «ненависть и в Германии» — рассматривают как препятствие к заключению мира, прощупывать почву для которого Германия более или менее скрыто начинает различными каналами как раз в этом году. Так, например, приехавшим в Стокгольм депутатам Думы через посредника передается мирное предложение имперского германского правительства, в котором, в случае заключения сепаратного мира, России даже обещают передать Константинополь. В отношении подобных предложений царица разделяет негативную позицию царя, который видит предпосылки для честного мира только в военном решении и, кроме того, верен данному союзникам слову: не соглашаться ни на какой сепаратный мир.

Подозрения в шпионаже

Слухи о тайных контактах Александры с Германией и государственной измене необоснованны. Однако ее собственная подруга и фрейлина, княгиня Мария Васильчикова, своим опрометчивым поведением вызывает скандал, компрометирующий царицу и царя в этом отношении.

Маша, подружившаяся в Дармштадте с Эллой и Эрнстом Людвигом, оказалась в начале войны в Австрии и как русская подданная была интернирована. Оттуда она пишет письмо великому герцогу Эрнсту Людвигу, в котором заверяет его в своей «нерушимой дружбе и преданности», невзирая на начавшиеся враждебные действия, и выражает свое критическое отношение к поддержке Россией Сербии: «Я совершенно не понимаю нашу славянофилию по отношению к этим ужасным сербам, которые только тогда хоть немного симпатизируют русским, когда те их защищают. Все славянские расы на Балканах не являются друзьями России, только вот этого в России, к сожалению, никак не поймут. Надо жить за границей и видеть их вблизи, чтобы понять, что они действительно думают и каковы их настоящие чувства. Я ненавижу всех этих балканских славян!..»

Письмо, в котором выраженные взгляды скорее совпадают с точкой зрения германского кайзера, чем дружившего с княгиней царя, через германского посла в Вене попадает в Гессен. Эта позиция, по-видимому, становится известна как в венских, так и в германских дипломатических кругах, поэтому достаточно было одного небольшого шага, чтобы связать русскую княгиню с тайными мирными переговорами.

Случайно в это же самое время и независимо одно от другого как в Берлине, так и в Петрограде уже зондируются условия возможного заключения мира. Из тайного меморандума берлинского министерства иностранных дел (от 27.11.1914) совершенно очевидно, какая избрана стратегия на будущее: вбить клин между союзниками, Россией и Францией, «разделаться» в военном отношении с Сербией, чтобы вывести из этого района германские части вместе с австрийскими подразделениями и бросить на их Францию, и, в перспективе, открыть путь через Турцию на Египет. Россию надлежало поставить в ситуацию, когда она бы сама попросила о сепаратном мире. Ради этих целей Германия еще более увеличила расходы на пацифистскую пропаганду среди русских военнопленных и через агентов в России.

За шесть дней до этого, 21 ноября, в Петрограде царь изложил французскому послу как представителю главной союзницы России план Генерального штаба на случай германских мирных предложений. В нем речь шла о корректировке границ в Восточной Пруссии, Польше, Галиции и Болгарии «после уничтожения германского милитаризма», а также о придании Константинополю статуса нейтрального города под международным контролем.

И вот на фоне подобных планов на будущее воюющих держав княгиня Васильчикова передает германские и австрийские предложения России о сепаратных мирных переговорах. Ее первые намеки доходят до царицы в начале 1915 г., и Александра прилагает ее послание к своему письму царю от 9 марта 1915 г.:

«(…) Прилагаю письмо от Маши из Австрии; ее попросили направить его Тебе ради мира. Разумеется, я ни теперь, ни когда-либо не отвечу на ее письмо…»

Спустя месяц в письме Александры Николаю от 17/ 30 апреля 1915 г., к которому на сей раз, видимо, после соответствующей реакции царя, ничего не прилагается, появляются такие строчки:

«…получила длинное письмо от Эрни — покажу его Тебе после Твоего возвращения, он говорит, что если кто Тебя и понимает и знает, что Ты испытываешь, так это он. Прими от него сердечный привет. Он стремится разрешить дилемму и полагает, что кто-то должен начать наводить мосты для переговоров.

Поэтому у него возникла цдея послать частным образом верного человека в Стокгольм, который должен будет встретиться с тем, которого ты пошлешь неофициально, чтобы поработать над устранением некоторых нынешних трудностей. Эта мысль пришла ему в голову, потому что в Германии никто в действительности не питает ненависти к России. Он послал человека, который должен быть там 28 (это было бы два дня назад по западному календарю, но я узнала об этом только сегодня), и дал ему только неделю. Поэтому я сразу же написала ответ (через Дейзи) и отослала его тому господину, сообщая, что Ты еще не вернулся и ему лучше не ждать. И что, несмотря на то, что мира все страстно желают, время еще не пришло.

Я хотела, чтобы все закончилось к Твоему возвращению, так как думаю, что это могло бы быть Тебе неприятно.

В[ильгельм], естественно, ничего не знает.

Он [Эрнст Людвиг] говорит, они окопались во Франции и, по данным его друзей, также на севере и в Карпатах. Полагают, что возьмут 500 000 у нас в плен.

Письмо милое и нежное, я с такой благодарностью его получила, хотя дело с ожидающим господином оказалось непростым в Твое отсутствие.

И Э[рни] будет огорчен…»

В тот же день Александра пишет Эрнсту Людвигу:

«Мой любимый Эрни,

только что получила через Дейзи Твое милое письмо. Н[иколая] нет, и он вернется не раньше, чем через четыре дня, так что я пишу Твоему человеку и прошу его не ждать. К сожалению, ничего не поделаешь, и с этой стороны нельзя начать. Можно только молиться, чтобы это ужасное кровопролитие поскорее подошло к концу. Мой милый, ты ошибаешься, 500 000 пленных сильно преувеличено…»

Попутно Александра сообщает Эрнсту Людвигу о своих буднях после начала войны:

«С начала войны обе взрослые девочки и я после окончания курсов работаем медсестрами, перевязываем раненых и подаем инструменты во время операций и ампутаций. Шесть недель я была весьма больна и не ходила на работу (лежала с сердечными болями в постели) — все забываешь, когда заботишься об этих героях и их страшных ранах (…)

Это как в кошмарном сне, слава Богу, Папе не довелось дожить до того, как все теперь встали друг против друга. Да, у этих храбрых солдат можно ежедневно учиться тому, как никогда не жаловаться, стоически переносить свои страдания; на днях мне так стало жалко одного, он, должно быть, терпел такую большую боль и лишь приговаривал: «Ничего, Христос терпел и нам велел…» Такие слова и эта глубокая вера меня сильно тронули. Еще я получаю такие славные письма от солдат различных полков с фронта, они благодарят за вещи и находят такие красивые слова, такие обнадеживающие (…) Да, наши чувства никогда не изменятся из-за всего этого, я по-прежнему молюсь за Вас (…) Сердце обливается кровью от такого большого горя, и, определенно, лучшие на фронте (…) Слава богу, Твои славные воины по другую сторону [не на фронте против России] — да они никогда и не были бы такими жестокими, как п[руссаки]. Сердцем и душой я с Тобой и Твоей милой семьей…»

Царь не реагирует, — во всяком случае, в ответной телеграмме — ни единым словом на упоминавшиеся Александрой письма от Маши и Эрни. Все же на этом дело не кончается.

Осенью того же 1915 года княгиня едет в Дармштадт по приглашению великого герцога, который добился для нее свободного проезда. Там она получает письмо для царя, его министра иностранных дел и царицы, а также паспорт, по которому может проехать в Петроград через Берлин, Копенгаген и Стокгольм.

Письмо царю содержит совет согласиться на мирные переговоры и заверения кайзера Вильгельма в том, что Россия получит выгодные условия, и еще намек на то, что Англия уже предоставила на рассмотрение в берлинскую имперскую канцелярию сепаратное мирное предложение. В конце письма утверждение, что примирение России с Германией необходимо для сохранения династий в Европе.

К письму прилагаются проект договора для министра иностранных дел и личное послание для царицы. В нем великий герцог клянется в верности семейным узам и заключает: «Я знаю, как Ты сильно обрусела; тем не менее я все же не могу поверить, что Германия вычеркнута из Твоего немецкого сердца…»

Когда княгиня Васильчикова передает письма для царя и царицы с посланием министру иностранных дел Сазонову, тот высказывает возмущение тем, что она вообще взяла на себя подобное поручение. В тот же вечер министр идет на доклад к царю. Тот — по свидетельству очевидца — хлопнул обоими письмами о письменный стол и раздраженно спросил о записке для министра. На ее содержание он реагировал с досадой: «Позор делать мне такие предложения! Как мог этот помешанный интриган осмелиться передать мне нечто подобное! Все это не что иное, как паутина лжи и неискренности! Англия, видите ли, намеревается предать Россию! Что за чушь! Что будем делать с Васильчико-вой? Каковы ее планы?»

«Вернуться в Земмеринг, где она должна внести залог за уход из-под домашнего ареста…»[96] — объясняет Сазонов.

«Неужели она действительно думает, что я позволю ей вернуться в Австрию? Она больше не покинет Россию. Я сошлю ее в ее имение или запру в монастырь. Завтра же уточню это с министром внутренних дел».

В глазах царицы все это хитрость кайзера Вильгельма; приписываемое Англии нарушение верности союзу особенно рассердило Николая, — в любом случае, он ничему из этого не поверил.

Но из-за этих писем и пренебрежения княгиней элементарных норм конфиденциальности, царь чувствует себя в высшей степени скомпрометированным.

Васильчикова оказывается под домашним арестом в своем имении в Черниговской губернии.

Скандал же на рубеже 1916 года становится в Петрограде темой для разговоров, не особенно благоприятных для репутации царицы. И в Берлине газеты сообщают об «отправке княгини Марии Васильчико-вой великим герцогом Эрнстом Людвигом Гессенским в Петроград» и о том, что она проездом в Берлине встречалась с ведущими членами правительства, в том числе и со статс-секретарем Яговым.

Более того, княгиня не мирится со своим положением и ходатайствует о возвращении в Германию.

Из возникшей по этому поводу переписки между Россией, Берлином и Дармштадтом следует, что великий герцог действовал по инициативе Берлина и что, весьма вероятно, за ним, — как, в отличие от Александры, предполагал царь, стоял Вильгельм. Однако эту миссию Эрнст Людвиг взял на себя лично, и теперь был скомпрометирован. Из Берлина ему порекомендовали придерживаться версии, что посредница хотела отправиться в Петроград на похороны, и великий герцог помог ей оформить необходимые документы и получить разрешение Австрии только на эту поездку. «У Австрии хватит такта не вникать в подробности этого дела, — пишется в послании Эрнсту Людвигу из Берлина, — а если австрийское правительство пожелает что-либо узнать, то отсюда [из Берлина] ответят, что нам известно лишь то, что Маша в Дармштадте. В этом случае, возможно, было бы уместно, чтобы Ты написал австрийскому императору…»

Не говоря уже о том, что дело это было неприятно Александре уже тем, что ей приписывали тайные переговоры с братом в Германии, на этой почве позднее возникает слух, будто бы великий герцог Эрнст Людвиг лично приезжал — и тоже для тайных переговоров — к своей сестре в Россию — естественно, инкогнито. Однако это противоречит не только его стилю, но и реальному положению вещей.

Поворот: «глупость или измена?»

1916 год становится поворотным пунктом для русской истории, ее династии и, следовательно, для Александры.

Перед лицом теперь уже далеко не единодушной позиции по отношению к войне, причем не только среди населения, но и в правительстве и парламенте, царь заполняет министерские кресла в первую очередь теми, кто будет ее продолжать. Распутин всегда знает нужный момент, когда предложить царице кандидатов, удовлетворяющих этому условию, а также готовых сознательно сдерживать влияние Думы. Да и царь вовсе не намерен расширять в этот момент полномочия Думы, так как опасается радикальных перемен в системе правления во время войны. Это на руку Распутину, ибо в Думе заседают его самые решительные и шумные противники. Так что на пути роста влияния Распутина ничего не стоит, и он стремится к его вершинам.

Александра еще более изолирована, чем прежде. Энергично защищая Распутина от любой критики, от кого бы та ни исходила, тревожась о том, чтобы не утратить «святого человека и божьего советчика» и «спасителя наследника», — как она по-прежнему думает, — царица сделала своими врагами не только членов правительства, но и почти всех ближайших родственников царя. Круг ее общения, — не считая лиц, которым предоставляется аудиенция, и наушников, — ограничен подругами: Лили Ден и прежде всего Анной Вырубовой. Вырубова находится при ней ежедневно, часто докучая Александре, она действует в качестве посредницы между царицей и Распутиным. Когда Александра хочет лично увидеться с ним, то, во избежание слухов ввиду отсутствия царя, встречи происходят в доме Вырубовой. Женщина эта становится ей ближе собственных дочерей, о которых царица пишет мужу:

«…при всей их любви ко мне у детей все же совершенно другие мысли, и они очень редко разделяют мой взгляд на вещи; когда я им рассказываю, как воспитывалась и как надлежит вести себя, они не могут этого понять; Ольга все чаще нелюбезна, стоит мне ей что-либо сказать, даже если в итоге и слушается; когда же я строга, они всегда насмехаются…»

Алексей в основном находится с царем в Генштабе; к этому решению пришли оба родителя, чтобы — как они открыто объясняют учителю Жильяру — дать ему возможность повзрослеть и приобщиться к обязанностям царя, «чтобы он познакомился с ними раньше, чем его отец, и таким образом избавился от застенчивости и развил в себе больше самоуверенности, чем тот…»

Против родственников царя, критически настроенных к ней, царица выступает открыто. Иногда в ее письмах Николаю встречаются призывы послать того или иного великого князя на фронт. Зато со своей свекровью она ведет себя осмотрительно, так как бессильна против уважения царя к своей матери. Николай не только лично привязан к Марии Федоровне, но все еще обращается к ней за советом. Когда царь передает, что в очередной раз услышала царица-мать о Распутине от министров, Александра комментирует: «…к сожалению, даже Мама относится с доверием ко всем этим сплетням и слухам. Ты должен ее разубедить…»

Александра осознает свою изоляцию. В начале 1916 года она пишет в записной книжке: «У меня больше врагов, чем когда-либо…» Однако нисколько не сомневается в правильности своего пути и уверенно следует по нему, чтобы — как она считает — сохранить для сына корону в неприкосновенности.

В начале года царь посещает Думу — чрезвычайное событие — и призывает ее к объединенным усилиям перед лицом тяжелого военного положения. Его инициативы по созданию необходимых условий для материально-технического обеспечения и снабжения фронта, начатые в предыдущем году, оказываются успешными. Сюда следует прибавить уже упоминавшуюся широко разветвленную организацию на базе комитетов при земствах, занимающуюся удовлетворением военных нужд. И, наконец, боевой дух поднимает личный контакт царя со своей армией на различных участках фронта.

Таким образом ситуация многообещающая. На фронте и в столице заметно облегчение; критика правительства становится тише, а вместе с ней пропаганда депутатов парламента левоэкстремистского крыла, более или менее четко провозгласивших своей целью свержение царя и заключение мира. Они связаны с агентами германского министерства иностранных дел и получают оттуда деньги. 26 января 1916 г. германский посланник в Копенгагене Брокдорфф-Ранцау, которому агенты предоставляют информацию о положении в Петрограде (в том числе и протоколы заседаний Думы), докладывает своему начальству в Берлин, что, хотя «решение [революционной] организации приступить к действиям остается неизменным», однако ввиду «принятых царем мер и улучшения положения революционные настроения ослабли и от немедленного выступления необходимо воздержаться; сумма в один миллион рублей уже поступила в Петроград и передана по назначению…»

Царь недавно назначил на пост министра внутренних дел уже упоминавшегося Хвостова, который обещает навести в стране порядок. Хвостов поддерживает контакт с Распутиным, — и не с тем только, чтобы укрепить свое положение, но и чтобы контролировать «старца». Ему удается завоевать доверие Распутина и тем самым Александры. Она с интересом ожидает его визитов, так как давно уже поставила себе целью и даже вменила в обязанность составлять собственное мнение о кандидатах на министерские должности, и тем более о тех, кто уже исполняет свои функции, и доводить его до царя. По представлению Распутина, она с самого начала увидела в Хвостове реакционера и человека решительного.

«Она приняла меня весьма любезно, — описывает Хвостов свою встречу с царицей, — говорила по-русски, хотя и с некоторыми ошибками и акцентом, но все же довольно бегло, и после нашей беседы заметила дружески, но категорично: «Вы ведь возьмете к себе товарищем Белецкого, не так ли?» Белецкий известен в качестве директора департамента полиции своей энергичностью и бескомпромиссностью, что, по мнению Александры, должно гарантировать внутренний порядок, и еще он протеже Распутина.

Хвостов учитывает указание царицы относительно Белецкого и берет его к себе. Вскоре недоверие министра к Распутину возрастает: секретный маршрут поездки царя, который он, как министр внутренних дел, не должен выпускать из рук, царица берет у него для ознакомления: «Я видела его, — пишет Александра Николаю, — и ни с кем о нем не обмолвилась и словом — кроме Нашего Друга, чтобы он мог сопутствовать Тебе в своих молитвах и оберегать…»

Во время весеннего и летнего наступлений 1916 года Распутин также проявляет к военной информации повышенный интерес: «Ему так хотелось узнать, — пишет Александра, — где именно мы наступаем. Он считает, что нам не следует слишком далеко заходить на север, но заставить пруссаков думать, что мы по-прежнему связаны на юге…»

Не раз заклинают из Генштаба: «Ну, пожалуйста, не говори об этом ни с кем, даже с Гр[игорием]», — но разве может что-нибудь пройти хорошо без «его» благословения? Так что Александра продолжает открывать любознательному сибиряку, которому слепо доверяет во всем, даже в военных вопросах, все, что знает, — утаивая это от Николая. Установив, что царь считает нежелательным, чтобы «Нашего Друга» во все посвящали, она консультируется у Распутина по большей части ради собственного успокоения…

Когда новый начальник штаба, генерал Алексеев узнает, что один из двух существующих экземпляров секретной карты, где обозначены планы операций, попадает в руки царицы, он выражает царю свое недоумение, и тот — с весны 1916 г. — начинает сопровождать свою все более скудную информацию жене просьбой: «…но, пожалуйста, в самом деле, ни с кем об этом не говори… — тут же добавляя: —…я несу ответственность, и мне не нравится вмешательство извне…»

Когда Александра — редко — лично появляется в Ставке, это приводит штабистов в состояние крайнего нервного напряжения.

Военно-морской министр адмирал Григорович решает проверить, верно ли то, что Распутин собирает информацию для передачи германским агентам или их посредникам. Однажды на запрос из Царского Села о дате одной из морских операций он дает дезинформацию: якобы отдан приказ о выходе русского крейсера. И действительно: точно в указанный час появляется германское военно-морское соединение…

Теперь настораживается и Хвостов, и по его распоряжению соответствующие отделы его ведомства собирают полное досье на Распутина.

«Я выяснил с абсолютной уверенностью, что секретную информацию относительно Генштаба немцы главным образом получали от Распутина, — сообщает он позднее министру юстиции. — Однако не было никакой возможности удалить его из дворца. Конечно, Распутин был божьим даром для любой секретной службы; германское правительство было бы глупо, если бы не использовало его. Он обладал тремя бесценными качествами: был настроен против войны и общался с единомышленниками; был неразборчив в знакомствах и поддерживал отношения с людьми, которые могли предложить ему материальные выгоды или женщин по его вкусу; наконец, ему нравилось хвастаться своими высокими заступниками, и, несомненно, он имел влияние при дворе. Так что его легко можно было привлечь к сбору и передаче информации».

Хотя многие, знавшие Распутина, не могут себе представить, что он работает агентом в классическом смысле, — поскольку для этого он слишком неосторожен и хвастлив, особенно в нетрезвом состоянии, — доказано, что германские агенты пользовались его услугами. Установлено, что один из его ближайших друзей, банкир Манус, получает из Германии деньги.

В то же время привлекает внимание то обстоятельство, что с 1916 года Распутин начинает положительно высказываться об идее сепаратного мира. Одним из элементов прогерманской установки является также недоверие, которое он теперь неожиданно пытается возбудить у Александры в отношении Англии: нет никакой уверенности в том, можно ли в итоге действительно полагаться на ее союзническую верность, если когда-нибудь дело дойдет до мирных переговоров с Германией. Что в этом Распутин, на удивление, преуспел с Александрой, — разумеется, не с царем, — хотя та имела обыкновение подчеркивать свое английское происхождение, доказывает ее комментарий 16 марта 1916 г. по поводу смерти британского военного министра лорда Китченера, чей корабль по пути в Россию был потоплен немецкой торпедой:

«…наш Друг сказал, что рад этому, так как не доверяет англичанам в смысле их верности союзническому долгу…»

Позднее один из министров царя замечает: «Величайшая ошибка наших союзников состояла в том, что они даже не попытались купить Распутина!»

Когда перед Хвостовым раскрывается деятельность Распутина в полном объеме, он решает его устранить. Эпизод звучит неправдоподобно, так как Хвостов фактически не доверяет даже Белецкому, а нанимает человека со стороны. Тот посвящает в план свою любовницу, которая, в свою очередь, выбалтывает все своему другому любовнику, тоже не молчуну — и бомба взрывается преждевременно. Хвостов должен уйти. Распутин остается жив.

После многообещающей весны 1916 г. удар следует за ударом. Наступление в начале лета срывается. Деморализация на фронте снова отражается на настроениях в столице. Осенью приходит весть о катастрофе на румынском фронте. Зимой Румыния, сражавшаяся на стороне России, окончательно потеряна.

Более того, в столице вновь ощущается недостаток продовольствия. Распутин опять фигурирует в заголовках газет. Царь вынужден произвести несколько перестановок. Выбор Штюрмера в качестве председателя Совета министров, затем министра внутренних дел и, наконец, министра иностранных дел — взамен заслуженного Сазонова — вызывает неудовольствие, которое еще усиливается в связи с его немецким именем, тем более после того, как под давлением общественного мнения незадолго до этого были уволены все депутаты с немецкими фамилиями.

Министерская карусель раскручивается все быстрее. Александра все чаще продвигает своих кандидатов. Царя они устраивают, потому что поддерживают его позицию продолжения войны и обещают энергичные действия против беспорядков. Одновременно через нового председателя Совета министров Трепова, сменившего Штюрмера, теперь министра иностранных дел, Николай пытается найти подход к Думе: Трепов ищет согласия между парламентом и правительством.

Это вызывает еще более резкие протесты со стороны царицы: «Он работает вместе с [председателем парламента] Родзянко — так ведь он изменник!» — пытается внушить она царю. По ее мнению, в усилении парламента кроется величайшая опасность — ослабление власти царского правительства. Александра даже предлагает назначать на политические посты генералов. Против этого энергично протестует царь: «Пусть только какой-нибудь генерал посмеет вмешаться в политику!»

Все же, несмотря на различие взглядов, царь доверяет информации, поступающей от царицы, — он занят своими военными делами и теряет ориентировку в столичных политических событиях. Роковой совет Александры, которому он следует, касается нового реакционного министра внутренних дел.

«С Протопопова начался закат России», — комментирует позднее комендант дворца. Протесты против нового назначения раздаются со всех сторон: говорят о недостаточной компетентности и протекции Распутина. Решение царя обусловлено тем, что Протопопов происходил из рядов Думы и поэтому можно было надеяться, что она не встретит его сразу же в штыки, как других министров; для Александры, выступившей в его поддержку, важнее другой аргумент: «…потому что Гр[игорий] Тебя настоятельно просит назначить его; он любит Нашего Друга уже четыре года!» Николаю неизвестно, что Протопопова в столице считают больным и невменяемым.

Перед лицом протестов в парламенте против собственного же депутата, ставшего теперь министром внутренних дел, и в ожидании, что на предстоящих дебатах в результате обсуждения Распутина и его роли при дворе сильно пострадает престиж царя, председатель Думы Родзянко решает обратиться к царю. Вопреки мнению Александры, которая в каждом представителе парламента видит врага короны, это один из лояльнейших чиновников того времени. И разве царь однажды не оказал ему большое доверие? Тогда, собравшись с духом, и перекрестившись перед иконой Казанской Божьей матери, Родзянко спросил у него: «Можно ли говорить откровенно?» — «Говорите», — отведя взгляд, пробормотал Николай, ибо знал, о чем пойдет речь: о Распутине. Однако в итоге поручил ему лично составить отчет о деятельности «старца». В разгаре работы у Родзянко появился посланник синода и потребовал документы — якобы они затребованы из высочайших инстанций… Это царица узнала от Распутина о расследовании и попыталась прервать его путем изъятия материалов. Но на Родзянко это не производит впечатления: даже императрица, твердо возражает председатель, как и он сам, является подданной царя и должна подчиняться его распоряжениям. Поручение исполнено, однако аудиенции для доклада получить невозможно. Один раз доклад отправили в письменном виде в Ливадию, где царь как раз пребывал, — это было еще до начала войны. Николай читал его в присутствии министра иностранных дел, а тот затем рассказал о реакции царя гостившему в тот момент брату Александры Эрнсту Людвигу. Гессенец сокрушенно покачал головой и заметил: «Царь святой с ангельским терпением, но он не знает, как обходятся с ней [Александрой]…»

Все это, возможно, вновь вспомнилось царю, когда Родзянко шагнул ему навстречу. Николай знает, что тот может быть откровенным:

«Я сказал ему все. Об интригах министров, которые действуют друг против друга по указке Распутина, о стратегических политических просчетах, о всеобщем злоупотреблении служебным положением, о пренебрежении общественным мнением и том, что конец народному терпению уже виден. Я напомнил ему о связях Распутина с сомнительными личностями, о его распутстве и оргиях, о том, что его близость ко двору и влияние на государственные дела в те кризисные годы весьма раздражали население и честных людей в правительстве. Я убедительно показал, что Распутин был немецким шпионом.

Если бы единственной целью министров действительно было благо нашей страны, то присутствие такого человека, как Распутин, не имело бы никакого значения. Однако проблема состоит в том, что они отчасти зависимы от него и втягивают его в свои интриги.

Я должен сказать Вашему Величеству, что так дальше продолжаться не может. Никто не открывает Вам глаза на то, какую роль играет этот человек. Его присутствие при дворе Вашего Величества подрывает доверие к высочайшей государственной власти и может иметь пагубные последствия для судьбы династии, ибо отвращает сердца людей от императора…»

На следующий день выходит приказ отослать Распутина в родные места, однако по настоянию царицы его вскоре отменяют…

«Роковая политика, за которую ответственна императрица и ее клика, — характеризует ситуацию сторонний наблюдатель французский посол Палеолог, — внушена им — Распутину, Вырубовой, Танееву, Штюрмеру, Андроникову — четырьмя людьми: председателем крайних правых Щегловитовым, митрополитом Питиримом, бывшим руководителем полиции Белецким и банкиром Манусом. В остальном я вижу лишь игру анонимных и рассеянных сил…»

Продовольственный кризис обостряется. Вопрос этот передается в ведение министерства внутренних дел. Ввиду неспособности Протопопова решить проблему, негодование нарастает. Общественность возлагает надежды на предстоящее заседание парламента, намеченное на середину декабря 1916 г. Все с нетерпением ожидают его.

Ожидает его и Александра, крайне встревоженная, как и за год до этого, в 1915-м. Ей приходится считаться с яростными дискуссиями и нападками на правительство, — и на тех, кто стоит за назначениями, — стало быть, на Распутина и на нее саму. По сравнению с прошедшим годом в общественности и парламенте заметно усилились настроения против нее: со стороны врачей и даже раненых солдат уже нет того уважения, как в первые годы, порой ей даже выказывают откровенную враждебность. За спиной ее прозывают «немкой» — как некогда в революционной Франции звали «австриячкой» Марию Антуанетту. Даже «Сандро», лояльнейший родственник и друг царя, попытался однажды обосновать этот, в общем-то, несправедливый намек на «предательски прогерманскую позицию» Александры: по его мнению, то, что приписывали Александре, очевидно: «Если царица действительно большая русская патриотка, за какую себя выдает, почему тогда она терпит присутствие этой пьяной скотины [Распутина], которую все видят в столице в обществе немецких шпионов и им симпатизирующих».

Ожидается, что на заседании Думы будут выдвинуты настоятельные требования о большей ответственности правительства. Много дней Александра осаждает Николая письмами, убеждая, чтобы он не уступал председателю Совета министров Трепову, занявшему соглашательскую позицию, а полагался на твердую руку министра внутренних дел Протопопова, следовательно, силой подавил, по ее мнению, незаконные домогательства.

«Будь тверд и доверяй не Трепову, а Протопопову, — пишет она 5 декабря 1916 г. — Протопопову ты можешь верить. Будь тверд и не уступай, — держись не за них, Трепова и Родзянко, а за нас, за Протопопова, который на нашей стороне и у которого за спиной святой божий человек — ради Тебя, Бэби и России…»

9 декабря: «Вели прикрыть Думу… Не слушай своих советников… Трепов хочет уволить Протопопова… Нельзя яснее прочесть по лицам обоих, что Протопопов чище, порядочнее и честнее… Ударь кулаком по столу!.. Будь государем!»

13 декабря: «Трепов кокетничает с Родзянко… Верь больше нашему другу [Распутину], чем Трепову, так как он живет ради Тебя и России. Мы должны передать Бэби сильное государство, и ради него не можем быть слабыми… Не забывай, почему меня так не любят — потому что у меня сильная воля, и это доказывает, как важно быть твердым и сделать так, чтобы тебя боялись…»

Именно Распутину Александра встревоженно сообщила, что Трепов планирует сместить министра внутренних дел. Это означало бы для Распутина большую потерю влияния и власти; кроме того, Трепов, как известно, намеревается путем уступки основному требованию Думы сдать позиции в вопросе расширения ее полномочий. Все это способствовало бы плодотворной работе правительства, но для Распутина это было бы утратой власти. Этого он не допустит.

Трепову ясно, где лежит корень зла; чтобы одновременно снять остроту предстоящих беспорядков, он прибегает к средству, которое напрашивается само собой: он посылает к Распутину человека с предложением 200 000 рублей и ежемесячной пожизненной пенсии, если тот перестанет вмешиваться в политику.

Распутин разыгрывает возмущение — и отказывается. Его власть не продается. С торжествующим видом спешит он к Александре и обиженно сообщает ей о «бесстыдных и наглых требованиях», что дает ей еще один аргумент против ненавистного председателя Совета министров.

В конце концов, к царю обращаются три великих князя, его дяди, к мнению которых Николай больше всего прислушивался: он не только мог бы, но и должен использовать предстоящее заседание как последний шанс заложить основы плодотворного сотрудничества, предоставив парламенту по конституции те широкие права, которые уже гарантированы на бумаге. Ведь, хотя статья 4 октябрьского манифеста 1905 года гласит, что царь является самодержцем с неограниченной властью, однако в статье 7 содержится ограничительное определение: «Император осуществляет законодательную власть согласованно с Государственным советом и Государственной Думой».

Наконец приходит телеграмма от кузена Николая, английского короля Георга: тот просит его согласиться на предоставление парламенту конституции с полномочиями.

«Глупец, кто требует ответственного кабинета, как Георг», — реагирует на это Александра в письме от 14 декабря Николаю. Царь и без того не может пойти на это — хотя и не по тем же причинам, что Александра: он готов к этому, «но только после окончания войны, поскольку изменения основного закона вызвали бы волнения и в глазах наших врагов выглядели бы как внутренняя слабость». «Я не могу одновременно делать две вещи — и сейчас война», — возражает он советникам, которые настаивают на немедленных уступках. Это предрешает грядущие события.

Дума собирается. На повестке дня стоит правительственный кризис. На сей раз тревога о несостоятельности правительства объединяет даже левых и правых.

Депутат-консерватор Пуришкевич — лояльный монархист — произносит зажигательную патриотическую речь. Он говорит о «темных силах», которые правят страной и толкают ее в пропасть. «Зло надо искать не только в Протопопове, — продолжает он, — я беру на себя смелость утверждать, что зло начинается там, где людьми играют, как марионетками, и на высокие посты выдвигаются те, которым они не по плечу. Это все идет от Распутина. Под угрозой существование государства. Если Вы верные подданные, откройте царю глаза!»

Не менее ясно выражается Милюков из лагеря конституционных демократов — поборник конституционной монархии. Чтобы избежать прямых нападок на царя, точнее — на царицу, на которую возлагают ответственность за министерскую чехарду, он цитирует зарубежные газеты. Из венской «Neuen Freien Presse» он зачитывает, кто принадлежит к «камарилье», которая руководит царицей. Однако форуму уже известны имена: «Распутин, Вырубова, генерал Воейков [директор придворной канцелярии и отец Вырубовой], Танеев, Штюрмер, князь Андроников…» Затем оратор бросает аудитории вопрос: «Это глупость или измена?» Речь запрещают печатать, однако она расходится в бесчисленных листовках. Указом правительства заседание переносится, парламент снова переезжает в Москву.

Александра вне себя. 14 декабря она пишет царю: «Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом! Раздави их всех под собой! Я могла бы повесить Трепова, что он допустил такое… а сейчас это общее, крайне революционное сборище депутатов в Москве…

Я бы с чистой совестью отправила Милюкова, Гучкова и Поливанова в Сибирь! Это государственная измена — и в разгар войны (…) Будь как лев в борьбе против пары бестий-республиканцев!

Бог посадил нас на трон, и мы должны его удержать и в неприкосновенности передать нашему сыну, — если бы Ты только об этом подумал, Ты бы не забыл и о том, что ты суверен, — и насколько легче это для самодержца, чем для того, кто дал конституцию!

Любимый, послушай меня, я тоскую по Тебе…»

На полях письма царь пишет: «Павел — бедный старый муженек — без воли…» (этот царь не только не обладал выдающимися качествами других царей, которых Александра выпаливает на одном дыхании вместе с ним, но также был непопулярен и задушен собственной дворцовой стражей). На послание Александры он отвечает: «Твое письмо невольно вызвало у меня улыбку, так как ты обращаешься со мной, как с ребенком…»

«Каждая женщина любит своего мужа еще и как мать, если она его действительно любит…» — парирует Александра. Между тем события идут своим чередом.

В Москве нападки повторяются. Оратор от земского собрания Львов заходит еще дальше: «Сейчас мы должны взять историю страны в свои руки… Нам нужен царь, которого будет защищать ответственное перед парламентом правительство…»

Это звучит, как призыв к дворцовому перевороту, — как и за год до этого, собрание разгоняет полиция.

Во время заседания Александра поддерживала с министром внутренних дел связь по телефону. «Ты видишь, он храбро отбивался», — торжествующе докладывает она в Генштаб.

Последствия — кровавые беспорядки. Население возмущено. Трепов подает прошение об отставке. Сначала царь возражает, затем уступает благоразумию, так как премьер-министр не может действовать против собственного руководителя ведомства внутренних дел — Протопопова — и в его усилиях ему мешает собственная государственная власть. Тем самым потерян последний министр, чья преданность делу, готовность к компромиссу и лояльность могли бы спасти положение (и царский режим). Впрочем, позднее царь снимет и Протопопова. «Прости, но так надо…» — пишет он извиняющимся тоном Александре. Однако было уже слишком поздно: предвидя события, Трепов еще до бурного заседания Думы требовал смещения Протопопова. Тогда царь сразу же согласился с этим. Однако Александра так долго и настойчиво упрашивала царя, чтобы он все же не отстранял человека, «имевшего благословение нашего друга и тем самым Бога», что Николай дал ему последний шанс.

Тем самым Россия — и с ней династия — брошена на произвол судьбы. Вместе с тем ускользает то, за что Александра доныне против законов реальности всеми силами цеплялась: авторитарное правление, будто это закон природы, неизбежно теряешь то, что слишком сильно хочешь удержать.

Продолжение заседания Думы перенесено на февраль 1917 г. Между тем идут закулисные переговоры. Конституционные демократы, собравшись на частной квартире, решают добиваться низложения царя; согласно их замыслам следовало признать престолонаследником Алексея, а до его совершеннолетия обязанности регента исполнял бы брат царя, великий князь Михаил. Тот должен был согласиться на конституцию, предусматривавшую ответственность правительственного кабинета перед парламентом.

Радикальнее решают в Москве: похитить царя вместе с царицей, а Дума с помощью военных взяла бы власть в свои руки.

У леворадикальной партии совсем другие планы. Она готовит демонстрации и стачки, призывая рабочих выходить на улицы с лозунгами «Хлеб» и «Мир». Цель: вынудить царя к отречению и единолично, без Думы, сформировать правительство в форме советов рабочих и солдатских депутатов. Переворот готовится совместно с Германией. Поэтому в Берлине знают, «что депутаты Думы хотят объявить царя неспособным и создать революционное правительство», как явствует из секретной переписки. Так как это повышает вероятность сепаратных переговоров, Берлин через посредников в Стокгольме посылает в Петроград деньги. Однако для революционеров крайне левого крыла, получивших такую солидную поддержку, грядущие события — дар Божий.

Убийство Распутина

Первый признак того, что недовольство населения вступает в стадию активных действий, убийство Распутина. После бесчисленных слухов о подобных планах его действительно убивают в ночь с 16 на 17 декабря.

Исполнители князь Феликс Юсупов, Дмитрий Павлович и депутат Думы Владимир Пуришкевич действуют как патриоты, которые хотят избавить, наконец, страну от «корня зла» и тем самым спасти царский режим.

Под предлогом знакомства со славившейся своей красотой женой Ириной (племянницей царя, дочерью его сестры Ксении) Юсупову удается заманить Распутина в себе в дом, предварительно отделавшись от целого штата охранников. Распутина пасет не только охранка, тайная полиция царя, но также пособники немецких агентов и другие круги, для которых его услуги имеют ценность.

В полуподвальном этаже своего дворца Юсупов оказывается один на один с Распутиным. Сначала он дает ему еще один шанс: не хочет ли тот покинуть Петербург? — «Для чего?» — Распутин притворяется, что ничего не понимает. Когда разговор, как бы случайно, переходит на Протопопова, «старец» заявляет: «А знаешь, что я тебе скажу? Заезжал ко мне вечером Протопопов и слово с меня взял, что в эти дни дома сидеть буду. Убить, говорит, тебя хотят; злые люди-то все недоброе замышляют…» — «А, ну их! — выкрикивает Распутин. — Все равно не удастся — руки не доросли. Пробовали, не раз пробовали, да Господь все время просветлял — беда всякому, кто подымет на меня руку!» — зловеще звучат его слова.

Сначала Распутин отказывается от начиненных цианистым калием пирожных, но, наконец, решает попробовать, затем ест одно за другим. Яд должен был уже давно подействовать, но «старец» преспокойно продолжает беседу. Тогда Юсупов предлагает ему вина, но гость отнекивается. Наконец, когда князь все же наливает, Распутин осушает бокал — с отравой — затем другой. Под действием всего принятого яда другой бы уже давно свалился замертво, однако «старец» продолжает медленно потягивать вино, словно смакуя.

Когда допито последнее отравленное вино, гость и хозяин садятся напротив. К ужасу Юсупова Распутин требует, чтобы тот сыграл ему на гитаре и спел.

Наконец, Юсупов приносит револьвер, сунув его в карман брюк. Потрясает не только стойкость Распутина к яду, но также полное отсутствие дурных предчувствий. Возможно ли, что человек с такой интуицией и мнимым даром пророчества, которым он хвастался и с помощью которого манипулировал людьми, не осознает, насколько близок к собственной смерти?

Юсупов пристально глядит на крест на шкафу. Распутин устремляет взгляд в ту же сторону. Но не молитва слетает с его уст, а вопрос: «Должно быть, стоил немало, а?» — «Григорий Ефимович, вы бы лучше на распятие посмотрели, да помолились перед ним…» — отвечает Юсупов — и спускает курок.

С истошным криком Распутин падает на пол. Когда Юсупов, доложив ожидавшим наверху друзьям о свершившемся факте, возвращается, то видит, что Распутин снова открыл глаза! Не иначе сам дьявол во плоти, мелькает в голове Юсупова, и от страха он едва находит силы взбежать по лестнице, чтобы позвать на помощь друзей.

Распутин же сумел через дверь, считавшуюся запертой, выползти во двор, и только там его добил из револьвера подоспевший Пуришкевич — после четвертого выстрела Распутин, покачнувшись, валится в сугроб. Тело спешно грузят в авто и топят в Неве.

Когда труп будет обнаружен, то установят, что смерть наступила только в результате утопления…

Однако городовой слышал выстрелы, и уже на следующий день только и разговоров, как об убийстве Распутина.

«Выигранная битва со ста тысячью пленных не могла бы вызвать большей радости и волнения, — комментирует руководитель французской военной миссии, Жанен. — Даже полковник Базаров сияет, даже смерть кайзера Вильгельма не могла бы доставить ему больше удовольствия, чем это действие. Теперь пришло время, говорит он, отправить царицу в монастырь…»

«Собаке собачья смерть», — поговаривают в народе. Однако есть и другие мнения: «Вот, в кои-то веки добрался мужик до царских хором — и дворяне его уничтожили!» Многие еще не могут в это поверить. «С Распутиным уже так часто пытались покончить, и все же каждый раз он снова подымался — могущественнее, чем прежде!»

На перроне Пуришкевича узнает один казак: «Позвольте мне от имени российской армии пожать Вашу благородную руку. Вы убили Распутина». — «Но…» — «Без лишней скромности! Вся Россия знает это. За Пуришкевича и всех, которые с ним убили эту проклятую собаку, тысячекратное «Ура!»»

Столица вся в картинах и портретах князя Юсупова, героя дня…

Царь узнает о случившемся в Ставке. По свидетельству очевидцев, он якобы вздохнул с облегчением. Вслух он осуждает убийство и объявляет о наказании убийц.

Наутро после убийства до Александры доходит слух об исчезновении Распутина, но она не хочет верить в несчастье. Она пишет царю:

«Подумай только, исчез Распутин. Ты можешь себе представить, в каком мы состоянии… он еще Анне [Вырубовой] рассказывал, что приглашен вечером к Юсупову и тот пришлет за ним свою карету…»

На основании слухов Александра самочинно сажает Феликса Юсупова и Дмитрия Павловича под домашний арест; с Пуришкевичем — вопрос деликатный; как депутат Думы он пользуется иммунитетом.

Пока Распутин не найден, Александра не верит слухам о его убийстве и убеждена в похищении. Первым, уже на следующее утро, просит царицу о приеме Дмитрий Павлович. Ему отказывают. После этого звонит Юсупов, чтобы поговорить. Александра не подходит к телефону. Наконец, еще в тот же день Юсупов пишет царице письмо. В нем он повторяет версию, которую уже дал полицейским чинам в ночь убийства: пьяные гости застрелили собаку.

На следующий день недалеко от устья Невы найден труп. Эти два дня царица поддерживала себя постоянными молитвами. Теперь, похоже, надломилась. Боль безграничная. Для нее Распутин был другом, защитником, хранителем жизни сына, верным блюстителем интересов династии, лояльным борцом за Россию, принимавшим на себя за своих господ испытание уничтожительной клеветой и наихудшие преследования — одним словом, он был для Александры олицетворением Бога, а теперь умер, как мученик.

К горю Александры примешивается еще и тревога о том, как теперь будет без него. Определенно, скоро исполнятся мрачные пророчества, которые он время от времени высказывал (и которые некоторые истолковывали как запугивающие угрозы на тот случай, если бы царь и царица оставили его без поддержки):

«Если со мной что-нибудь случится, Ты потеряешь свою корону, и со всеми Вами произойдет страшное несчастье…»

Понять, что эти предсказания Распутина, высказанные в отношении преждевременной или насильственной смерти, скорее связаны с его деяниями при жизни, Александре не дано…

Она велит принести во дворец его окровавленную рубаху, чтобы хранить ее как икону. В гроб она кладет записку:

«Мой дорогой мученик, дай мне Твое благословение, чтобы оно постоянно сопровождало меня на моем скорбном пути, который мне предназначено пройти здесь, на земле. Поминай нас на небесах в своих святых молитвах. Александра».

Александра умоляет царя покарать виновных без всякого снисхождения. Царь колеблется: ему ясно, что мотивы убийства — лояльность по отношению к нему и России. К тому же главные действующие лица — ближайшие родственники. В качестве меры наказания Николай избирает ссылку и отправку на кавказский фронт. Для Александры эти меры слишком мягкие. В отсутствие царя она перехватывает письмо, из которого узнает о предстоящем отъезде Юсупова, и через министра внутренних дел приказывает немедленно арестовать князя. Когда просачивается информация, что Александра вскрывает направляемую царю почту, это вызывает волнения в Петрограде. Как намек на параллель между Александрой и Марией Антуанеттой в революционной Франции в столице ходит анекдот:

«Она — вторая Мария Антуанетта, только менее умная; у той, по крайней мере, было воспитание матери, Марии Терезии: когда императрица однажды получила донесение тайной полиции и спросила, откуда эта информации, выяснилось, что из перехваченного письма. После чего императрица энергично запротестовала и заявила, что недостойно ее и государства таким образом получать информацию о своих гражданах…»

Сколачиваются новые заговоры. С помощью воинских подразделений, которые нетрудно было склонить на свою сторону, несколько великих князей планируют пробиться во дворец, вынудить царя отречься в пользу своего сына с великим князем Михаилом в качестве регента и депортировать царицу в монастырь. В конце концов, этот замысел, о котором уже говорили во всех сочувствующих кругах, срывается из-за неумения хранить тайну.

Под покровом ночи гроб с Распутиным перевозят в Царское Село, чтобы избежать нападений толпы. В столице по велению министра иностранных дел распространяется слух о том, что покойника увезли хоронить на родину. В присутствии царской семьи, Вырубовой и двух военных туманной декабрьской ночью в парке Царского Села происходит призрачная сцена погребения Распутина.

В то время как заваленный иконами и цветами от царицы гроб опускается в заснеженную землю, жители столицы зажигают свечи перед иконой святого Димитрия: они молятся покровителю Дмитрия Павловича, чтобы тот защитил его от последствий.

1917

«Многолетняя подпольная деятельность революционного движения не могла привести нас к тому состоянию, которого мы достигли за несколько прошедших месяцев благодаря фатальным ошибкам правительства, — характеризует один депутат Думы положение в стране после декабрьских событий. — Верховная власть, отвергая народных представителей и тем самым народные массы, лишилась той широкой базы, на которую еще незадолго до этого могла опереться. Теперь она превратилась в пустую оболочку и держится только на насилии. Тем самым династия поставила собственное существование на карту…»

Но даже убийство Распутина не спасает положения. Из-за продовольственного дефицита и недостатка дров и угля ситуация в столице на рубеже 1916–1917 гг. обостряется. Все громче становятся требования формирования такого правительства, которое эффективно решало бы настоятельные проблемы. В борьбе за ответственный перед парламентом кабинет население решительно выступает на стороне Думы. Левое крыло организует демонстрации фабричных рабочих, не обращая внимания на предостережения умеренных депутатов, которые опасаются, что тем самым могли быть спровоцированы столкновения с полицией и войсками. Это еще более накаляет обстановку.

Повторное открытие заседания Думы, назначенное на февраль 1917 г., все рассматривают как отправную точку решающего поворота событий — куда бы они ни завели.

Председатель Думы Родзянко полностью осознает всю серьезность положения и отправляется к царю, чтобы предупредить о надвигающемся взрыве. Он рисует реалистическую картину ситуации и вновь высказывается в пользу ответственного перед Думой правительства. И делает это с особой энергией: ведь незадолго до этого он стал свидетелем разговора в доме великой княгини Марии Павловны, в котором открыто шла речь о планах, предусматривающих отстранение царицы — как причины всех зол — от государственных дел и отправку ее в монастырь. Так что дамоклов меч дворцового переворота навис не только над Думой, но и над самой царской семьей.

Великого князя Александра Михайловича, с детства наиболее близкого к Николаю, также информируют в Киеве о настроениях населения. Он решает приехать для личной беседы с царицей в Царское Село.

Александра догадывается о причинах визита и просит царя присутствовать при разговоре. После прохладного приема, оказанного ему царицей, Сандро без вступления переходит к делу: существует единственный шанс спасти положение — немедленно перехватить инициативу.

Николай должен срочно сформировать новое, приемлемое для Думы правительство. Александра обязана, наконец, прекратить ему в этом мешать и полностью отойти от государственных дел. Ее вмешательство вредит не только ее собственному престижу, но и ведет страну к гибели. Все круги населения отрицательно относятся к ее политике.

«У тебя семья с такими удивительными детьми — почему бы тебе не посвятить себя им, а дела управления государством оставить своему мужу?» — взывает великий князь к царице.

«Самодержец ни в коем случае не может передать всю свою власть парламенту», — возражает Александра.

«Ты жестоко ошибаешься. Твой муж 17 октября 1905 г. перестал быть самодержцем — в тот день, когда манифестом вызвал к жизни Думу (…) Подумай об этом, Аликc, я двадцать два года твой верный друг; тридцать месяцев после того как Ники взял на себя верховное командование и уехал в Ставку, я молчал, не говоря ни слова, ни слова о недостойных делах и происходящем в нашем правительстве — лучше сказать: в твоем правительстве, — но сейчас мне ясно, что ты готова к гибели и твой муж точно так же… Но что будет с нами? У тебя нет права всю семью и всю страну толкать в пропасть!»

После этого царь, который слушал разговор молча, выкуривая одну папиросу за другой, выводит Александра Михайловича из комнаты. Свое последнее слово тому приходится сказать уже в письме из Киева: «Нельзя править, не обращая внимания на голос народа. И как невероятно это ни покажется, — само правительство провоцирует революцию. Оно делает все, чтобы вызвать недовольство. Небывалое зрелище доводится наблюдать — революцию сверху…»

Напоследок к царю отправляются представители союзников в войне, французский и британский послы. По их мнению, настроения различных слоев населения вызывают тревогу: если дело дойдет до беспорядков и свержения власти, что представляется неизбежным, пребывание России в войне больше не гарантировано. Пока Германия не побеждена, союзники заинтересованы в продолжении войны — государственный же переворот и взятие власти парламентом, в котором лидеры некоторых партий открыто высказываются против продолжения войны, могло бы означать выход России из войны.

Послов царь благосклонно выслушивает. Но никаких действий. И тогда председатель Думы на последовавшей аудиенции объявляет: «Я боюсь, что это мой последний визит к Вашему Величеству…»

Эти беседы, и не в последнюю очередь настоятельные предупреждения уже много лет друживших с ним послов, которым он доверял больше, чем своим министрам, заставили царя задуматься. Разве он уже не пытался с помощью Трепова наладить взаимоотношения с Думой? Разве, в конце концов, не из-за его, царя, непреклонной позиции в отношении Думы этот, несомненно, способный и — вопреки утверждениям и обвинениям царицы — лояльный человек потерпел поражение? Не его ли мнение — не предоставлять Думе полномочий, чтобы во время войны не потревожить внутриполитическую обстановку радикальными мерами — оказалось несостоятельным перед лицом волнений, именно по этой причине теперь потрясавших страну? Не только лишь сейчас, когда он непосредственно, а не на основании информации, получаемой в далеком Генштабе, столкнулся лицом к лицу с реальностью, перед ним открылась истинная картина происходящего?

Николай приходит, в конце концов, к решению. За два дня до намеченного отъезда в Ставку для подготовки весеннего наступления, он созывает своих министров на заседание в Царское Село. Ко всеобщему изумлению, царь объявляет о своем желании на следующий день отправиться в Думу, чтобы, в соответствии с выдвигаемыми требованиями, объявить о назначении нового кабинета.

На следующий день никто не видит царя, кроме царицы. Их разговоры нигде не зафиксированы. Известен лишь результат: поздним вечером царь посылает за Голицыным, который сменил Трепова на посту председателя Совета министров. Ошеломленному старику царь сообщает, что передумал, и, поймав на себе вопросительный взгляд, добавляет: «Я утром уезжаю в Ставку в Могилев».

В глазах царицы это, возможно, выглядело победой. Борьба, которую она с неизменным упорством вела за сохранение неограниченного самодержавия «ради Бэби», была выиграна. И именно поэтому — все потеряно.

22 февраля 1917 г. царь уезжает. 23-го начинается забастовка. Сначала бросают работу 87 000, на следующий день — 197 000. Затем — 240 000. Лозунги: «Хлеба! Мира! Долой правительство!»

По согласованию с царицей министр внутренних дел бросает против демонстрантов войска. Александра успокаивает царя, находящегося в Генштабе. Министр внутренних дел телеграфирует: главная причина недостатка хлеба в том, что «публика усиленно покупает его в запас».

Из далекого Могилева царь отдает по телеграфу приказ военному коменданту Петрограда «…немедленно ликвидировать беспорядки, которые не терпимы ввиду войны с Германией и Австрией».

Однако беспорядки ширятся, постепенно увлекая полицию и войска. Все стекаются к Думе, символу своих надежд.

Там восставшие находят вождя, готового поддержать их требование покончить с самодержавием, Керенского.

«Надеюсь, Керенского повесят, — пишет Александра Николаю 24 февраля. — Необходимо применить законы военного времени…»

Днем позднее она докладывает: «Восстание более чем отвратительно. Участвуют только бандиты, молодые люди орут, что у них нет хлеба — только чтобы возбудить восставших (…) Но все бы закончилось, если бы Дума хорошо себя повела (…) Помолись же перед иконой святой Богородицы…»

Разумеется, ситуацией воспользовались революционные агитаторы. Царь декретом приостанавливает заседание Думы. Председатель Думы Родзянко настоятельно просит его назначить требуемое «ответственное правительство»: последний шанс спасения короны и укрощения буржуазной революции, усилиями крайне левого крыла грозящей перерасти в пролетарскую.

Царь не имеет представления о реальном положении вещей, которое 27 февраля достигает своего кульминационного пункта. Теперь свою волю диктуют восставшие, после штурма арсенала завладевшие запасами оружия и занявшие стратегические объекты города.

В результате в Думе наряду с буржуазным парламентским блоком в качестве равноправного крыла образуется Совет рабочих и солдатских депутатов. Министров царского Государственного совета вынуждают подать в отставку. Осознав истинный размах вылившихся в революцию волнений, царь выезжает в столицу, чтобы принять участие в формировании правительства.

Несколько дней Александре ничего не известно о Николае. Затем приходит телеграмма, чтобы она выезжала навстречу с детьми в Гатчину или по направлению Могилева. Вблизи столицы, по мнению царя, его семье находиться небезопасно.

Председатель Думы Родзянко звонит царице: он хочет немедленно послать за ней специальный поезд. Однако Александра отказывается: не может быть и речи о том, чтобы принять помощь от этого человека, столь для нее ненавистного и олицетворявшего в ее глазах парламент, главного врага династии. Все образуется, и, кроме того, четверо из пяти детей больны корью. «Si la maison brule, il faut sortir les enfants» (Если дом горит, надо выносить детей) — последние слова Родзянко, прежде чем повесить трубку. Это высказывание позднее становится крылатым, и снова царицу сравнивают с Марией Антуанеттой, урожденной австрийкой, которая во время французской революции вызывала к себе ненависть и питала такую же неприязнь к Лафайетту, как Александра к председателю парламента Родзянко.

Уже на следующий день эта, видимо, последняя возможность спасти царскую семью, утеряна: повстанцы перерезали сообщение между Петроградом и Царским Селом и заблокировали железнодорожную линию. Положение Александры становится угрожающим: она узнает, что к Царскому Селу движутся враждебно настроенные военные отряды.

Поздним вечером невдалеке слышатся выстрелы, и они приближаются. Исход столкновения вооруженных революционных солдат с дворцовой охраной вызывает опасения и неопределен. Александра демонстрирует силу и крепкие нервы: вместе с Марией, единственной дочерью, которая не больна, она выходит из дворца. Медленно обойдя охрану, она, ни на миг не выдав своего волнения, доходит до самых ворот, где собралось несколько сотен человек. Коренастые кубанские казаки из лейб-гвардии, казаки лейб-гвардии Тверского полка, гвардейские пажи, пехотинцы в серых формах — все выстроились по стойке смирно.

«Господа, только без кровопролития! Постарайтесь, чтобы дело вообще не дошло до перестрелки. Помните, что вам выпало защищать жизнь наследника. Я не хочу, чтобы из-за нас пролилась кровь».

Защитники еще долго занимают оборонительные позиции, после того как царица отправляется на ночной покой. Только до столкновения дело все же не доходит: смутьяны еще раньше поворачивают, — то ли отказавшись от своих замыслов, то ли придумав что-то другое.

Телеграммы, которые Александра посылает Николаю, приходят назад. Он застрял где-то между Могилевом и Царским Селом.

2 марта царица все же посылает с нарочным письмо в Генштаб: «У меня разрывается сердце при мысли, что Ты один и должен в одиночестве испытывать все эти муки, а мы ничего о Тебе не знаем (…) События здесь развиваются в чудовищном темпе, но я непоколебимо верю, что все будет хорошо. Конечно, Тебя ко мне не пропустят, пока Ты не подпишешь какую-то там бумагу, конституцию или что-то там ужасное в этом роде (…) Может быть, ты вызовешь подкрепление из Твоей армии? Если Тебя принуждают к уступкам, они ни к чему Тебя не обязывают, так как вытребованы у Тебя под нажимом (…) Если бы только эти две змеи, Дума и революционеры, откусили друг другу головы — это было бы спасение. Я чувствую, Бог что-нибудь сделает (…) Если бы армия об этом знала, она бы наверняка навела порядок (…) Носи свой [Распутина] крест — для моего успокоения…»

В тот же день, 2 марта 1917 г., царь подписывает манифест о своем отречении. Когда, находясь на пол-пути к столице, в Пскове, он узнает, что для формирования нового правительства слишком поздно, то, уступая давлению, отрекается в пользу сына (с великим князем Михаилом как регентом). Николай считает, что таким образом можно было бы успокоить волнения и избежать дальнейшего кровопролития. В тот же вечер лейб-хирург дает ему понять, что из-за гемофилии жизнь его сына под постоянной угрозой.

После этого разговора царь решает отречься еще и от имени своего сына в пользу брата Михаила, и 2/15 марта в своем салоне-вагоне в присутствии к тому времени прибывших из Петрограда депутатов Думы подписывает соответствующий документ.

На следующий день от вернувшихся членов Временного правительства в столицу просачиваются слухи об отречении царя. Александра отказывается верить. От Николая никаких известий.

Царица посылает за великим князем Павлом Александровичем. Тот приносит газету с напечатанным манифестом об отречении. «Нет, я в это не верю, это газетная утка!», восклицает она и отказывается читать текст. В тот день, 3/16 марта, она пишет Николаю:

«Любимый! Душа кровью обливается — я сойду с ума, ничего не слыша от Тебя, только страшные слухи (…) Бог вознаградит Тебя за Твои страдания (…) Я и впредь буду твердо верить в светлое будущее (…)

Только что приходил Павел и все мне рассказал. Я полностью понимаю Твой поступок, мой герой. Ты не можешь подписать противоположное тому, о чем Ты поклялся при коронации (…) Все же так ты спас трон для Бэби…»

В своем дневнике Александра лаконично отмечает:

«Узнала, что Ники отрекся и за Бэби… Как раз говорила по телефону со Ставкой, когда он пришел…»

Запись Александры в дневнике от 3 марта 1917 г. После указания температуры больных детей написано: «Поль [Павел Александрович] приходил с манифестом об отречении (…) Слышала, Ни[ки] отрекся и за Бэби. Как раз говорила по телефону со Ставкой, когда он пришел…

В тот же день Александра получает письмо от княгини Ольги Палей, жены великого князя Павла Александровича (дяди Николая). В свое время из-за неравного брака, в который вступила как разведенная женщина, она вызвала неудовольствие Александры; царь сначала пожаловал ей титул графини Гогенфельзен, затем в 1916 г., из уважения к ее детям и вопреки протестам Александры, — титул графини Палей. Но перед лицом последних событий старая вражда отодвигается на задний план. В своем послании графиня цитирует нескольких великих князей, призывающих Александру убедить царя быть стойким, и далее:

«…мысль о низвержении государя и регентстве великого князя Михаила Александровича глубоко меня потрясает. При конституционной форме правления и надлежащем снабжении армии государь обязательно приведет войска к победе. Я бы сама к Вам приехала, но моя карета реквизирована, а дойти пешком у меня не хватит сил. Да смилуется наш Господь и спасет нашего дорогого царя и нашу отчизну…»

Прилагается копия письма великого князя Кирилла Владимировича к еще исполняющему свои обязанности председателю Государственной Думы Родзянко, в котором он просит того сделать все возможное для спасения монархии, пусть и в конституционной форме.

Коллективное письмо заканчивается словами: «Мы на Вашей стороне и готовы отдать за Вас все до последней капли крови!»

Однако для советов и изъяснений в лояльности уже слишком поздно.

Через день — совершенно неожиданно для Николая — отрекается и его брат, великий князь Михаил Александрович: вопреки уговорам Милюкова и Гучкова (с которыми Александра до сих пор так ожесточенно боролась и которые, однако, по-прежнему остаются лояльными поборниками конституционной монархии и тем самым защитниками короны) и под давлением Керенского, которому чужда сама мысль о дальнейшем существовании монархии. Теряющий, видимо, влияние Родзянко больше не находит в себе сил сопротивляться общей тенденции и не оказывает великому князю поддержки в тяжелый момент: судьба монархии и династии Романовых решена окончательно и бесповоротно.

Получив тревожную весть, из Киева в Могилев, в Ставку, спешат царица-мать и великий князь Александр Михайлович (Сандро). Решение царя озадачило обоих. Выслушав их упреки, Николай объясняет, почему не использовал армию: отречением он хотел избежать гражданской войны и, в расчете на дальнейшее продолжение войны, исключить армию из политики, более того, он убежден, что Временное правительство лучше справится с положением, чем он.

В то время как различные европейские правительства, включая британское, поздравляют новое правительство в «победе народа над деспотизмом», английский король Георг, кузен Николая и Александры, обеспокоено записывает в своем дневнике: «Плохие новости из России, практически вспыхнула революция; однако она направлена против правительства, а не царя. — Через два дня он вынужден добавить: — Я глубоко поражен…» — и телеграфирует в Царское Село: «События последней недели меня очень встревожили. Мысленно я с Тобой и навсегда останусь Твоим верным и преданным другом, каким был в прошлом».

Однако эта телеграмма так и не была доставлена, и Александра с Николаем никогда о ней не узнают.

На следующий день Александра впервые после прекращения железнодорожного сообщения и телефонной связи, получает звонок от Николая из Ставки. После отречения в Пскове он вернулся туда, чтобы попрощаться со своими генералами и призвать армию в прощальном приказе к «послушанию новому Временному правительству» и к «верной службе Отчизне». Александре он телеграфирует: «…отчаяние медленно уходит…»

Когда спустя день Александра заставляет себя прочесть манифест, она тихо произносит: «Больше я не царица…»

Несмотря на все, 4 марта она пишет в своем последнем письме в Ставку:

«Какое я испытала облегчение, когда услышала Твой голос… Только сегодня прочла манифест. Люди вне себя от отчаяния (…) Военные подымутся (…) Я чувствую, что еще засветит солнце — я вижу Тебя снова на троне (…) Здесь арестовывают без разбору, налево и направо (…) Как Тебя унизили! Я не узнаю, кто это был, пока Ты сам мне не скажешь. У меня чувство, что армия восстанет!»

Проходит совсем немного времени, и уполномоченный нового Временного правительства объявляет царице, что они должны считать себя находящимися под арестом. Между тем царь из Ставки телеграфирует в Думу свои требования: обеспечить ему и его семье свободный проезд в Крым. Однако, угрожая контролем над уличной толпой, верх в ней берет революционное крыло, использовавшее события последнего времени и политику демократизации для усиления своей власти. Под его нажимом царя, хотя и отрекшегося, объявляют арестованным в Ставке — точно так же как и его семью в Царском Селе.

Вместе с царицей и детьми домашнему аресту подвергнуты также весь штат прислуги и придворные. Если хотите, можете уходить, так как вы свободны, объявляет комендант. Только немногие находят в себе мужество разделить неопределенную судьбу царицы. И начинается такое массовое бегство, что комендант презрительно цедит сквозь зубы: «Лакеи…»

Но не только безлюднеет дворец, сменили и охрану. На ее место заступают революционно настроенные солдаты. Теперь семью не охраняют, а сторожат.

После многодневного ожидания наступает радостный миг: Николай возвращается. Через дворцовые ворота он вступает в другой мир. Печальная картина открывается его взору: повсюду неряшливые солдаты в неухоженном обмундировании. От привычного уважения к хозяину дома нет и следа, и, торопливо шагая по аллее к Александровскому дворцу, бывший царь, по обыкновению, механически отвечает на приветствия, которых не было…

Когда Александре докладывают о его прибытии, она выбегает навстречу, как девочка. Они бросаются друг другу в объятия и плачут. «Мне очень жаль», — вновь и вновь повторяет Николай.

Детям уже обо всем рассказали. Алексей спрашивает, кто же теперь будет царем — и если никто, то кто же будет править. О собственном праве, в сознании которого он все эти годы воспитывался, и своем положении престолонаследника, он не обмолвился ни словом. Гораздо более глубоко задевает Алексея то, как неуважительно обращаются теперь охранники, вдохновленные революционным духом новых властителей, с его отцом, который всегда был для него могущественнейшим человеком в мире.

Семье ограничивают свободу передвижения. Сначала им вовсе запрещают выходить из дворца, затем разрешают только на некоторое время, погулять по парку. Но и там не оставляют одних. К тому же караульные солдаты ведут себя по-хамски: словно расшалившиеся дети, они забавляются тем, что демонстрируют друг перед другом власть над некогда могущественным государем. Начальники вдолбили им в головы революционные доктрины, и царь для них жестокий и кровожадный деспот.

На грубость солдат семья реагирует с достоинством: Александра объясняет причины «пороками времени». Бывший царь, правда, поражен тем, как низко опустились солдаты его страны.

«Государыня переносила свое новое положение с христианским смирением и достоинством, чего никогда прежде я за ней не замечал», — сообщает позднее домашний учитель детей, Жильяр, один из немногих, кто в этой ситуации поддерживал царскую семью. Он да еще лейб-медик доктор Боткин — важная опора, и не только и-за профессии, но и благодаря личным качествам и прежде всего для царя. Впрочем, из-за военных неурядиц швейцарскому гражданину в то время было почти невозможно вернуться на родину.

Помимо двух фрейлин и нескольких мелких слуг, гофмаршала Фредерикса и горничных, с Александрой остаются Лили Ден и Анна Вырубова. Они готовы разделить лишенную блеска и сведенную до банальной борьбы за существование новую жизнь царской семьи. Когда Николай с детьми работает в саду, Александра часто наблюдает за ними, сидя в кресле-качалке и занимаясь рукоделием. Днем взрослые ведут уроки с детьми, распределив между собой предметы. Вечерами играют в карты, главным образом в безик, читают, как и в прежние времена, литературу. Величайшим утешением для всех членов семьи является то обстоятельство, что их не разлучили.

В первое время все дети — теперь уже и Мария — еще больны корью и выздоравливают слишком медленно. На протяжении нескольких недель Александра регулярно отмечает в своем дневнике их температуру. Ее нетипично лаконичные заметки того времени дают сведения о мелких, однако порой весьма характерных для той ситуации подробностях быта:

«Жгли с Лили бумаги…»

«Комендант караульной службы вскрывает и проверяет все письма и бандероли, все тщательно просматривается…»

«Сегодня приходил комендант, хотел нас всех видеть…»

Александре ясно, что новым властям нельзя доверять. Уничтожая свою корреспонденцию, она стремится к тому, чтобы личные ценности не попали в чужие руки или чтобы у еще живых людей, с которыми она переписывалась, из-за нее не возникли проблемы. Каким бы безобидным ни казался статус домашнего ареста, будущее было неопределенным. На многократные запросы царя предоставить ему и его семье свободный проезд в Крым и право на дальнейшее проживание в своем летнем дворце, ответа до сих пор не получено.

Ответственность за царскую семью взял на себя член Временного правительства Александр Керенский, революционно настроенный, однако более умеренный, чем левоэкстремистское крыло Временного правительства. Через несколько дней после того, как семье объявили об их аресте, он приезжает в Александровский дворец и, проведя его инспекцию, велит доложить о себе царской семье. «Царица попросила меня присутствовать, так как ожидали перекрестного допроса, — сообщает фрейлина Нарышкина. — Она очень нервничала и решила сказать ему какую-то глупость. Я попыталась ее успокоить и объяснить ей, что только он может защитить их от крайних левых. Она успокоилась и взяла себя в руки…»

Впечатление Керенского от встречи:

«Поговорив с царем, спокойствие, даже дружелюбие которого меня удивило, — словно он сбросил свою власть, как мундир, — я обратился к царице. Александра Федоровна была чопорна и надменна. Слишком уж сдержанно, словно по принуждению, подала она мне руку. Это было типичное различие в характере и темпераменте между супругами. Я сразу же почувствовал, что Александра Федоровна, умная и красивая женщина, которая сейчас была надломлена и разъярена, обладала сильной волей. Через несколько мгновений мне стало ясно, какая трагедия разыгрывалась на протяжении многих лет за стенами дворца (…) Похоже, она болезненно воспринимала потерю власти и никак не могла смириться со своим статусом (…) Во время короткой беседы мы говорили по-русски. Она говорила запинаясь и с сильным акцентом. Внезапно она покраснела и разразилась тирадой:

«Я не понимаю, почему люди с такой злобой обо мне говорят. Я всегда любила Россию, с первого дня, когда сюда приехала, всегда чувствовала симпатию к ней. Почему люди верят, что я стою на стороне немцев и других их врагов? Во мне ничего немецкого. Я воспитывалась как англичанка, и английский мой родной язык…» Она так сильно разволновалась, что невозможно было продолжать беседу».

В суждениях Керенского сказывается его идеологическая установка; и все же именно он — пока что — защищает царскую семью от самого худшего. В Петроградском совете уже выдвигается требование интернировать ее в Петропавловскую крепость; между тем Керенский выступает за то, чтобы вначале назначить расследование преступлений царя, царицы и министров и при необходимости предать суду. Документы царя просматриваются и частично изымаются. Лили Ден и Анну Вырубову увозят. Тут-то Александра теряет самообладание: после безрезультатных протестов она, преодолев гордость, просит коменданта допустить к ней подругу Анну. Напрасно. Вырубову, равно как и царских министров, интернируют и в последующий месяц подвергают длительным допросам.

Волнения в Петрограде не улеглись; революционное движение обособилось и ввергло всю страну в анархию. Так как старые силы по поддержанию порядка распущены, повсюду царит первозданный хаос. Иной раз настроения толпы задевают Александру за живое: однажды вечером приходят озлобленные солдаты и отправляются к могиле Распутина. Встревоженная Александра извещает через коменданта дворца Керенского. Тот посылает броневик, чтобы пресечь выходку. Но броневик приезжает слишком поздно: рассвирепевшие молодцы уже успели вырыть гроб и куда-то увозят его на открытом грузовике. Крышка слетела, и судьба испытывает Александру ужасным зрелищем — обезображенным трупом; икона, помеченная на тыльной стороне ее инициалами, выпадает из машины, на дикой скорости уносящейся прочь. В Петрограде гроб сгружают поблизости от бывшей квартиры Распутина, обливают бензином и сжигают…

На следующий день Александра пересказывает своей горничной кошмар, который преследовал ее ночью под впечатлением пережитого: в комнате появляется Распутин, тело которого сплошь усеяно ранами. Направив на Александру пристальный взгляд, он кричит: «Вы все закончите на костре!» Она пытается подойти к нему, но комнату вокруг нее внезапно охватывает пламя, отрезающее ей путь. С криком она просыпается в холодном поту.

Между тем допросы министров и чиновников (тех, которых не убили, и которые не бежали на юг) бывшего царского правительства, проведенные следственной комиссией Временного правительства в тюрьмах, разоблачают роль Распутина и махинации его клики в таком объеме, который заставляет казаться ничтожными слухи и предъявляемые ему при жизни обвинения. Коррупция, шантаж, мошенничество, продажа информации врагу (Германии), спекуляции, изнасилования — все это составляющие его деятельности, которую развивал сибиряк и наживавшиеся на нем лица.

Из протоколов допросов, занимающих несколько сотен страниц, например, следует, что от Штюрмера, чью сказочно молниеносную карьеру к министру внутренних дел, премьер-министру и министру иностранных дел никто не мог объяснить, Распутин получал ежемесячно десять тысяч рублей за поддержку его высокого положения и что через доверенное лицо, банкира Мануса, информация Распутина переправлялась в Германию, оттуда взамен приходили денежные переводы. Становится известно и о шантаже гомосексуалистов, и о многом другом.

Даже если бы Александра и узнала об этих разоблачениях, она бы все равно не поверила в их достоверность. Допросы тянутся месяцами, и пока дело дойдет до хотя бы частичного обнародования их результатов, Временного правительства уже не станет.

Александра сама подвергается допросу Керенским, который, впрочем, проходит скорее как беседа в одной из комнат дворца. На вопрос относительно ее роли в политике царя она заявляет Керенскому, что считала своим долгом постоянно информировать царя ввиду отсутствия того в столице и что вполне естественно, чтобы в счастливом браке все дела обсуждались.

Так как в следственной комиссии, направление деятельности которой, по сути, не ясно, — вопрос о законности действий сверженного и лишенного законности правительства представляется абсурдным, — прежде всего речь идет о вопросе государственной измены, ни царь, ни царица не признаны виновными и не уличены в каких-либо враждебных государству действиях. Так что нет повода, чтобы передавать их военному трибуналу.

Конец

Подробности признаний бывших министров доходят до общественности. 23 марта, едва через месяц после отречения царя, в одной петроградской газете появляется «Открытое письмо Александре Федоровне»:

«Свершилось. Долгожданный час свободы настал. Россия в упоении безграничного счастья, она освободилась от кошмара, ее угнетавшего.

Конец тирании! Больше двадцати лет Вы, царица, предавали и продавали Россию. Удар за ударом Вы наносили в спину стране, которая приняла Вас как убогую принцессу с распростертыми объятиями. С Вами даже связывали надежды, полагая, что Вы будете не такая, как Мария Федоровна, которая за пятьдесят лет жизни в России даже не взяла на себя труд научиться говорить по-русски (…) Уже эта деталь показывает Ваше полное пренебрежение нашим народом и нашим языком и полное непонимание Вашего положения царицы. От Вас с самого начала ждали другого.

Перед Вами становился на колени многомиллионный народ, который жаждал просвещения, образования и осуществления элементарных человеческих прав. И что же Вы посеяли в эту почву кроме презрения и ненависти? Ваше положение давало Вам неистощимые возможности, чтобы творить добро, и народ поблагодарил бы Вас и освятил бы Ваше имя во всех грядущих поколениях. Но где же остались все те образовательные и конституционные учреждения, которых так сильно жаждал народ?

Что хорошего Вы сделали стране за двадцать пять лет, кроме новой ограды для Зимнего дворца?

Вы всегда говорили, что Вы в такой же степени немка, как та, которую русские называли [Екатериной] «Великой». Ваша самооценка смешна! Единственное сходство состоит в том, что Вы обе немки… Но Екатерина забыла свое происхождение, забыл его и наш народ. (…) Для сходства с Екатериной Великой Вам недостает понимания и такта. Екатерина смогла собрать вокруг себя самых образованных людей того времени и прошла вместе с ними путь, который отмечен деяниями ради высоких жизненных целей. Вы же не смогли найти никого другого, кроме Распутина, этого морального калеку, этого подонка общества — и этот распутник и преступник стал Вашим ближайшим другом, собеседником, и кто знает кем еще…

Вы пришли на русский трон с кругозором своей немецкой кухни, где Вы собственноручно готовили Ваше любимое блюдо, овсянку. Ни секунды Вы в действительности не были царицей, вдохновленной высокой миссией. Вам ни на мгновение не пришла в голову мысль, что народ ждет от Вас также и другое, чем только служить Вам, миллионами тратить на Вас свои тяжким трудом заработанные деньги и за это прозябать в неволе и даже в тюрьмах[97] или подвергаться унижениям и ссылке.

В другой стране, в былые, революционные времена Вас бы приговорили к позорному столбу и Вы бы закончили свои дни на костре. Но русский народ выше чувства мести и испытывает к Вам только презрение!

И не немку он презирает в Вас, но женщину, человека, царицу! Вы предавали нас двадцать лет и, наконец, нанесли окончательный удар[98], но этот удар сразил Вас саму.

Покиньте нашу страну, которую Вы не смогли ни понять, ни оценить, но не забудьте оставить здесь ценности, передать которые правительству настоятельно рекомендовал Вам великий князь Павел Александрович. Подумайте о том, что они приобретены на деньги народа, который Вы так глубоко презираете! (…)

Пусть проводят Вас в путь позор и презрение — спутники изменницы!

Низко кланяюсь я борцам за нашу свободу! Слава и вечная благодарность нашим освободителям!

Ныне свободная гражданка.

Художница А. В. Дарьял»

Эта газета никогда не попала в руки Александры. В своем новом мирке она совершенно отрезана от происходящего в стране. Все же события с февраля 1917 г. оказывают влияние и на положение царской семьи. Влияние и власть революционного крыла Временного правительства стремительно растут. Вскоре оно усиливается еще одной решительной группой, добивающейся свержения буржуазного Временного правительства путем классовой революции. Благодаря германской помощи она приезжает в Петроград в апреле 1917 г. во главе со своим главным вождем Лениным. Германия хочет прекратить войну на два фронта и освободить свои части для борьбы с Францией и поэтому поддерживает революционеров и их программу переворота ради свержения Временного правительства, чтобы таким образом вынудить Россию к подписанию мирного договора. Эти революционеры теперь ведут агитацию и вербуют себе сторонников среди населения под лозунгом «Мир!». Людендорфф телеграфирует из германского Генштаба в министерство иностранных дел в Берлин: «Въезд Ленина в Россию прошел успешно. Он работает как нельзя лучше».

Примерно в это время, в апреле 1917 г., решается судьба царской семьи.

Экстремистское крыло выступает за то, чтобы перевести Романовых из дворца в тюрьму Петропавловской крепости. Умеренные члены правительства опасаются их казни и ее последствий: потери доверия со стороны союзников, в результате чего могло бы встать под вопрос продолжение ими войны. Союзные державы заинтересованы в войне до победного конца и поддерживают Временное правительство и денежными средствами.

Поэтому желание царя выехать к своим и Александриным английским родственникам, после того как ему и его семье отказано в возможности уехать в Крым, передается Керенским и Милюковым, министром иностранных дел Временного правительства, в Англию. За этим следует установление контакта между русским и британским министерствами иностранных дел через британского посла в Петрограде сэра Джорджа Бьюкенена, связанного многолетней дружбой с царем. Тот рисует своему лондонскому начальству реалистическую картину положения.

На первый запрос британское правительство реагирует благосклонно, однако одновременно высказывает мнение, что Дания или Швейцария все же были бы более желательными странами для эмиграции царской семьи. Секретарь короля Георга V, кузена Николая и Александры, сэр Артур Стамфордем к тому же указывает британскому министерству иностранных дел на то, что русское правительство должно гарантировать средства на надлежащее содержание императорской семьи в Англии.

На это из Петрограда не поступает никакого ответа. Это дает английскому королю время опомниться. 30 марта 1917 г. он велит своему секретарю написать британскому министру иностранных дел Бальфуру: «…как Вам известно, король имеет тесные дружеские отношения с [российским] императором и готов сделать все, чтобы ему помочь. Однако Его Величество вынужден выразить сомнение в целесообразности того, чтобы, учитывая опасности путешествия, императорская семья избрала своим местом жительства Англию».

2 апреля приходит ответ Бальфура:

«Министры Вашего Величества понимают упомянутые трудности, однако не считают возможным отозвать приглашение».

«Его Величество рассматривает это дело как закрытое», — возвращается от личного секретаря короля.

5 апреля из России в британское министерство иностранных дел приходит еще одно письмо, содержащее просьбу двух великих князей о политическом убежище. После этого Стамфордем еще раз резюмирует мнение короля в послании секретарю министра иностранных дел Бальфура:

«Я полагаю, что вопрос о пребывании царя и царицы в России, равно как и его кузенов Георгия и Михаила, должен быть пересмотрен. Для короля слишком трудно было бы принять на себя критику или даже негативную позицию общественного мнения».

Двадцать четыре часа спустя Стафордем направляет непосредственно министру иностранных дел Бальфуру следующее предупреждение:

«Озабоченность короля этим вопросом растет с каждым днем (…) Его Величество получает письма от всех слоев населения (…) и члены лейбористской [рабочей] партии решительно возражают (…) Так как общественное мнение исходит из того, что царская семья приезжает сюда по инициативе короля, Его Величество предстал бы в неблагоприятном свете (…) Поэтому король изволит просить Вас, чтобы после консультаций с премьер-министром Вы тут же уведомили Бьюкенена, чтобы он подыскал для Временного правительства другую будущую резиденцию для Императорских Высочеств…»

Еще в тот же вечер король велит своему секретарю написать Бальфуру:

«Я должен Вас просить доложить премьер-министру, что согласно сообщениям в прессе переезд бывшего императора и бывшей императрицы в нашу страну (…), несомненно, скомпрометировал бы короля и королеву (…) Бьюкенена необходимо инструктировать, что [русский министр иностранных дел] Милюков, ввиду раздающихся здесь голосов против, должен нам позволить отозвать наше первоначальное согласие…»

Телеграмма от 13 апреля 1917 г. Бьюкенену в Петроград заканчивает обсуждение раз и навсегда. В своем ответе на нее Бьюкенен соглашается с мнением своего начальства не проводить эту акцию как инициативу британского правительства, позитивно относящегося к эмиграции царской семьи в Англию, без согласия короля, так как иначе это могло бы омрачить отношения с новыми властями России (где в правительстве уже доминируют Советы)…

В написанных позднее мемуарах английский дипломат не упоминает об этом деле, чтобы не скомпрометировать свое правительство ввиду той участи, которую уготовили царской семье именно те власти, с которыми британское правительство не хотело испортить отношения. Все же дочь Бьюкенена, Мериел, находившаяся в то время в Петрограде и знавшая о переписке между Англией и Россией, рассказала о нем впоследствии, и содержание сохранившейся корреспонденции документально подтверждает ее свидетельства.

Через своего посла в Париже британское правительство еще попытается поднять вопрос о приеме царской семьи союзной России Францией.

«Король в особенности опасается последствий приглашения жены царя, так как возлагает на нее главную ответственность за современные волнения в России», — объясняет друг Георга барон Хардинг министру иностранных дел, который теперь дает инструкции своему послу во Франции о соответствующем демарше. Однако реакция британского посла в Париже лорда Бертье, перед тем как начать прорабатывать вопрос о приемке царской семьи с французским правительством или вместо этого, убийственная. Не пошевелив и пальцем, Бертье отписывает в Лондон:

«Я не думаю, что бывшего императора и его семью рады были бы видеть во Франции. Императрица — не только бош[99] по рождению, но и в мыслях. Она сделала все возможное, чтобы достичь понимания с Германией. Ее считают преступницей или преступно душевнобольной, а бывшего императора преступником за его слабость и подчинение диктату императрицы…»

Больше попыток найти место ссылки для царской семьи не предпринимается. Ее судьба предоставлена новым властям. За то время, что шла переписка, во Временном правительстве возобладало радикальное крыло, представители которого и не думают «выпускать из рук» царскую семью. Таким образом, момент для их спасения окончательно упущен.

Послание секретаря короля Георга V Стамфордема: «…Бьюкенена необходимо инструктировать сказать Милюкову, что оппозиция приезду императора [Николая] и императрицы [Александры] здесь настолько сильна, что мы должны себе позволить отозвать ранее направленное русскому правительству согласие…»

Телеграмма британского министерства иностранных дел британскому послу в Петрограде Бьюкенену от 23 апреля 1917 г.: «Мы зондируем французов на предмет принятия во Франции бывшего императора и бывшей императрицы. Тем временем Вы не должны поддерживать никакие надежды на то, что их могут принять в Англии во время войны»

Письмо британского посла в Париже Франсуа Бертье другу английского короля лорду Хардингу от 22 апреля 1917 г.: «…я не думаю, что бывшего императора и его семью рады были бы видеть во Франции. Императрица — боги (…) Ее считают преступницей или преступно душевнобольной…»

Пока идут переговоры по дипломатическим каналам, ни о чем не подозревающая царская семья готовится для выезда в Англию. «Упаковывалась в Англию», — записывает Александра, а Николай замечает в своем дневнике: «Привел в порядок все, что хочу взять с собой в Англию…»

В июле 1917 г. становится ясно, что это несбыточно. Является Керенский и требует, чтобы семья упаковалась и «взяла с собой теплые вещи». Куда должны ехать, он не разглашает, но намек более чем прозрачен. То ли решение в пользу Сибири — до этого традиционного места ссылки неприятных царскому режиму оппозиционеров — принято им, чтобы удовлетворить Петроградский совет, то ли этот район он действительно считал «сравнительно безопасным от эксцессов в отношении бывших представителей монархии» (как он оправдывается в своих воспоминаниях), остается невыясненным.

Комендант дворца Кобылинский сообщил домашнему учителю Жильяру державшуюся в тайне цель: Тобольск в Сибири. Так что Александра осведомлена. Непосредственно перед выездом она направляет Анне Вырубовой следующие строчки:

«Нам не говорят, куда мы поедем и насколько (мы должны узнать это только в поезде), но я думаю туда, где ты недавно была[100] — похоже, наш друг [Распутин] зовет нас туда (…) Какая мука уезжать отсюда, все упаковано, пусты комнаты, которые двадцать три года были родным домом…»

Вечером перед отъездом супруги, взявшись за руки, обходят — мимо зачехленной мебели и ящиков — еще раз все комнаты, в которых столько прожили вместе. Голые стены навевают на Александру воспоминания о том, как, приехав сюда молодой женщиной, она стала здесь матерью, о буднях и праздниках царицы…

Поздно вечером неожиданно приезжает великий князь Михаил Александрович. Более месяца царской семье не разрешалось принимать гостей, даже родственников. Нельзя было даже получать от них письма. Керенскому ясно, что великий князь больше никогда не увидит бывшего царя, и он позволяет Николаю с ним проститься. Однако не наедине. Керенский усаживается в углу и демонстративно настораживает уши. Со слезами братья бросаются друг другу в объятья. Ни слова об отречении, ни упрека Михаилу за отказ от короны. Александре Керенский отказывает в свидании с великим князем.

«Сейчас я, к сожалению, должен прервать беседу», — объявляет он через несколько минут. В действительности поезд не будет готов до раннего утра. Помимо огромного конвоя, который должен охранять семью в пути, едет лишь небольшая свита из верных царской семье людей. Сюда принадлежат врачи Боткин и Деревенко, учитель Алексея, Жильяр (учитель английского Гиббз приедет позднее), адъютант князь Долгоруков, флигель-адъютант царя генерал Татищев, фрейлина царицы графиня Гендрикова, гофлектриса Шнейдер, горничная Демидова, камер-лакей царя Волков и камердинер детей Седнев, матрос-опекун Алексея Нагорный, лакей Трупп, повар Харитонов и кухонный мальчик Седнев. Транспорт сопровождает стрелковый полк гарнизона Царского Села.

Из документов Временного правительства тех дней следует, что, несмотря на попытки сохранить в тайне отъезд царской семьи, из-за многочисленности принимавших участие в приготовлениях лиц новость распространилась по округе. Вслед за этим правительству приходит несметное число писем и прошений позволить сопровождать семью Романовых. Невзирая на неопределенность ее судьбы и тот факт, что в этот момент любое проявление лояльности к бывшим властителям могло повлечь за собой арест, на удивление много людей нашли в себе мужество предложить себя и свои услуги — готовые к любым последствиям. Один молодой человек, например, писал: «Для меня было бы величайшим счастьем на земле, если бы я смог чем-нибудь помочь Его Императорскому Высочеству Цесаревичу Алексею; я мог бы работать массажистом и учителем гимнастики; я готов последовать за ним куда угодно — даже на эшафот!» Разумеется, ни одна из этих просьб всерьез не рассматривалась.

Чтобы население не могло увидеть своих бывших повелителей, окна вагонов закрасили. После нескольких дней некомфортабельного путешествия по железной дороге и на пароходе прибыли в Тобольск. Там свиту распределяют по разным домам; царскую семью поселяют в доме с небольшим садиком, некогда принадлежавшем губернатору.

Александра смиряется с серыми буднями. Теперь она лишь жена и мать. Быть вместе с семьей для нее — как и для всех других членов — самое важное, и это позволяет терпеливо выносить большие и малые трудности положения. Но более всего Александру укрепляет вера, и она находит, как видно из ее дневниковых записей того времени, большое утешение в посещении церкви — привилегия, которой вскоре царская семья лишится. Царь обучает своего сына истории и занимается, насколько дозволено, физическим трудом, работая с Алексеем или Жильяром во дворе и коля дрова.

Меню узников, несмотря на скудный рацион, торжественно оформленное поваром: «Щи солдатские, соус из шампиньонов, каша перловая. Жареный картофель, манная каша»

Население Тобольска вскоре устанавливает личности тайных узников и через тех, кто имеет доступ в дом, передает им продукты, прежде всего яйца, и другие подарки. Прохожие благоговейно крестятся, минуя дом; некоторые даже становятся на колени. Александра сообщает своим друзьям в письмах, которые в этот месяц еще довольно часто украдкой выносятся из дома посыльными, как благодарна она за все и как укрепляется ее вера в «простой русский народ». В благодарность друзьям, которые доставляют ей необходимые вещи, она готовит маленькие подарки — вышивку или другое рукоделие, или рисует маленькие иконки с каллиграфически написанными молитвами. Дети под руководством домашнего учителя играют французские пьесы, родители порой проводят время за карточной игрой, и иногда семейная жизнь в своей гармоничности, кажется, заставляет Александру забывать обстоятельства, в которых приходится жить.

За событиями Александра, как и Николай, следит по газетам, которые еще временами доходят. Когда осенью 1917 г. Ленин после неудавшейся летней попытки путча, наконец, свергает Временное правительство, Александра, несмотря ни на что, не теряет надежды. Изгнание буржуазного правительства большевиками и захват ими власти Николай встревоженно комментирует: «…это еще хуже, чем во времена смуты — не понять, что разыгрывается в столице, — неужели правительство с этим не справляется?» Это будет единственный раз, когда он выскажет Жильяру сомнения по поводу своего отречения. Александра смотрит на это с другой точки зрения, как явствует из ее письма Анне Вырубовой от 10 декабря 1917 г.:

«…я все более чувствую себя матерью этой страны и беспокоюсь о ее благополучии, как о собственном ребенке; я люблю свою отчизну, несмотря на все начавшиеся грехи и злодеяния. Ты знаешь, что ничто не в состоянии вырвать эту любовь из моего сердца — даже сознание людской неблагодарности по отношению к императору не сможет в этом ничего изменить. Да ведь это же не вся страна согрешила! Болезнь только в части ее тела, после нее Россия вновь окрепнет. Боже, помилуй Россию и спаси ее!

(…) Все же я благодарю Бога за удивительный внутренний мир, за веру, которой он меня наградил и которая дает мне внутреннюю силу и надежду…»

О своих буднях Александра сообщает:

«…некоторые солдаты добродушны, другие поистине ужасны. Я благодарю Бога за каждый день, который он позволяется нам прожить без оскорблений (…) Мельчайшая неосмотрительность побуждает наших охранников еще строже с нами обращаться, прежде всего запрещая нам ходить в церковь (…) Я весь день при деле. Занятия для Алексея и трех дочерей, кроме Ольги, по религии, для Татьяны и Марии еще и по немецкому языку. Шью, для чего мне нужны очки, и читаю книги, особенно Библию, время от времени романы. К сожалению, дети могут гулять только во дворе, но мы должны быть благодарны уже за это.

Он [Николай] вызывает у меня величайшее удивление — это спокойствие и великодушие, хотя он невыразимо страдает за свою страну. Другие члены семьи также проявляют мужество и терпение и никогда не жалуются. Бог определенно радуется им; они именно такие, какими их хотел видеть наш друг [Распутин]. Малыш настоящий ангел (…)

Моему сердцу лучше, так как я веду спокойную жизнь (…)

Я решительно надеюсь, что все снова наладится, что наихудшее останется позади и над Россией снова взойдет солнце. Но сколько крови еще до этого прольется, сколько будет невинных жертв?..»

Пасхальная поздравительная открытка из Тобольска с подписями всех членов царской семьи, кроме Николая, весна 1918 г.

На праздник рождества, сымпровизированный семьей, Александра делает маленькие подарки не только для своей семьи, но и для каждого отдельного члена свиты, и дочери помогают ей в этом. В конце года она пишет в своем дневнике:

«Надо благодарить Бога за то, что мы все в безопасности…»

Весной 1918 г. семье наносят тревожный визит. Прибывший из Москвы комиссар Яковлев объявляет, что у него приказ увезти бывшего царя. В доме переполох. Александра боится самого худшего. Сам Николай предполагает, что, несмотря на лишение власти, он понадобился, чтобы подписать только что заключенный в Брест-Литовске мирный договор. И в самом деле, германский посол Мирбах сделал председателю ВЦИК правительства Ленину представление и от имени своего правительства попросил привезти Николая в Москву. Свердлов — для видимости — согласился.

Для Александры несомненно одно — она не оставит Николая одного — все равно, какими бы ни были пункт назначения и цель поездки. Но после небольшого ранения Алексей вновь болен и даже настолько тяжело, что не может встать с постели. Может ли она покинуть Алексея в таком состоянии? В этот день, вопреки своему обыкновению, Александра доверяет свои тревоги дневнику:

«12/25 апреля, четверг.

После завтрака пришел комиссар Яковлев якобы для подготовки церкви для страстной недели. Вместо этого объявляет нам, что по приказу своего правительства должен всех нас увезти. (Куда?) Увидев, что Бэби слишком болен, он хочет забрать одного Щиколая] (если тот не захочет за ним следовать, он будет вынужден прибегнуть к насилию). Я должна решить, остаться ли с больным Бэби, или сопровождать Н. Решила ехать, так как это необходимее и он в опасности; мы не знаем, правда, куда и зачем (предполагаем, что в Москву). Все это доставляет страдания. Мария едет с нами, Ольга позаботится о Бэби, Татьяна останется на хозяйстве, и Анастасия будет вести расчеты. Берем с собой Валю, Нюту, Евгения Сергеевича [доктора Боткина], которые сами предложили ехать с нами. Седнев покормил Бэби, мы сложили кое-какие вещи, багажа совсем немного. После общего вечернего чаепития попрощались со всеми своими. Еще всю ночь сидели с детьми. Бэби спал, и в 3 часа мы пошли к нему, до прощания. В четыре часа утра тронулись в путь. Ужасно покидать любимых детей. Нас сопровождали восемь стрелков».

«Никогда в жизни мне так трудно не давалось решение», — признается она Жильяру в отчаянии и, покидая дом, просит его побыть с Алексеем. Учитель обнаруживает, что больной мальчик повернулся к стене, — никогда он не видел, чтобы тот так горько плакал.

Александра описывает эту поездку в неопределенность:

«13/26 апреля, пятница. Едем в повозке.

Мария на телеге. Н. с комиссаром Яковлевым. Холодно, серо и ветрено. Сидим над Иртышем после смены лошадей в 8, в 12 делаем остановку в деревне и пьем чай со своими припасами. Дорога ужасная, промерзшая земля и грязь, вода со снегом до брюха лошадей, страшная тряска. У нас все болит. После 4 спрыгнул Чека, которого сменили, и нам пришлось перебираться в другую телегу. Пять раз меняли лошадей и приехали в другой телеге (…) Нам не говорят, куда поедем из Тюмени, некоторые думают, что в Москву, а детей вскоре привезут следом, когда река вскроется и Бэби поправится. То и дело у телеги отпадает колесо или еще что-нибудь ломается. Багаж всегда отстает. Боли в сердце; написала детям через нашего первого возницу.

14/27 апреля, суббота. Воскрешение Лазаря.

Встали в 4, попили чаю. Упаковались, переправились через реку в 5 пешком по доскам, затем на пароме. Ждали целую вечность. Пока мы поедем дальше, в четверть восьмого (комиссар все время беспокойно метался, телеграфировал). Погода лучше, дорога ужасная. Снова шесть раз меняли лошадей, возниц еще чаще, так что оба дня одни и те же люди. В 12 приехали в Покровское [родина Распутина], поменяли лошадей, долго стояли перед домом нашего друга…»

После тяжелейшей многодневной поездки в жестких телегах конвой перегружается в поезд. В Тюмени его направляют вместо Москвы в Екатеринбург, где по прибытии окружают красноармейцы. После переговоров Яковлев сдает свои полномочия, и Екатеринбургский совдеп заменяет всю охрану. Позднее Свердлов будет рассказывать германскому послу о таинственном «инциденте» и о том, что будто бы сделал все, чтобы привезти царя в Москву, но «в такие неспокойные времена» он «действительно не мог поручиться за то, что происходит в Сибири…» На самом деле именно Свердлов, не предупредив Яковлева, которому не доверял, распорядился повернуть поезд в Екатеринбург, так как судьба царской семьи была уже решена.

Семью привезли в особняк, который незадолго до этого был спешно реквизирован у зажиточного купца по имени Ипатьев. Дом еще не подготовлен, и первые ночи некоторым членам семьи пришлось провести на полу. Но это будет лишь маленькая неприятность по сравнению с тем, что первой партии и позднее подъехавшим остальным членам доведется испытать.

Александра находит утешение в молитвах. В дневниковых записях о неудобствах всего пару слов, зато всегда она упоминает, какое именно место в Библии читает; она сообщает также о том, что Николай читает то из Иова, то из легенды о святом Николае, то снова из Евангелия. Невзирая на обстоятельства, Александра питает надежду, что все вдруг переменится к лучшему. Еще в день приезда в этот екатеринбургский дом она нарисовала на оконном стекле древнеиндийский крест с поперечинами — свастику — символ солнца и счастья…

Все же ужесточение политического климата, повлекшее за собой свержение буржуазного Временного правительства Лениным осенью 1917 г., вскоре коснулось и царской семьи. Охрану и ее командира, определявших для узников порядок соблюдаемых запретов и требований, заменили более благонадежными и преданными новым революционным властям.

Соответственно возрастают придирки стражников к царской семье, а некоторые солдаты не останавливаются даже перед рукоприкладством. Комнаты не запираются, и охрана может входить в любое время; режим содержания ужесточается, и выходить во двор разрешают не более часа, а то и всего полчаса в день; продовольственные карточки, выданные семье Временным правительством, упразднены, довольствие сокращено до солдатского пайка. И все же семья еще кое-что высылает тем, которые, по ее мнению, нуждаются, урезая свой и без того скудный рацион. Болезненнее всего Александра воспринимает запрет посещения церкви. Она сооружает домашний алтарь, и время от времени в «дом особого назначения», как на жаргоне комиссаров называется это здание, разрешают приходить священнику.

С 10 мая 1918 г., через месяц после приезда Александры в Екатеринбург, здесь уже и другие ее дети. Но по прибытии на вокзал их разлучили почти со всеми ехавшими с ними верными друзьями семьи; им не позволили более находиться с царской семьей. Некоторых из них тотчас же привезли в тюрьму и расстреляли.

В Тобольске и во время переезда багаж семьи постоянно обыскивался, и все ценные вещи были изъяты. Кроме обручального кольца и несъемных браслетов Александре, как и ее дочерям, пришлось отдать все украшения; остались лишь бриллианты, которые они еще в Тобольске зашили в белье. Обстановка заметно накаляется. Когда матрос Алексея Нагорный протестует против того, что у его подопечного отняли икону, висевшую над кроватью, его уводят и вскоре расстреливают в тюрьме.

Из членов свиты, с утратой которых Александре теперь приходится мириться, тяжелее всего пережить отсутствие Жильяра, ставшего близким другом семьи.

Не дав себя запугать, он, как швейцарский гражданин, в мае 1918 г. ввиду явно тревожного положения семьи всеми силами борется за ее безопасность. Жильяр обращается в консульства Франции и Англии — союзнических с Россией стран. Но его старания напрасны: французский консул находится в отпуске, британский успокаивает швейцарца: мол, никакой опасности, ибо за ситуацией следят и не видят никакой угрозы для семьи: «У нас все под контролем, не беспокойтесь», — звучит ответ. Между тем к московскому правительству обращается и датская сторона (в Дании находится теперь царица-мать, урожденная датская принцесса, с сестрами Николая Ольгой и Ксенией). — «Нет причин для волнений, — отвечают из Москвы, — Романовы в безопасности». Даже германский посол Мирбах совершает демарш перед советским правительством. Он указывает в первую очередь на немецкое происхождение царицы и передает озабоченность германского правительства и его желание, чтобы сохранили жизнь, по крайней мере, царице. О детях речь не идет: как следует из переписки в мае — июле 1918 г. между берлинским министерством иностранных дел и германским послом в Москве, считается, что ходатайство за Алексея — ввиду его положения как престолонаследника — могло бы насторожить советское правительство, и его могли бы истолковать как (разделяемую, как известно, большей частью российского населения) симпатию к потенциальному претенденту на престол. Ответ советского правительства стереотипный: «С царской семьей все благополучно».

Однако в мае 1918 г. германского посла в Москве убивают, его преемник Гельфферих не осмеливается выходить из своей резиденции и, в конечном счете, сбегает в Германию.

Различных стадий планирования достигают попытки спасения царской семьи, рассматриваемые отдельными представителями бывшей царской армии. В конечном счете, однако, большинство из них терпят провал из-за невозможности для соответственно крупной группы захвата прорваться в Екатеринбург через фронты уже бушевавшей гражданской войны. На Украине, объявившей независимость и еще не захваченной большевиками, один из инициаторов обращается в германскую военную комендатуру. Там обещают спасателям даже предоставить вооружение и транспортные средства. Но затем германское имперское правительство уведомляет о том, что никак не может согласиться на это. В Петрограде друзья царской семьи и иностранные дипломаты тайно собирают крупную денежную сумму. Организатором акции по спасению выступает Соловьев, зять Распутина, так как он знаком с местностью. В конце концов, и здесь зловещая фигура Распутина вновь бросает тень на судьбу царской семьи:

Соловьев сбегает с деньгами в Европу и открывает в Берлине ресторацию…

В июне 1918 г. брата бывшего царя великого князя Михаила Александровича привозят в Пермь и расстреливают. Одновременно ленинским правительством в Москве отдаются распоряжения о ликвидации других членов династии Романовых, которые приводятся в исполнение в течение нескольких месяцев. Ряд великих князей посадили в петроградскую Петропавловскую крепость и расстреляли. Других с сестрой Александры Эллой, которую арестовали в Москве и увезли в Сибирь, заводят в лес и сбрасывают живыми в шахту, бросив вслед взрывчатку. Когда в этот район пробивается белая армия и находят их трупы, то устанавливают, что Элла была еще пару дней жива и, будучи тяжело раненной, перевязала платком одну из жертв…

Когда новым комендантом Ипатьевского дома становится Юровский, тучи сгущаются. Просьбы об облегчении условий, пресечении придирок, предоставлении необходимых медикаментов, по крайней мере для Алексея, натыкаются на стену молчания. Словно больше не стоит труда облегчать условия жизни людей, конец которых уже предрешен. С новым комендантом сменяется и охрана. Часовые несут службу не только по внешнему периметру усадьбы на улице, но и во дворе и перед каждой отдельной комнатой дома. Окна зарешечены.

Сам Юровский описывает семью со своей точки зрения:

«…если бы это не была ненавистная царская семья, она была бы безупречной. Александра Федоровна вела себя величественно, видимо, не забывая о своем прежнем достоинстве. Она задавала тон в семье. По виду же Николая Александровича нельзя было сказать, что он бывший царь, он производил впечатление простого солдата. Девушки были очень естественны, они регулярно ходили на кухню и помогали при выпечке хлеба; Алексей с момента моего прибытия был болен…»

Тот же Юровский, командир расстрельного отряда, рисовавший портреты своих ни о чем не подозревающих жертв, как ни в чем не бывало, подробно опишет позднее в памятной записке обстоятельства убийства царской семьи. Окончательное решение, а также решение о дате, было принято в Москве Лениным и Свердловым. От имени Екатеринбургского революционного комитета совета рабочих и солдат Юровский планирует после этого в роли командира расстрельного взвода, к которому прикомандированы гвардейцы из ЧК, каждую деталь убийства, вплоть до уничтожения следов.

Юровский собирает группу из двенадцати человек — расстрельный взвод. Каждый будет стрелять в определенного человека. Тех, кто заявляет, что не будет стрелять в девушек, заменяют членами расквартированной под Екатеринбургом интернациональной бригады из австро-венгерских военнопленных, оставшихся в Сибири. Их, как выяснится из протоколов допросов позднее, ложно принимали за латышей из-за нерусских имен и того, что они не говорили по-русски; однако были обнаружены надписи на венгерском и немецком языках и предметы экипировки. Сначала Юровский сам выстрелит в царя, а после него в Алексея. Это будет сигналом, после которого другие должны будут убить заранее выбранные жертвы — царицу, затем доктора Боткина, все еще остававшегося с семьей, за ними четырех дочерей, горничную Демидову, лакея Труппа и повара Харитонова.

Собственноручно Лениным подписанная телеграмма, на правленная в день убийства царской семьи в Копенгаген скую газету: «Слух неверен, царь в безопасности, слухи лишь ложь капиталистической прессы, Ленин»

После убийства с мертвых должны были снять ценные вещи и часы, а трупы свалить на грузовик и отвезти для захоронения на лесную поляну за деревней Коптяки. Там их лица должны были выжечь до неузнаваемости соляной кислотой, тела сжечь, а пепел закопать; если же процесс слишком затянется[101], трупы следовало сбросить в заброшенную шахту неподалеку и засыпать землей…

Хотя никто из царской семьи не замечает каких-либо конкретных признаков приближающегося конца, грубое обращение нового караула вызывает подавленное состояние, к которому подмешивается смутное предчувствие. Позднее найдут стихотворение Ольги, самой старшей и поэтически одаренной дочери: это молитва «о мужестве все вынести и о нечеловеческой силе молиться за наших палачей…» В одном из последних писем царь передает другу просьбу «не мстить за нас…» Алексей однажды неожиданно высказывается: «…лишь бы они нас не долго мучили…», а его рисунки становятся мрачнее.

Александра не выказывает волнения. В своих записях она лаконично фиксирует события, к которым уже привыкла относиться спокойно, и отмечает, что читает Библию, в которой черпает силы.

Ей не дано понять, что и ее собственные ошибки немало способствовали общему бедственному положению, и ее совесть не терзает раскаяние или чувство вины.

По-прежнему все заботы бывшей царицы об Алексее. Не проходит буквально ни дня, чтобы она не записала о его состоянии в дневник — неважно, здоров он или нет — или не сообщила о том, чем он в этот день занимался. После отречения царя жизнь Александры посвящена исключительно исполнению роли жены и матери, в чем она вновь обретает гармонию и внутреннее спокойствие.

Шифрованная телеграмма Екатеринбургского советского комиссара Белобородова Свердлову в Москву от 17 июля 1918 г.: «Семью постигла та же участь, что и ее главу, официально они погибли при попытке к бегству…»

Протокол заседания Совета Народных Комиссаров под председательством Ленина от 18 июля 1918 г. Пункт 3: «Заявление Председателя ЦК тов. Свердлова о казни бывшего царя Николая II по приговору Екатеринбургского совдепа и об утверждении его исполнения Президиумом Центрального Комитета…»

6 мая Александра сокрушается в своем дневнике: «Не разрешены никакие богослужения!» Это день рождения Николая, ему пятьдесят лет. Через месяц Александре исполнится сорок шесть.

Только 1/14 июля 1918 г. снова допускают в дом священника, чтобы он отслужил обедню. Позднее о. Иоанн Сторошев вспоминает об этом дне:

«Когда я пришел, впереди за аркой уже находилась Александра Федоровна с двумя дочерьми и Алексеем Николаевичем, который сидел в кресле-каталке, одетый в куртку, как мне показалось, с матросским воротником. Он был очень бледен (…); также и Александра Федоровна, одетая в то же платье, что и месяц назад, выглядела уставшей, почти больной; у Николая Александровича я увидел гораздо больше седых волос, чем прежде; на нем была та же серая форма, что и в первый раз.

Мне показалось, что как Николай Александрович, так и все его дочери на этот раз были, — я не скажу в угнетении духа, но все же производили впечатление как бы утомленных. Там были все: кроме Романовых, еще преданный доктор Боткин и прислуга. Все время в комнате находился также Юровский…

По чину обедницы положено в определенном месте прочесть молитву «Со святыми упокой». Почему-то на этот раз диакон, вместо прочтения, запел эту молитву, стал петь и я, несколько смущенный таким отступлением от устава, но едва мы запели, как я услышал, что стоявшие сзади меня члены семьи Романовых опустились на колени. После богослужения все приложились к Св. Кресту. Когда я выходил и шел очень близко от бывших Великих Княжон, мне послышалось едва уловимое слово: «Благодарю», не думаю, чтобы мне это только показалось.

Последняя запись Александры в дневнике, примерно за два часа до убийства: «3/16 июля… серое утро…увели Седнева — увидим ли его когда нибудь?.. Играли в безик… 10 1/2 в кровать… 4/ 17 июля, среда»

Молча мы шли с о. дьяконом в церковь, и вдруг он сказал мне: «Знаете, о. протоирей, у них там что-то случилось». Я даже остановился и спросил, почему он так думает. — «Они все какие-то другие точно, даже и не поет никто». А надо сказать, что действительно за богослужением в этот день впервые никто из семьи Романовых не пел вместе с нами…»

Тот же день Александра описывает так:

«Прекрасное летнее утро, из-за болей в спине и ногах почти не спала. В десять тридцать нам посчастливилось, у нас было богослужение. Затем провела день в постели (…) Священное писание. Книга Осии, гл. 4-14, святой Иоанн I — конец. Весь день вышивала и раскладывала пасьянсы…»

Через два дня:

«3/16 июля 1918, вторник. Серое утро, потом солнце. Бэби простудился (…) Т[атьяна] читала нам из Духовного Чтения (…) Мы читали из пророка Авдия. Каждый день новый комендант входит к нам в комнату.

В 8 часов ужин. Внезапно прислали за Ленькой Седневым [кухонный мальчик], чтобы он пошел и попроведовал своего дядю, и он поспешно убежал, гадаем, правда ли все это и увидим ли мальчика снова!

Играли в безик с Н[иколаем]. В 10 1/2 в кровать. 15 градусов тепла. 4/17 июля. Среда…»

Однако этот день Александра уже не прожила. В полночь приходит Юровский и будит доктора Боткина: пусть разбудит остальных, наступает белая армия с чешским легионом, и надо переезжать в безопасное место. За короткое время все уже одеты. Юровский с фонарем ведет вниз по лестнице. Царь несет Алексея, который из-за ранения ноги еще не может ни стоять, ни ходить. За ним следуют Александра, Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия, доктор Боткин, горничная Демидова, лакей Трупп и повар Харитонов. В обшитой деревом комнате полуподвального этажа Юровский заставляет всех подождать. Семья словно собралась для семейного портрета: впереди Николай, Алексей и Александра сидят на стульях. В этот миг, похоже, никто не думает ни о чем другом, как о якобы предстоящем отъезде.

Входит Юровский, бормочет пару невнятных слов и достает наган. Царь поднимает руку, чтобы прикрыть жену. Царица и девушки быстро крестятся. Врываются чекисты. После первого выстрела Александра больше ничего не слышит.

Но для Александры это не конец, а лишь начало того, для чего ее жизнь была только испытанием.

Постскриптум к екатеринбургскому убийству

19 декабря (день ангела святого Николая по православному календарю), бренные останки царской семьи должны быть перевезены из Екатеринбурга в Петербург и погребены в царской усыпальнице в Петропавловской крепости. Тем самым закрывается последняя глава советской эпохи в русской истории.

Вместе с тем намечено оставить и другие свидетельства того, что о досоветских временах и семье последнего царя помнят: теперь еще и в Москве до конца года должны установить памятник последнему представителю династии и процветающей Российской империи, дополнительно к уже существующему в Царском Селе. Инициаторы надеются, что этот бронзовый бюст Николая II займет предусмотренное ему место у Кремлевской стены. Открыть памятник должна нынешняя претендентка на трон великая княгиня Мария Владимировна. Еще на 75-ю годовщину смерти царской семьи она заложила фундамент часовни на месте снесенного при Андропове особняка Ипатьева, — где теперь стоит белый крест, — в Екатеринбурге.

Сколь бы ни ясно были реконструированы еще в 1918–1919 гг. обстоятельства убийства (благодаря исследованиям и протоколам допросов следователя Соколова и документам генерала белой армии Дитерихса), все же многие детали появляются на свет только сейчас. Из мозаики сообщений очевидцев — участников или наблюдателей событий — головоломка может постепенно сложиться в реалистичную картину.

Так, например, обнаруживается все больше нерусских имен тех, кого екатеринбургские комиссары нанимали в качестве охранников царской семьи, помощников в подготовке убийства и избавлении от трупов. Только внутри дома одновременно использовалось до тридцати охранников, а вокруг двойного забора особняка примерно пятьдесят. В советскую эпоху совсем не обращали внимание на тот факт, что для убийства во имя революции потребовалось привлекать нерусских.

Причина участия такого большого числа иностранцев — австрийских и венгерских военнопленных — объясняется тем, что комиссары, отчасти оправданно, побаивались, что у русских могло бы возникнуть сочувствие к узникам и в решающий момент они дрогнут и не решатся убить своего бывшего царя. Во время обсуждения деталей убийства некоторые русские действительно открыто отказались стрелять в детей.

В планировании убийства активно участвовали прежде всего «профессиональные» революционеры и личные друзья Свердлова и Ленина, контролировавшие в качестве комиссаров важнейшие города Урала; исполнителями были чекисты, коммунистически ориентированные рабочие фабрики Изет и упомянутые иностранные военнопленные. Всем им хорошо заплатили за работу.

Некоторые из участвовавших в ликвидации трупов русские, такие как Георгий Сафаров, принадлежали к ближайшему окружению Ленина — вместе с ним находились в цюрихской ссылке, вместе приехали с германской помощью в так называемом пломбированном вагоне в Россию, вместе совершали октябрьский переворот 1917 г., финансировавшийся Берлином. Австрийские и венгерские военнопленные той дислоцированной поблизости Екатеринбурга интернациональной бригады не только не питали никаких положительных чувств по отношению к бывшему русскому царю и его семье, но видели в нем главнокомандующего враждебной страны, который — как думали многие из них — был повинен в этой войне. И, вдобавок, готовности принять участие в этой жуткой акции способствовало то обстоятельство, что еще в царских лагерях для военнопленных, где с ними часто плохо обращались, они попали под влияние революционной пропаганды (впрочем, иначе дело обстояло с германскими военнопленными, которых содержали отдельно от австрийских). Поэтому для убежденных коммунистов ликвидация царской семьи, символа классового врага, должна была выглядеть героическим поступком; для некоторых венгров из их числа последние сомнения могло рассеять чувство исторической обиды против русского царя, который помог императорскому австрийскому правительству подавить венгерское восстание в XIX столетии.

Представление о сносе особняка Ипатьева в Екатеринбурге, данное 26 июля 1975 г. Председателем КГБ Андроповым (левая верхняя половина), голосование по этому вопросу в Центральном комитете 30 июля 1975 г. (правая верхняя половина), одобрение и поручение Свердловскому обкому КПСС о сносе дома (см. ниже)

Репатрианты из числа содержавшихся в том районе австрийских военнопленных сообщали, что многие их соотечественники еще и ради выживания вступили в Красную гвардию и стали коммунистами. Йоганн Л. Мейер: «Как военнопленного, меня вместе с другими увезли в Сибирь и заставили работать на строительстве железной дороги и в угольных шахтах; когда [осенью 1917 г.] к власти пришли большевики, нас освободили. Многие из нас, чтобы не умереть от голода, записались в Красную гвардию».

Вскоре после этого Мейер уже работал в канцелярии Екатеринбургского Уральского совдепа. Он, между прочим, присутствовал на заседании, на котором согласованно с центральными московскими властями было вынесено решение об убийстве царской семьи, и несколько раз сопровождал в дом, где жила царская семья, комиссаров Голощекина и Белобородова, занимавшихся подготовкой убийства. О визите за несколько дней перед убийством он вспоминает:

«К своей судьбе царь относился с удивительным спокойствием; он был всегда одет в одну и ту же форму без погон, с георгиевским крестом на груди. Сапоги его уже обносились, на фуражке не доставало кокарды. Он почти непрерывно курил папиросы и время от времени заговаривал с караулившими его солдатами. Совсем другая царица. Она и тогда была еще весьма статная, даже, пожалуй, красивая женщина. Черное платье и темные волосы еще более подчеркивали белизну ее кожи. Две бриллиантовые сережки и такое же кольцо были на ней до самой смерти. К охранникам она относилась с ледяной надменностью и — в отличие от остальных членов семьи — никогда даже не перемолвилась словом с красногвардейцами.

Все ее заботы были о царевиче, наследственное заболевание которого вновь дало о себе знать после незначительного падения в Тобольске. Она тяжело переносила вину, которую сама себе приписывала за страдания сына. Еще сильнее переживала она потерю власти. Большую часть времени Александра просиживала у постели больного сына. Вечера проводила за карточной игрой или чтением Библии. С детьми разговаривала только по-английски, и у меня до сих пор перед глазами высокомерный взгляд, которым она смерила коменданта Мебиуса, когда тот иронично спросил, разве она до сих пор не научилась говорить по-русски.

«Я лишь хотел бы, чтобы пощадили семью, и прежде всего моего больного сына», — сказал царь на заявление коменданта, что судьба семьи от нас не зависит.

Вид у царевича был действительно жалкий. И самым ужасным для меня было то, что я уже точно знал, что произойдет здесь через несколько дней…»

После этого визита, во время которого доктор Боткин энергично — и тщетно — добивался помощи больному Алексею, комиссары, по сообщению Мейера, настолько прониклись уважением к врачу, что подумывали, было, его пощадить. Пригласив к себе, они намекнули, что судьба семьи представляется «мрачной» и, если он хочет, то мог бы быть свободным и предоставить свои услуги в распоряжение других. Однако врач остался при своем мнении, что не может покинуть семью до конца, и тем самым была предрешена его судьба. Вскоре после этого он пишет письмо другу, в котором дает понять, что уже смирился со смертью. Видимо, Боткин информировал о содержании этого разговора в комиссариате царскую семью; это объясняло бы впечатление, которое, как сообщалось, сложилось о ней и ее поведении у священников во время последнего богослужения.

В убийстве Мейер участия не принимал. Однако через его руки проходили некоторые документы, связанные с его подготовкой. Так, он должен был ставить свою печать на требования командира расстрельного взвода Юровского, когда тот запрашивал средства для заметания следов убийства, горючее для транспортировки трупов и серную кислоту для уродования лиц. Он также утверждал список одиннадцати (для одиннадцати жертв) палачей: Юровского, Медведева, Никулина, Ваганова, Хорвата, Фишера, Эдельштейна, Фекете, Надя, Грюнфельда, Верхаси.

«Однажды в австро-венгерский Красный легион бригады, удерживавшей Камский фронт, приехали комиссары и потребовали шесть австрийцев и шесть венгров, понимавших немецкий, «для дела с трупами», — сообщал впоследствии ефрейтор лагеря, исполнявший обязанности хозяйственного коменданта[102]. Этот человек, не вступивший в компартию и не ставший пособником коммунистов, видел своими глазами, как группа затем уехала поездом в Екатеринбург. В числе добровольцев он называет, между прочим, «Карла Штейнхардта, в 1945 г. коммунистического вице-бургомистра Вены, Карла Томанна, позднее нацистского бургомистра Эйхграбена (командир нацистского штурмового отряда, похищен Советами и казнен в 1950–1951 гг.), Питера Валлера из Вены» и других; среди венгров он отмечает, в частности: «Кальмана Валлиша (казнен в 1934 г.), Иштвана Салая (казнен в 1920 г.), Имре Надя (казнен в 1958 г.); среди тех — в своей и одной из других бригад, — кто не вызвался «для похорон», он вспоминает среди прочих: Бела Куна, Матяша Рота (Ракоши), Иосипа Броза (Тито)» и других.

Многочисленные австрийцы и венгры появляются в списках охранников и ликвидаторов трупов, участников уличного оцепления и конвоиров. Позднее часть коммунистически настроенных членов интернациональной бригады осталась в Красной Армии и воевала против белой армии в Сибири (например, Надь). Другие были репатриированы на родину (например, Бела Кун).

После убийства, сообщает тот же Йоганн Мейер, он, сопровождая комиссара Голощекина, желавшего проконтролировать вывоз трупов, в ночь убийства к особняку Ипатьева, по всему городу — обычно в час ночи вымершему — натыкался на конные дозоры и разъезды. Улица, на которой стоял дом, полностью оцеплена. Когда он вошел в здание, большое число солдат занималось его уборкой, трупы складывали на грузовик. В одной из комнат, где царило лихорадочное оживление, хладнокровно избивали одного из убийц. На дверных косяках и стенах можно было видеть многочисленные надписи, которыми увековечивали себя австрийские и венгерские охранники; на обоях комнаты, где было совершено убийство, немецким языком была нацарапана цитата из стихотворения Гейне: «И Валтасар в ту же ночь был убит своими рабами». В комнатах верхнего этажа царил беспорядок, как после спешного обыска; вокруг были разбросано рваное тряпье. Одну из двух собак, видимо, забытого Алексеем спаниеля Джоя, забрал себе один из красногвардейцев. Другую, которую взяла с собой Анастасия, убили вместе с семьей. В комнате, где жили царь с царицей, стояли расставленные шахматы. Некоторые фигуры были опрокинуты, голова короля отломана.

Между тем с трупов сняли те украшения, которые — частью зашитые в белье — еще у них оставались (все остальные были отняты у них еще при жизни командиром расстрельного взвода). Прежде чем сбросить их в шахту в лесу у деревни Коптяки, на мертвецах нашли еще кое-какие ценные вещи. Юровский собрал их. Позднее кольцо одной из убитых великих княжон красовалось на пальце сестры Троцкого, с которой дружил Юровский. Другое кольцо, с рубином, — принадлежавшее царю, — взял себе Войков, принимавший участие в работах по захоронению. Позднее за этот «революционный подвиг» Свердлов назначит его послом в Варшаву. Когда его убили там русские патриоты, на пальце у него все еще было кольцо царя.

Хотя Юровским был составлен список ценностей царской семьи, отобранных у них как при жизни, так и после смерти, эти вещи не обнаружены и поныне. В 1934 г. опись попала в Московский Государственный фонд. Однако сами описанные предметы нельзя найти и там. Это относится и к украшениям царицы, полученным ею после помолвки с престолонаследником.

Бренным останкам царской семьи не суждено было сразу же обрести покой. На следующий день Голощекин с несколькими солдатами отправляется к шахте и приказывает достать трупы; видимо, место ему показалось недостаточно надежным. Тела везут дальше, чтобы сжечь и зарыть в другом месте. Однако машина застряла в грязи. И Голощекин приказывает сжечь и зарыть два тела — Алексея и одной из великих княжон (он хотел отделить труп Александры, но в сумерках тела перепутали) — там же; так как спирта не хватило, другие зарывают, не сжигая, прямо у дороги, а место заваливают ветками; землю утрамбовывают колесами грузовика. Тем самым Голощекин хотел ввести в заблуждение тех, кто мог найти трупы, так как их число не соответствовало количеству узников особняка Ипатьева. В самом деле, прах двоих — Алексея и одной из великих княжон — до сих пор не найден. Однако слухи об их выживании, — ибо картина убийства восстановлена без пробелов, — лишены всяческих оснований, не может быть никаких сомнений — или надежды.

Убийство царской семьи не вызвало ни у кого из ответственных за него или участников угрызений совести. Все же одного из тех, кто отказал ей в спасении, — английского короля Георга V — беспокойные мысли посетили. Еще задолго до трагедии встревоженный мрачным предчувствием в письмах к своему личному секретарю Ноулзу, он, после того как смерть Николая не вызывает больше сомнений, велит своему секретарю Стамфордему написать автору некролога о царе Эшеру: «Почему германский кайзер не сделал условием Брестского мирного договора освобождение царя и его семьи?»

Литература

Боннский архив ведомства иностранных дел — тайная корреспонденция относительно германской поддержки Ленина.

ГАРФ (Государственный архив Российской Федерации). Москва. Фонд 640: Дневники Александры Федоровны. 1917–1918. Переписка между Александрой Федоровной и царем Николаем Александровичем и другими.

Гессенский архив Дармштадта — письма великому герцогу Эрнсту Людвигу и великому герцогу Людвигу IV Гессенскому и Прирейнскому, дневник Людвига IV.

Гуверский институт войн и революций. Русская секция. Стенфорд, Калифорния.

Королевский архив Виндзорского замка — переписка и дневник королевы Виктории.

Лондонский Государственный архив — корреспонденция между британским и российским министерствами иностранных дел, а также королем Георгом V (документы Форин оффис).

РККХИДНИ (бывший Центральный партийный архив). Москва.

«Главный свидетель против Анастасии» — «Я видел смерть последнего царя» — интервью с Йоганном Леопольдом Мейером — «7 дней», Штутгарт, 1956 (Kronzeuge gegen Anastasia — Ich sah den Tod des letzten Zaren — Interview mit Johann Leop. Meier — «7 Tage», Stuttgart, 1956).

«Ноейе Фрайе Прессе», газета, подшивка за 1914–1916 гг., Вена (Neue Freie Presse 1914–1916, Wien).

«Письма царской семьи из заточения». Святотроицкий монастырь. Джорданвилль, Нью-Джерси, 1974.

«Тайный дневник Анны Вырубовой». Париж: Изд. «Пэе», 1928. (Journal Secret d’Anna Viroubova. Payot, Paris, 1928).

Лвреч Л. Я. П. А. Столыпин и судьбы реформ в России. Москва, 1991.

Барковец О. Цесаревич Алексей. Москва: Ренессанс, 1993.

Боткина Т. Воспоминания о царской семье. Мюнхен: Изд. «Ланген Мюллер», 1983.

Бьюкенен сэр Джордж Вильям. На дипломатической службе в России. Лондон, 1923 (Buchanan Sir George William. My Mission to Russia, London, 1923).

Витте С. Ю. Воспоминания. Москва, 1960.

Волков А. Воспоминания Алексея Волкова, камердинера. Париж: Изд. «Пэе», 1928 (Volkov Alexis. Souvenirs d’Alexis Volkov, Valet de chambre. Payot Paris, 1928).

Boppec Я. Последний великий князь. Лондон: Изд. «Файн-дон», 1985 (Vorres Jan. The Last Grand Duchess, Finedawn London,1985).

Гереш Э. Кровавый снег, сообщения очевидцев Октябрьской революции. Грац — Вена — Кельн: Изд. «Штирия», 1987 (Heresch Elisabeth. Blutiger Schnee, Augenzeugenberichte der Oktoberrevolution. Styria, Graz — Wien — Koln, 1987).

Гереш Э. Николай И. Трусость, ложь и предательство. Мюнхен: Изд. «Ланген Мюллер», 1992 (Heresch Elisabeth. Nikolaus И. Feigheit, Luge und Verrat. Langen Muller, Miinchen, 1992).

Гереш Э. Царство, блеск и упадок. Мюнхен: Изд. «Ланген Мюллер», 1991 (Heresch Elisabeth. Das Zarenreich, Glanz und Untergang. Langen Muller, Miinchen, 1991).

Гереш Э. Шницлер и Россия. Вена: Изд. «Амалтея», 1982 (Heresch Elisabeth. Schnitzler und Russland. Amalthea, Wien, 1982).

Гиббз Ч. Д. Дом особого назначения. Нью-Йорк, 1975 (Gibbes Charles Disney. The House of Special Purpose. New York, 1975).

Дитерихс М. К. Убийство царской семьи и членов дома Романовых на Урале. Москва: Скифы, 1991.

Жильяр П. Тринадцать лет при русском дворе. Париж: Изд. «Лев».

Извольский А. Мемуары. Париж: Изд. «Пэе», 1928 (Iswol-skij Alexandre. Memoire. Payot, Paris, 1928).

Керенский А. Ф. Мемуары Керенского / На нем. яз. Вена — Гамбург: Изд. «Пауль Жолнай», 1966 (Kerenskij Alexander F. Die Kerenski Memoire, dt. Ausgabe. Paul Zsolnay, Wien — Hamburg, 1966).

Кисте Джон ван дер. Великая герцогиня Виктория Мели-та. Лондон: Изд. «Алан Саттон», 1991 (Kiste John van der. Grand Duchess Victoria Melita. Alan Sutton, London, 1991).

Кисте Джон ван дер. Дети королевы Виктории. Глостер: Изд. «Алан Саттон», 1986 (Kiste John van der. Queen Victoria’s Children. Alan Sutton, Gloucester, 1986).

Коковцев В. Из моего прошлого. Москва: Современник, 1991.

Корти И. К. Жизнь и любовь Александра Баттенберга. Грац — Зальцбург — Вена: Изд. «Пустет», 1950 (Corti Egon Conte. Leben und Liebe Alexanders von Battenberg. Pustet, Graz — Salzburg — Wien, 1950).

Красный архив. Т. 17–64. Москва, 1934.

Лонгфорд Э. (под ред.). Дорогая Луизи. Письма королевы принцессе Луизе. Лондон: Изд. «Вайденфелд энд Николсон», 1991 (Longford Elizabeth (Hrsg.). Darling Loosy. Letters from the Queen to Princess Luise, Weidenfeld & Nicolson, London, 1991).

Марков С. Как я хотел освободить царицу (Воспоминания ефрейтора Маркова). Цюрих — Лейпциг — Вена: Изд. «Амалтея», 1929 (Markow Sergej von. Wie ich die Zarin befreien wollte (Erinnerungen des Gefreiten Markow). Amalthea, Zurich — Leipzig — Wien, 1929).

Масси P. К. Николай и Александра. Нью-Йорк: Изд. «Гарден Сити», 1929 (Massie Robert К. Nicholas and Alexandra, Garden City, N. Y., 1967).

Миллар Л. Великая русская княжна Елизавета. Реддинг, Калифорния: Изд. «Никодемос О. П. Сесаети», 1991 (Millar Lubov. Grand Duchess Elizabeth of Russia, Niko-demos O. P. Society, Redding, California, 1991).

Милюков П. Политические мемуары 1905–1917. Изд. «Юни-версити оф Мичиган Пресс IO. Эс. Эй.», 1967 (Miljukov Paul. Political Memoirs 1905–1917, University of Michigan Press USA, 1967).

Мосолов А. А. При дворе последнего российского императора. Москва: Анкор, 1993.

Николсон Г. Король Георг V, его жизнь и правление. Лондон: Изд. «Констебл», 1952 (Nicolson Harald. King George the Fifth, His Life and Reign. Constable, London, 1952).

Ноуэл Д. Принцесса Алиса — Забытая дочь королевы Виктории. Лондон: Изд. «Констебл» (Noel Gerard. Princess Alice. Queen Victoria’s forgotten Daughter. Constable, London, o. D.).

Ольденбург С. С. 25 лет перед революцией. Мюнхен, 1949, Вашингтон, 1981.

Палеолог М. Мемуары посла. Лондон, 1973 (Paleologue Maurice. An Ambassador Memoirs. London, 1973).

Палеолог М. При царском дворе во время первой мировой войны. Мюнхен: Изд. «Брукманн», 1927 (Paleologue Maurice. Am Zarenhof wahrend des Weltkrieges. Bruckmann, Miinchen, 1927).

Пирсон М. Запломбированный вагон. Берлин, 1977 (Pearson Michael. The Sealed Train. Berlin, 1977).

Платтен Ф. Ленин из эмиграции в Россию. Москва: Московский рабочий, 1990.

Плец К. Фрагменты истории. Вюрбург: Изд. Плец, 1962 (Plotz Karl. Auszug aus der Geschichte. Plotz, Wurzburg, 1962).

Радзивилл К. Александра Федоровна, последняя царица. Париж: Изд. «Пэе», 1934 (Radziwill Princess Catherine. Alexandra Feodorovna, La derniere tsarine. Payot, Paris, 1934).

РаммА. (под ред.). Любимый и дорогой малыш. Изд. «Алан Саттон», 1990 (Ramm Agatha (Hrsg.). Beloved & Darling Child. Alan Sutton, 1990).

Роуз К. Король Георг V. Лондон: Изд. «Вейденфельд энд Николсон», 1983 (Rose Kenneth. King George V. Weiden-feld & Nicolson, London, 1983).

Савченко П. Русская девушка — Ольга. Москва: Диалог, 1990.

Савченко П. Светлый отрок — Алексей. Москва: Диалог, 1990.

Сазонов С. Д. Фатальные годы. Воспоминания. Париж: Изд. «Пэе», 1927 (Sazonow Sergej D. Les annees fatales. Souverirs. Payot, Paris, 1927).

СимановичА. Распутин и евреи. Москва: Внешторгиздат, 1991.

Соколов Н. А. Убийство царской семьи. Москва: Советский писатель, 1991.

Спиридович Агенерал. Последние годы двора в Царском Селе. Париж: Изд. «Пэе», 1928 (Spiridowitsch General Alexandre. Le dernieres annees de la Cour de Tzarskoje Selo. Payot, Paris, 1928).

Троцкий JI. История русской революции. Нью-Йорк, 1976.

Франц Э. Г. (под ред.). Алиса, великая герцогиня Гессенская и Прирейнская (перепечатка). Дармштадт: Изд. «Ме-геде», 1982 (Franz Eckhart G. (Hrsg.). Alice, Grossherzogin von Hessen und bei Rhein (Nachdruck). Verlag zur Megele Darmstadt, 1981).

Фулфорд P. (под ред.). Любимая мама, личная корреспонденция королевы Виктории и германской кронпринцессы. Лондон: Изд. «Эванз» (Fulford Roger (Hrsg.). Beloved Mama, Private Correspondence of Queen Victoria and the German Crown Princess. Evans, London).

Хаф P. Совет внучке. Лондон: Изд. Хайнеманн, 1975 (Hough Richard — Advice to a Grand-daughter. Heinemann, London, 1975).

Чаки E.-MXпод ред.). Воспоминания императорско-королевских дипломатов и императорско-королевского венгерского министра иностранных дел Эмериха Чаки. Вена — Кельн — Веймар: Изд. «Белау», 1992 (Csaky Eva Marie (Hrsg.). Erinnerungen des k. und k. Diplomaten und k. Ungarischen AuBenministers Emerich Csaky. Bohlau, Wien — Koln-Weimar, 1992).

ШтеклГ. Русская история. Штуиарк Изд. «Кренер», 1983 (Stokl Gunther. Russische Geschichte. Kroner, Stuttgart, 1983).

Эрнст Людвиг, великий герцог Гессенский и Прирейнский. Воспоминания. Дармштадт: Изд. «Эдвард Ретнер», 1983 (Ernst Ludwig Grossherzog von Hessen und bei Rhein. Erinnertes, Eduard Rothner, Darmdtadt, 1983).

Примечания

1

Солнышко (англ.).

2

Май, переи. весна, расцвет (англ.).

3

Одна из официальных загородных резиденций английских королей в г. Виндзоре, графство Беркшир. (Здесь и дале прим. перев.)

4

Бывшая королевская резиденция на о-ве Уайт, где скончалась королева Виктория.

5

Замок в графстве Абердиншир; построен королевой Викторией. С 1852 г. официальная резиденция английских королей в Шотландии.

6

Victoria Regina Imperatorix — королева Англии и Ирландии была также императрицей Индии.

7

Бабушкой осиротевших гессенских детей по отцовской линии была Елизавета Гессенская, урожденная Елизавета Прусская, которая умерла в 1885 г.

8

Государственный архив Дармштадта. Раздел D 24. № 13/6.

9

Все цитаты Эрнста Людвига заимствованы из книги «Воспоминания — Эрнст Людвиг, великий герцог Гессенский и Прирейнский». Изд-во Рётер, Дармштадт, 1983 (Erinnertes — Ernst Ludwig GroBhezog von Hessen und bei Rhein).

10

Аликc королеве Виктории. Т. 7. Июнь 1881 г. RAZ 80 № 131.

11

Аликc королеве Виктории. Т. 10. RAZ 87 № 92.

12

К этому моменту (с 27 февраля того года) Вильгельм уже был женат на Виктории, урожденной принцессе Шлезвиг-Голылтейн-ской.

13

Письмо от 21 мая 1881 г. RAZ 80 № 142.

14

Она, между прочим, появилась на свет в Дармштадте, где ее отец в то время находился в должности австрийского посланника.

15

Письмо от 23 мая 1879 г. RAZ 80 № 29.

16

Тетушка Суета (англ.).

17

Фридрих II, великий герцог Баденский был внуком кайвера Вильгельма I.

18

В оригинале подчеркнуто.

19

Двоюродная бабушка — гессенская принцесса, была супругой царя Александра II и скончалась в пятндесятишестилетнем возрасте за три года до написания этого письма.

20

Хаф Ричард. «Совет внучке» (R. Hough. «Advice to a Grand-daughter). Изд-во Хейнеманн, Лондон 1975. С. 45.

21

Александр Баттенберг.

22

Летняя царская резиденция со времен Петра I, расположенная вне Петербурга, у моря.

23

Таким образом Аликc и Николай несколько раз увековечивали память о достойных воспоминания свиданиях. В замке Вольфсгартен, летней резиденции гессенской семьи, до сих пор на одном из оконных стекол можно увидеть выцарапанные имена «Аликc» и «Ники».

24

Письмо Вильгельма Александру III от 25.5.1884. Красный Архив, Москва.

25

Корти Эгон Цезарь Конте. «Жизнь и любовь Александра Баттенберга» (Egon Caesar Conte Corti. «Leben und Liebe Alexanders von Battenberg»). Изд-во Пуштет, Грац 1950. С. 185.

26

Такое название эта часть Зимнего дворца получила лишь гораздо позднее.

27

Рукавами Невы город разделен на острова, которые образуют собственные городские районы.

28

Очевидно, речь идет о Таврическом парке (Таврическом саду).

29

«Черный бал» (фр.).

30

Расположенная на Невском проспекте личная резиденция царя Александра III, которую он предпочитал менее интимному Зимнему дворцу.

31

Невестка царя, дочь герцога Мекленбург-Шверинского.

32

Вероятно, с нацарапанными именами «Аликc» и «Ники».

33

Николай называл себя «Ники Pelly-круглого (стола)», по-видимому, по ассоциации с Пеллеасом, одним из рыцарей Круглого стола, являвшим собой олицетворение юношеского благородства и самоотверженной любви.

34

Письмо Эрнста Людвига королеве Виктории от 5.2.1889, RAZ 89/т. IV № 59.

35

Милица вышла замуж за русского великого князя Петра, кузена царя Александра III и дядю Николая; связи с семьей Аликc: сестра Милицы, Анна, впоследствии вышла замуж за одного из Баттенбергов (брата Людвига, зятя Аликc). Другая сестра Милицы, Анастасия Черногорская, вышла замуж за великого князя Николая Николаевича (в 1914 г. Верховного Главнокомандующего), еще одного дядю Николая; Милица и Анастасия позднее станут особенно близки с Аликc.

36

Хаф Ричард. «Совет внучке».

37

Кисте Джон ван дер. «Дети королевы Виктории» (John van der Kiste. «Queen Victoria’s Children»).

38

В оригинале курсив подчеркнут.

39

Эрнст Людвиг теперь вступает в наследство как великий герцог Гессенский и Прирейнский.

40

Письмо Алике королеве Виктории от 18.3.1892, RAZ 174/23.

41

Маргарита Прусская (1872–1954) вышла замуж за Фридриха Карла, ландграфа Гессенского.

42

Якоб Фингер — гессенский государственный министр.

43

RAZ 90 № 42.

44

Душка (англ.)

45

В этот момент, в 1893 г., он как раз вступил в наследство осиротевшим немецким герцогством Саксен-Кобург-Гота.

46

RA add Z 90. Т. V. JMb 64.

47

Кисте Джон ван дер. «Великая герцогиня Виктория Мелита» (John van der Kiste. «Grand Duchess Victoria Melita»).

48

Письмо Алике королеве Виктории от 29.1.1894, RA add Z 90. Т. V. № 71.

49

Миллар Любовь. «Великая русская княгиня Елизавета» (Ljubov Millar. «Grand Duches Elizabeth of Russia»).

50

В оригинале подчеркнуто.

51

Сергей (супруг сестры Аликc, Эллы) Александрович, Владимир Александрович и Павел Александрович — дяди Николая; Михен — жена Владимира, Мария Павловна, урожденная принцесса Мекленбург-Шверинская (дочь великого герцога Фридриха Франца И).

52

Кайзер Вильгельм II всегда носил мундир, и к нему должны были приспосабливаться другие мужчины.

53

Предположительно, мать невесты, урожденная русская великая княгиня Мария, сестра Александра III, тетя Николая.

54

RA дневник королевы- Виктории: 20 апреля 1894 г.

55

Сестра Аликc, Элла.

56

RAZ 274/10.

57

Младший брат Николая, Георгий, страдал от туберкулеза.

58

Часто кайзера Вильгельма II представлял его младший брат Генрих.

59

RAZ 274/19.

60

Обыгрывается значение фамилии учительницы русского языка — Шнейдер, что по-немецки значит «портной».

61

Будущие свекор и свекровь Аликc — царь Александр III и царица Мария Федоровна.

62

Хаф Ричард. «Королевские несчастья» (Richard Hough, «Royal Disarsters»).

63

Письмо Николая Аликс.

64

Рамм Агата (под ред.). «Любимый и дорогой ребенок» (Agatha Ramm, «Beloved and darling Child»).

65

«Его Мир тебе, и Его Любовь приласкает тебя, это пожелание, которое я шлю тебе словами: «Благослови тебя Бог!» (англ.)

66

«Ночами я люблю сидеть (…) погруженный в раздумья…» (фр.)

67

«Мне снилось, будто я любим, проснувшись, я обнаружил, что это так, и благодарил Бога за это на коленях. Настоящая любовь — это Божий дар — с каждым днем она все сильнее, глубже, чище…»

68

Миллар Любовь. «Великия русская княгиня Елизавета».

69

RAZ 499/15. Корреспонденция относительно смерти царя Александра III.

70

Все три из RAZ 499/18-20.

71

«Совет внучке».

72

RAZ 499/96. Письмо от 24.10/5.11.1894.

73

RA дневник королевы Виктории: 1 ноября 1894 г.

74

Миллар Любовь. «Великая русская княгиня Елизавета».

75

RAZ 499/96. Т. 3. Ноябрь 1894 г.

76

Письмо от 7 ноября 1894 г. «Совет внучке».

77

RAZ 274/52.

78

RAZ 499/149.

79

После Николая родился Александр, который, однако, уже через год после рождения умер.

80

RAZ 274 /57.

81

Здесь проводятся учения и маневры; Николай уже давно рассказывал Александре много хорошего о своей армии, которой он особенно гордился и с которой были связаны его счастливейшие юношеские воспоминания.

82

Из-за своего сиреневого интерьера ставшая известной как «mauve room» (розовато-лиловая комната), любимая комната царицы.

83

Эрнст Людвиг. «Воспоминания».

84

Как первый плохой знак суеверные люди рассматривали то обстоятельство, что новая царица два года назад прибыла в страну за гробом.

85

Император Франц Иосиф велел поставить эти часы в знак внимания к своим гостям — Гессен и Австро-Венгрия были дружественны, в 1866 г. они выступали единым фронтом против Пруссии: речь идет о знаменитых часах «Дармштадтская Мария Тереза», или «Часах-представлении», которые в 1750 г. Людвиг VIII, ландграф Гессенский, подарил императорской чете во время визита в Вену. Поэтому за три года до приезда Александры император уже почтил ее брата Эрнста Людвига этим жестом дружбы, который тот сумел по достоинству оценить, поскольку знал историю часов.

86

Он заболел, находясь с британским флотом в Африке в рамках миссии, и скончался еще во время возвращения в Англию.

87

RA журнал королевы Виктории: 22 сентября 1896 г.

88

Несмотря на конституционную монархию, слово английской королевы имело вес во внешнеполитических делах.

89

Заключенный в 1882 г. между Италией, Австро-Венгрией и Германской империей, в 1887 г. обновленный дополнительными соглашениями, согласно которым Австро-Венгрия и Италия достигли взаимопонимания по соразмерной компенсации в случае территориальных приобретений на Балканах; Германская империя признает случай союза как данный, если Италия окажется в войне с Францией (из-за колоний в Северной Африке); в ответ на это между Германией и Россией был заключен договор о нейтралитете, известный как «договор перестраховки», однако после окончания срока его действия в 1890 г. кайзер Вильгельм II отказался его продлить.

90

RA журнал королевы Виктории: 2 октября 1896 г.

91

Эрнст Людвиг. «Воспоминания».

92

Кисте Джон ван дер. «Великая герцогиня Виктория Мелита».

93

«Гемофилия». Лейпциг, 1877, Кох, Штутгарт, 1889.

94

«Солнечный луч» (англ.).

95

Сегодня от этого искусного памятника сохранились лишь фотографии — он заменен огромной статуей Ленина, стоящей на старом пьедестале.

96

Как русская, княгиня в Австрии была посажена под домашний арест после начала войны.

97

Под этим, видимо, подразумеваются политические заключенные.

98

Намек на отказ парламенту в полномочиях и насильственное закрытие заседания.

99

Презрительная кличка немцев, вошедшая в употребление во время германо-французской войны.

100

После освобождения из тюрьмы Вырубова ездила в Тобольск

101

Так оно, как покажут раскопки, и оказалось. Только два тела, Алексея и одной из его сестер, были сожжены и зарыты на месте; все другие трупы погребены в другом месте; лишь совсем недавно они были обнаружены и идентифицированы.

102

По желанию семьи имя не называется.

Content

Элизабет Хереш
АЛЕКСАНДРА

ПРЕДИСЛОВИЕ

Часть I ПРИНЦЕССА АЛИКС

Детство в Дармштадте

Бабушка королева Виктория

Виктория, Элла, Ирина: судьбы сестер

Петербург и последствия

«Теперь еще и Алики в Россию!»

Проблема с обращением в православие?

Решение

Часть II ЦАРИЦА РУСИ

Виндзорский жених

Конец Александра III

Свадьба в трауре

Коронация

«Прочь из Петербурга!»

Война с Японией

Рождение престолонаследника

Первый парламент России

Распутин

Последние взлеты

III ЗАКАТ

1914

«Не забывай, что ты император!»

Борьба Александры за самодержавие

Подозрения в шпионаже

Поворот: «глупость или измена?»

Убийство Распутина

1917

Конец

Постскриптум к екатеринбургскому убийству

Литература

Примечания