Уэлдон Филипп Келлер

ИИСУС НАВИН

Джерри М. Лендей

ДАВИД

ИИСУС НАВИН

МОГУЧИЙ ВОИТЕЛЬ И ЧЕЛОВЕК ВЕРЫ

© Перевод: М. Вторникова

ПЕРВАЯ ПОБЕДА

ИСХОД 17

Господь Бог, Иегова, величественным проявлением божественной силы освободил народ Израиля из египетского рабства. Бесконечные бедствия обрушились на охваченный ужасом Египет. Жабы и мухи, тьма и болезни осквернили, опустошили и парализовали страну. А затем карающий ангел[1] прошел по Египту, истребив всех первенцев в стране. Только те, чьи жилища охраняла кровь жертвенного агнца на дверях, пережили этот страшный час.

И наконец два миллиона евреев, почти половина от нынешнего населения Израиля, вышли из своих домов и потоком хлынули на восток, в пустыню. Они возвращались на свою родину в Палестине, в Ханаан. Ханаан, земля богатая, щедрая и плодородная, была обещана Всевышним патриархам Аврааму, Исааку и Иакову, почему и называлась землей обетованной.

Выбери они прямой и короткий путь, путешествие могло бы занять две недели, даже при том, что они двигались не слишком быстро, отягощенные скарбом, младенцами, стариками и стадами. Увы, их переход, долгий и тяжелый путь через Синайский полуостров и аравийские пустыни, займет сорок лет. Из двух миллионов людей, вышедших из Египта, только двое, Иисус Навин и Халев, и члены их семей переживут эти тягостные блуждания по пустыне и достигнут Ханаана.

Великий исход из Египта сопровождался чередой невероятных событий, свидетельствующих о божественной защите. Так, воды Красного моря расступились перед израильтянами и, пропустив их, сомкнулись над преследовавшей их знаменитой египетской кавалерией, поглотив все ее колесницы и конницу. По ночам над идущими по пустыне толпами вставал чудесный огненный столп, освещая им путь в ночном мраке. Благодаря ему люди могли передвигаться в прохладе ночи, а днем, когда они останавливались на привал, огромный облачный покров повисал над лагерем, защищая от палящего солнца. В его тени, словно под огромным зонтом, накрывавшим тысячи акров земли, отдыхали люди и животные.

Еще более поразительным чудом была манна небесная. Каждое утро она покрывала землю, словно роса, белая, сверкающая и сладкая. Шесть дней в неделю люди собирали этот божественный хлеб, который поддерживал их силы, здоровье и бодрость духа.

Хотя люди одолевали непроходимые тропы пустыни с их обжигающим песком и острыми камнями, обувь путников не рвалась и люди не ранили усталых ног. Как обуви, так и одежде, которую они взяли с собой из Египта, не было сноса. Несмотря на вездесущую пыль, пот, шипы и колючки чахлой растительности, одежда оставалась целой, пока ее хозяин не умрет и не будет захоронен в песках.

За всю историю человечества, полную боли и страданий, никогда еще не было ничего подобного этому маршу двух миллионов через столь враждебную человеку территорию. И однако же, люди странствовали относительно безбедно, в сопровождении несметных стад коров, овец, коз, индеек и собак. Ведомые Богом, они упорно двигались через Синайский полуостров.

Их вождь Моисей был человеком необычным. Родился он в бедной еврейской семье. Его мать, опасаясь за жизнь сына (фараон в то время приказал новорожденных еврейских мальчиков топить как котят), скрывала его три месяца, а потом смастерила из тростника корзину, просмолила ее, положила туда младенца и спрятала в густых тростниковых зарослях на илистых нильских берегах. Там он и был найден дочкой фараона. Ребенок ее умилил настолько, что она пожелала его усыновить. В кормилицы ему выбрали его собственную мать. Принятый как сын в семью фараона, Моисей вырос, возмужал, получил образование и воспитание знатного египтянина, включая обучение военным искусствам. Сорок лет он жил как египетский принц крови.

Однако Моисей никогда не забывал о своем происхождении. Увидев однажды, как надсмотрщик-египтянин избивает еврея-раба, он пришел в ярость и убил надсмотрщика. Тело он тайно закопал в песок, но его застали за этим занятием. Спасая свою жизнь, Моисей скрылся в той самой пустыне, где сейчас народ его разбил лагерь.

Там бывший египетский принц сорок лет пас овец и коз как простой кочевник, пока однажды, пораженный зрелищем куста, который горел, но не сгорал, он услышал голос Бога, который приказал ему вернуться в Египет, вывести свой народ из египетского рабства и через пустыню, так хорошо знакомую Моисею, привести его в землю Ханаанскую, истекающую медом и млеком.

Израильтяне уже дошли до Рефидима — мрачного, дикого места в нагромождениях раскаленных скал. Ни для человека, ни для зверя здесь не было воды. Само название «Рефидим» не сулило ничего хорошего: «(место) где ослабевшие руки опускаются». Гиблое место, место уныния и отчаяния для Израиля.

Во второй раз за последние несколько дней измученные евреи осыпали Моисея упреками. Впервые это случилось, когда они испугались, что кончились запасы еды. В гневе и панике они обвиняли своего вождя в том, что он завел их в пустыню и обрек на голодную смерть.

Но тут вмешался Господь, послав народу Своему поутру дождь из манны, а вечером стаи пустынных куропаток слетелись в лагерь, на радость изголодавшихся по мясу путников. И все же те отказывались признать, что все они находятся под защитой Иеговы, и не испытывали к Нему никакой благодарности.

И вот в Рефидиме, где глаз не видел ничего, кроме скал и песка, евреи снова сварливо обвинили и Моисея, и Господа в коварстве и намерении истребить Израиль.

Ослепленные себялюбием и жалостью к себе, они не могли увидеть или осознать милосердие своего Бога. Яростно и воинственно они осыпали бранью Моисея, который на самом деле был Божьим человеком и представлял перед ними самого Иегову.

Иегова снова проявил милосердие, настолько, что дал им воду из обнаженной скалы. К несчастью для Моисея, в гневе на соплеменников он, вместо того, чтобы просто приказать воде течь, несколько раз ударил посохом по камню. Вода хлынула ручьем, но Господь был этим огорчен[2].

Это место назвали Масса и Мерива — «Искус и укоризна». Здесь Израиль бросил вызов Господу, усомнившись в Его доброте, а также сетовал на предопределенную Им судьбу. Вот откуда идет их постоянное смятение, вот источник их Частого уныния. Мгновенные переходы от пучин отчаяния к вспышкам ярости и злобы также дают понятие о непредсказуемом и неустойчивом характере этого беспокойного и своенравного народа.

Но растерянность, отчаяние и сомнение делают людей легкой добычей для врагов. И вот на лагерь в Рефидиме напали амаликитяне.

Амаликитяне, как и сами израильтяне, были народом пустыни, — жестокие потомки Авраама и Исаака по линии Исава, старшего по рождению брата-близнеца Иакова. Амаликитяне всегда враждовали с израильтянами, всегда пытались уничтожить отпрысков Иакова. Война между ними шла всегда, из поколения в поколение. Амаликитяне сражались против Гедеона на стороне мадианитян. Они были тем заклятым врагом, которого Господь приказал истребить Саулу. Позже амаликитянин Аман замыслил истребить евреев во времена царицы Эсфири.

Моисей призвал Иисуса Навина, относительно молодого мужчину — всего сорок! — и приказал ему собрать войско и повести в бой с амаликитянами. Сразиться предстояло завтра же.

Это было задание не из легких. Иисус Навин не был военачальником. Как и его спутники, он провел юность в глиняных карьерах Египта, лепя кирпичи для фараона. Его боевой опыт равнялся нулю, его владение оружием было минимальным. Тем поразительнее немедленный ответ Иисуса Навина! Он не отказался. Он не попытался найти отговорки, чтобы уклониться от боя. Он не ссылался на неопытность или на отсутствие военной подготовки. Вместо этого он просто со рвением взялся за это невозможное дело.

Тут мы получаем ключ к характеру этого человека. Он сочетал полное послушание воле Бога с твердой верой в то, что Иегова даст ему силы выполнить Его наказ.

Одним словом, Иисус Навин был непоколебимо верен Господу. Без страха он выполнил бы все, чего бы ни потребовал от него Бог.

В самом имени «Иисус» уже заложено это благородство — «Иегова (Господь) есть спасение».

Когда Иисус Навин и отобранные им люди сошлись в жестокой битве с амаликитянами, Моисей поднялся на гору, чтобы молиться за своих юных и неопытных воинов. Внизу кипело настоящее кровавое варево, бурлившее под палящим солнцем весь день. Люди гибли и с той и с другой стороны, заливая кровью из ужасных рубленых ран песок и камни. Пока Моисей держал руки воздетыми к небу, прося у Бога силы — в обстоятельствах, когда у других руки опускались, — победа была на стороне израильтян. Но когда его руки утомились и бессильно упали, Иисус Навин и его люди оказались в опасности. И тогда Аарон, брат Моисея, и Ор, муж его сестры, подошли к нему с двух сторон и помогли, поддерживая его руки с двух сторон.

Наконец, к закату, когда солнце пустыни погрузилось, подобно огненному шару, в темные воды Красного моря, победа пришла к Иисусу Навину и его молодым воинам. Это было их боевое крещение, их первая схватка со свирепыми врагами. И Иисус Навин вернулся, торжествуя победу. Он обратил смертельную опасность в триумф всего Израиля.

Чтобы увековечить эту первую великую победу, Бог велел Моисею записать о ней и как можно чаще напоминать молодому Иисусу Навину о том, что Бог — с его народом.

ТРИ МАЛЕНЬКИХ РАССКАЗА

О ХАРАКТЕРЕ ИИСУСА НАВИНА

ИСХОД 20, 24, 32, 33

И народ израильский вместе с шатрами и скотом двинулся прочь от шершавых скал Рефидима. В следующий раз они раскинули лагерь у подножия Синая. Эта мрачная, изрезанная трещинами гора, которую Бог выбрал для того, чтобы явиться Моисею, стала известна как «Святая гора». Ее крутая вершина зловеще задымилась, грохоча, когда Всевышний продемонстрировал Свою мощь.

Именно на горе Синай Господь высек на камне десять заповедей — выражение воли и желаний Иеговы — для блага и процветания Его избранного народа.

Такой страх внушала сверхъестественная сила Божественного присутствия на этой горе, что всем было запрещено ступать на нее. Даже пастухам нельзя было пасти стада на ее склонах, ибо скот наверняка погиб бы уже рядом с ней. Хотя народ Израиля был избранным народом, народом, отобранным для целей Господа, это не дало израильтянам права на небрежное или неуважительное отношение к их Избавителю.

Только после того, как были совершены все положенные всесожжения и принесены священные мирные жертвы, и пролитая кровь окропила грубо сложенный из неотесанных камней алтарь и собравшихся людей, их старейшины смогли взойти на гору (Исход 24). Кровь, пролитая во имя их веры, стала зарукой их безопасности.

На склонах этой суровой горы Бог будет говорить с Моисеем лицом к лицу, как друг с другом. Укутанный плотными облаками, здесь Иегова передаст Своему избраннику законы и правила для народа израильского. Здесь посвятит Он Моисея во все подробности касательно возведения переносного ковчега, сопутствующих ему святынь и обязанностей священников.

Чтобы завершить все Его замыслы, касавшиеся Его народа, Господь велел Моисею взойти к Нему на вершину Синая. Такой приказ смертельно испугал бы многих, но только не Моисея. Не колеблясь, он выбрал молодого, смелого спутника, одного из всех израильтян, — Иисуса Навина — и поднялся по склону горы, исчезнув в облаках.

Двое мужей скрылись в клубящейся серой мгле, словно два бесстрашных скалолаза, отправившихся на последний штурм вершины. Примечательны последние слова Моисея, обращенные к старейшинам: «Оставайтесь здесь, доколе мы не возвратимся к вам», — словно эхо последних слов Авраама, которые он сказал слугам, когда вместе с Исааком уходил на гору Мори (Бытие 22, 5).

Сорок долгих дней и сорок страшных ночей не возвращались Моисей и Иисус Навин. Только зловещие громовые раскаты, доносившиеся с дымящейся вершины, нарушали тишину. Только внушавшее благоговейный трепет мрачное зарево огня небесного освещало ночное небо. Только тяжелые тучи клубились днем над горной вершиной.

Все это время Моисей говорил с Богом. Тем временем Иисус Навин оставался в полном одиночестве и молча ждал своего вождя. То, что он не отчаялся, не дал волю страху, говорит об огромной силе духа этого человека. Отдадим должное его непоколебимой вере в Бога, благодаря которой он не впал в малодушие, продолжая стоять, где стоял, а не спустился к своим соплеменникам. Это знак удивительного характера Иисуса Навина — невзирая на мучительный голод и сорокадневную жажду, он не оставил Моисея.

Разум, чувства, воля и дух Моисея были всецело заняты теми сложными и обильными заветами, которые давал ему Иегова. Напротив, у Иисуса Навина не было ничего, кроме его собственной спокойной веры, чтобы поддерживать силы, физические, душевные и духовные, в ходе этого невиданного поста. Все тяготы он перенес стойко, крепкий, как закаленная сталь, неколебимый в своей вере, в отличие от соплеменников, раскинувших лагерь у подножия горы.

Прождав Моисея с Иисусом Навином несколько недель, израильтяне ослабели духом. Они решили, что какое-то несчастье постигло Моисея на вершине. «Ни он, ни Иисус Навин не вернутся. Что пользы ждать их? Почему бы нам не придумать какого-нибудь искусственного бога, который был бы видимым и осязаемым и вывел бы нас из пустыни? Собственно, это будет даже забавно — смастерить такое божество, которое не потребует слишком ревностного служения!»

А самые дерзкие стали приставать к Аарону. Они твердили, что раз он верховный священник, то должен сделать им бога на замену бога, которому они смогут поклоняться. В страхе за собственную жизнь Аарон сдался. Он приказал людям собрать свои золотые украшения, вынесенные из Египта. Из этих украшений он выплавил золотого тельца.

В египетской мифологии быки были священными животными. Египтяне верили, что Земля покоится на могучих спинах четырех сильных быков. Каждый бык смотрит в одну из четырех сторон света — север, юг, восток и запад. Вспомнив эту нелепую фантазию, Аарон вернул евреев к отвратным заблуждениям и духовному убожеству их бывших хозяев.

Придумав, а затем отлив и придав резцом окончательную форму золотому тельцу, он тем самым возмутительно нарушил первую и самую главную заповедь, данную израильтянам Иеговой: «Да не будет у тебя других богов перед лицом Моим. Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли» {Исход 20, 1–6).

В диком порыве люди разнузданно пели и дерзко кричали, поклоняясь быку. Они неистово плясали вокруг него, словно выкрикивая всей своей растленной сутью: «Вот наш бог. Вот наш Спаситель. Вот наш предводитель».

К вершине, среди тумана, туч и ослепительного сияния Господа, донеслись звуки буйного разгула.

Иегова приказал Моисею вернуться к его заносчивым, упрямым и жестоковыйным соплеменникам. Не прошло и шести недель, как они забыли Его верность им. За сорок дней они совершенно развратились.

Спешивший вниз с каменными таблицами, содержавшими письмена Бога, Моисей сказал Иисусу Навину, что из лагеря, кажется, доносятся, звуки пения.

Ответ Иисуса Навина дает нам впечатляющее представление о глубине духовного знания, которым обладал этот молодой человек: «Это шум войны в лагере». Иисус Навин лучше, чем его старший товарищ, понял существо происходящего, мгновенно заметив чудовищность зла, впитанного людьми, погрязшими в идолопоклонстве. Иисус Навин знал, что это битва человека и Бога. Дикое пение, пронзительные вопли, нелепые пляски кощунственно маскировали чудовищный вызов, брошенный человеком Всемогущему Богу.

Моисей, более простодушный, чем его помощник, был уверен, что слышимые им звуки означают всего лишь веселые пирушки. Иисус Навин — вместе с Богом — знал, что на самом деле — во глубине глубин — вершится великая духовная битва, которая будет иметь для Израиля ужасные последствия.

Народ Израиля, вызволенный из тьмы и рабства, скатился в вязкое болото греха так же, как свинья возвращается снова поваляться в грязи. Призванный Богом стать избранным народом, народ Израиля предал доверие Всевышнего, надругался над его добротой, лишился Его Божественного покровительства.

В гневе Бог поначалу склонялся к тому, чтобы уничтожить Израиль. Но Моисей вступился за соплеменников, убедив Господа отказаться от сурового возмездия и пощадить Израиль как народ.

Но когда Моисей приблизился к лагерю и увидел, что там творится, он пришел в такую ярость, что отшвырнул каменные скрижали. Осколки метнулись во все стороны, словно клокочущий гнев, рвущийся из его груди.

Разъяренный Моисей приступил к Аарону, требуя ответить, как и почему тот допустил до такого нечестия и разврата. Но попытки Аарона оправдаться приводили Моисея в еще большее бешенство. Он был вне себя, оскорбленный в своей верности Господу, с которым только что общался на горе.

Моисей смело призвал всех израильтян немедленно решить, на чьей они стороне. «Кто Господень, — ко мне!» — страстно вскричал он (Исход 32, 26).

В ответ все сыны Левиины, колено, из которого происходили все священники Израиля, собрались к нему. Моисей приказал каждому, кто носил меч, обнажить свое оружие и направить его против вероотступников.

Это был страшный день. К закату около трех тысяч израильтян лежали мертвыми, пропитывая кровью песок. Остальные оцепенели от ужаса. Конца этому страшному суду не было бы видно, не опомнись Моисей и не умоли он Господа простить Израилю его ужасное прегрешение (Исход 32).

Тем не менее приговор уже был вынесен. Людей поразила страшная чума, и от мора погибло еще больше, чем от меча. Теперь все поняли, что у подножия горы человек воевал с Богом и страшная цена была заплачена за гордыню и высокомерие тех, кто противопоставил себя Иегове.

Сломленные, униженные и кающиеся, дети Израиля сорвали с себя все украшения. Любое напоминание о том, что они посмели похваляться перед Господом или пренебречь Его велениями, должно было быть уничтожено, в покаянии и молитвах.

Сам Моисей, уязвленный в самое сердце, пожелал отделиться от этого жестоковыйного народа. Он поставил себе особый шатер, служивший временной скинией, за пределами лагеря. Там, удалившись от израильтян, он снова обращался к Господу. Каждый раз, когда Моисей входил в это священное место встречи со Всемогущим, облачный столп, знак присутствия Господа, опускался с неба и вставал у входа в скинию.

Рядом с Моисеем поселился и Иисус Навин, этот молодой человек, столь преданный Моисею, сколь и верный Господу. Поражаешься, узнав, что он сделал скинию местом своего пребывания (Исход 33,1). Он сам решил, что лучше присоединиться к Богу в Его доме, нежели оставаться со — своими мятежными соплеменниками.

Такое решение имело для Иисуса Навина далеко идущие последствия. Он больше не был человеком толпы, одним из многих. Он стал, личностью, для которой воля и цели Господа были превыше всего. Это повлечет за собой одиночество, отдаление и даже отчуждение от его товарищей. Но, искренне верующий и преданный Господу, он не боялся заплатить эту цену.

И нет ничего странного в том, что со временем он будет избран Иеговой для великих свершений и побед, которые затмят победы его предшественников.

ИИСУС НАВИН, СОГЛЯДАТАЙ ГОСПОДА

ЧИСЛА 13 И 14

Медленно, с остановками, израильский народ продвигался на север, по направлению к Ханаану. В стане по-прежнему раздавались жалобы.

Этот странный народ, избранный Богом, никогда не умел бороться с трудностями.

Вечно жалуясь, вечно ворча, бестолково ища виноватых, евреи затосковали о прежней жизни на болотистых берегах Нила. Каким-то образом они ухитрились забыть бичи и плети, непосильный труд в глиняных карьерах, пот и боль рабства египетского. Все, что они помнили, — вкус зелени, тука зеленого и лука репчатого, чеснока и чечевицы. Непрерывно смаковали они воспоминания о вкусе рыбы, выловленной в илистых заводях великой Матери рек, затоплявшей долины дельты Нила.

Чтобы утолить их голод и прекратить их нытье, Иегова снова вмешался, и огромные с гаи перепелок слетелись в глубь пустыни с побережий Красного моря. Люди набросились на перепелок и собрали их огромное количество, гораздо больше, чем могли съесть, но вскоре обнаружили, что оставшееся мясо протухло и стало ядовитым, так что они стали страдать мучительными болезнями. Так они получили то, чего страстно возжелали, — и получили с лихвой. И жалобы в стане не прекращались.

ОПАСНО ТРЕБОВАТЬ ЧЕГО-ЛИБО ОТ БОГА

Этот эпизод переполнил чашу терпения Моисея. В приступе разочарования он молил Бога даровать ему освобождение от непосильного бремени ответственности за этот упрямый народ. Их постоянная вспыльчивость, недоброжелательность, вечное недовольство Господней волей стали бременем, которое Моисей больше не мог нести один.

Сжалившись, Иегова велел Моисею собрать семьдесят самых уважаемых мужей племени за пределами стана, у скинии, где Моисей и Иисус Навин встретили Всевышнего. Там Господь распространил Свой божественный Дух на целую группу людей. Таким образом они получили возможность помочь Моисею нести бремя управления этим непокорным и раздражительным народом.

Частью обязанностей людей, на которых покоился Дух Божий, было пророчествование, то есть объявление Слова Божьего слушателям и сообщение им о Его намерениях.

Случилось так, что двое из избранных, Елдад и Модад, начали пророчествовать, еще находясь в стане. Это в высшей степени необычайное событие немедленно привлекло общее внимание. Один юноша поспешил к скинии, чтобы сообщить о происшествии Моисею и Иисусу Навину.

Иисус Навин, столь преданный Моисею, столь горячо рвавшийся сберечь честь и выбранного Богом вождя Израиля и его священной скинии, счел пророчествования Елдада и Модада неприемлемыми. Уважая и почитая силу и присутствие Иеговы, он просил Моисея заставить замолчать Елдада и Модада.

Вместо этого Моисей резко оборвал своего молодого помощника: «Не ревнуешь ли ты за меня? о, если бы все в народе Господнем были пророками, когда бы Господь послал Духа Своего на них!» (Числа 11, 29). Резкая, необдуманная отповедь.

Этот эпизод, во-первых, показывает искреннее непонимание Моисеем глубокой преданности своего молодого сподвижника, во-вторых, демонстрирует, что к тому времени Иисус Навин уже лучше, чем его вождь, осознавал, что милостивый Дух Божий почиет только на тех, кто повинуется Ему и исполняет Его волю.

Иисус Навин был свидетелем того, как божественный гнев пал на Надава и Авиуда, сыновей Аароновых, которые в дерзости своей принесли Господу чуждый огонь. На глазах у всех ослепительная вспышка умертвила их (Левит 10).

Поэтому сейчас Иисус Навин опасался за своих товарищей в стане — сам он неукоснительно соблюдал все заповеди Господни.

И это объясняет, почему в свое время он станет вождем Израиля, наследуя Моисею. Ни один другой человек во всем народе израильском не был так решителен в исполнении Господней воли и соблюдении Его заповедей. Ничто не могло помешать ему выполнить повеления Иеговы, какими бы абсурдными, опасными или непопулярными они ни казались.

Из более чем двух миллионов мужчин и женщин, вышедших из Египта, только двоим благочестивым, смелым, богобоязненным израильтянам и членам их семей суждено будет войти в Ханаан спустя сорок лет. Это Иисус Навин и Халев, только что выбранные в числе двенадцати соглядатаев, чтобы отправиться в землю обетованную и осмотреть ее.

Израиль в это время раскинул стан в оазисе Фа-ран («Фаран» значит «украшающий»), находившемся на границе земли, столь часто обещанной Господом Его народу. Вот — возможность получить эту землю в наследие! Вот — время испытать великодушие Господа, который вывел их из Египта, избавил от врагов и в Своей великой силе привел сюда.

Здесь закончились бы странствия по пустыне и началась бы жизнь в земле обетованной, богатой прекрасными дарами, переполненный млеком и медом. Все, что требовалось от Израиля, — сделать шаг вперед по пути Господа, под его великой и щедрой рукой. Страна Ханаанская простиралась перед ними. Все, о чем просил их Иегова, — пойти и взять ее. Он Сам повел бы их, шаг за шагом открывая им землю обетованную.

НО ЭТОМУ НЕ СУЖДЕНО БЫЛО СЛУЧИТЬСЯ

Израиль колебался. Аарон и Моисей не смогли справиться с инстинктами толпы — сомнения, подозрительность и подлое маловерие возобладали над сокрушимой верой немногих.

Этот поистине катастрофический эпизод в истории Израиля трижды описан в Библии — в Числах, главы 13 и 14, Десятикнижии, глава 1, и в Послании к Евреям, глава 3. Чтобы понять, о чем идет речь, необходимо ознакомиться со всеми этими источниками. Становится очевидно, что израильтяне настояли на том, чтобы сначала послать в Ханаан разведчиков. Они так упорно этого добивались, что Моисей был вынужден выполнить их малодушное требование. По правде говоря, их темные страхи и нескрываемое неверие в божественный промысел начали затуманивать разум Моисея и повлияли на его поведение, обычно твердое и решительное.

Пойдя на уступки толпы, Моисей выбрал по одному человеку из каждого колена Израилева, чтобы послать их на разведку в Ханаан. Иисус Навин, тогда звавшийся Осия, сын Нуна, был выбран от колена Ефремова.

Разведчики получили от Моисея четкие указания: осмотреть землю Ханаанскую, определить, хороша она или плоха, растут в ней деревья или нет, плодородна она или бесплодна, хорошо ли укреплены ее поселения и легко ли ее завоевать.

Иегова не раз заверял, что землю обетованную, этот рай на земле, Он даст Израилю. Поэтому дерзость и высокомерная заносчивость Моисея требует объяснений. Увы, постыдное маловерие взяло верх, и малодушные сомненья исказили решение, казалось бы, очевидное.

Маловерие разрушило все, что сделал для Израиля Господь.

Двенадцать разведчиков тайно проникли в Ханаан. Сорок дней они ходили по его горам и зеленым долинам. Бог позволил им идти куда им было угодно.

Они вернулись в лагерь, неся гроздья винограда — такие тяжелые и сочные, что потребовалось двое мужчин, чтобы нести одну. Рассказы их представляли запутанную мешанину фактов и вымыслов, пародию на истину. Они говорили, что все в Ханаане прекрасно, и тут же уверяли, что все в Ханаане ужасно. Они решительно объявляли, что земля обетованная богата и плодородна, описывали ее точными терминами земледельцев как щедрую и тучную, истекающую молоком и медом, с сочными пастбищами, заполненными плодами и злаками. И тут же утверждали, что земля эта так пустынна и безлюдна, что сама пожирает своих жителей, огромных великанов, живущих в огромных городах за высокими стенами.

Десять разведчиков твердили, что при виде этих гигантов они чувствовали себя маленькими и беззащитными, словно кузнечики, стрекочущие в сухой траве. Только Халев и Иисус Навин были отважны настолько, что верили — Израиль может войти в Ханаан и захватить его. Но эти двое остались в осмеянном меньшинстве.

Толпа подступила к Моисею и Аарону со злобными упреками и бранью. Их обвинили в двуличии и коварстве, в том, что они обманом завлекли Израиль в это гиблое место.

Всю ночь в стане стоял плач. Люди причитали и жаловались, мятежно обвиняя Господа.

На другой день израильтяне, ослепленные своим неверием, распаленные собственными страхами и фантазиями, даже потребовали выбрать нового вождя, который поведет их назад, в Египет. Они предпочитали скорее вернуться в фараоново рабство, нежели триумфально следовать по пути, указанному Господом.

Это был час самого большого позора и самого низкого падения за всю историю Израиля!

Моисей и Аарон раболепно простерлись ниц перед бушующей толпой. Казалось, все потеряно. Но среди всеобщего хаоса у Господа нашлись двое преданных.

Иисус Навин и Халев разодрали на себе одежды, чтобы привлечь внимание толпы, и закричали. Их слова поразили и разгневали людей еще больше.

«Земля, куда Бог привел нас, очень, очень хороша! И если мы только будем верить Ему и угождать Ему, Он даст нам эту землю! Он пойдет с нами, если мы будем Ему послушны! Не надо бояться, Ханаан будет наш!»

В их голосах были слышны горны веры во Всевышнего, их души пели заодно с Господом.

Но толпа, распаленная яростью и ослепленная ненавистью, потребовала крови двух смельчаков. «Побить их камнями!» — кричали люди, готовые немедленно привести в исполнение свои слова.

И в этот самый момент стало очевидно величественное, ошеломляющее и страшное присутствие Иеговы в скинии. Сверкающая слава Господня потрясала. Взоры всех оторвались от Иисуса Навина, Халева, Моисея и Аарона и обратились к скинии.

Это было роковое мгновение для Израиля. Все будущее израильского народа повисло на волоске.

В гневе Иегова объявил Моисею, что дерзкий народ истощил Его терпение. Во второй раз Он выразил Свое желание истребить этот упрямый сброд и положить начало новой расе, которая будет больше соответствовать Его воле.

И снова Моисей вступился за своих соотечественников. И снова он уговорил Господа переменить Его решение. Снова вмешательство Моисея спасло Израиль от истребления. Но отменить приговор, вынесенный безверию Израиля, Моисей был не в силах.

Все израильтяне, кроме Иисуса Навина, Халева и их семей, проживут свои жизни только для того, чтобы раствориться в мрачной и дикой пустыне. Они сами приняли это решение. Все они исчезнут в песках, и ни один из них не войдет в землю обетованную.

МИССИЯ ИИСУСА НАВИНА

ЧИСЛА 27, 12–23; 32, 10–12; 34, 17

Сорок страшных лет пустыня собирала свою дань. Год за годом в раскаленных песках в сердце Аравии хоронили мужчин и женщин. Это было время страшных испытаний для тех, кто покинул Египет полными надежд — только затем, чтобы найти смерть в пустыне. Люди, которые могли бы совершить великие подвиги во славу Господа и Израиля, просто исчезли, ушли в песок, будто их никогда и не было.

Даже священник Аарон умер, и его место занял его сын Елеазар. И Моисею, прославленному вождю, пришло время покинуть свой народ. Хотя 120-летний Моисей был еще бодр и в ясном уме, его конец был назначен Всемогущим. Моисей взошел на высокую гору, с которой обозрел всю землю обетованную, от края до края. Увы, из-за своего маловерия почтенный вождь так и не попал в богатый и плодородный Ханаан. Вместо того, чтобы предъявить права на Ханнан и завоевать его, Моисею пришлось довольствоваться меланхолическим созерцанием того, что могло бы стать местом его величайшей славы. С вершины горы Абарим[3], (что значит «земли за пределами»), высокочтимый ветеран смотрел с задумчивой тоской на землю, которая будет дана его победоносному преемнику…

К чести Моисея, он не выбирал и не назначал человека, который сменит его. С неколебимой мудростью и прозорливостью он предоставил выбор Иегове.

Без сомнения, Моисей со всей живостью и отчетливостью вспомнил тот день, когда он сам стоял перед пылающим терновым кустом и Бог избрал его, вызвал и поручил вывести из рабства израильский народ. Сейчас Моисей страстно желал, чтобы его преемник также был избран Господом. Только человек, поставленный над Израилем божественным провидением, мог надеяться управлять этим сварливым народом. Обычного вожака такое задание просто раздавило бы.

«О Боже! — взмолился Моисей. — Ты выбери этого человека. Ты поставь его над этими людьми. Проведи его перед ними, чтобы видели, что он не только великий воин, но и добрый пастырь». Это была простая, но проникновенная молитва.

И, как большинство прямых обращений к Господу, идущих из самой глубины души, она получила немедленный ответ.

Господь поручил Моисею назначить своим преемником Иисуса Навина, своего помощника и доверенного человека, в ком Дух Божий пребывал во всей своей полноте. Он переведет израильский народ через Иордан и введет его в землю обетованную. Своей бесстрашной верой в Бога он победит врагов и научит Израиль повиноваться Всевышнему. И благодаря ему Израиль наконец обретет покой на зеленых пастбищах и тихих водах Ханаана.

И это будет поворотный момент для детей Израиля. Вместо того, чтобы удрученно бродить кругами по пыльным старым следам отчаяния, они двинутся вперед, на новые земли. Оставив в прошлом песчаные бури, раскаленные скалы и рвущие тело колючки, они пересекут Иордан, за которым простираются поля пшеницы и фруктовые рощи. Израильтяне больше не будут собирать навоз для растопки — в их распоряжении будут леса. Из непрочных ветхих шатров они переселятся в крепкие дома в укрепленных городах, где всем хватит места.

Но все это станет возможным только благодаря масштабу личности человека, избранного Господом для того, чтобы повести Его народ. Благородный характер Иисуса Навина, его чистота и скромность, его целеустремленность в служении Иегове, его спокойная, бесстрашная вера во Всемогущего, его восприимчивость к Божьему Духу, его отважная готовность быть выбранным Богом и служить Ему подняли его высоко над всеми его современниками, не считая Халева. Халев тоже был избранным, и ему предназначено было разделить с Иисусом Навином великие победы. Бесстрашные военные действия Иисуса в Ханаане, его спокойная отвага перед лицом грозных обстоятельств, его отважная борьба с хананеями стали возможными только благодаря величию и силе простертой над ним десницы Господней:

«Не бойся, ибо Я — с тобою; не отчаивайся, ибо Я — Бог твой; Я укреплю тебя, и помогу тебе, и поддержу тебя десницею правды моей.

Вот, в стыде и посрамлении останутся все, раздраженные против тебя, будут как ничто и погибнут препирающиеся с тобой. Будешь искать их, и не найдешь их, враждующих против тебя; борющиеся с тобой будут как ничто, совершенно ничто; ибо Я — Господь Бог твой; держу тебя за правую руку твою, и говорю тебе: «не бойся, Я помогаю тебе» (Исаия 41, 10–13).

БОГ ОБОДРЯЕТ ИИСУСА НАВИНА

ВТОРОЗАКОНИЕ

1, 38; 3, 21–22; 3, 28; 7, 22; 31, 3-23; 34, 9;

ИИСУС НАВИН 1

В Своей милостивой заботе об Иисусе Навине Господь ободрил его, когда тот принимал руководство над народом Израиля. Ведь, будучи ближайшим другом и сподвижником Моисею, Иисус Навин слишком часто видел, сколько горя, боли и страданий приносило тому управление этим трудным народом. Но теперь все должно будет измениться! Иисус Навин был не из тех, кто хотел повторения жалкого прошлого Израиля. Пришло время идти вперед, оставить позади бесплодную пустыню и вкусить свежие плоды победы. Но прежде чем все это случится, Иисусу необходимо было получить поддержку и одобрение. Вдохновляющую духовную поддержку он получит из трех источников. Во-первых, Бог, сам Бог будет говорить непосредственно со Своим слугой. Во-вторых, Иисус Навин услышит добрые, обнадеживающие слова от Моисея. И наконец, ему помогут постоянные советы, духовные наставления и пророчества Елеазара, нового первосвященника, который станет соратником и единомышленником Иисуса Навина. Таким образом, у Иисуса Навина не останется сомнений в том, что он поведет народ израильский в Ханаан, какие бы препятствия ни ждали его.

Ему было обещано, прямо и недвусмысленно, что Израиль получит землю обетованную. Ему дарована была способность видеть — и маловерие не затуманивало его взор! — что за Иорданом Бог дарует Своему народу отдых от врагов.

Это отчетливое, яркое прозрение будущих побед никогда не тускнело. Высшую цель, поставленную Господом перед Иисусом Навином, ничто не заслоняло. В своей бесстрашной вере Иисус Навин уповал только на обещания Господа. В этом был ключ к его будущим легендарным успехам.

Когда Иисус Навин оглядывался назад, то только затем, чтобы воскресить в памяти те чудеса, что Господь творил для Моисея и Израиля. Он вспоминал исход из Египта, и в памяти его мгновенно вставали воды Красного моря, смыкающиеся над колесницами фараона. Мысленно он снова переживал упоение своей первой победой в Рефидиме, победами иад Сигоном, царем Аморрейским, и Огом, царем Ваеанским.

Господь всегда держал Свое слово, сильной рукой поддерживая Свой народ.

И если Он делал это раньше, Он сделает это снова — и снова!

Иисус Навин усвоил великий духовный принцип: надежнейший путь укрепить свою веру в Господа — это сосредоточить все свое существо на высшей преданности Ему. Сделать это — значит развеять страх и изгнать дурные предчувствия.

Слова, которыми Бог снова и снова ободрял Иисуса Навина, были просты, но потрясали: «Бог поведет вас! Бог будет сражаться на вашей стороне! Бог даст вам победу! Бог даст вам отдых от врагов!»

Положение было достаточно сложным для понимания даже такого человека, как Иисус Навин, полностью доверившийся своему Богу. Он понимал, что Всевышний призвал к действию именно его. В то же время он так же отчетливо сознавал, что не в нем сила выполнить это задание, а в присутствии Бога Живого, который был всегда с ним.

Говоря коротко, словами Нового Завета, «Бог производит в вас и хотение и действие по Своему благоволению» (Филипп. 2, 13).

Иисус Навин пришел к пониманию (и понял лучше, чем это когда-нибудь мог понять Моисей) того, что его поручение, по сути, есть работа Бога, воля Бога, путь Бога, по которому идут только вместе с Богом.

Моисей неоднократно сетовал на то, что один несет бремя управления упрямым народом израильским. Он просил Бога облегчить тяжкую ношу и был измучен постоянным напряжением от того, что более или менее в одиночку несет ее. Без сомнения, это часто тревожило его молодого помощника. Но у него-то все по-другому. Он понимает, что не одинок. Скорее, это Бог и он вместе достигнут великих побед. Бог и он приведут Израиль к небывалым свершениям. Бог и он завоюют Ханаан. Все это станет возможным не потому, что Иисус Навин был великим гением, но потому, что он действовал в неразрывной связи с Господом, которому безгранично доверял.

И потому Моисей на склоне своих дней призвал Иисуса Навина предстать перед Господом и принять Его назначение. Иисус Навин подчинился Ему сразу же и не колеблясь. Моисей попытался бы найти множество причин уклониться от выполнения приказа, но Иисус Навин был другим человеком. Он видел свою ответственность вкупе перед Богом и Израилем в том, чтобы выполнить высочайший приказ. Он твердо понимал, в чем его долг.

Бог приказал выступать. Значит, надо действовать!

То, что Иисус Навин так идеально подходил для целей Иеговы, — второй ключ к его поразительным успехам. В ответ на его готовность отдать всего себя Господу Господь наделил его сверхъестественной мудростью посредством Духа Святого (Второзаконие 34, 9 и Деяния св. Апостолов 5, 32).

Он был не только призван и назначен повести Израиль — он был поощрен уникальным духовным помазанием Божьим. Полководец, исполненный Духа Божия… Умом же он превосходил любого из современников.

В результате не только он выполнит приказание Господа, но весь народ израильский с ним во главе сделает это.

Какой триумф!

Можно было бы сказать, что пока Моисей был израильским вождем, Иисус Навин терпеливо ждал за кулисами, готовый выступить на авансцену, как только его предшественник отыграет свою роль и с поклоном удалится. И вот этот момент наступил. Моисей был отозван Господом с тем, чтобы умереть в безлюдных горах к востоку от Иордана. Только Бог будет знать, где он покоится.

Долгие, томительные дни блуждания в пустыне близились к концу. У Израиля появился новый вождь. И теперь Иегова обращался непосредственно к Иисусу Навину (Иисус Навин 1).

Ему были даны четкие и немногословные распоряжения, следование которым приведет его к успеху. Выполняя волю Господа, новый вождь за несколько недель достигнет того, чего Моисей и Израиль не смогли добиться за сорок лет странствий и разочарований.

Без всякой помпы Иисус Навин приказал старейшинам: «Пройдите по стану, и дайте повеление народу, и скажите: заготовляйте себе пищу для пути; потому что, спустя три дня, вы пойдете за Иордан сей, дабы прийти взять землю, которую Господь, Бог отцов ваших, дает вам в наследие» (Иисус Навин 1,11).

РАЗВЕДКА ИЕРИХОНА

ИИСУС НАВИН 1, 12–18, 21-24

В течение заполненных делами трех дней, предшествовавших героическому и незабываемому переходу через Иордан, Иисус Навин совершил два важных шага. Во-первых, он послал двух лазутчиков на разведку в Иерихон. Во-вторых, он напомнил трем коленам Израилевым — Рувимову, Гадову и половине колена Манассиина — об их долге.

Примерно за год до описываемых событий они обратились к Моисею с просьбой — разрешить им поселиться на холмистых землях к востоку от Иордана. Эти колена были лучшими скотоводами в Израиле, а здешние места идеально подходили для выпаса овец и коров. Фактически эти люди, устав от кочевой жизни, хотели немедленно обосноваться на этих землях, во всех других отношениях неудобных, и начать строить дома и загоны для скота.

Моисей сначала не хотел соглашаться, но в конце концов уступил — при одном условии. Племена, которые останутся к востоку от Иордана, должны будут послать своих отборных воинов через Иордан вместе с остальными израильтянами, чтобы помочь в завоевании Ханаана. Те согласились. И сейчас Иисус Навин напомнил им о существовавшей договоренности. Из мужчин колен Рувимова, Гадова и Манассиина будут сформированы передовые отряды.

В будущем этим коленам Израилевым предстоит раскаяться в том, что предки удовольствовались восточным берегом Иордана. Их потомкам придется с неизбежностью первыми встречать врагов и в конечном счете попасть в рабство к ассирийцам (Паралипоменон 5,25–36). Но еще задолго до нашествия ассирийцев эти люди станут ругать своих отцов за то, что те удовольствовались малым и отказались поселиться в Ханаане.

Итак, Иисус Навин немедленно напомнил трем племенам об их обетах Boiy и обязательстве сражаться бок о бок со своими братьями. Он был не из тех командиров, что сквозь пальцы смотрят на попытку уклониться от выполнения своего долга в то время, когда товарищи рискуют жизнью. Многим мужчинам из колен Рувимова, Гадова и Манассиина придется долгие годы провести вдали от их жен, детей, домов и стад. Тяжелое испытание продлится до тех пор, пока наконец весь народ израильский не обретет покой.

ЗА ВСЕ НАДО ПЛАТИТЬ

Затем Иисус Навин обратил свое внимание на лежавший за рекой Иерихон большой город за высокими стенами, ближайший из городов Ханаана. Он был полон решимости штурмовать стены Иерихона и захватить его первым же приступом. В разительном контрасте с малодушной и нерешительной операцией, организованной сорок лет назад Моисеем, пославшим на разведку двенадцать человек, Иисус Навин действовал дерзко и решительно.

Сорок трудных, долгих, томительных лет он тихо ждал этой возможности. Все эти годы, которые показались ему вечностью, он мечтал повести Израиль к победе. Сорок лет назад они с Халевом смело заявили, что хананеи «все равно что хлеб, что достанется Израилю на съедение». Тогда Иисус Навин отважился, рискуя жизнью, объявить, что Сам Господь даст Израилю эту дикую землю. Теперь он совершал первый акт своей бесстрашной веры, заявляя права на данную Богом землю.

Его лазутчики должны были самыми первыми пересечь разлившийся Иордан и первыми ступить на вражескую территорию. Они первыми проникнут в Иерихон. И каждое место, на которое они ступят, будет принадлежать Израилю по праву, обещанному Богом.

Разведчики отправились не на рекогносцировку — они репетировали будущую победу. Рапорт, с которым они вернулись, не был набором фактов. Напротив, это была четкая и ясная картина победы под рукой Господа.

Когда два молодых человека проникли в Иерихон, первым, кого они встретили, была Раав, красивая девушка, торговавшая своим телом. Ее ремесло можно было мгновенно определить по непокрытой голове — таким образом блудницы дерзко демонстрировали свои прелести, высунувшись из окна. Кинув беглый взгляд с улицы, мужчины могли оценить их привлекательность. Посещение блудницы молодыми людьми вызвало бы минимум подозрений у местных жителей. И поскольку ее жилище было во внешней стене города, разведчики поняли, что они там, где нужно, еще до того, как прошли в ворота Иерихона, — увидев Раав, выглядывавшую из окна… того самого, через которое они потом скроются.

Задолго до того, как Раав встретила израильских юношей, Дух Бога Живого уже пребывал за высокими стенами хананейского города. Он проник в разум и чувства этой молодой женщины. Дух Бога Живого, посредством событий, слухов и случайных сообщений о соглашении Бога с Израилем, повлиял на волю Раав. Путешественники, пересекавшие Ближний Восток по пути из Египта в Аравию, несомненно, останавливались у нее на ночь, и многие из них делились с ней своими размышлениями об исходе евреев из Египта, рассказывали о длительном странствии израильского народа в пустыне и о том, как этому народу дивным образом помогает Иегова. Они рассказывали о победах, одержанных Израилем над Сигоном, царем Аморрейским, и Огом, царем Васанским.

Для Раав разрушение ее родного города было только вопросом времени. Рано или поздно, но Иерихон падет. Но сквозь все ее страхи начало прорастать семя веры в то, что каким-то непонятным, необъяснимым ей образом и она, и ее семья могут уцелеть в грядущей резне. Ее вера основывалась не на ее возможностях — блудница Раав занимала в языческом сообществе очень низкое положение, — а на величии Бога Израильского.

Так что когда два молодых израильтянина вошли в ее жилище, она сразу поняла с глубокой внутренней убежденностью, подсказанной ей Духом Божьим, что они здесь не для того, чтобы насладиться ее обществом. Они предвещали поворотный момент в ее жизни. Раав немедленно заговорила о том, что было для нее самым важным. Она знала наверняка, что ее страна падет перед Израилем. Сознавая это, все хананеи жили в страхе перед надвигающимся вторжением. И Раав была уверена, что только вверив себя Богу Иегове, она сможет спастись. Только в нем спасение для нее и ее семьи.

Раав и ее дом явно находились под наблюдением. Вскоре после того, как два чужеземца вошли в ее жилище, царь Иерихона уже знал об их прибытии. Он немедленно приказал привести их для дознания.

Раав, ловкую и хитрую, как того требовало ее ремесло, трудно было застать врасплох. Она всегда была готова к неприятностям, поэтому быстро проводила гостей на крышу дома и спрятала под длинными снопами льна, разложенными там для просушки. Когда дворцовая стража явилась, чтобы схватить двух лазутчиков, Раав, все еще погрязшая в языческом бесчестии, то есть наслаждаясь обманом, уверила солдат, что ее гости давно ушли — наверное, направились к переправе через Иордан. Туда за ними и бросились люди царя.

Предоставив двум молодым израильтянам убежище, Раав совершила поступок, значение и смысл которого трудно переоценить.

Из льняных тканей всегда шили облачения для священников. Лен символизировал справедливость и милосердие Всевышнего. Льняной эфод и льняные покровы свидетельствовали о Его защите. Только облаченный в льняные одежды человек мог осмелиться войти в святая святых, чтобы встретиться с Богом Израильским перед шатром Ковчега Завета.

Льняные волокна использовались не только для того, чтобы ткать прочную и прекрасную ткань. Их можно было скрутить и свить в крепкую веревку — такую, по которой Раав спустит через свое окно в стене двух разведчиков. Ту же веревку, выкрашенную в красный цвет, она привяжет к окну, чтобы обеспечить безопасность себе и своей семье во время вторжения Израиля.

Сознательно или нет, но Раав, проявив глубокую интуицию духовного озарения, продемонстрировала своим поступком свое полное доверие праведности другого. Ее надежды на спасение покоились на вере в справедливость Бога Израиля. Она поверила данному ей обещанию, что под защитой выкрашенной в красный цвет веревки она и ее семья будут в безопасности — как перед этим были в безопасности разведчики, укрытые снопами льна.

Этот акт полной, живой, плодотворной веры в милосердие и справедливость Бога принес ей спасение и новую жизнь в Господе, подобно тому как кровь пасхального агнца на дверях еврейских домов в Египте гарантировала не только, что их обитателей минует карающий ангел, но и то, что их выведут из Египетского рабства к новой жизни.

Благодаря своей огромной вере Раав, эта языческая блудница, в свое время попадет в самое сердце Израиля — Салмон возьмет ее в законные жены, их сын Вооз возьмет в жены Руфь, и таким образом Раав станет прапрабабкой Давида, великого царя Израильского. Это поразительное воздаяние скрупулезно зафиксировано в генеалогиях Нового Завета (Матф. 1, 5–6).

В тот вечер Раав под покровом тьмы помогла двум молодым израильтянам по своей красной веревке спуститься с городской стены. Она тщательно проинструктировала их, велев спрятаться в горах, вдали от Иордана, и скрываться там три дня. Когда их преследователи вернутся в Иерихон, они смогут в безопасности пересечь Иордан. И так два разведчика вернулись в израильский стан. Их доклад потряс Иисуса Навина. Его решение завтра же перейти Иордан после полученных новостей только укрепилось. «Да, — заверяли его два молодых и нетерпеливых воина, — сам Господь предал всю землю Ханаанскую в наши руки!» От своих слов они счастливо улыбнулись. «Враги слабы и боятся одной мысли о нашем вторжении!» Именно в таком ободрении нуждался Иисус Навин в ночь перед тем, как его люди должны были двинуться к Иордану. Таким способом Господь укреплял его веру накануне великого события. На следующий день Израиль свернет свои шатры в последний раз за сорок лет безнадежного блуждания среди песков.

Исход из пустыни вот-вот начнется! Впереди новый путь, путь победы! Израиль вступает в новую эру!

ИИСУС НАВИН ПЕРЕХОДИТ ИОРДАН

ИИСУС НАВИН 3

Иисус Навин проснулся задолго до того, как рассвет окрасил на востоке небо. Приближался час перехода через Иордан. Взволнованно, но тихо новый вождь Израиля общался со своим Богом. Он просил у Иеговы смелости, мудрости и наставления. Он был всего лишь одним из миллионов израильтян. Но он был единственным, кто по-настоящему знал Всевышнего. Он был единственным, кто ликовал от сознания того, что сорок лет бесплодных и мучительных скитаний пришли к концу и впереди предстоит завоевание Ханаана.

Иисус Навин получил от Бога четкие и точные указания насчет того, в каком порядке должны будут двигаться его люди. Не хаотичной толпой, в сумятице и неразберихе, без приказа и порядка, — все два с лишним миллиона человек, огромная людская масса, должны были выступить в определенном порядке.

И связные, получив от Иисуса Навина указания, отправились в колена, объясняя людям, что те должны равняться на Ковчег Завета. Этот священный ящик, инкрустированный золотом, понесут впереди на широких и сильных плечах священники из колена Левиина.

Ковчег, так долго скрывавшийся во внутреннем святилище скинии, теперь будет открыт взглядам всех израильтян. Все пойдут за ним.

В ковчеге хранились священные каменные скрижали с десятью заповедями, высеченными на них рукой Господа, посох Авраама, тот самый, который зацвел, горшок с манной небесной, сорок лет служившей основной пищей для Израиля. Но главное, что в ковчеге хранились книги закона Божьего, записанного Моисеем (Второзак. 31, 26).

И по сути, и фактически ковчег означал присутствие Господа среди народа Его. Ковчег символизировал все обещания, данные Господом Своему народу. И что еще важнее, он означал силу и мощь Всевышнего, помогающую Израилю выполнять заповеди Господни. Всех людей предупредили, чтобы никто не подходил близко к священному ковчегу. Примерно тысяча метров должна была отделять левитов, которые его несли, от их соотечественников. Нести Ковчег следовало с величайшим уважением и так, чтобы всем, даже на этом расстоянии, он был хорошо виден.

И вот — неисповедимы пути Господни — целый народ отправился в путь, положив начало военной кампании исторического значения. Не было боевых кличей, не трубили рога, и ничто не напоминало об обычном захвате чужой территории в традициях армейского наступления. Это было массовое движение людей под божественным руководством.

Иисус Навин дал понять всему Израилю, что это совершенно новая тактика. Это была дорога, по которой Израиль еще никогда не ходил. Люди должны отправиться в путь с абсолютной верой в Бога. Все, что Он скажет, надлежало выполнять. Куда Он поведет, туда они должны следовать. Только на этом пути они смогут наконец узнать, что же для них уготовил Иегова. И поведет людей Ковчег. Ковчег Господа Бога остановит воды Иерихона. Ковчег Завета поможет им достичь земли обетованной.

Иисус Навин знал, что весь Израиль должен увидеть эти первые, неуверенные шаги, направляемые Всевышним. Он понимал — необходимо, чтобы люди были готовы ступить в стремительные, мутные воды разлившегося Иордана. Совершив этот сознательный акт веры, они увидят, как Всевышний Своим вмешательством остановит воды, и смогут пройти по сухому речному дну. Но перед тем, как чудо произойдет, народу Израиля нужно очиститься от грехов, очистить свои помыслы.

Переход Иордана нельзя рассматривать как достояние только истории Израиля — это был центральный момент в истории всего человечества, доказывающий всем людям всех времен, что Бог всемогущ и на него надо полагаться даже в самых невероятных обстоятельствах.

Особый знак Его расположения, полученный именно здесь Иисусом Навином, был очень важен для нового вождя. Как престиж Моисея был подкреплен переходом Израиля через Красное море, так, сходным образом, главенство и исключительность Иисуса Навина будут подтверждены переходом через Иордан. Никогда больше его божественное назначение не будет подвергаться сомнению. Ведь очень многое зависело от того, будет ли Иисус Навин пользоваться почетом и уважением, будет ли ему подчиняться упрямый и своенравный народ. Иисус Навин стал вождем не в результате «дворцового переворота» или «выборов» — это было почетное решение Господа. Ибо в Иисусе Навине Он нашел человека непоколебимой веры.

Только человек непоколебимой веры мог приказать священникам, которые несли ковчег, войти прямо в бушующие волны разлившегося Иордана. В том, что его соплеменникам могло показаться непреодолимой преградой, Иисус Навин видел только очередную возможность для Иеговы «дать проход там, где нет прохода».

Иисус Навин не обратил внимания на поток. Он не обеспокоился поиском брода. Ничто не должно было отвлекать его внимания от ковчега, который несли левиты. Указания, которые он дал своим людям, были просты и конкретны: «Входите в реку. Не бойтесь, входите прямо в реку. Спокойно стойте в бурлящем течении. И все время помните, что Бог, сам Господь Бог, вошел в реку перед вами. И тогда воды, текущие сверху, остановятся, удержанные сильной рукой Господа, а воды, текущие в море, уйдут и иссякнут, оставив для вас безопасный проход». Это были не шаманские заклинания шарлатана, не пустая бравада самообольщающегося мошенника, не манипулирование толпой безумца, вообразившего себя богом. Нет, это были слова человека, спокойно и безмятежно вверившего себя Господу, положившегося на Всевышнего, который проведет Его народ через непреодолимое препятствие.

Спустя 750 лет пророк Исаия повторит это глубокое и волнующее убеждение: «И убоятся имени Господа на западе и славы Его — на восходе солнца. Если враг придет как река, дуновение Господа прогонит его» (Исаия 59, 19).

На бесстрашную веру Иисуса Навина всем сердцем откликнулись не только священники, которые несли Ковчег, но весь израильский народ, бросившийся в едином порыве сворачивать лагерь. Без колебаний и споров, не говоря уже о жалобах и сетованиях, они сложили свои шатры — в последний раз в пустыне — и со всеми пожитками, детьми и стадами двинулись к реке.

Смело, спокойно, не смущаемые дурными предчувствиями, авангард Израиля, священники, высоко поднявшие Ковчег на плечи, вступили в мутные, илистые воды стремительно несущейся реки. Бурлящее течение вскипело и обвилось водоворотами вокруг их лодыжек. Но тут же, у всех на глазах, вода начала убывать в Иордане.

Не боясь и не смущаясь, священники спокойно стояли на месте. К их восторгу, к югу от них воды иссякли, обнажив речное русло, а на севере поток отступил, разливаясь по долине. Под палящими лучами ближневосточного солнца речное дно быстро высохло, образовав широкий и безопасный проход для людей и их стад.

Весь народ Израиля обрел на другом берегу Иордана новую землю. Свой первый в Ханаане лагерь они разбили перед Иерихоном.

Это был самый важный день в несчастливой истории Израиля. Это был час наивысшего триумфа, в котором Бог продемонстрировал ради них Свою силу.

Замечательным и убедительным образом Иегова снова продемонстрировал Своему избранному народу, что Его обещания заслуживают высочайшего доверия. Он обещал Иисусу Навину, что каждое место, на которое ступит его нога, Он отдаст ему. И вот, левиты ступили в Иордан, и им было даровано место для безопасного прохода.

ИОРДАНСКИЕ ПАМЯТНИКИ

ИСАИЯ 4

Переход через Иордан стал не только волнующим событием для Израиля, но и пугающим предзнаменованием для всех племен, населявших Ханаан к западу от Иордана. Когда толпы мужчин и женщин хлынули в долину, таща свои шатры, младенцев и утварь, холодный страх сжал сердца их будущих врагов. Началось вторжение, которого они ждали полных сорок лет. Вооруженные израильтяне ступили на их землю, возведя плацдарм на равнинах перед Иерихоном. Первый лагерь в Ханаане получил подходящее название — Галгал, что означало «Мое посрамление снято».

Наконец, наконец-то, после всех изнурительных и безнадежных лет блуждания в пустыне израильский народ, под водительством Бога и направляемый Иисусом Навином, выполнял завещанное Иеговой. Это был день ликования и час триумфа, монументальный памятник в честь Самого Бога. Постыдная страница, где говорилось о жалком упрямстве Израиля, была перевернута. Среди царившего ликования и энтузиазма Бог говорил с Иисусом Навином и приказал ему воздвигнуть в Галгале памятник, чтобы увековечить переход через Иордан, ибо действительно этот триумф Израиля можно было сравнить с переходом через Красное море при исходе из Египта. Это была заря великих начинаний, на новой земле и под предводительством нового вождя.

Завершились дни, когда строптивые израильтяне отказывались выполнять повеления Господа. Кончились жалобы на Всевышнего. Ушли в прошлое жалкие и безнадежные плутания в пустыне их расщепленных духа и разума. Стали историей сетования евреев на судьбу и потакание собственной слабости. У израильского народа появилось высокое предназначение.

…Указания, полученные Иисусом Навином от Бога, были исчерпывающе точны. Иисус Навин должен был выбрать по одному человеку от каждого из двенадцати колен Израиля. Каждый из этих мужчин возьмет по камню с речного дна, с того места, где стояли священники с Ковчегом Завета. Двенадцать камней следует перенести на западный берег Иордана. Там Иисус Навин должен будет выложить из этих камней, не обрабатывая их резцом, алтарь — три ряда по четыре камня в каждом — на глазах у всего израильского народа.

Двенадцать камней с речного дна, грубых, не обработанных человеком камней, отныне и вовеки будут означать два главных принципа истории Израиля. Прежде всего, они явились зримым символом высшего доверия Богу, ибо Его сила и величие Его воли остановили воды Иордана, чтобы Его избранный народ перешел реку. Но кроме того, эти двенадцать камней стали волнующим напоминанием о первых шагах непоколебимой и бесстрашной веры Израиля в Бога, молчаливым напоминанием о том великом дне, когда Божий народ отважно ступил в бушующие воды, не усомнившись в том, что Господь дарует ему безопасный переход.

Возведение алтаря из двенадцати камней было не просто ритуалом. Это был величественный акт благодарности и прославления милости и величия Всевышнего, предельно скромный по воплощению, однако грандиозный по его духовному смыслу.

Здесь стоит отметить, что в возведении памятника в Галгале участвовали представители всего Израиля, ибо не только Иисус Навин, Халев и члены их семей вошли в землю обетованную, но и все их соплеменники. Хотя именно бесстрашная и чистая вера Иисуса Навина обеспечила победу в этот достопамятный день, весь народ Израиля разделил триумф, что и составляло намерение Господа. Само по себе это единение народа было прекрасным прорывом на новый исторический уровень.

Что же до Иисуса Навина, то он не гордился своим успехом. Величие его духа было таково, что он видел в исходе из пустыни победу Господа, а не свою!

Чтобы отметить этот день как один из особенно значимых для себя лично, он сам собрал еще двенадцать камней и построил памятник в самой середине речного русла. Это был знак благодарности Господу за то, что Он укрепил Иисуса Навина в вере во Всевышнего.

Когда воды Иордана вернулись в свое русло, этот скромный, построенный руками одного человека памятник скрылся в потоке. С течением лет речной ил покроет камни и, словно кокон, навечно сохранит их. Но для Иисуса Навина, до конца его дней, и для нас, живущих ныне, они стали священными, обозначающими место, где скромный, но сильный духом человек поверил своему Богу, который обещал ему Ханаан. Для Иисуса Навина это было очень личное место. И очень дорогое. Оно обозначило главный день его жизни в Господе.

Возведение памятника, этот жест благодарности, не осталось незамеченным Всевышним. В ответ Господь в тот день возвысил Иисуса Навина в глазах всего народа Израильского. Больше Иисуса Навина не считали всего лишь ставленником Моисея, кем-то вроде премьер-министра. Теперь в нем видели главнокомандующего, который смело и уверенно действовал под водительством Бога Иеговы. Все оставшиеся годы его долгой и славной жизни Иисус Навин будет почитаться Израилем как достойный преемник Моисея.

Фактически будущие события продемонстрируют, что новое поколение евреев относилось к Иисусу Навину с еще большим уважением и почтением, чем их отцы — к Моисею. Его лидерство никогда не подвергалось сомнению и не оспаривалось. Его твердая вера была словно стальное копье, поднятое так высоко, что видели все. Его вера призывала каждого из его современников к преданности Иегове и самому Иисусу Навину.

Господь всегда и везде награждает человека, который не ищет для себя наград. «Я прославляю прославляющих Меня» (1 Самуил[4] 2, 30).

Частично великая тайна поразительных успехов Иисуса Навина, достигнутых им под руководством Господа, объясняется его восприимчивостью к голосу Духа Божия. Иисус Навин всегда действовал в тщательном соответствии с Его повелениями.

Из библейских текстов, дошедших до нас из тех потрясающих времен, мы понимаем, как часто эти повеления он получал. «Господь говорил с Иисусом Навином…» Мы должны признать, что прямые распоряжения Господа доходили до Иисуса Навина через верховного священника Елеазара, однако он воспринимал их как непосредственные приказы божественного происхождения, и никогда — как плоды человеческого воображения или ненадежные человеческие мудрствования, а тем более как нелепые человеческие измышления, которые необходимо подвергнуть сомнению.

Иисус Навин, честный человек бесстрашной веры, просто выполнял все, что объявлял Господь, — какой блестящий пример божественной «причины» и человеческого следствия!

Этот непобедимый военачальник производил впечатление человека, который искренне наслаждался, выполняя то, что повелел ему Господь. Высшее удовлетворение он получал от преданного служения Богу, считая себя скромным слугой Всевышнего. Благороднейшее и высочайшее из земных званий…

Когда последний из двух с лишним миллионов евреев перешел Иордан по высохшему руслу, когда перенесли последний тюк с пожитками, когда последний ягненок и последний новорожденный теленок на тонких, подкашивающихся ножках выбрались на высокий западный берег, Иисус Навин приказал священникам, державшим Ковчег, выйти из Иордана.

Как только те ступили на землю Ханаанскую, воды хлынули в старое русло. С ревом и грохотом так долго удерживаемый поток водопадом обрушился в долину. Все следы людей, все отпечатки копыт коров, овец, коз и ослов, даже памятник, сложенный Иисусом Навином из двенадцати речных камней, — все за несколько секунд скрыл кипящий, мутный Иордан.

Пути назад больше не было. Вернуться в пустыню евреи больше не смогут. Они больше не будут оглядываться, тоскуя о том, что осталось в прошлом. Вечером этого долгого, такого долгого дня Израиль впервые разбил лагерь в земле обетованной. Вокруг расстилались поля пшеницы, ожидавшей жнецов, — какой контраст с колючками пустыни! Вдоль реки росли оливковые деревья и смоковницы, финиковые пальмы, уходили за горизонт гранатовые рощи. Земля Ханаана рождала в изобилии, поистине истекая медом и млеком! Долго придется приучать стада не вытаптывать сочные луга, а детей — не объедаться сладкими плодами, которых они дотоле никогда не пробовали.

Для всего Израиля наступил праздник, какого в его печальной истории еще никогда не было, день дней, о котором будут рассказывать потомкам. Израильский народ пришел от поражения к победе, от трагедии — к торжеству. И не потому, что это был великий народ, а потому, что он следовал за великим Богом. Все, что Он просил взамен от Своего избранного народа, — уважение и почитание.

ГАЛГАЛ

ИИСУС НАВИН 5, 1-12

Галгал — такое благородное имя носил первый плацдарм Израиля на неприятельской территории. Здесь в незабываемый десятый день первого месяца еврейского года Израиль ступил на землю аморреян, на западный берег Иордана. Прошло ровно сорок лет с того дня, когда евреи в Египте отпраздновали первую пасху и триумфально вышли из мрачного рабства.

Сам Господь Бог тогда вывел их из плена.

Сам Господь Бог теперь привел их в землю обетованную.

Достойный внимания аспект обоих исходов — из Египта и из пустыни — заключается в том, что оба раза неприятель не препятствовал передвижению таких огромных людских масс. Толпа людей, отягощенных детьми, стариками, стадами, утварью и прочим скарбом, была крайне уязвима и легко могла быть вырезана. Но этого не случилось — чудо из чудес! Единственное, что может объяснить спасение Израиля как нации, — покровительство Иеговы, Своим вмешательством хранившего евреев. Божественное влияние Иеговы, и не только непосредственное, а и «за сценой», Его воздействие на разум и чувства египтян, а сейчас — аморреев и хананеев, хранило Его народ.

Когда бурные воды Иордана высохли перед Израилем, то же самое произошло и с боевым духом ха-нанейских племен. Их буквально парализовал ужас. Они были так охвачены страхом и дурными предчувствиями, что не осмелились атаковать Галгал.

И так, не встретив сопротивления, в полной безопасности огромная людская масса — больше двух миллионов мужчин, женщин и детей — нахлынула на западный берег Иордана. Словно грозный рой саранчи, они сеяли ужас в сердцах неприятеля.

Изумлены были все языческие племена, царства и народы Ближнего Востока. От Египта до Месопотамии, от Аравии до Средиземноморского побережья, через пустыни, леса и горы пронеслась весть, что Бог Израиля, который вывел Свой народ из Египта, теперь привел его в Ханаан.

Сорок лет языческий мир глумился над жалкими кочевниками и презирал их. Сорок лет несчастные евреи, которые покинули Египет под столь высоким покровительством всего лишь затем, чтобы погибнуть в пустыне, были мишенью для жестоких шуток. Особенно в Египте, где люди, поменявшие жизнь в плодородной дельте Нила на верную смерть в аравийских песках, вызывали особенно изощренные насмешки. «Где же ваш бог?» — тысячи раз ядовито спрашивали египтяне у евреев.

Но все это кончилось в Галгале! Позор был смыт. Под простертой рукой Всевышнего Израиль набирал силу. Иисус Навин был призван сделать за неделю то, чего Моисей не добился за сорок пустых лет.

Момент великого наступательного порыва стал для Израиля подходящим временем для того, чтобы привести в надлежащий порядок религиозные дела. Иисус Навин был очень чувствителен к Духу Божию. Он прекрасно понимал, что если Израилю суждено процветать в земле обетованной, необходимо восстановить приоритеты священных для Израиля символов. Первым из этих символов был обряд обрезания, вторым — празднование пасхи.

Чтобы понять огромное духовное значения обряда обрезания для Израиля, необходимо вернуться в его прошлое, на сотни лет назад, когда Иегова пообещал Аврааму, что будет Богом его и его потомков и даст им в вечное владение землю обетованную. В знак договора между Иеговой и Авраамом Бог заповедал, что с этого момента каждому младенцу мужского пола обрезали крайнюю плоть. Этот обряд символизировал осознание человеком того, что отныне он больше не носитель свободной воли, поступающий как ему заблагорассудится, но «человек завета», живущий как направит его божественный авторитет (Бытие 17).

К несчастью для Израиля, после исхода из Египта народ Израиля постоянно бросал вызов Богу и возмутительно пренебрегал Его авторитетом и заповедями. Первое, самое возмутительное оскорбление Иегове евреи нанесли, когда у подножия горы Синай вынудили Аарона сделать им идола в виде золотого тельца.

В ответ Иегова немедленно отрекся от них. И если бы не вмешательство Моисея, израильский народ был бы уничтожен. Они перестали быть народом завета (Исход 32–33).

Второй серьезный удар по отношениям Бога и Израиля был нанесен в Паране. Там, после того как десять из двенадцати разведчиков, ходивших осмотреть землю обетованную, солгали о Ханаане, евреи восстали против Господа и потребовали нового вождя. Они настаивали на том, чтобы новый вождь отвел их назад, в египетское рабство (Числа 13–14).

Снова оскорбленный Бог, Бог, от которого отказывался Его народ, решил истребить Израиль и произвести новую расу от Моисея. Но Моисей, этот смиренный и кроткий человек, напомнил Богу о Его завете и тем спас свой народ во второй раз.

Все же из-за невероятного упрямства и непослушания израильского народа никому из тех, кто вышел из Египта, за исключением Иисуса Навина и Халева, не суждено было ступить в землю обетованную.

Одним из проявлений неповиновения воле Господа стал сознательный отказ евреев от обрезания младенцев в течение сорока лет. Евреи больше не считали себя «народом завета». Они не уважали Иегову как их Бога Завета. И потому были обречены умереть в пустыне собственного безверия и холодного цинизма.

Все это теперь должно было быть исправлено. Так что во время передышки, последовавшей за переходом через Иордан, когда хананеи были слишком напуганы, чтобы дать отпор, все мужчины в Израиле должны были пройти через обряд обрезания. Эта болезненная операция на несколько дней вывела их из строя, так что, решись неприятель напасть на лагерь, он наверняка вырезал бы всех мужчин, женщин и детей в их непрочных шатрах.

Иисус Навин сознавал тот огромный риск, на который шел, приказывая всем мужчинам сделать обрезание. Он понимал, как это ослабит защитников лагеря и хорошо помнил рассказ о том, как сыновья Иакова убедили людей Сихема сделать обрезание, а потом убили всех мужчин, когда те были слабы и беспомощны (Бытие 34).

Несмотря на это, Иисус Навин твердо решил выполнить завет Господа. Он понимал, что, переведя израильский народ через Иордан, Иегова выполнял Свое обещание, и видел, что теперь перед Израилем открывается новая эра, эра, в которой Израилю предстоит быть избранным Иеговой народом. Иисус Навин не колеблясь настоял на том, что израильтяне должны с радостью и гордостью носить отметки, которые утверждали их возобновленные отношения с Богом.

Примечательно, что все мужчины с радостью согласились пройти через болезненную процедуру. Это было суровое испытание, но в нем они продемонстрировали новый и освежающий дух согласия с их вождем.

Обряд обрезания стал для Израиля священным символом огромного значения. Он недвусмысленно удостоверял их самосознание как Божьего народа, который Бог избрал для Своих целей.

По своей глубинной сути обрезание израильтян в такой момент обозначило их как умерших для прошлого и воскресших для будущего, — поворотный пункт, от которого зависела вся история нации. И только благодаря бесстрашной вере Иисуса Навина в то, что Господь сможет сохранить Его народ в час смертельной опасности, Израиль продолжил свое существование.

Огромная вера Иисуса Навина в определенной степени основывалась на сообщении двух юношей, которые посетили дом Раав в Иерихоне. Это они рассказали ему о страхе и трепете, охвативших неприятеля. Это благодаря им Иисус Навин увидел, что Дух Божий изрядно поработал «за кулисами», устрашив аморреев и хананеев.

Так что теперь вождь Израиля готовился отпраздновать второе священное для евреев событие. Как только мужчины выздоровеют, предстоит отметить пасху[5], символизировавшую для израильского народа величественное проявление милости Иеговы к Его последователям.

Первая пасха в Египте означала, что карающий ангел минует дома, отмеченные кровью пасхального ягненка. В пасхальную ночь евреи вышли из Египта и прошли через Красное море к свободе. Нынешняя пасха ознаменовывала как переход через Иордан, так и то, что угроза нападения врага во время обрезания миновала.

Как символ и предзнаменование новой жизни, начинавшейся для Израиля, люди собрали созревшее зерно с полей, окружавших Галгал. С радостью, которую ничто не сдерживало, они начали вкушать от щедрот земли, завещанной им Богом, а их стада тучнели на сочных пастбищах. Воистину, Израиль пришел в землю, истекающую медом и молоком.

Все, что обещал им Господь, Он выполнил.

И на следующий же день манна перестала падать с неба. Со старой жизнью было покончено. Началась совершенно новая жизнь.

ПАДЕНИЕ ИЕРИХОНА

ИИСУС НАВИН 5, 13–15, 61-27

Неподалеку от Галгала стоял город Иерихон. Целостность его стен, сложенных из огромных бурых камней, нарушали только массивные ворота, прочно запертые.

Иерихон выглядел неприступным. Эта устаревшая крепость нависала над долиной, словно исполинский рыжий лев, напружинившийся перед прыжком.

На закате, когда длинные черные тени тянулись от его бастионов, Иерихон выглядел еще неприступней. У Иисуса Навина не было таранов. У него не было стенобитных машин и лестниц. Его люди ничего не знали об искусстве ведения осады.

Наедине со своими мыслями, новый вождь Израиля вышел в сумерках из лагеря, чтобы обдумать свой следующий шаг. Одно дело перейти реку, не встретив сопротивления, и совсем другое — штурмовать город-крепость, прекрасно защищенный.

Как это обычно бывает с глубоко задумавшимися людьми, Иисус Навин шел медленно, опустив глаза вниз. Его обутые в сандалии ноги вздымали фонтанчики пыли. Какую стратегию ему избрать? Иисусу Навину требовались мудрость и опыт, намного превышавший его собственный.

Внезапно его размышления были прерваны. Подняв глаза, он обнаружил, что стоит лицом к лицу с человеком, державшим обнаженный меч. Реакция Иисуса Навина была автоматической и мгновенной — он выхватил свой меч и бросил незнакомцу вызов.

«Ты с нами или против нас?» — вскричал он, готовый броситься в атаку, словно леопард.

Незнакомец спокойно ответил: «Нет, я вождь воинства Господня; теперь пришел сюда».

Пораженный Иисус Навин упал лицом на землю перед небесным командиром. Он находился рядом с неземной властью. «Что господин мой скажет рабу своему?» — спросил Иисус Навин в изумлении. Он был готов немедленно выполнить любой приказ своего Господа.

«Сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, свято».

Иисус Навин немедленно повиновался. Когда он снимал сандалии, которые за сорок лет странствий по пустыне нисколько не износились, в памяти его вспыхнула другая волнующая сцена. Он вспомнил день, о котором часто рассказывал Моисей, день, когда он стоял перед пылающим кустом и слышал эти же слова.

Иисус Навин находился в присутствии самого Господа. Он встал по стойке «смирно» перед верховным главнокомандующим всех невидимых небесных сил.

И тут Господь Бог, представший перед Иисусом Наш/ном в человеческом облике, сообщил новому вождю Израиля, что рядом с ним стоят Его несметные силы. Как в случае с пророком Елисеем, много лет спустя, Господь послал слуге Своему видение колесниц и всадников Его армии, которые охранят Израиль.

…Эту встречу Иисус Навин никогда не сможет забыть. Он не одинок! В каждом сражении он сможет рассчитывать на небесных союзников. Это придавало ему невероятную отвагу и уверенность во всех его будущих сраженьях.

Иегова незамедлительно объяснил Иисусу Навину, как именно можно взять Иерихон. Любому другому человеку такая стратегия показалась бы абсурдной и смехотворной. Но только не Иисусу Навину, этому стойкому приверженцу несокрушимой веры во Всевышнего.

Прежде всего Иисус Навин был заверен, что перед ним падет не только город, но и царь Иерихонский и все его воины. Победа будет полной! Но она потребует времени и в высшей степени необычных действий.

Божественный план был изложен во всех подробностях. Иисус Навин и его люди должны будут подчиняться четким командам Всевышнего. Обычный план боя они ничем не напоминали, но только простое и полное их выполнение может принести успех.

Самым важным было то, что акция не рассчитывалась на один день. Иерихон, хоть он и был был поразительно хорошо укреплен, занимал площадь все-го в 320 акров[6]. Даже ребенок мог обойти город по периметру примерно за час.

И именно это предстояло делать израильскому народу — обходить иерихонские стены.

Порядок, в котором это предстояло делать, заслуживал внимания. В авангарде идут молодые вооруженные мужчины, примерно полмиллиона. За ними шествуют семь священников в белых одеждах, трубя в рога. Вслед за священниками несут Ковчег Завета, этот знак присутствия Всевышнего. А несметная толпа мужчин постарше, женщин и детей идут за ковчегом.

Это огромное количество людей должно в течение шести дней обходить Иерихон в полном молчании. Только дикие, свирепые звуки бараньих рогов будут нарушать зловещее шарканье четырех миллионов ног, растаптывающих камни в пыль.

Конечно, людям было бы куда приятнее отдыхать в тени своих шатров. В конце концов, кругом было полно спелой пшеницы, которую надо было собирать, была мука, чтобы печь свежий хлеб, были сочные фрукты, чтобы ими наслаждаться, и стада, чтобы их доить. Почему бы просто не оставить Иерихон, охваченный страхом, медленно умирать от голода в собственных стенах? Зачем утруждать себя, ровняя его с землей? Зачем маршировать вокруг города в жаре и пыли и слушать проклятия, которыми враг осыпает с крепостных стен?

Такого рода жалобами капризные израильтяне могли бы одолевать Моисея в дни его скорби. Но досаждать своему командиру никто не осмеливался. Иисусу Навину подчинялись безоговорочно, поскольку он был человеком, которого сам Господь облек властью. Иисус Навин делал то, что ему приказывал Иегова.

Божественная вертикаль власти действовала безукоризненно.

Шесть дней, шесть жарких дней израильский народ ходил вокруг Иерихона. Это требовало дисциплины. Это обязывало к согласованности. Это доставляло неудобства и занимало время — и без каких-либо видимых результатов. Казалось, ничего не происходит.

Но на седьмой день стратегия коренным образом изменилась. Вместо того, чтобы один раз промаршировать вокруг пышущих жаром городских стен, евреи обошли Иерихон семь раз, что заняло весь день. Тяжелый, утомительный путь — семь или восемь часов, более двадцати миль. Люди страдали от жары, жажды, пыли и были на грани изнеможения.

И когда они обошли город в седьмой раз, Иисус Навин приказал: «Кричите!» Громовой рев, который вырвался их двух миллионов пересохших глоток, был диким и нестройным. Но это был крик победы!

С сотрясающим землю гулом высокие и крепкие стены Иерихона начали трескаться, а затем осыпаться, словно сотрясаемые гигантской сейсмической волной. Башни стали клониться внутрь, а затем рухнули, подняв огромное облако пыли, известки и осколков.

Все вооруженные мужчины как по команде обнажили свои мечи и бросились на приступ… Никто из жителей Иерихона не уцелел… только блудница Раав и ее семья, укрывшиеся в их скромном жилище в городской стене. Вмешательство божественного провидения из всех стен Иерихона сохранило только тот кусочек, в котором жила Раав. Из ее окна все еще свисала пунцовая веревка, по которой спустились два лазутчика. Теперь от этой веревки, побелевшей от пыли, зависела жизнь самой Раав.

Два смелых разведчика и их товарищи пересекли развалины, по обвалившимся ступенькам вбежали в дом и вынесли Раав и всю ее семью. Только они и спаслись в иерихонской резне. Данное блуднице обещание было выполнено.

Без сомнения, за семь страшных дней осады Раав тысячу раз смотрела вниз на марширующие ряды израильтян и думала, переживет ли она надвигающийся ужас. Без сомнения, тысячу раз сжималось ее сердце от топота двух миллионов человек. Без сомнения, тысячу раз трогала она красную веревку, привязанную к окну, чтобы убедиться, что та по-прежнему на месте, и тысячу раз повторяла сама себе, что Господь, Бог Израиля спасет ее и ее близких.

И вот, она стояла, целая и невредимая, среди рухнувших городских стен, среди хаоса и смерти. Ее возвысили от смерти к жизни, от отчаяния — к любви, от падения — к экстазу веры… Раав, иерихонская блудница, в Израиле станет почитаемой матерью семейства.

Для Иисуса Навина и всех израильтян падение Иерихона тоже стало подтверждением их доверия Господу. Израильской армии не понадобилось прибегать к военной стратегии или хитрости, чтобы победить. Их победа стала возможной благодаря тому, что они спокойно и уверенно положились на Господа, выполнив все его приказания, — блестящий пример того, чего в безвыходном положении можно добиться простым сотрудничеством с Господом и полным повиновением Ему. И это объясняет, почему потрясающая запись об этом событии в Новом завете сводится всего к нескольким словам: «Верою пали стены Иерихона по семидневном обхождении» (Евр. 11, 30).

Один из приказов Иисуса Навина, который вполне можно счесть самым трудновыполнимым, касался трофеев. Иисус Навин очень твердо сказал своим людям, что вся военная добыча, взятая в Иерихоне, принадлежит не им, но Богу. Он один заслужил ее. Иегове полагалось все золото и серебро, все медные и железные сосуды. Все это должно было отдать в сокровищницу Господа. И любой, кто осмелится из алчности присвоить себе что-то из добычи, посягнет на то, что принадлежит Господу по праву.

Из этого вовсе не следует, что Всемогущий обеднел и нужда в золоте и серебре заставила его участвовать в войне. Но лучшее, что человек может сделать в знак своего уважения к Богу, — посвятить Ему все драгоценности. Таким образом простой мирянин свидетельствовал, что победа в Иерихоне — по сути победа, одержанная Богом. Господь Сил, полководец Божьих армий, Человек с обнаженным мечом сделал для Израиля то, чего Израиль в одиночку никогда не смог бы сделать. Значит, Он, и только Он, заслуживал почестей, положенных победителю.

От Иисуса Навина в этих обстоятельствах требовалась большая смелость. Его приказ бросал вызов всем традициям. Естественный порыв распаленных боем победителей — поживиться.

Но еще необычней было следующее приказание Иисуса Навина — никогда, никогда больше в Иорданской долине не стоять городу! Каждый, кто попробует отстроить Иерихон, будет проклят.

Что Господь выбрал разрушить, то человек да не восстановит.

Конечным результатом падения Иерихона стало распространение славы Иисуса Навина по всей стране. Иисус Навин был не обычным полководцем, преследовавшим собственные цели. Он был выдающимся командиром, которым руководил сам Господь.

АХАН

ИИСУС НАВИН 7

По всем видимым признакам выходило, что сейчас Израиль в зените силы. Казалось, никто не сможет устоять перед ним, никакие препятствия не смогут остановить его. Одним словом, Израиль казался непобедимым.

Однако же это было не так.

Ибо среди израильтян нашелся человек, некто Ахан (само его имя означало «неприятности»), который жадно присвоил себе кое-что подобранное на развалинах Иерихона. Вид великолепной пунцовой мантии из Вавилона, блеск золотого слитка, сверкание серебряных монет привлекли его внимание и возбудили алчность. Конечно же, ничего худого не случится, если он заберет эти чудесные вещи себе! В конце концов, разве он не воин? Разве он не рисковал жизнью, переходя Иордан? Разве он не победитель? Разве ему не полагается награда теперь, когда Иерихон пал? Зачем ему подчиняться приказу Иисуса Навина?

Эти мысли мгновенно пронеслись в голове у Ахана. Он был человек в высшей степени практичный и толком не понимал, чем обоснован приказ его командира.

Так что, пока его товарищи по оружию собирали в руинах все золото, серебро, железо и бронзу, чтобы с радостью посвятить их Иегове, Ахан украдкой прошмыгнул в свой шатер. Среди хаоса и неразберихи, неизбежно сопровождающих любую победу, это было не слишком трудно — люди сновали взад-вперед, толпы израильтян карабкались по грудам обломков, возвышавшихся на месте бывшего Иерихона, мертвые и умирающие лежали под жгучим солнцем.

Проворно и сноровисто, несколькими ударами меча Ахан выкопал яму под пологом своего шатра. Эта земля обетованная не только течет молоком и медом, она мягка и влажна, и скроет его вину, и утаит его дерзкое преступление перед Богом.

Во всяком случае, он так думал.

Несомненно, семья Ахана не могла не видеть, как он прячет запретную добычу в их доме. Он сурово потребовал от жены, сыновей и дочерей хранить тайну. Их молчание послужит залогом их будущего благосостояния.

И наконец, Ахан тщательно засыпал свой клад рыхлой землей и притоптал сверху. Его циничный рассудок, ослепленный внезапным богатством и затуманенный самообманом, убеждал его, что он имеет право нарушить приказ Иисуса Навина. «Разве Бог не говорил, что любое место, на которое я поставлю ногу, Он отдаст мне?» Окончательно убедив себя в том, что его поступок имеет моральное оправдание, Ахан широко улыбнулся собственным мыслям. Теперь его будущее обеспечено. Придет время, и тайное богатство ему очень пригодится.

Мало же он знал о своем будущем!

…Мертвый Иерихон лежал в развалинах. Не было больше великого города за высокими стенами. Осталась только груда камней. Днем вороны и стервятники черными тенями кружили в небе. То там, то здесь они слетали на труп человека или животного попировать и подраться из-за падали. Ночью ликующе тявкали шакалы, пожирая свою смрадную добычу. Среди рухнувших стен выли гиены. Впрочем, поношение, которому подвергались жители Иерихона после смерти, мало волновало Иисуса Навина и его людей.

За Иерихоном лежал небольшой город Гай, который, несомненно, захватить будет сравнительно легче. Как обычно, Иисус Навин послал несколько человек на разведку. Те не затрудняли себя проникновением за городские стены. Напротив, они легкомысленно ограничились поверхностным осмотром города издали. Таким маленьким, таким беззащитным, таким доступным казался Гай, что горстка вооруженных мужчин легко могла взять его штурмом. «Надо послать самое большее три тысячи человек, — сказали разведчики, — и за пару часов все будет кончено. Неприятель — кучка перепуганных горожан».

Иисус Навин, конечно же, не подозревал о проступке Ахана. Упоенный, быть может, победой в Иерихоне, а потому слегка самонадеянный и, без сомнения, горевший желанием закрепить свой успех в Ханаане, он опрометчиво послал три тысячи человек взять Гай.

Поспешное решение. Он явно не испросил у Иеговы совета.

Штурмовавших Гай израильтян встретила яростная контратака. Застигнутые врасплох люди Иисуса Навина бежали, спасая свои жизни. Тридцать шесть из них остались лежать на земле.

Все это произошло так быстро, что Иисус Навин пришел в ужас. За несколько часов его войско из триумфаторов превратилось в малодушных трусов. Еще вчера сердца всех хананеев сжимались от страха, и вот все внезапно переменилось. Страх парализовал евреев. Их боевой дух развеялся как дым, и они стали легкой добычей для неприятеля.

Поразительной была реакция Иисуса Навина на поражение под Гаем. В отчаянии он упал лицом вниз, в горе разорвал на себе одежды и, посыпая голову пригоршнями пыли, лежал простертый перед Ковчегом до вечера — в глубокой скорби. Смерть пришла в Израиль, накрыла своим крылом все его надежды. Конец его главенству, доверенному самим Господом. Конец славе Израиля как непобедимого народа.

В минуту слабости, вызванной стыдом и горем, Иисус Навин обвинил Господа в том, что тот довел Израиль до такого незавидного положения. Несмотря на всю свою преданность Всевышнему, Иисус Навин во внезапном приступе отчаяния бросил упрек Иегове, — это пятно на репутации вождя, который до сих пор проявлял такую беззаветную веру.

Такое поведение никак не сочеталось с его благородным характером.

На мгновение Иисус Навин даже усомнился в промысле Божьем, переведшем евреев через Иордан. Неужели же Он хотел, чтобы Его народ стал легкой добычей для хананеев? Не лучше ли было не выходить из пустыни? Но как же великое имя и слово Господне? Неужели они будут опорочены перед злорадствующими аморреями?

Такая горячность была абсолютно не в характере Иисуса Навина.

Но и Бог не собирался ничего ему объяснять. Вместо этого Он ответил резким, коротким и яростным приказом: «Встань! Израиль согрешил передо Мной. Исторгните из своей Среды согрешившего. Пока не сделаете этого, вашим уделом будут только поражения».

Нет сомнения, что Иисус Навин был потрясен словами Господа. До сих пор он радовался тому, как беспрекословно подчиняются ему израильтяне. Поступок Ахана стал первым нарушением приказа — как Иисуса Навина, так и Иеговы.

Предписанное лекарство было горьким. Для начала весь народ должен был очиститься и освятиться. После этого Елеазару предстояло, бросая жребий, найти преступника. Тому придется своей жизнью заплатить за жизни тридцати шести израильтян, потерянных в бою под Гаем.

Иисус Навин проснулся задолго до рассвета этого тяжелого дня. Его ждало тяжелое испытание. Сначала найти, а затем приговорить к смерти виновного и его семью — тягостная обязанность для командира. Но Иисус Навин был тверд. Повинный в гибели своих братьев заплатит кровью. Таковы законы божественного возмездия (и военного времени).

Елеазар бросал жребий за жребием, и круг сужался. Сначала из всех двенадцати колен Израиля было определено колено Иудино, потом из всех племен колена Иуды выбрано племя Зары, из племени Зары — семейство Завдия, и наконец жребий Бога пал на Ахана.

Иисус Навин решительно приказал пораженному Ахану признаться и принести добычу, спрятанную в его шатре, чтобы все увидели его грех. Таким образом весь Израиль примет участие в торжестве правосудия.

Израилю необходимо было осознать огромную тяжесть преступления Ахана. Его слабость ослабила весь народ, принесла поражение Израилю и стоила жизни тридцати шести его товарищам. Теперь Ахан, его семья и все его имущество будут уничтожены и преданы забвению. «Душа согрешающая, та умрет» (Иезикииль 18, 4).

…Один из уроков, которые мы должны извлечь из этой истории, — даже у человека такого масштаба, как Иисус Навин, говоря языком Библии, ноги были из глины. Несмотря на его непоколебимую веру в Бога, на его великую преданность Иегове, на всю его смелость, пришел момент, когда он отчаялся и пал лицом в пыль.

И хотя Иисус Навин и израильский народ триумфально вошли в Ханаан, вкусили от плодов его благоуханных полей и садов, узнали радость победы в Иерихоне, они все еще могли быть побеждены. И это — величественное и серьезное предупреждение Господа всем нам. В Первом послании к Коринфянам сказано: «Все это происходило с ними, как образы; а описано в наставление нам, достигшим последних веков. Посему, кто думает, что стоит, берегись, чтобы не упасть» (1 Коринфянам 10, 11–12).

ГАЙ ВЗЯТ ХИТРОСТЬЮ

ИИСУС НАВИН 8

Иисус Навин получил четкие указания относительно стратегии и тактики захвата Гая. Божественные распоряжения могли бы показаться немного нелепыми, а для Иисуса Навина просто унизительными. Однако он не собирался обсуждать их с Господом. Солдат не спрашивает.

Хотя Гай защищали всего двенадцать тысяч вооруженных мужчин, Иисус Навин получил приказ задействовать в акции все шестьсот тысяч боеспособных израильтян. Соотношение — примерно 50 к 1. Все равно, что использовать паровой молот, чтобы прихлопнуть муху!

Уже одно это приводило в замешательство. Легкая победа — это не то, чем принято гордиться.

Во-вторых, Израиль должен был использовать военную хитрость. Гай надлежало взять из засады, засаду устроить под покровом темноты. Такая тактика обычно не применяется теми, у кого огромное превосходство в силе. К военным хитростям прибегают те, кто в меньшинстве.

Все это Иисус Навин знал. И о его искренней покорности перед Богом говорит то, что он, не колеблясь, выполнил такой странный приказ. Дорога к восстановлению его чести была дорогой мучительного самоотречения.

К счастью для этого стойкого поборника веры, он прекрасно понимал, что прямой путь к его духовным и военным победам — подчинение воле Господа. В глазах неприятеля, да и в глазах своих собственных последователей Иисус Навин мог выглядеть глупцом, но даже ценой самоуничижения он готов был безоговорочно повиноваться Иегове. Этот принцип был залогом его фантастических свершений.

В данном случае Израиль ждала не только победа, но еще и военные трофеи, в какой-то степени воздаяние за его унижение. Запрет на мародерство, действовавший в Иерихоне, был снят. Может, упавшие духом люди нуждались в материальном поощрений? Перспектива завладеть зерном и скотом, золотом и серебром, одеждой и утварью жителей Гая была сильнодействующим и пьянящим средством.

НА ВОЙНЕ КАК НА ВОЙНЕ

Итак, Иисус Навин выделил тридцать тысяч человек для засады и приказал им затаиться в оврагах к западу от Гая и Вефиля, соседствовавшего с Гаем маленького городка. Там им надлежало скрываться до тех пор, пока основные силы израильтян не начнут отступать от городских стен, выманив защитников Гая из города. Тогда, по условленному знаку Иисуса Навина, который высоко поднимет свое копье, они выйдут из засады, возьмут беззащитный город предадут его огню. Иисус Навин и его люди, увидев столб дыма над Гаем, развернутся и контратакуют неприятеля, который окажется таким образом в клещах.

Иисусу Навину предстоял тяжелый день. Он не собирался оставаться в стороне от своих солдат. Как и он, они были потрясены смертью товарищей, павших при первом штурме Гая. Поэтому, чтобы морально поддержать своих людей, Иисус Навин тщательно пересчитал их и затем лично отвел на позиции. Защитники Гая были уверены, что вновь одержат легкую победу, и, отбросив всякую осторожность, бросились преследовать отступающих.

Неожиданно командир израильтян резко остановился и повернулся лицом к противнику. С дерзким вызовом он высоко поднял свое копье, сверкнувшее на утреннем солнце. Это был сигнал для ждавших в засаде. Они ворвались в открытые городские ворота, факелами поджигая дома и проворно хватая все, что имело какую-нибудь ценность.

Когда люди Гая обернулись, то оцепенели от ужаса. Они мгновенно оценили, в каком положении оказались — люди Иисуса Навина перестроились на бегу и бросились в рукопашный бой.

Двенадцать тысяч человек, деморализованных, метавшихся в панике и не способных оказать сопротивление, к вечеру были забиты как скот на бойне.

Все это время Иисус Навин, опьяненный хмельным вином победы, держал копье высоко поднятым, подбадривая своих солдат. Перед его глазами повторялась его первая волнующая победа в Рефидиме, когда Моисей весь день держал руки воздетыми к небу, как знак победы, одержанной под десницей Иеговы.

Бог снова показал Свою силу. Снова подтвердилась неукоснительная вера Иисуса Навина во Всевышнего. Снова, теперь уже в третий раз, Израиль продвинулся в глубь Ханаана. И богатые трофеи на этот раз достанутся всем.

В качестве финального действа победители повесили взятого в плен царя Гая на дереве, всем на обозрение. На закате, в соответствии с законами Моисея, тело сняли. Царь Гая был брошен у главных ворот своего догорающего города и завален грудой камней.

Эта гора камней, подобно алтарю у места перехода через Иордан, будет стоять как напоминание потомкам о том, что на этом месте Бог принес победу Своему народу, повиновавшемуся Ему.

Это была первая победа Израиля, одержанная в настоящем бою с хананеями (падение Иерихона фактически не имело никакого отношения к военным действиям — это было эффектное, сверхъестественное чудо, сотворенное всемогущей рукой Всевышнего). Здесь Израиль получил главный религиозный урок — чтобы победить, человек должен повиноваться Господу. Другого пути нет.

Чтобы донести эту идею до всех израильтян, Иисус Навин не отмечал победу ни барабанным боем, ни пышным пиром. Вместо этого юн сделал одну довольно необычную вещь — построил простой, грубый жертвенник из двенадцати камней, которых не касалось железо, обычных булыжников, собранных на полях этой плодородной страны, которую Бог даровал Израилю, выполняя обещание, данное Им Аврааму. На этом самом месте, в долине Сихем, что лежит меж двух гор-близнецов, Гаризим и Гевал, останавливался Авраам восемьсот лет назад. Здесь, между Гаем и Вефилем, Бог обещал Своему другу, великому патриарху, что эта богатая земля будет принадлежать потомству Авраамову (Бытие 12, 6–9).

В точном соответствии с инструкциями, оставленными Моисеем, Иисус Навин принес жертвы Иегове. Наконец-то Израиль пришел домой, в страну, принадлежавшую ему по праву обетования Господня.

Это было не просто празднование победы над Гаем, а величественная церемония, ознаменовавшая для своенравного и дерзкого народа кульминацию страшной восьмисотлетней истории. Только благодаря милосердию и долготерпению Господа Израиль дошел до конца в этом тяжелом и долгом испытании.

Долина Сихем, тихо и безмятежно лежавшая под защитой двух гор, считалась одним из самых прекрасных уголков Палестины. Образовавшийся здесь естественным образом амфитеатр позволял обратиться к огромному количеству людей и быть услышанным. Здесь Иисус Навин собрал весь народ Израиля, равно как и пришельцев, которые в последнее время стали присоединяться к евреям. Он написал десять заповедей Всевышнего на камнях — как в течение сорока лет эти законы были основной нормой поведения Израиля во время его странствий, так теперь этот кодекс будет определять жизнь Израиля в земле обетованной. Все слова, и благословение и проклятие, Иисус Навин прочел собравшимся. Иисус Навин не изменил ни буквы, когда переписывал законы, и каждый мог в этом убедиться.

Выполнение законов было обязательно и для примкнувших к Израилю неевреев.

Таким образом, победа над Гаем была отмечена не песнями и плясками, не фейерверками и вином, не размахиванием флагами, но в высшей степени волнующим чтением всех слов закона, заповеданного Моисею Богом.

Никто из присутствовавших мужчин, женщин, детей, евреев и пришельцев не сможет теперь сказать, что незнаком со Словом Божьим.

ЖИТЕЛИ ГАВАОНА

ОБМАНЫВАЮТ ИИСУСА НАВИНА

ИИСУС НАВИН 9

Каждый, кто читал в Библии о завоевании Ханаана евреями под руководством Иисуса Навина, наверняка испытывал определенное отвращение к, казалось бы, необоснованной жестокости захватчиков. Полное уничтожение целых сообществ было зверством, неподобающим избранному народу.

Чтобы понять, хотя бы отчасти, происходившее, необходимо на время прервать нить повествования. Возможно, мое объяснение поможет читателю увидеть некоторые вещи с точки зрения Господа.

Во-первых, в основе натуры Homo sapiens лежит насилие. Человек, не обращенный в христианство, — это дикий хищник. Человеческие сообщества всегда захватывают, грабят и убивают своих соседей. Сильный побеждает слабого. Вся история цивилизации — страшная череда войн, волн разрушения и насилия, накатывающих одна за другой.

Насилие и жестокость — неотъемлемая часть человеческого поведения. Господь, Отец наш небесный, смотрит на людской муравейник с неописуемым состраданием. Он, от взгляда которого не скроется даже птенец, выпавший из гнезда, скорбит над нашей разрушительной злобой (Бытие 6,5–6; Римлян. 3,9-19).

Во-вторых, среди бесконечной череды смертей и разрушений, Бог, по причинам, одному Ему ведомым, часто предпочитает не Сам наказывать грешников, а выбрать один народ, или расу, или группу людей для того, чтобы они судили и карали других. Конечно, есть исключения: потоп во времена Ноя, разрушение Содома и Гоморры, истребление первенцев в Египте — в этих случаях апокалиптический приговор был приведен в исполнение самим Всевышним, но эти исключения только подтверждают правило. Бог выбирает какой-нибудь народ для осуществления Своего правосудия.

Как Израиль был страхом для аморрееев и хананеев, так и сам он потом был едва не стерт с лица земли языческими полчищами ассирийцев и вавилонян (Исаия 10, 5–7).

В-третьих, важно понять, к кому применялись такие суровые меры. Всевышний не жесток и не мстителен. Совсем наоборот! Он милосерден, долготерпелив и снисходителен даже к самым упрямым людям.

У современников Ноя было время, чтобы раскаяться, — годы и годы. Но они не раскаялись! Содом и Гоморра спаслись бы, найдись там хоть десять жителей, откликнувшихся на мольбы праведника Лота. Девять раз Бог предупреждал Египет и фараона, и только на десятый раз ниспослал им истребление первенцев.

То же и с аморреями и хананеями. Они прекрасно знали о силе Господнего гнева — о потопе, об огне и сере, о десятой казни египетской, но не подумали о том, чтобы обратиться к Богу Иегове. Как и Израиль, они видели, слышали, знали о свидетельствах Авраама, Исаака и Иакова, однако не пожелали служить Господу. Обратившись к ложным богам, они погрязли во зле и пороках — человеческие жертвоприношения, обман, плотские извращения всех видов…

Чаша их беззаконий переполнилась, и теперь на них прольется чаша небесного гнева. Указания, данные Господом Иисусу Навину, были просты — сокрушить язычников.

Выживут только те из них, кто, подобно блуднице Раав и ее семье, доверят свои жизни Господу, Богу Израиля. Они, со всех сторон окруженные смертью, обрели жизнь, они ступили на новый путь вместе с народом Божьим; они были возвышены из бездны отчаяния.

Бог всегда и везде дает возможность спастись. Он призывает всех, Он просит всех: «Придите!» Дух Его предстает в разных проявлениях. Только немногие откликаются. Только немногие выбирают Его узкий путь, хотя Он широко раскрывает объятия для всех, кто захочет прийти к Нему.

…Среди хананеев был маленький народ, который понимал, что их ждет неминуемое уничтожение. Жители Гаваона знали, что силы Израиля сметут их так же легко, как сделали это с Иерихоном и Гаем, и не пощадят никого — ни женщину, ни мужчину, ни ребенка. Чтобы спастись, они прибегли к хитрости и лукавству.

Они не хотели служить Господу. Единственное, что их волновало, — как спасти свою шкуру. Не ради того, чтобы следовать заповедям Бога Живого, решили они прийти к Иисусу Навину и просить о мире, а просто чтобы избежать гибели. В их безумии была своя система, говоря словами Шекспира. Они захотели перехитрить пришельцев.

Выбрав несколько человек самой невзрачной наружности, гаваонитяне напялили на них самое ветхое тряпье, которое только смогли найти, и обули в самые ветхие сандалии, разбитые в долгих путешествиях по каменистым тропам.

Самых тощих и плешивых ослов загрузили они грязными, дырявыми мешками с заплесневелым сухим хлебом. На жалких, еле живых от старости осликов навалили потрескавшиеся, латаные-перелатаные бурдюки со скисшим вином. И так снарядили караван, выглядевший так убого, будто он несколько месяцев шел по пыльным дорогам страны.

И нагло отправились к Иисусу Навину и его людям с посольством. Эта делегация оборванцев должна была казаться пришедшей издалека, хотя на самом деле Гаваон лежал в двух днях ходьбы от Галгала. Как можно, думали они, отказать в мире людям, которые, судя по их рваной одежде и обуви, полудохлым осликам — кожа да кости, по заплесневелым сухарям и растрескавшимся мехам, из которых вытекло почти все вино, прошли такой долгий и тяжелый путь!

Поначалу Иисус Навин и его помощники не торопились с решением. Что-то они все-таки заподозрили — как-никак двуличие и коварство хананеев были хорошо известны в древнем мире. Вероломство, жульничество, ловкий обман — таков был образ жизни семитских народов Ближнего Востока.

Оборванцев сурово расспросили, кто они и откуда пришли. Иисус Навин вовсе не был уверен в искренности послов. Но увы, он не прислушался к голосу здравого смысла. И, что гораздо более прискорбно, он не стал искать мудрости у Господа.

Обладая преимуществами, которые дает так называемый «задний ум», довольно просто заявить: «Когда сомневаешься — не делай!» Но как и Иисус Навин, мы не всегда прислушиваемся к таким мудрым словам, так что порой неизбежно принимаем решения, которые на поверку оказываются ошибочными.

Это был как раз такой случай. Иисус Навин и его люди поверили мошенникам. Они сели с ними и выслушали их долгий рассказ. Они даже не побрезговали попробовать их протухшее подношение. (Последнее весьма удивляет, если учесть, что израильтяне сейчас наслаждались дарами Ханаана, земли, богатой сочными фруктами и злаками, а стада их тучнели на глазах). Нельзя не задаться вопросом: «Да зачем же Иисус Навин и его помощники вообще прикасались к этим заплесневелым сухарям, скисшему вину и прочим сомнительным дарам прохвостов из Гаваона?»

Ведь все сорок лет странствий в пустыне Иегова не оставлял Израиль, так что одежда людей не изнашивалась, обувь не рвалась, а еда никогда не кончалась. И то, что евреи с такой готовностью дали себя провести гостям из Гаваона, поражает. Такое не подобает людям, по всей видимости, ведомым Господом.

И ТЕМ НЕ МЕНЕЕ…

Хитрый план гаваонитов сработал по двум простым причинам. Первая причина — Иисус Навин и его помощники не обратились за советом к Господу. Вторая — то, что они как раз рассматривали возможность заключения союза с местными жителями, несмотря на то, что уже получили от Иеговы четкое указание — уничтожить всех хананеев до единого.

В результате вожди Израиля, одураченные гаваон-скими попрошайками, заключили с ними договор, по которому тем были обещаны мир и безопасность. Быть может, Иисусом Навином двигало сострадание. А возможно, ему польстила их готовность сдаться без сопротивления.

Как бы то ни было, этот союз оказался ошибкой. Не прошло и трех дней, как правда вышла наружу…

Удивительно, что простые израильтяне, «широкие массы», так сказать, сразу же обвинили своих вождей в предательстве интересов Израиля. Народ успел распробовать вкус победы в Иерихоне и Гае, и этот вкус был очень сладок. И теперь терпеть такое надувательство? Почему из-за доверчивости своих предводителей они должны лишиться добычи?

Когда же израильтяне выдвинулись в глубь Ханаана и на третий день пути обнаружили, что жители соседних городов — их недавние гости и придется выполнять условия мирного соглашения, гнев перерос в испепеляющую ярость. Как если бы у хищника вырвали из зубов добычу!

У Иисуса Навина, попавшего между молотом и наковальней, по крайней мере, хватило смелости выполнить свои обязательства перед лукавыми гава-онитами. Он заключил с ними договор о мире, и его слово было им порукой. Но Израиль словно сам сделал себя уязвимым для внутренних врагов. Сводя угрозу предательства до минимума, Иисус Навин приказал, чтобы все жители Гаваона служили Израилю. Они будут находиться на положении слуг, почти рабов. Иисус Навин определил им рубить дрова и носить воду.

Если жители Гаваона питали какие-то надежды на свободу под боком у Израиля, то надежды эти быстро разлетелись вдребезги. Рабство стало для них проклятием. Они хотели мира любой ценой. Но мир этот будет оплачен потом их рабства.

Человеческое достоинство им до какой-то (незначительной) степени удалось сохранить благодаря особому характеру своего труда — они главным образом обязаны были носить дрова и воду для священников, проводивших в скинии свои ритуальные действа.

Так Израиль, народ рабов, выведенных из рабства, сам оказался в постыдной роли рабовладельца. Бог никогда не полагал израильскому народу такой судьбы.

Последующие события продемонстрировали, каким опасным оказался договор с гаваонитянами. Спустя четыреста лет после описываемых событий Саул, первый царь Израиля, опрометчиво решил уничтожить досаждавших ему гаваонитов. Ужасным последствием этого решения стала гибель семерых его сыновей (2 Самуил[7] 21, 1–9).

ПОБЕДА ЗА ПОБЕДОЙ

ИИСУС НАВИН 10

Союз Иисуса Навина с гаваонитянами сыграл роль катализатора серьезных военных действий в Ханаане. Как только разнеслась весть о том, что Гаваон выпросил у Израиля мирный договор, племена, что населяли горы к западу от долины Иордана, заключили пакт против бывших союзников.

Надо отметить, что цари горных племен были напуганы невероятными слухами о пришельцах, перешедших Иордан посуху. Их немедленное желание развязать войну с Израилем уступило место растерянности, когда они узнали о судьбе Иерихона и Гая, а затем перешло в идею карательной экспедиции в Гаваон. Гаваон должен быть наказан за то, что примкнул к неприятелю, тем более что это был один из самых больших городов аморреев, прекрасно укрепленный, и никто не ждал, что он так поспешно и охотно капитулирует перед Израилем.

Зачинщиком карательной экспедиции был Адониседек, царь Иерусалимский. Он отправил послов к Гогаму, царю Хевронскому, Фираму, царю Иармуфскому, Яфию, царю Лахисскому, и Девиру, царю Егонскому, призывая их объединиться против Гаваона. Адониседек считал, что совместными усилиями они легко справятся с предателями.

Пять царей быстро собрали ополчение. Оно мгновенно спустилось с гор и разбило лагерь под Гавао-ном. Неожиданное нападение застало гаваонитян врасплох. Их бывшие друзья внезапно превратились во врагов, и, что еще хуже, врагов, численно превосходивших гаваонитян примерно в пять раз.

Перепуганные жители Гаваона кинулись к Иисусу Навину, к тому времени вернувшемуся в Галгал, с просьбой о помощи. Только вооруженное вмешательство Израиля могло их спасти. Тут было не до самолюбия.

Разумеется, с чисто военной точки зрения внезапно вспыхнувшая среди аморреев гражданская война была весьма выгодна для Иисуса Навина. Одна из базовых стратегий любой войны — «разделяй и побеждай». Но готовность Иисуса Навина немедленно прийти на помощь в очередной раз доказывает нам необычайное благородство его характера. Большинство командиров на его месте предоставили бы Гаваон его печальной участи, счев ее карой, но войско Навина вышло из Галгала и быстрым маршем двигалось всю ночь к Гаваону.

Чтобы поддержать Иисуса Навина, Господь опять явился ему со словами ободрения. Как и раньше, он заверил его: «Не бойся их, ибо Я предал их в руки твои: никто из них не устоит перед лицом твоим» (Иисус Навин 10, 8).

Именно в таком заверении сейчас нуждался Иисус Навин, накануне битвы со столь сильным противником и на незнакомой территории, вдобавок после изнурительного марша. Тем не менее Израиль ждала победа, и победа в молниеносной войне. Да, это был настоящий блицкриг! Военные действия в Гаваоне ничем не напоминали тщательно спланированную акцию в Гае.

Внезапное появление израильтян оказалось полной неожиданностью для горных царей. Наслышанные о победах Израиля, они потеряли голову от страха, растерялись, не смогли оказать сопротивления и в беспорядке бежали. Израильтяне преследовали их, словно стая гончих, увидевших лису, и загнали в горы Вефорона.

Внезапно со стороны Средиземного моря налетела страшная гроза. Она ворвалась в горы, принеся с собой дождь и град, обрушившийся на отступавших хананеев. Их потери от стихии были ужасны — достаточно сказать, что число убитых градом намного превышало число павших от мечей и копий израильтян.

Это божественное вмешательство еще больше укрепило веру Иисуса Навина. Тем временем он понял, что для того, чтобы добить врага, его людям может просто не хватить дня, а ночью остатки неприятельских сил забьются в щели. Тогда в отважном акте безоговорочной веры в Бога он приказал солнцу остановиться в зените, а луне — над горизонтом. Благодаря чудесным образом удлинившемуся световому дню Израиль получил возможность довершить начатое.

(Замечу мимоходом, что многие скептики поторопились усомниться в этом историческом событии. Однако достоверность библейского описания подтверждается астрономами, которые при расчете орбит планет Солнечной системы сталкиваются с необходимостью делать поправку на так называемый «потерянный день»).

Этот эпизод снова демонстрирует величественный религиозный принцип: «Бог внемлет голосу человека, который внемлет голосу Бога».

В тот день чудеса следовали одно за другим. Мы видим проявление божественного вмешательства не только в смертоносном граде, не только в поразительно длинном дне, но и в том, что все пять горных царей спрятались, словно в нору, в одну пещеру недалеко от Македа.

Обнаружив это, Иисус Навин приказал завалить вход в пещеру огромным камнем. Запертые цари сидели в смертельном ужасе до тех пор, пока последний из их солдат не был убит. Немногим из их воинов удалось бежать и скрыться в укрепленной крепости. Тогда Иисус Навин вернулся в Макед и приказал откатить камень, закрывавший вход в пещеру. Дрожащих царей вывели и доставили к Иисусу Навину. Тот приказал им пасть ниц, после чего все израильские командиры по очереди должны были подойти и поставить ногу на шеи поверженных царей, что символизировало, полную победу. Этим жестом ликующие победители утверждали договор Господа с Израилем, по которому каждое место, на которое евреи поставят ногу, будет принадлежать им.

Волнующий момент в долгой и печальной истории непокорного и упрямого народа! Никогда еще Израиль не возносился так высоко. Никогда прежде его воины не опьянялись такой победой. Никогда прежде этот непослушный народ не атаковал врага так стремительно. В одном сражении были разбиты пять царей.

Иисус Навин вынул меч и собственноручно перерезал горным царям глотки. Пять тел повесили на деревьях, чтобы весь Израиль мог видеть, какую победу он одержал под Господней десницей. Когда же этот долгий день закончился и солнце на западе село за туманный горизонт Средиземного моря, тела царей сняли и замуровали в той самой пещере.

Но вождь Израиля не удовольствовался этой поразительной победой. Он не собирался почивать на лаврах. Иисус Навин решил завоевать весь юг страны, от пустыни Негев до Газы на побережье и восточных гор, возвышавшихся над Иорданом.

Один за другим большие города и маленькие поселения рушились под ударами Израиля — словно могучий и беспощадный хищник вырвался на свободу и бушевал на юге Ханаана. Все, все было так, как отважно и отчаянно объявили сорок лет назад Иисус Навин и его друг Халев: «Эти люди все равно что хлеб для нас!»

Теперь эти слова стали реальностью. Семь городов пали под молниеносным натиском уверенно двигавшейся вперед армии Израиля. Макед, Ливна, Ла-хис, Газер, Еглон, Хеврон и Давир — воистину что хлеб для Израиля!

Всего за несколько дней Иисус Навин захватил огромную территорию, занимавшую примерно треть Ханаана. В военной истории найдется мало кампаний, которые могли бы сравниться с этой.

ПОКОРЕНИЕ

ИИСУС НАВИН 11

Хотя в первые недели вторжения в Ханаан Иисус Навин добился поразительных успехов, ему понадобилось семь лет на завоевание всей земли обетованной.

Немногие сегодня представляют масштаб завоеваний этой почти непобедимой армии. Ее блестящие виктории над значительно более сильным противником, как правило, недооцениваются. Это вдвойне несправедливо, если учесть не только сравнительную немногочисленность евреев, но и то, что военная подготовка у них полностью отсутствовала, а экипировка не соответствовала характеру продолжительной кампании. Но все это с избытком компенсировалось присутствием и могуществом Иеговы, который так часто помогал им в бою.

Господь Бог, Иегова, не только наделил Иисуса Навина необычайной мудростью, но и, что еще более существенно, одарил поразительной интуицией, так что стратегические новшества Иисуса Навина намного опережали его время. Его военный гений позволил Израилю занять территорию, которая могла бы оказаться не по зубам и куда более многочисленной армии.

Кроме всего, Иисус Навин был военачальником, который, несмотря на то, что допустил одну-две ошибки (в Гае и при заключении мирного договора с Гаваоном), никогда не отчаивался. Исполненный сверхъестественного мужества, дарованного ему Господом, воодушевленный собственной верой во Всевышнего, он внушал войскам уверенность в победе.

Он был человек Божий, действовавший под Господом, чтобы осуществить все стремления Иеговы, — ничего общего с самолюбивыми властителями, упоенными собственным честолюбием.

И потому, что Иисус Навин был так отважен под Господом, его имя и подвиги наводили страх на все племена в Палестине. В отчаянной попытке спастись многие царства объединились в великий союз, чтобы дать отпор Израилю. Но даже объединение не принесло им пользы, ибо обещания, данные Иеговой Израилю, когда Он выводил евреев из Египта, были залогом сокрушительных побед Израиля:

«Вот, Я посылаю пред тобой Ангела хранить тебя на пути и ввести тебя в то место, которое Я приготовил.

Блюди себя пред лицом Его, и слушай гласа Его; не упорствуй против Него, потому что Он не простит греха вашего; ибо имя Мое в Нем.

Если ты будешь слушать гласа Его и исполнять все, что скажу, то врагом буду врагов твоих и противником противников твоих.

Когда пойдет пред тобою Ангел Мой, и поведет тебя к Аморреям, Хеттеям, Ферезеям, Хананеям, Евеям и Иевусеям, и истреблю их;

То не поклоняйся богам их, и не служи им, и не подражай делам их; но сокруши их, и разрушь столбы их.

Служите Господу, Богу вашему, и Он благословит хлеб твой и воду твою; и отвращу от вас болезни.

Не будет преждевременно рождающих и бесплодных в земле твоей; число дней твоих сделаю полным.

Ужас мой пошлю пред тобой, и в смущение приведу всякий народ, к которому ты придешь, и буду обращать к тебе тыл всех врагов твоих.

Пошлю пред тобой шершней, и они погонят от лица твоего Евеев, Хананеев и Хеттеев.

Не выгоню их от лица твоего в один год, чтобы земля не сделалась пуста и не умножились против тебя звери полевые:

Мало-помалу буду прогонять их от тебя, доколе ты не размножишься и не возьмешь во владение земли сей.

Проведу пределы твои от моря Чермного до моря Филистимского и от пустыни до реки; ибо предам в руки ваши жителей сей земли, и прогонишь их от лица твоего.

Не заключай союза ни с ними, ни с богами их.

Не должны они жить в земле твоей, чтобы они не ввели тебя в грех против Меня; ибо, если ты будешь служить богам их, то это будет тебе сетью» (Исход 23, 20–33).

Как видно, от Израиля взамен требовалось только соблюдать заповеди Иеговы. На первый взгляд, простые условия. Но, увы, Израиль часто пытался нарушить их, и только сильный характер Иисуса Навина и его огромное влияние не давали израильскому народу погибнуть, как духовно, так и физически.

…Когда северные царства объединились в военный союз против Израиля, Иисус Навин столкнулся с новым и очень опасным родом войск — кавалерией, состоявшей из хорошо вооруженных конников и боевых колесниц. Кавалерия давала огромное преимущество хананеям, обеспечивая маневренность, которой не хватало израильтянам. Кроме того, одного зрелища стремительно атакующей кавалерии хватало, чтобы устрашить самого храброго пехотинца.

Заурядного военачальника ужаснула бы одна только перспектива столкновения с такими мощными врагами. Армия северных царей собралась у истоков Иордана, в месте, известном под названием «Воды Меромские», в честь небольшого, примерно шесть квадратных миль, озера Мером. Несметные массы пехотинцев, конников и колесниц как песок покрыли землю.

Ветхий Завет практически ничего не сообщает об этой битве, вероятно, самой жестокой и кровопролитной за всю историю завоевания Ханаана. Все, что мы можем узнать из Библии, — Господь внушил Иисусу Навину, как Он это делал и раньше, что тому нечего бояться. Не пройдет и суток, как несметные полчища врага будут сражены рукой Всевышнего.

Так и случилось. На другой день от великой армии остались только догорающие колесницы и кони без седоков, которые в панике метались, топча павших и добивая раненых. Берега Вод Меромских пропитались кровью.

Израильским воинам даже не понадобилось сходиться с кавалерией в открытом бою. Вместо этого, в соответствии с указаниями Господа, они перерезали сухожилия коням и подожгли колесницы.

Это могло бы показаться глупой расточительностью для армии, у которой до сих пор не было собственной кавалерии. Естественным было бы желание сохранить лошадей и колесницы, что в будущих сражениях стало бы большим преимуществом. Но приказ Господа подразумевал полное уничтожение.

В результате этой невероятной победы Израиль не только захватил территории, простиравшиеся до Сидона на Средиземноморском побережье, но и продвинулся к востоку от Иорданской долины, в малонаселенные районы лежавших за Иорданом пустынь.

По своему значению разгром северных царств не уступал победе над союзом южных царей. Теперь евреям осталось только провести педантичную, пожалуй, даже скучную работу по «зачистке территории». Город за городом, анклав за анклавом падал под натиском Израиля в соответствии с желанием Иеговы очистить Ханаан от его обитателей-язычников.

Нет сомнения, что евреи испытывали постоянный соблазн осесть, наконец, на месте. Так славно было бы приступить к мирным делам, огородить пастбища, заняться земледелием! Но Господь хотел другого. Время отдыха еще не пришло. Израильтяне были солдатами на марше. Их конечная цель — очистить Палестину от местных жителей. Ни один язычник не должен был остаться в живых, ни один.

Господь желал столь жестокого истребления хана-неев, поскольку знал — любой из них, оставшись в живых, будет представлять постоянную угрозу для Израиля. Мерзкое идолопоклонство, развращенность, жестокая и примитивная культура хананеев могли бы развратить и заразить Его избранный народ. Иисус Навин понимал эту опасность. И он не собирался рисковать.

Вспомним, что Бог назначил его не только вождем, но и пастырем, который должен заботиться о духовном благополучии Израиля. И этот свой долг Иисус Навин намеревался выполнить любой ценой.

Он просто не смог бы стоять в стороне и наблюдать, как Израиль развращают люди, которых он победил. Поступить так значило бы превратить триумф в трагедию.

И вот итог колоссальной кампании, тянувшейся несколько лет, — Иисус Навин захватил все земли, необходимые для того, чтобы разместить народ израильский. Он завоевал все долины, все Средиземноморское побережье, весь Иордан, все горы, на севере простиравшиеся до Ливана, все южные районы до пустыни Негев.

И как сказано в Ветхом Завете: «Как повелел Господь Моисею, рабу Своему, так Моисей заповедал Иисусу, а Иисус так и сделал; не отступил ни от одного слова во всем, что повелел Господь Моисею» (Иисус Навин 11, 15).

Изложение этих фактов в Книге Иисуса Навина поражает краткостью и сухостью, не соответствующими величию содеянного этим доблестным человеком Божиим. В истории Израиля он возвышается подобно башне, затмевая силой и блеском всех современников. Причина такой лаконичности изложения часто ускользает от читателя. А дело в том, что Иисус Навин сам описал изумительные события своей эпохи. Он не пытался прославиться. Он не поддался соблазну подчеркнуть собственную роль. В простых словах описал он, как выполнял свой долг перед Всевышним.

В письменной истории человечества это, наверное, одно из самых скупых, но при этом величественных и благородных свидетельств, оставленное нам человеком, который жил только для одного: «Выполнять волю Господа!» Ничто из того, что приказывал ему Господь, не осталось невыполненным.

Стоит ли удивляться, что под предводительством Иисуса Навина маленький Израиль завоевал такую огромную территорию? Стоит ли удивляться тому, что Израиль разбил врагов в их прекрасно защищенных городах-крепостях?

Не имело значения, кто пытался противостоять Израилю. Даже страшные великаны, сыны Енаковы, оказались беспомощными перед Иисусом Навином. Если сорок лет назад его соплеменники чувствовали себя маленькими кузнечиками по сравнению с этими исполинами, то сейчас Иисус Навин растоптал их, словно жнивье, оставшееся в поле после того, как собран урожай.

Никто из упрямых и воинственных хананейских племен, не считая гаваонитов, не пытался заключить мир с Израилем. Каждое племя в отчаянном упорстве сражалось с пришельцами. И каждое падало под бешеным их натиском. Эта война длилась не менее семи лет, дольше, чем первая или вторая мировые войны.

Это была война на полное истребление, и наконец-то она закончилась.

Израиль захватил землю, достаточную для расселения всего народа, богатую и плодородную землю, обещанную Господом.

Пришло время заняться мирными делами.

РАЗДЕЛ ЗЕМЛИ ОБЕТОВАННОЙ

ИИСУС НАВИН 12-15

За время покорения Ханаана пало тридцать одно царство. Они рассыпались одно за другим, не устояв перед безжалостным натиском Иисуса Навина. Только несколько самых стойких анклавов еще кое-как держались, отказываясь капитулировать перед Израилем.

Покорение Ханаана было кампанией не из легких. Оно подкосило даже такого сильного человека, каким был Иисус Навин. Несмотря на его поразительную выносливость, постоянное напряжение начинало сказываться и на нем. Большинство людей давно уже не выдержали бы, но Иисус Навин был полон решимости увидеть, как замысел Господа воплощается в Ханаане.

Он понимал, что несмотря на все героические победы, от которых замирало сердце, несмотря на то, что огромная территория находилась под контролем Израиля, в Ханаане еще. оставались земли, которые только предстояло завоевать. Но наступил момент, когда он обязан был приступить к разделу земли обетованной между коленами Израилевыми.

Нелегкая задача. Соперничество, зависть, ревность — вот те проблемы, с которыми здесь можно было столкнуться. Поэтому эта деликатная, дипломатичная работа требовала особой мудрости, которую, как надеялся Иисус Навин, дарует Господь ему.

Он отдавал себе отчет, что если его решение покажется кому-нибудь несправедливым, это вызовет скрытое недовольство, если не хуже. Из того, что его авторитет как военачальника был непререкаем, еще не следовало, что он добьется успехов на политической арене, деля землю обетованную между такими вспыльчивыми, раздражительными и вечно всем недовольными людьми, как израильтяне. И все же Господь Иегова облек его этой ответственностью, и Иисус Навин не мог уклониться от выполнения своего долга. Именно Иисус Навин должен был привести Израиль к пониманию того, что каждый жребий, каждый удел, определенный этим жребием, были планом Господа, а не человека.

Конечно, это освобождало Иисуса Навина от обвинений в несправедливости. Но что более важно, это помогло Израилю понять уникальную форму социального управления, сложившуюся в этом государстве. В отличие от 31 карликовой монархии, чье место он занял, Израиль был по сути теократическим государством, в котором верховная власть принадлежала Богу.

В результате разделение Ханаана между одиннадцатью коленами прошло без пререканий, горячих споров и завистливых претензий. Само по себе подобное разрешение территориального вопроса уникально для человеческой истории. То, что добиться такого результата удалось быстро и мирно, — вечный памятник честности и чистоте Иисуса Навина.

Двенадцатое колено, сыны Левия, из которых назначались священники, не унаследовало земли как таковой. Содержание левитов стало обязанностью всего израильского народа, отдававшего им десятину (Числа 18,20–21). Как сказал Господь Аарону, Он Сам будет уделом левитов, Он Сам позаботится о них. Когда же Израиль построит свои города, левиты в качестве служителей Господа будут жить там вместе с остальными евреями.

Через всю сложную процедуру раздела земли обетованной, сухо изложенную в Ветхом Завете, красной нитью проходит образ старого, седого вождя, спокойно и твердо поставившего своих соплеменников на место, уготованное им Богом. Он, как пастух, вывел свой народ из пустыни и привел в землю обетованную, истекающую млеком и медом. Теперь каждое колено Израиля получило свой удел, предопределенный и обустроенный Господом. Наконец Израиль был дома. Наконец люди могли насладиться праведным отдыхом.

Во время разделения Ханаана Халев, стойкий и верный соратник Иисуса Навина, пришел к своему вождю, чтобы претендовать на гору Хеврон как на принадлежащую ему по праву. Хеврон был обещан Халеву Моисеем. На склоны горы Хеврон Халев ступил более сорока лет назад, когда он вместе с Иисусом Навином ходил осматривать Ханаан. На эту землю он поставил ногу, в силу своей абсолютной веры в Бога заявляя на нее свои права. Теперь он хотел получить ее в собственность. Он ждал этого часа много лет. Время пришло.

Халев не ставил себе в заслугу свои боевые подвиги, свой почтенный возраст и физическую крепость. Он знал, что все эти годы только благая забота Господа и Его защита поддерживали его. Зато и Халев мог решительно заявить перед Иисусом Навином и другими товарищами по оружию: «Я в точности следовал Господу, Богу моему» (Иисус Навин 14, 8).

Когда евреи восстали против Господа, требуя выбрать нового вождя на смену Моисею, вождя, который отведет их назад в египетское рабство, только у Халева и Иисуса Навина хватило смелости им противостоять. Два бесстрашных воина смело крикнули в лицо бушующей толпе, собиравшейся забить их камнями: «Бог пойдет впереди нас! Бог изгонит наших врагов! Бог даст нам землю обетованную!»

Почти полвека два верных поборника веры, Халев и Иисус Навин, были неколебимо верны Господу. И наконец все обещания, данные Иеговой, выполнены — все произошло так, как Он обещал Своему народу.

Притязания Халева на Хеврон сами по себе были актом доверия Богу, учитывая, что именно требовал старый солдат. Несмотря на преклонный возраст, Халев не искал тихого уголка, где он мог бы на склоне лет наслаждаться покоем и миром. О, нет! Напротив, этот стойкий, закаленный в боях ветеран приготовился отвоевывать свою гору — Хеврон был цитаделью воинственных и диких великанов из племени Енакова.

Халева это не пугало. Он был не из тех людей, что на закате жизни прячутся от опасностей. «Дайте мне мою гору! — зычно крикнул он. — Сила моя та же, что была, и се хватит, чтобы воевать». Он весело улыбался, и будущая победа уже сверкала в его глазах. «Бог будет со мной, как Он обещал, и я вышвырну этих чудищ с моей горы!»

Какая смелость! Какая уверенность! Какая невозмутимость! Вот нити, из которых сотканы великие стремления и великие свершения.

Отчаянная храбрость старого друга и товарища по оружию тронула и взволновала Иисуса Навина. Какое счастье, что рядом с ним был такой лев, воин из воинов! «Иди, Халев, иди! Гора Хеврон твоя! Штурмуй ее! Разгроми врагов! Возьми землю, которую Бог дал тебе. Ты уже ступил на нее с верой. Теперь ликуй, по праву забирая то, что твое перед Богом. Ты найдешь отдых от врагов».

Так Халев и сделал. Он не только отвоевал свой Хеврон («Хеврон» значит «я перешел»), но впоследствии, с помощью других сыновей колена Иудина, покорил все южные районы пустыни Негев. Эти земли он завещал своей дочери Ахсе и смелому молодому человеку, который добился ее руки, когда вместе с Халевом воевал против гигантов. Поскольку земли эти были безводны, Ахса попросила у отца отдать ей еще верхние и нижние источники, чтобы ей было чем поить свои стада. Халев выполнил ее просьбу, уменьшив тем самым свой высокогорный удел, — щедрый жест, и совершенно в духе Иисуса Навина, который при разделе земли обетованной не требовал лично для себя львиной доли, как сделало бы на его месте большинство вождей.

В великодушных и щедрых поступках Иисуса Навина и Халева отражалось благородство характеров этих могучих людей бесстрашной веры. Даже в преклонном возрасте их не покинуло стремление совершать великие подвиги во славу Господа, а желание вести беспощадную борьбу с врагами не уменьшилось. Их несокрушимая вера в то, что Всевышний в конце концов дарует им отдых от врагов, не ослабела. До конца своих дней они оставались титанами, и победа никогда не отворачивалась от них.

ИИСУС НАВИН ПОЛУЧАЕТ

СВОЮ СОБСТВЕННУЮ ГОРУ

ИИСУС НАВИН 17-21

Может показаться странным, но во время раздела земли обетованной возник один-единственный спор. Спор этот связан с коленами Ефремовым и Манассииным.

Оба эти колена вели свое происхождение от Иосифа, любимого сына Иакова (Иосиф в свое время был чем-то вроде премьер-министра при фараоне). Перед смертью Иаков, благословляя внуков, умышленно перепутал руки, и получилось так, что младшего, Ефрема, он благословил правой рукой, как положено первенцу (Бытие 48).

Впоследствии потомки Ефрема и Манассии прославились среди Израиля своей силой и необузданностью. Колено Ефремово, из которого, кстати, происходил Иисус Навин, было известно своими кулачными бойцами, колено Манассиино — свирепыми воинами.

Выступив вместе как единый дом Иосифов, оба колена настаивали на том, чтобы получить в уделы большие части Ханаана, чем им достались по жребиям, мотивируя это требование своей многочисленностью и отвагой в бою.

Иисус Навин, который был их вождем и одним из них, не отверг их претензий, а сделал мудрый и дипломатичный ход: признал смелость в бою и многочисленность обоих колен и согласился со всеми их притязаниями на славу. И чтобы не позволить их спорам о земле перерасти в недовольство им самим, Елеазаром или даже Господом, Иисус Навин бросил им вызов: «Да, вы воистину многочисленны и сила у вас велика! Так идите же и возьмите гору, расчистите лес, изгоните хананеев! Все будет ваше!»

Уже одно это побуждало к великим свершениям, но Иисус Навин продолжал: «Вперед! Вам мало горы — так возьмите долину Изреельскую. Изгоните хананеев, что живут в долине, пусть даже у них железные колесницы! Вы можете их победить!»

Такие слова подняли бы боевой дух любого, у кого хватало сил держать меч, — они были крепче вина для тех, кто хотел свою землю и свой дом!

Боевой клич Иисуса Навина стал знаменем, развевавшимся над коленами Ефрема и Манассии, горном, трубившим сигнал к атаке.

О, Иисус Навин не был «кабинетным стратегом», отдававшим приказы из безопасного тыла. Вызов, брошенный им своим братьям, он сам принял бы с радостью. Он никогда не избегал опасностей. Он всегда был готов сражаться на передовой.

Когда все территориальные вопросы были разрешены, Иисус Навин попросил для себя город Фамнаф-Сараи на горе Эфраим. Сами эти названия дают нам прекрасную возможность понять надежды и упования Иисуса Навина: «Фамнаф-Сараи» значит «мой изобильный удел», а «Эфраим» — «где я буду вдвойне плодовит».

Иисус Навин не согласился бы жить в тихом захолустье. Он не собирался греться в тускнеющих лучах своих прошлых побед. Он не смог бы уютно устроиться в каком-нибудь уютном уголке и тешиться праздностью.

Этот замечательный воин стремился к новым свершениям. Он готов был утвердить свои права на новые земли. Он готов был встретиться с врагом и победить — то есть сделать то, что приказывал другим.

Никто и никогда не мог сказать об Иисусе Навине, что это человек двойной морали, про которых говорят с усмешкой: «Делай так, как я говорю, а не так, как я делаю!»

Пронзительно короткая запись, оставленная нам в Ветхом Завете, говорит, что Иисус Навин взял Фамнаф-Сараи, отвоевал высокогорье, построил там город и жил в нем до конца своих дней.

Пристального внимания стоит тот факт, что Иисус Навин последним получил землю в Ханаане. У него были все права и основания быть первым в списке — признанный вожак, непобедимый военачальник, вождь Израиля, принесший великую славу не только себе, но всем соплеменникам. Однако вместо того, чтобы настаивать на своем законном праве, вместо того, чтобы первому выбирать жребий, вместо того, чтобы претендовать на лучший кусочек, он ждал, пока получат землю все остальные.

Бог всегда вознаграждает такое поведение.

«И последние станут первыми, и первые станут последними» — в списке божественных заветов этот занимает первейшее и почетнейшее место.

Иисус Навин никогда не кичился собственным успехом. Он никогда не тешил собственное эго. Тем более он никогда не позволял себе позировать, придавать себе ложную многозначительность. Вопрос «кто я есть» и вполовину не волновал его так, как вопрос «чей я есть». Глубокое духовное просветление позволило ему понять, что все его достопамятные свершения были дарованы ему Господом. Он знал:

— это Господь пообещал Ханаан Своему народу;

— это Господь вывел Свой народ из пустыни;

— это Господь перевел Свой народ через Иордан;

— это Господь привел врагов в их городах в смятение;

— это Господь сражался на стороне Своего народа;

— это Господь даровал Израилю великие победы;

— это Господь дарует Израилю долгий мир!

Другой поразительной чертой характера и поведения Иисуса Навина было то, что он никогда не проявлял ни малейшей склонности властвовать ради собственных, своекорыстных целей. В отличие от столь многих вождей в последующей истории Израиля, он никогда не стремился к самовозвеличению. Он был не из тех, кто дорожит своим авторитетом, или использует свои подвиги как ступеньки к карьере. Власть не развратила его. И он никогда не оспаривал религиозный пиетет священника Елеазара, ни разу не пытался узурпировать место духовного лидера Израиля. Все повеления Господа, которые Елеазар сообщал Иисусу Навину, выполнялись последним абсолютно точно.

Это объясняет, почему Иисус Навин и Елеазар разделили всю Палестину с минимальными затруднениями. Это объясняет, почему Иисус Навин смог определить границы каждого удела, описать их так дотошно и узаконить в таком организованном порядке, какой до сих пор используется при сделках с недвижимостью. Это объясняет, почему особые города, в которых будут жить левиты и их семьи, будут выделены без пререканий и споров, включая и окружавшие города предместья, необходимые для удовлетворения потребностей горожан.

Каждым своим решением Иисус Навин продемонстрировал такое сочетание мудрости и благородства, какое редко встречается в беспокойной истории человечества. Все мы слишком хорошо знаем, как часто славные победы бывают впоследствии сведены на нет жестоким и несправедливым разделом территории. Классический пример — Ялтинские соглашения после второй мировой войны, которые обрекли большую часть Восточной Европы на тиранию.

Ничего подобного ялтинским коварству, глупости и недальновидности мы не можем усмотреть в разделе земли обетованной. Иисус Навин выступал созидателем, а не разрушителем. Его поведение было безукоризненным. Его сострадание было необыкновенным.

Это ясно видно из того, что шесть городов предназначались для убежища — в этих городах люди, совершившие непредумышленные убийства, могли прятаться от мести родственников убитого, пока не будут оправданы. В этих городах должны были мирным путем разрешаться семейные распри и имущественные конфликты.

Иисус Навин был не только непобедимым воином — для всего своего поколения он стал воистину миротворцем.

ИИСУС НАВИН

ДАЕТ НАСТАВЛЕНИЯ ВОИНАМ

ИИСУС НАВИН 22-23

Годы войны закончились. Вся земля обетованная была мирно разделена. Все колена Израилевы по справедливости получили свою часть трофеев. Пришло время всем воинам вернуться к своим шатрам, воссоединиться с семьями, зажить спокойной жизнью, построить дома.

Прежде всего это относилось к солдатам из колен Рувимова, Гадова и половины колена Манассиина, которое играло столь активную роль в операции на западном берегу Иордана. Всех этих закаленных в боях воинов Иисус Навин собрал перед собой. Он отпускал их в их новые дома. Он наконец расформировал отряды, так героически сражавшиеся под его началом. Но на прощание старый командир должен был дать своим товарищам по оружию прощальное напутствие. Он, как всегда, напомнил им, что Сам Господь шел перед ними в сражениях. Он, как всегда, привлек их внимание к тому, что Господь неизменно обращал их врагов в бегство. Он в последний раз повторил, что Господь, Бог Израиля, сражался на их стороне, даруя им великие победы, а сейчас — мирный отдых после битвы.

Затем Иисус Навин подчеркнул, что теперь Израиль может с легким сердцем жить на обетованной земле, вступив во владение тем, что по праву ему принадлежит. Наконец израильский народ сможет насладиться своей новообретенной страной, щедрой и плодородной, — его сила обеспечит ей безопасность.

Но Иисус Навин был достаточно мудр для того, чтобы предупредить своих людей: эта новая жизнь в безмятежности не есть жизнь в праздности. Для процветания во времена мира требуется столько же духовного усердия, сколько для побед во времена войны.

Вдохновленный Духом Божиим, щедро дарованным ему, Иисус Навин в своем прощальном напутствии проявил сверхъестественную мудрость. Он изложил своим воинам непременные условия жизни в мире и процветании:

«Только старайтесь тщательно исполнять заповеди и закон, который завещал вам Моисей, раб Господень: любить Господа, Бога вашего, ходить всеми путями Его, хранить заповеди Его, прилепляться к Нему и служить Ему всем сердцем вашим и всею душою вашею» (Иисус Навин 22, 5).

Получив наставление и благословение, воины покинули Иисуса Навина. Они исполнили свой долг перед братьями и теперь могли вернуться к своим семьям, стадам и пастбищам за рекой.

По пути они остановились на западном берегу Иордана, чтобы соорудить там жертвенник, намереваясь таким образом увековечить свое участие в войне. Кроме того, жертвенник должен будет напоминать потомкам, что их отцы по праву заслужили часть в богатом уделе Израиля, следуя велению Господню.

Этот поступок был неправильно истолкован остальными евреями, увидевшими в нем первый шаг «правобережных» ж тому, чтобы порвать с Иеговой. Как это часто случалось в истории человечества, недоразумение едва не привело к гражданской войне. К счастью, священник Финеес, сын Елеазара, сумел восстановить мир и взаимопонимание.

Спокойно и мирно шли годы. Израильский народ обосновался в земле обетованной, пустил корни, построил дома, города и целые колонии, распахал поля под пшеницу, разбил сады и виноградники, расчистил леса, чтобы было больше места для выпаса растущих стад.

Идя по пути Бога, этот народ наконец вошел в полное владение всем, что обещал ему Всевышний. Он в полной мере наслаждался богатством и изобилием, которые дали ему возможность стать великим народом.

Иисус Навин обеспечил Израилю обладание огромными ресурсами. Он преуспел в создании общества, в котором все граждане имели равную долю в богатстве государства. Это удавалось очень немногим правителям.

Однако секрет такого необычного успеха заключался в том, что государство Израиль являлось по своей сути не демократией или диктатурой, но теократией. Иисус Навин никогда не соблазнялся ни идеей стать сильной политической фигурой, ни идеей узурпировать место правителя-суверена.

Люди меньшего масштаба, слабые и хитрые не преминули бы использовать такую ситуацию в собственных интересах. Но Иисус Навин был не таков. Духовным зрением он ясно видел, что настоящий властитель Израиля — Иегова. Только Сам Господь был достоин преданности израильского народа. Это Он вывел евреев из Египта и привел в землю обетованную. Поэтому преданность Богу была обязательна для Израиля.

Иисус Навин понимал, что если его народу предназначено процветать в мире и спокойствии, то добиться этого можно только соответствуя воле Божией, а никак не с помощью утонченных уловок человеческой хитрости. Отдадим должное Иисусу Навину за то, что он постоянно привлекал внимание соплеменников к фигуре Всевышнего, а не к собственной персоне. Именно по этой причине на закате жизни, когда сила его уже шла на убыль, Иисус Навин собрал всех местных вождей, старейшин, начальников Израиля у себя дома. Он собирался еще раз напомнить об обязательствах Израиля перед Господом.

Иисус Навин хорошо знал, что народ Израиля упрям, своеволен, и управлять им трудно. По собственному опыту, со времен странствий в пустыне, он знал, как легко сходят евреи с пути истинного. Он лично был свидетелем того, как ужасные несчастья постигали этих заносчивых людей, когда они восставали против Бога.

Опасаясь, что другой такой возможности ему может больше не представиться, Иисус Навин с огромной серьезностью обратился к вождям Израиля. Он грозно предупредил их об опасностях, которые подстерегают их, если они отвернутся от Господа. Он указал на ужасные беды, которые обрушатся на них, если они хоть на шаг уклонятся от законов Иеговы. Он еще раз напомнил им о том, что Израиль ждет неминуемая гибель, если он пренебрежет волей Всевышнего. Он рассказал о катастрофах, которые постигнут их, если они переймут порочный образ жизни язычников, которых победили и чье место заняли.

Речи старого воина могли бы показаться суровыми и чрезмерно жесткими. Но это были слова пророка, призывающего свой народ к преданности Всевышнему. Как чистые, звонкие, пронизывающие звуки сигнальной трубы, слова Иисуса Навина были недвусмысленны и тревожны:

«…во всей точности старайтесь хранить и исполнять все написанное в книге закона Моисеева, не уклоняясь от него ни направо ни налево.

Не сообщайтесь с сими народами, которые остались между вами; не воспоминайте имени богов их; не клянитесь ими, и не служите им, и не поклоняйтесь им, но прилепитесь к Господу, Богу вашему, как вы делали до сего дня. (…) Но как сбылось над вами всякое доброе слово, которое говорил вам Господь, Бог ваш, так Господь исполнит над вами всякое злое слово, доколе не истребит вас с этой доброй земли, которую дал вам Господь, Бог ваш. Если вы преступите завет Господа, Бога вашего, который Он поставил с вами, и пойдете и будете служить другим богам и поклоняться им: то возгорится на вас гнев Господень, и скоро сгибнете с этой доброй земли, которую дал вам Господь» (Иисус Навин 23, 6-16).

Отступить от Господа значило бы стать зверем в капкане, птицей в силках — боль, слепота и самообман, ведущие к гибели.

К счастью, и для Израиля, и для его вождя, заявление Иисуса Навина было воспринято очень серьезно. Евреи не сошли с пути Господа, и до конца долгой, богатой днями жизни Иисуса Навина они наслаждались процветанием и покоем, как он и предсказывал.

ИИСУС НАВИН В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ

ОБРАЩАЕТСЯ К СВОЕМУ НАРОДУ

ИИСУС НАВИН 24, 1-15

Иисус Навин подошел к закату своих дней. Длинный и яркий список его свершений достиг кульминации в финальной вспышке славы, напоминая потрясающее по красоте зрелище золотого заката.

Иисус Навин собрал весь израильский народ в Сихеме для того, чтобы воздать почести Господу.

Он снова был в Сихеме, закаленный в боях ветеран, почтенный старец, проживший сто десять лет. Сорок из них он был рабом в скользких глиняных карьерах Египта. Следующие сорок, будучи помощником Моисея, он провел, блуждая в пустыне, где умерли все, кто вышел из Египта, не считая его и его друга Халева. И последние тридцать лет его жизни прошли в Ханаане, этой прекрасной стране обещанного изобилия. Здесь Всемогущий Господь сил даровал ему великие победы над хананеями и долгожданный мир, процветание и отдых от врагов.

Конечно, последние семьдесят лет были самыми главными, самыми важными и вместе с тем самыми трудными во всей запутанной истории Израиля. Спустя столетия евреи будут вспоминать это время как самый сложный и тяжелый период в истории их отношений с Богом. Их пророки, поэты и историки будут неустанно напоминать о вселяющих благоговейный трепет событиях, которые подняли Израиль из презренного рабства на вершину славы, сделав могущественной империей Ближнего Востока.

Иисус Навин собирался совершить то же, что совершил Моисей, этот первый могучий пророк Израиля, когда на склоне жизни он перечислил соплеменникам все, что сделал для них Иегова. Оба вождя видели внутренним зрением, ничем не затуманенным, что только Всевышний спас Израиль. И это отчетливое, волнующее, религиозное видение должно было стать достоянием всего народа.

С тонким чувством драматурга Иисус Навин снова собрал весь Израиль в Сихеме. «Сихем» значит «место прилежания, упорства, веры, преданности». В этом амфитеатре естественного происхождения, огромной, прогретой солнцем чаше, Иисус Навин в последний раз призвал народ израильский вверить себя Господу.

На этом самом месте Иисус Навин собрал своих людей тридцать лет назад — после удивительного перехода через Иордан, после победы в Иерихоне и завоевания Гая. Здесь он сложил из полевых камней свой алтарь, на котором принес Господу жертвы хвалы и благодарности. Здесь он прочел всему Израилю законы Бога.

Сихем был первым местом, на которое претендовал Авраам, когда пришел в Ханаан из далекой дельты Евфрата.

В Сихеме Иегова обещал Ханаан потомству Авраама.

В Сихеме Иаков воздвиг жертвенник и назвал его «Элелохе Исроэль» — «Господь Иегова, Бог Израиля, здесь» (Бытие 33, 18–20).

И сейчас в Сихеме Иисус Навин говорит с Израилем от имени Всевышнего. Возвысив свой голос до громового звучания, в жестких, чеканных фразах он перечисляет все деяния Предвечного. Начав с призыва Господа к Аврааму, когда тот жил в У ре Халдейском, он продолжает, и каждая его фраза — словно раскат грома и удар молнии:

«Я взял вашего отца Авраама из-за реки — Я дал Исааку сыновей, Иакова и Исава — Я послал Моисея и Аарона в Египет — Я поразил Египет мором и язвами — Я вывел отцов ваших из рабства — Я привел вас в землю обетованную — Я истребил аморреев пред вами — Я дал вам эту землю…»

Вдохновленный и окрыленный присутствием и силой Духа Божия, Иисус Навин продолжает говорить от имени Иеговы. С пылом и страстью он утверждает, что все подвиги и чудесные победы Израиля были делом Господа, а не человека. Рискуя оттолкнуть от себя соплеменников, он подчеркивает это со всей силой убеждения: «Не мечом твоим и не луком твоим побеждены враги твои — Я сделал это!»

Глаза Иисуса Навина сверкают, будто светильники, зажженные от небесного огня. Он поднимает руки, почерневшие от солнца, и простирает их. Голосом, ревущим как буря, он кричит, и все израильтяне слышат его слова: «Я дал вам землю, над которою вы не трудились, и города, которых вы не строили, и вы живете в них; из виноградных и масличных садов, которых вы не насаждали, вы едите плоды».

Это был серьезный, отрезвляющий момент, момент высшего смирения для Израиля. Миллионы людей застыли как один человек. Гордыня, словно шелуха, опала с Израиля перед Господом.

Иисус Навин, говоривший с благословения Всевышнего, стоял перед ними как скала. Никогда они не видели его облеченным большей славой, чем сейчас. Он был в конце своих дней, но на вершине силы.

И снова его голос загремел, прокатившись по всему амфитеатру: «Итак, бойтесь Господа, и служите Ему в чистоте и искренности; отвергните всех фальшивых и чужих богов… и решите, раз и навсегда, кому вы будете служить!»

Последовала напряженная пауза. Для собравшихся наступил момент истины. Их призывали сделать окончательный выбор. Выберут они Господа, Бога Иегову, или попадут в рабство к фальшивым божествам и языческим идолам обмана?

Они были избранным народом. Израиль был особым сокровищем Господа.

Изберут ли они Господа? Станет ли Он их сокровищем?

И новым раскатом грома разнеслись слова Иисуса Навина, пугающие своей силой и уверенностью: «И я и дом мой будем служить Господу» (Иисус Навин 24, 15).

КУЛЬМИНАЦИОННЫЙ МОМЕНТ!

Иисус Навин гордо стоял перед своим народом. Вся его жизнь была проявлением целеустремленной преданности Господу. Его вера была чистейшей пробы. Его послушание Всевышнему стало высшим примером, образцом для всех. Его упование на Господа перед лицом самых грозных обстоятельств никогда ему не изменяло. Вся его жизнь была как маяк бесстрашной веры, светивший для всего Израиля.

И никогда, никогда Иисус Навин не требовал славы для себя. Он никогда не приписывал себе побед, одержанных Господом.

Скромностью сердца и чистотой своей он сумел добиться от израильтян торжественной клятвы, что и после его смерти они будут продолжать служить Господу. Может быть, из чувства преданности к нему лично, равно как и к Иегове, этот упрямый народ продолжит чтить Всевышнего, который был так добр к Израилю? По крайней мере, в глубине души Иисус Навин на это надеялся.

Да, в долине Сихем он трижды слышал крик сотен тысяч людей: «Будем служить Господу, ибо Он Бог наш!» Трижды эти слова взмывали ввысь. Трижды этот торжествующий крик звучал трубами славной победы. «Мы будем служить Господу, Он наш Бог!» И снова: «Господу, Богу нашему, будем служить, и гласа Его будем слушать!»

Однако Иисус Навин никогда не был праздным мечтателем. Он никогда не был излишне сентиментальным. Он хорошо понимал человеческую натуру.

Слишком живо и слишком болезненно он помнил, как те же самые слова кричали евреи у подножия горы Синай.

Но увы, через шесть недель те же люди заставили Аарона смастерить им тельца из золотых украшений, снятых с собственных тел. Меньше чем через год, слишком напуганные, чтобы войти в землю обетованную, они потребовали, чтобы новый вождь вел их назад в Египет, и следующие сорок лет были обречены беспомощно скитаться в пустыне безверия.

Нет! Иисус Навин прекрасно понимал, что после его смерти Израиль в своем безрассудстве и тщете недолго будет чтить Господа. Он понимал, что некоторые особенности общественной жизни евреев всегда делали их уязвимыми для языческих культов хананеев. Он был достаточно проницателен для того, чтобы знать: у них не хватит душевной твердости противостоять утонченной развращенности ложных богов, их окружавших.

Жестко и грубо он бросил им в лицо: «Не возможете служить Господу» (Иисус Навин 24, 19).

Это утверждение Иисуса Навина могло бы показаться излишне жестоким.

Безусловно, оно поколебало самоуверенность евреев. Быть может, Иисус Навин специально сказал так, чтобы довести до их сознания огромную опасность, с которой они столкнутся после его смерти.

И хотя евреи твердили, что не откажутся от Бога, Иисус Навин в последний раз, кратко, но внушительно, напомнил им об альтернативе: «Служите Господу, и Он даст вам процветание. Оставьте его, и вы погибнете». (Как мы видим, дальнейшая история Израиля была полна несчастий — как во времена судей, так и при разнокалиберных царях. Несчастных израильтян ждала деградация, и им с неизбежностью предстояло снова оказаться в рабстве и быть рассеянными по всему миру.) Чтобы скрепить данное ими обещание, Иисус Навин поставил в Сихеме большой камень, который должен был вечно напоминать об этом великом дне в истории Израиля. Таков был древний обычай — Иаков поставил. камень в Вефиле (Бытие 28, 19), так сделали Иаков и Лаван в Мицпе, чтобы скрепить свой договор (Бытие 31,48–51), так поступит в будущем и Авенезер.

Идея установки камня в качестве свидетеля договора была очень проста и встречается даже в самых примитивных культурах. Прочность, практически вечность камня гарантировала, что он переживет людей, которые его устанавливали, и будет напоминать последующим поколениям о священном договоре. Потомки всегда смогут прийти на это место, чтобы напомнить себе о клятве, которой связали себя их отцы, когда обещали служить Господу. Иисус Навин страстно надеялся, что, ставя камень под старым, могучим дубом, он обеспечит Израилю хоть какую-то стабильность в его бурной истории.

Исполненный решимости, он записал клятвы своего народа и спрятал под камень. Там они должны будут храниться как неизгладимые свидетельства того дня, когда Израиль снова заявит о своей преданности Иегове.

Большего Иисус Навин сделать не мог.

Он привел свой народ из пустыни в Ханаан. Руководимый Господом, он занял всю землю обетованную, и евреи нашли там не только мир, но и процветание. Иисус Навин привел Израиль к почитанию Господа.

ДОСТОЙНЫЙ СПИСОК ДЕЛ

Он сердечно попрощался со своим народом. Каждая семья могла теперь спокойно вернуться домой. Станут они блюсти свое слово или нет, будет теперь только их делом.

Иисус Навин умер в возрасте ста десяти лет. Он был похоронен с великими почестями на горе, которую сам выбрал себе в удел. Там, в месте процветания и плодородия, этот доблестный воин нашел свой последний приют. С его смертью закончилась великая эра в истории Израиля. Бесстрашная вера одного человека привела целый народ от крайней нищеты к вершине силы и славы.

Ни один вождь никогда не начинал со столь малого и не заканчивал столь великим — Иисусу Навину досталась толпа несчастных, деморализованных и изможденных людей, а он сумел переплавить их в нацию и создать великую империю Ближнего Востока!

По сути, вся его удивительная жизнь была простой историей человека, который шаг за шагом шел по пути Господа. И наверное, потому, что сам Иисус Навин был очень скромен, его имя часто забывают упомянуть, перечисляя библейских вождей Израиля, столь склонных к театральным эффектам.

Что ж, история вполне обычная.

ДАВИД

(ВЛАСТЬ, ВОЖДЕЛЕНИЕ И ПРЕДАТЕЛЬСТВО

В БИБЛЕЙСКИЕ ВРЕМЕНА)

© Перевод: H. Милых

…Когда спросят вас в последующее время сыны ваши и скажут: «к чему у вас эти камни?»

Книга Иисуса Навина IV 6

ВСТУПЛЕНИЕ

Сначала я был журналистом. Потом я учил будущих журналистов, как излагать информацию. Теперь я в основном пишу статьи о том, как движется — или не движется — мир. Журналистика, за вычетом явной халтуры, — это первоначальный вариант истории, каждодневный отчет цивилизации. Меня остро интересуют лица, тенденции, идеи, ассоциации и события, входящие в этот отчет.

Это сырой материал, из коего искусство историка (ибо история — искусство) черпает, чтобы потом обработать свой материал. И очевидцы и историки, каждый на свой лад, превращают свои свидетельства в повествование, которое люди пересказывают друг другу и своим потомкам. Это повествование помещает людей в определенное время и пространство, фиксирует их взаимосвязи, помогает нам понять себя и самоидентифицироваться.

Исторические свидетельства, как пишет специалист по передаче информации Джордж Гербнер, «сотканы в бесшовную паутину культуры, которая описывает, кто мы, как мы живем, кого мы любим или ненавидим, кого убиваем, на какое правление надеемся и как долго проживем».

Такого рода вещи были чрезвычайно важны для моего понимания Израиля, когда я сообщал американской аудитории о Шестидневной войне. Вопросы, возникавшие по мере моего изучения исторических предпосылок конфликта, вышли за рамки современных событий и заставили меня заняться древней историей Давида и образованием первого содружества Израиля.

Война 1967 г. была одним из основополагающих событий конфликтных шестидесятых годов, наряду с Вьетнамом, расовой и социальной борьбой в Соединенных Штатах и реакцией на нее — подъемом корпоративной экономики. Мне не удавалось избавиться от чувства личной печали, глубокого беспокойства и душевной усталости. Я позволил себе профессиональную передышку и возвратился в Израиль, где продолжил свои исследования, посетив почти все 36 археологических раскопок, проводившихся в то время. Мне нужен был перерыв, чтобы осмыслить мои корни, мой мир, мою цель и веру, особенности поведения общности, к которой я принадлежал, да и свои собственные.

Какие универсальные принципы мог я извлечь из «бесшовной паутины культуры», сотканной в записях этих стародавних времен? Чем бы я мог поделиться с читателями, соотнеся с древним пепелищем представления, сложившиеся в Вашингтоне, Лондоне и других местах, и наблюдая за тем, в какую политику и вообще в какие игры играют народы и отдельные особи в наши дни? Мой журналистский опыт споспешествовал моей встрече с Библией, с израильской историей, традициями и археологическими открытиями. Я мог сравнить взаимодействие человеческого могущества, личности, учреждений и идей в двух эпохальных точках за последние три тысячелетия; я смог увидеть потрясающее сходство между эрой Давида и нашей собственной — разумеется, отдавая себе отчет в их немалом различии.

Оценивая свершения Давида и его промахи, мы легко можем найти ему соответствия и в наше время: герой возникает среди распрей и мятежей и создает нацию. По-прежнему формируются и распадаются союзы. По-прежнему развращение властью, эротическое непотребство, семейные интриги, мелкотравчатое соперничество, безмерные претензии и зависть зачастую оказываются весомей вопросов государственной важности. Техническое развитие вызвало громадные изменения в масштабах и способах наших действий, но в основе своей мы мало отличаемся от наших предков, живших за три или четыре тысячелетия до нас. Увы, нам так и не удалось преобразовать человеческую природу. Это долгосрочная задача эволюции. Но во всяком случае знание истории должно подсказывать нам свой личный выбор, свое осмысленное поведение.

Я нашел актуальность еще в одном аспекте истории Давида — в соединении динамики религиозных идеалов и политического практицизма. Давид-вождь мог побеждать и убивать, мог пользоваться властью и злоупотреблять ею. Но он не мог пренебрегать противодействующей силой своей веры. Он переносит Священный Ковчег Завета в Иерусалим, не только соединяя Иудею на юге с Израилем на севере, но и обеспечив оба государства единым религиозным наследием. Пророки и священники высокого ранга укоряли его, и Давид прислушался к ним. Но когда Нафан сурово осуждал его за скандальную связь с Вирсавией и заявил, что он недостоин чести быть строителем Храма, Давид с пылом возражал ему.

Ученые получают немалое удовольствие от бесконечных дебатов по поводу библейского повествования: сколько в нем истории, а сколько измышлено позднейшими авторами и переписчиками, адаптирующими канонический текст Ветхого завета в угоду идеологической или религиозной потребе дня. Недавно группа так называемых библейских «минималистов», или «ревизионистов», попыталась доказать, что не было ни Давида, ни Соломона и соответственно не было империи Давида или Соломона, во всяком случае в том масштабе, о котором повествуют Первая и Вторая книга Царств и первые две книги Паралипоменона.

Они утверждают, что все в них изложенное — всего лишь вымысел сочинителей, которые жили в эпоху, последовавшую за вавилонским пленением. Не мне судить об этих яростных перепалках между историками. Мне достаточно с удовлетворением убедиться в весьма частых совпадениях между легендой и научными открытиями: Троя Шлимана, Бар Кохбу Ядина и многое из истории Иосифа Флавия о римской Иудее. Я отлично понимаю, что многое в трактовке истории зависит от того, кто ее излагает.

Но я вполне удовлетворен ценностью рассказа о Давиде, извлеченного из библейского, археологического, научного и литературного источников. Это универсальная повесть о грандиозной, пусть и не идеальной, исторической личности, которая смутно, но прочно заняла одно из центральных мест в «великой паутине культуры» и остается сердцевиной и глубинной сутью многих событий и убеждений нашего времени. Это сказание о необычайной духовной и этнической стойкости среди череды насилий, изгнаний, пленений и прочих испытаний и бед.

История Давида имеет огромную внутреннюю ценность. Она многому меня научила, и пересказать ее еще раз — для меня огромная радость.

Джерри М. Лендей

Урбана, Иллинойс 5 мая 1998 г.

Глава 1

ДОМ САУЛА

В один из дней приблизительно 1050 г. до н. э. (точная дата не приводится, да это и неважно) посланец из племени Вениамина нес срочное известие по извилистой тропе, вздымавшейся к гористому хребту Ханаана. Путь гонца начинался в долине Саронской около Афека, охранявшего проход в горную страну израильтян. Он кончался у ворот обнесенного стенами израильского города под названием Силом, воздвигнутого в центре горного кряжа. В Силоме хранилась святыня святынь — Ковчег Завета.

Посланец преодолел трудный 18-мильный подъем меньше чем за четыре часа. Большую часть пути он бежал, останавливаясь только, чтобы дать отдых своему бешено колотящемуся сердцу, а однажды, чтобы разорвать на себе одежду и высыпать на голову несколько пригоршней красноватой почвы Сарона — в знак того, что он несет печальную весть.

Только на окраинах Силома поделился он с теми, кого встретил, несколькими деталями своего сообщения — несчастье поразило израильское ополчение на поле около Афека. Некоторые были потрясены и, остолбенев, молча взирали на него. Другие же давали выход своему горю, отчаянно стеная и, подобно посланцу, раздирая на себе одежды. А другие судорожно карабкались вверх, чтобы возвестить о прибытии гонца в Силом.

Массивное тело слепого старца, казалось, слилось с сидением, высеченным из камня перед главными воротами Силома. Смятение, достигшее его ушей, несомненно, подтверждало его дурные предчувствия. И еще до того, как измученный посланец опустился перед ним на колени, Илий, первосвященник священного центра израильтян в Силоме, точно знал, что ему предстоит услышать. Много раньше, чем тело Илия стало слабеть, его мощь и прозорливость сделали его не только первосвященником, но и фактическим вождем двенадцати колен израилевых.

Илий скрыл свои чувства и спросил гонца:

— О чем вопль? Что за вести из Афека?

И он услышал самое худшее. Филистимляне вовлекли войско израильтян в заранее спланированное сражение перед Афеком, именно такое, от которого старые вожди Израиля предостерегали своих соплеменников.

Колесницы с тремя воинами в каждой смяли ряды наступающих израильтян, и те, кто не был убит или изувечен, бежали или были изрублены и заколоты мечами и копьями вражеской пехоты.

Перед израильским ополчением, на повозке, запряженной волами, находился Ковчег Господень, посланный самим Илием, чтобы вести его народ в этой решающей битве. Повозкой управляли сыновья Илия, священники Офни и Финеес. Для них отступление было невозможно. Они отвечали за священный Ковчег. Кроме того, неуклюжая повозка нипочем не обогнала бы конницу филистимлян. Всадники скакали вокруг повозки, как колесо вокруг ступицы, и когда это игра им надоела, круг сомкнулся. Финеес и Офни были сражены наповал, и филистимская конница, не чувствуя ни малейшего трепета перед столь почетным трофеем, уволокла Ковчег за собой.

За два столетия до этого, на горе Синай в Пустыне Скитаний, Израиль заключил договор с единым, единственным Богом — Яхве, Иеговой — Творцом, создателем всего сущего, чей всеобъемлющий дух управлял тварным миром. Скитающимся израильтянам Яхве дал обещание своего божественного покровительства в обмен на вечную верность. Этот Завет, заключенный между Яхве и Моисеем, сделал израильтян избранным народом среди многих народов политеистического Востока. Условия договора включали этический кодекс, делавший людей ответственными перед Яхве и друг перед другом. Десять заповедей были высечены на двух каменных скрижалях. Эти священные скрижали, заключенные в Ковчег Завета, были единственным вещественным доказательством Израиля о Завете с Яхве.

Ковчег Завета несли перед толпами израильтян в их скитаниях в пустыне по пути к Ханаану, земле, обещанной Яхве. Он был с ними, когда они переправлялись через Иордан, был у стен Иерихона, где воины Иисуса Навина начали претворять в жизнь обещания Яхве. Почти всегда Ковчег был для израильтян залогом победы. Никогда раньше он не попадал в руки врагов.

И даже в те времена, когда израильтяне постепенно превращались в оседлый народ, селясь на склонах и кряжах Ханаанских гор и в нагорьях к востоку от реки Иордан, Ковчег Завета, постоянное напоминание об их полукочевом прошлом, оставался вместилищем скрижалей Закона — символом всех колен израильских, оплотом их традиций и упований. Для народа, с презрением отвергавшего идолов, Ковчег был единственным осязаемым свидетельством вездесущего Зиждителя — Яхве. А теперь он был утрачен.

Потрясение убило старого Илия. Он испустил вздох невыразимого горя, его невидящие глаза выкатились из орбит, массивное его тело рухнуло назад, и когда голова Илии ударилась о землю, шея его переломилась. Ему было девяносто восемь лет, из которых сорок он был священником и судьей израильтян. Последней мыслью Илия была не потеря двух его сыновей, а то, что он не исполнил завета Всевышнего и не оправдал ожиданий своего народа.

Когда молодой прислужник Самуил, приемный сын Илия, готовил фамильную пещеру Илиев для погребения, он неотступно думал о тяжести израильского поражения и о неминуемых опасностях в будущем. Самуил понимал, что филистимляне бросят все свои силы на преодоление горы и штурм Сило-ма. Они наверняка сровняют с землей святилище и умертвят всех жителей. Самуил приказал людям поспешно готовиться, чтобы покинуть город и святилище.

Сам он удалился к своей семье в Раму, на территории колена Вениаминова, в 12 милях к югу от Силома. Там он мог спокойно поразмыслить о сложившемся положении и о нынешней своей роли. Утрачен был не только Ковчег — хотя воздействие этой потери на дух колен было огромно. Немногие горевали о смерти Финееса и Офни. Состарившись, Илий передал сыновьям бремя своих священнических обязанностей, и они превратили обязанность во вседозволенность. Они безудержно удовлетворяли свое разнузданное любострастие у святыни Силома, подобно языческим жрецам. Илию не хватало воли и силы, чтобы удержать их. Но он знал, что ни один сын не станет священником после его смерти, ибо дом Илиев растранжирил свое право на верховенство.

Бремя руководства, и духовного, и политического, переходило теперь к Самуилу, что было тщательно подготовлено самим Илием. Но увы, это был один из самых тревожных моментов, ибо филистимляне решили распространить свое господство на горную страну и фактически отказали молодому Израилю в праве на существование. Планируя вторжение, военачальники филистимлян прекрасно понимали все значение святилища и его Ковчега. Они уже обладали одним и вскоре заявят права на другое. Они навяжут свою волю хрупкому союзу израильтян и разрушат его.

Рыхлое содружество, которое предвидел Моисей и учредил Иисус Навин, было конфедерацией колен израилевых, простиравшихся от Асира и Неффалима в Галилее до Иуды и Симеона в пустыне Негев южного Ханаана. Жадные до земли израильские пришельцы так и не смогли покорить большие, окруженные стенами города-крепости хананеев на плодородных прибрежных землях и широких равнинах. Поэтому первые израильские поселенцы в основном заявляли свои права на менее привлекательные, а потому и менее населенные, высоты Ханаана, где им было легче защищать свой скудный плацдарм на Земле Обетованной.

Здесь они отказались от палаток времен странствий. Они строили себе жилье из грубого камня и основывали селенья и города на склонах и вдоль горных гребней. Они вырубали леса, рыли водохранилища, учились выращивать пшеницу, лен и ячмень, выдавливать масло из олив и вино из винограда, как это делали до них хананеи.

Немногие ханаанские города, такие, как Гиввефон, были ассимилированы израильтянами. Привлеченные религий пришельцев, жители города мирно стали частью Израиля. Некоторые другие вкрапления в неровной гористой стране были заселены семитскими сородичами тех, кто столетиями раньше переселились в Египет; их потомки охотно присоединились к израильскому колену и приняли синайские традиции как свои собственные.

Деление на колена соответствовало потребностям и обстоятельствам тогдашнего Израиля. Оно естественно вытекало из общественной и военной структур, возникших во время сорокалетнего странствия по пустыне. Относительная автономия нравилась многим семитским группировкам ввиду различных локальных проблем, с которыми должно было справляться каждое колено. Самоуправление советов старейшин также соответствовало склонности к индивидуализму, которая имманентно присуща еврейскому национальному характеру.

— В те дни, — говорится в Библии, — не было царя у Израиля; каждый делал то, что ему казалось справедливым.

Анархия? Отнюдь нет — радикальный опыт теократии, задуманный Моисеем. Царь был, но это был Яхве. Был и закон — замечательная социальная этика, основанная на Десяти заповедях и рожденная не законодательным актом, но мистическим Заветом, с которым все охотно соглашались и в соответствии с которым всех равно судили. Бесклассовое общество, за которое агитировали столь многие, существовало, пусть и в рудиментарной форме, уже три тысячи лет назад. И вряд ли различные колена подчинились бы единому централизованному правительству, если бы поражение у Афека не поставило их перед серьезной угрозой общенациональной катастрофы.

Впрочем, в дни Афека все же существовала некая потребность в центральной власти, которую колена признавали, — некое орудие Яхве, которое толковало и применяло кодекс Моисея в запутанных правовых вопросах, выступало арбитром в спорах между кланами и племенами, мобилизовало войско при военной угрозе, следило за содержанием великих культовых центров (Галгал около Иерихона, Силом и Вефиль в центральной гористой местности) и служило как бы посредником, через которого Яхве мог время от времени сообщать свою волю.

Таким орудием был Судья, своего рода актер в поисках роли, харизматическая личность, признаваемая всёми, мистик, в которого дух Яхве мог вселяться во время опасности, проводник общей политики. Именно уникальные личные качества Судьи мгновенно ставили его (или ее) в командное положение, а вовсе не право наследования, не выборы, не принуждение и не властолюбие: у колен не было формальных обязательств заботиться о нем. Как только потребность в нем исчезала, опасность была отведена и роль его выполнена, Судья сдавал свои полномочия и как бы исчезал из анналов истории.

Судья мог быть лазутчиком, как Аод, земледельцем, как Гедеон, изгнанным разбойником, как Иеффай, пророчицей, как Дебора, священником, как Илий и Самуил. Их врагами были ханаанские города, упорно пытающиеся не допустить израильтян в плодородную долину Изреель, и воинствующие кочевники, называемые амаликитянами и мадианитя-нами, спускающиеся на своих верблюдах с лесистых предгорий, чтобы опустошать, подобно саранче, поля израильтян, грабить зернохранилища и угонять израильские стада.

Хотя эти набеги были опасными для недавно осевших колен израилевых, они все же носили характер мелкомасштабных, локальных стычек. Система национального ополчения обеспечивала хорошо подготовленную резервную силу. Всегда можно было позвать воинов одного из колен, чтобы те пришли на помощь собратьям. Людей Вениамина или Манассии могли поддерживать люди Ефрема. Вениамин, Ефрем, Завулон и Иссахар могли поддержать боевую операцию под командованием Варака от Неффалима.

Пока израильтяне чувствовали себя в безопасности в этой ненормальной конфедерации, пока было очевидно, что система эффективно работает, — сама идея монархии считалась крамольной. Хотя, понятное дело, кое-кто поддавался искушению скопировать царственные атрибуты своих соседей — хананейских городов-государств, народов Аммона и Моава или государств, расположенных за Евфратом. Судье Гедеону предложили израильскую корону после его решающей победы над мадианитянами, но он отказался, сказав:

— Ни я не буду владеть вами, ни мой сын не будет владеть вами: да владеет вами Господь.

Но все это было до того, как князья филистимского Пентаполя предприняли свою политику экспансии против Израиля. Начала этой эпической борьбы относит нас к концу XIII-началу XII столетия до н. э. — периоду величайшей неустойчивости и перемен, тех временных колебаний маятника, которые определяют форму человеческого существования на грядущие века. Это было время, когда старые империи — Египет и империя хеттов — умирали, зарождалась новая держава — Ассирия. Контроль Египта над феодальным Ханааном ослабел, и Израиль был одним из тех народов, которые пришли, чтобы заполнить пространственный вакуум.

Единственным свидетельством этой древней миграции станет название «Палестина», образованное от имени морского народа, столь долго господствовавшего над Ханааном.

Исход филистимлян был следствием тех же потрясений стран Средиземноморского бассейна, которые породили древнюю Грецию. Первый толчок произошел в Эгейском море, когда цветущая цивилизация минойского Крита была уничтожена мощными тектоническими сдвигами и небывалыми извержениями вулканов. Некоторые из уцелевших нашли прибежище на Кипре, который пригрел также множество других народов, согнанных со своей земли Троянской войной. Позже к ним присоединились толпы микенцев, вытесненных дорийскими варварами с греческого архипелага. Кипр был перенаселен. Бездомные в поисках земли отплыли этническими группами к сирийскому берегу. Здесь филистимляне встретили сильное сопротивление и поэтому подались на юг, предпринимая морские и сухопутные вторжения на палестинские и египетские берега. Но они снова потерпели поражение — на этот раз от войск фараона Рамзеса III. Однако долгая борьба основательно подкосила силы египтян. Фараон тут же сделал побежденных филистимлян своими наемниками, разместив их в Ханаане в качестве ревнителей египетских интересов, охранников торговых путей и сторожевых псов, надзирающих над вассалами Рамзеса, хананейскими князьями.

Филистимлянам дали землю на берегах южной Палестины, где они основали конфедерацию из пяти городов: Гефа, Екрона, Газы, Аскалона и Азота (три последних существуют до сих пор).

По мере того, как иссякала мощь Египта, росло влияние филистимлян. Их владения простирались от Газы до Тель-Касиля (северные окраины современного Тель-Авива), а вглубь — до Вефеана, где они стояли как гарнизон фараона. Филистимляне оказались искусными судостроителями, их торговые и военные флотилии контролировали все палестинское побережье. Они разбогатели на торговле и на пошлинах с караванов, которые двигались на север и юг через их территорию по международному пути, именуемому Морской дорогой. Филистимляне приняли хананейские обычаи и хананейских богов. Экономически они стали господствовать над израильскими поселениями на западных окраинах нагорной страны.

В конце концов, и по соображениям военной безопасности, и из-за перенаселения князья пяти городов-государств договорились, что следует отнять высоты у соперников-пришельцев, израильтян. В результате тщательно продуманной кампании филистимляне стали продвигаться к востоку от порта Тель-Касиль на южной границе Филистии, к нагорью. Рывок филистимлян через Афек к Силому почти разделил колена Израиля, ограничив возможности общенационального ополчения скоординировать свои силы для отпора. Более того, обладание Сило-мом обеспечивало филистимлянам плацдарм на горной гряде, где располагались самые важные из израильских поселений.

Вскоре вся гористая страна ощетинилась филистимскими крепостями и гарнизонами. Филистимляне заставляли израильтян работать на них и даже насильственно вербовали их в свои войска. Впрочем, некоторые добровольно переходили на сторону победителей и помогали порабощать свой собственный народ. Израиль был почти покорен. «Князья» могли спокойно ожидать, что со временем их новые подданные будут неизбежно поглощены филистимлянами, как до этого хананеи, заселявшие средиземноморское побережье. Филистимляне, имея базой города Пентаполя, расширили теперь свои владения на восток через долину Изреель к громадной крепостной вершине Вефсана и к югу, включая часть Иорданской долины. Нагорная страна фактически тоже принадлежала им.

У князей были все причины смотреть свысока на бесхитростных израильтян, к которым прилипли суровые привычки как шерсть к шкуре. Их примитивные горные деревни представляли собой жалкое зрелище по сравнению с обнесенными крепостными стенами городами Аскалон и Газа с их храмами, рынками и оживленными гаванями.

Филистимляне кичились своей развитой материальной культурой, корни которой гнездились в давно исчезнувшем величии минойских дворцов Крита. Их керамика, раскрашенная сверкающими колерами, позаимствованными у природы, высоко ценилась и при дворах фараонов, и на базарах Библоса. У израильтян и в намеке не было столь изощренно артистической культуры. Наспех обожженные горшки и урны грубой формы, без единого украшения или рисунка, свидетельствовали об ужасающем отсутствии вкуса. Израильтян так мало волновал внешний вид вещей, что они даже и не думали обтесывать камни для своих домов, им было достаточно наскоро выстроить их в нужном месте и, не пользуясь раствором, заткнуть галькой дырки и щели. У них совсем не было пластического искусства, в частности, никаких статуй. Их закон даже запрещал им ваять или отливать идолов. Филистимлянам казалось, что израильтяне поклонялись божеству, подобному воздуху. Если его нельзя было изобразить, в камне или глине, то как можно приносить ему жертвы, чтобы накормить его, как ему молиться, как его почитать? Неудивительно, что Яхве не мог сравниться с Дагоном, главным богом филистимлян, — в битве у Афека.

Как любые завоеватели прошлых и будущих времен, филистимляне обладали самоуверенностью, затмевавшей их воображение и не дающей им уразуметь природу побежденных. А все то, что было недоступно их пониманию, они считали низшим и презирали. Филистимляне были могучим, много пережившим народом, народом с давними традициями, с тонким чувством прекрасного, народом, владеющим классической военной стратегией. С их боевыми орудиями могли сравниться только египетские. Как мы в этом убедимся позже, они были искуснейшими военными технологами своего времени. Но чтобы стать великим народом, им не хватало скромности и человечности. Молодой священник Самуил это знал. Он понимал, что филистимляне деморализовали Израиль, но не сокрушили ни его сердца, ни его разума. То, что они захватили и сожгли, были просто символы. Национальную сущность Израиля нельзя было ни захватить, ни сжечь. Она была такой же неуловимой и всепроникающей, как воздух, Самуил также понимал, что гористый рельеф израильской территории не подходил для длительной кампании в стиле филистимлян и при их вооружении.

Он был посвящен в священники еще младенцем своей матерью Анной у святыни в Силоме, куда все израильтяне каждый год прилежно совершали паломничество. В раннем возрасте он обнаружил явные признаки пророческого дара. Старый Илий видел в нем вероятную замену своим сыновьям, которые определенно не годились ему в приемники. Судя по прорицаниям, Яхве отметил Самуила печатью избранничества. Никто не мог сравниться с ним в знании святого закона, а кроме того, он обладал несомненной харизмой, необходимой судьям и неотразимо влияющей на людей. Недаром они называли его «нави», пророком.

Самуил неспешно переезжал из деревни в деревню и внушал своему народу терпение и веру. Проповедь его была проста:

— Обратите сердца ваши к Господу, и служите ему одному; и тогда он избавит вас от филистимского ига.

— Ковчег Того, кому мы служим, у врагов наших, — говорил Самуил своим павшим духом братьям, — но сам Яхве ни в Газе, ни в Екроне, ни в Гефе. Он все еще с нами. Верьте, что он выполнит свое обещание и отдаст Ханаан в руки наши, если только вы выполните свой долг.

Проходили годы, и филистимляне, решив, что горная страна окончательно утихомирена, все больше и больше войск отводили на побережье, доверяя рутинные оккупационные обязанности маленьким илистимским гарнизонам, подкрепленными израильскими наемниками. На случай гражданских беспорядков основные силы находились в пределах одного дневного перехода.

Тем временем в Филистии, в предгорной долине, произошло событие, которое привело завоевателей в ужас и вселило в сердца израильтян новую надежду, тем более, что оно, казалось, подтверждало прорицания Самуила. В те времена политеистичные народы Ближнего Востока считали своих собственных богов всемогущими, но признавали также могущество всех прочих божеств. К инопланетным богам не следовало относиться несерьезно.

Поэтому филистимляне с почтением относились к Ковчегу израильтян. Они установили его в храме Дагона в Азоте. Вскоре Азот поразила бубонная чума. Жрецы быстро переправили Ковчег в Екрон, но чума распространилась и туда, а затем поразила всю Филистию. Перепуганные жрецы решили, что эту таинственную заразу наслал на них мстительный Яхве. Не лучше ли от него избавиться?

Они впрягли в телегу двух коров и хорошенько пнули их раз-другой. По горной стране распространилась весть, что Ковчег чудесным образом вернулся. Самуил приказал ликующим единоверцам поместить его во временное святилище в Кириаф-Иариме, в месте когда-то священном для хананеев. Теперь оно было на территории колена Вениаминова, лишь в девяти милях от дома Самуила в Раме. То, что филистимлянами воспринималось как проклятие, для израильтян было знаком будущего спасения. Но и разожгло их нетерпение.

Прошло почти пятьдесят лет со времени поражения при Афеке. И теперь старейшины колен израи-левых искали встречи с Самуилом в Раме. Они открыто объявили о том, что он уже знал — их народ не хочет больше мириться с господством филистимлян и жаждет свободы. Кое-кто, набравшись храбрости, высказал то, в чем другие осмеливались признаться только себе: аморфное содружество, созданное их предками, явно не в силах справиться с назревшей задачей. Молодежь шумно требовала незамедлительных действий, настаивала на вожде. И в речах своих отнюдь не льстила стареющему пророку.

Конечно, молодым следует простить их опрометчивость, говорили старейшины. И все же к ним надо прислушаться. Но освобождение потребует более высокого военного искусства, нежели то, каким обладал Самуил. Он был священником, пророком. А времена требовали Иисуса Навина, Гедеона; более того — царя, который поднял бы и объединил народ и повел его в битву. Так поступали соседние народы, не сдававшиеся подобно израильтянам. Яхве управлял через Самуила. Теперь Израилю требовался монарх, чтобы управлять от имени Яхве. Но божественным Правителем останется Господь, ибо Он выберет через Самуила временного царя. Все колена будут подчиняться воле царя, а стало быть, воле Яхве, борясь за свое освобождение. Но, добавили старейшины, необходимо разделение власти. У царя будет только светская власть. Яхве останется наивысшим владыкой. А Самуилу отводится роль духовного пастыря, призванного противостоять возможному царскому произволу.

Но Самуил не хотел сдаваться. С одной стороны, его верховным долгом было соблюдение Моисеева закона и создание условий, потребных для его исполнения, и он не имел права руководить радикальными переменами в содружестве. Закон не предусматривал монарха и, соответственно, ничего не говорил о его правах и обязанностях. С другой стороны, Самуил понимал, сколь опасно утратить контроль над людьми в такое тревожное время. Он должен обуздать этих нетерпеливцев, пусть и делая вид, что подчиняется им.

В конце концов, именно ему поручили выбрать царя. Стало быть, он может указать на человека, который будет ему покорен. А как только победа будет одержана, от монарха он сумеет отделаться. Самуил рассудил, что военные вожди не годятся для мирного времени и в периоды покоя народу его герои быстро надоедают. И люди снова вернутся к первосвященнику Яхве, как только Афек будет отомщен.

Самуил не сообщил старейшинам о своем решении и удалился, чтобы спокойно обо всем поразмыслить. Монарх, решил он, должен быть избран из колена Вениаминова. Самуил рассуждал хитроумно и прозорливо. По численности Вениаминово было наименьшим из двенадцати колен, и хотя бы поэтому зависть внутри колена была бы минимальной. К тому же история и обстоятельства воспитали в воинах этого колена отвагу и беспощадность, обычно присущую великанам. В первые дни оседлости Вениамин более других пострадал от яростного сопротивления хананеев на отрогах нагорной страны, после чего никогда не терял своей энергии и воли к свободе. Казалось, колено черпало силу из самой вздыбленности отвоеванной территории. Некогда устами Иакова Вениамин был охарактеризован как «хищный волк, который утром поедает ловитву, а вечером делит добычу». Воины колена Вениаминова были мастерами засад. Они умели мастерски пользоваться пращой и луком и стрелами, действовали левой рукой так же хорошо, как и правой. И наконец, Вениамин географически был расположен в центре прочих колен.

Самуил сразу же подумал о Сауле. Это был красивый молодой воин, известный успешными вылазками против филистимлян. В Вениаминовом колене говорили о его храбрости и достоинстве. Он был самым высоким в воинстве Вениамина, на голову выше своих соратников буквально и по существу. Он также обладал качествами, присущими его колену: стремительностью, гордостью и бурным темпераментом, что вкупе с его высокорослостью и самонадеянностью придавало ему царственную осанку.

Но сила Саула заключалась не только в этом. Он был из семьи Киса, одного из самых преуспевающих земледельцев колена Вениаминова. Владения этого семейства — земля, стада и стаи — обеспечили ему выдающееся положение в колене, и он стал старейшиной. Не было ни малейших сомнений в том, что Вениаминово колено одобрит выбор Самуила и использует все свое влияние, чтобы другие колена поддержали сына Киса. Однако Саул должен был править только с молчаливого согласия Самуила.

Теперь пророк обдуманно начал кропотливую работу по созданию своему избраннику царственного образа. Конечно, кампания началась с Вениамина. Самуил устроил обед для самых выдающихся представителей колена в Раме, и Саула посадили на почетное место — рядом с пророком. Это событие было должным образом замечено и имело широкую огласку. Самуил без свидетелей сообщил о своем решении Саулу, честолюбие которого, разожженное Самуилом, оказалось равным его действительным достоинствам. Затем Самуил приказал ему присоединиться к группе учеников священников в Гиве, доме Саула, и во время молитв прикинуться впавшим в состояние пророческого экстаза. Саул сделал, как ему было приказано, и об этом знаке милости Яхве тоже было широко оповещено среди всех колен. Наконец Самуил созвал представителей всех колен на собрание в Мицпу, в нескольких милях к северу от Рамы, где он провозгласил монархию и помазал Саула на царство. Так дом Саула стал первым царским домом Израиля.

Большинство участников этого собрания вскричало: «Да здравствует царь!» и встало перед ним, чтобы засвидетельствовать свою верность. Но не все. Ревность воспылала в многочисленном и авторитетном колене Иуды, живущим на юге. Бойцы от Иуды бродили среди собрания, восклицая: «Ему ли спасать нас?», и не принесли Саулу даров. Уже через несколько часов после провозглашения монархии Саул столкнулся с наисерьезнейшим испытанием. От его результатов зависела не только судьба трона, но единство Израиля.

Через несколько месяцев Саулу пришлось немало сделать, чтобы завоевать крайне важную для него поддержку колена Иуды. Наас, царь аммонитян из-за Иордана, осадил Иавис Галаадский на территории Манассии, и Саул нанес ему сокрушительное поражение, позволив Израилю впервые ощутить сладость настоящего успеха со времени унижения на полстолетия раньше в Афеке. Самуил и Саул быстро использовали эту победу. Царя проводили на собрание южных колен в их культовом центре, Галгале, где Иисус Навин впервые вступил на хананейскую землю примерно за 250 лет до этого. Там Самуил снова помазал Саула, чтобы почтить его ропщущих южных подданных. Самуил провозгласил права и обязанности монарха, чтобы восполнить отсутствие их в законах и утвердить свое собственное превосходство в правящей иерархии. Иуде понравился жест Саула, его победа при Иависе Галаадском произвела должное впечатление, и он получил поддержку, в которой было отказано в Мицпе.

Израиль, до сих пор лишь народ, стал нацией. Но ему еще предстояло завоевать свою свободу. Фактически он все еще оставался в подчинении князей Филистии. Саул создал и обучил первую постоянную армию Израиля. Он разделил своих бойцов на мелкие отряды и расположил их против филистим-ских гарнизонов на высотах как партизанскую ударную силу. Отряд под командой сына Саула Ионафана напал без предупреждения на филистимский гарнизон в Гиве и полностью истребил его. Когда филистимские князья получили известие о провозглашении Саула царем и о нарастающем восстании в горах, они направили свои основные силы в Михмас, приказав им утихомирить израильтян. Но израильские наемники восстали против своих филистимских командиров и перешли на сторону Саула. Царь удачно расположил свои войска и, снова с помощью Ионафана, одержал блестящую победу при Михмасе. Могущество филистимлян ни в коем случае не было ломлено, но князья не сумели раз и навсегда усмирить непокорную нагорную страну.

Саул продолжал наносить мощные удары в ходе приграничных столкновений с Едомом, Моавом, Аммоном, Совой и с совершавшими набеги кочевниками амаликитянами, которые пытались воспользоваться тем, что Израиль поглощен войной с филистимлянами. Помимо того, что Саул умел командовать, как никто, он также дал нации наследника, воистину достойного быть его преемником, — Ионафана. Последний не только унаследовал воинское мастерство своего отца, включая блестящее тактическое искусство, но и проявлял похвальную скромность, которая одинаково нравилась и населению, и солдатам.

Меж тем царский дом демонстрировал, что у него нет ни малейшего желания выглядеть всего лишь ставленником Самуила. Последний был глубоко встревожен, но ум и преклонный возраст побуждали его оценивать события предельно. трезво.

Самуил отдавал себе отчет в том, что он свою игру полностью проиграл. Принимая Саула и Ионафана с таким энтузиазмом, народ тем самым отвергал его, Самуила, а стало быть — Яхве. По крайней мере, именно так воспринимал Самуил успехи Саула. Израиль никогда больше не захочет вернуться к древним обычаям. Пророк был охвачен муками бессилия. Зависть, гнев и сознание своей правоты довели его до безрассудства.

Что ж, филистимляне — по крайней мере, на данный момент — были посрамлены. Сейчас самое время поставить на место Саула.

Глава 2

ИБО ЭТО ОН

Священники Израиля, служители Господа, охраняли Завет, полученный Моисеем на Синае, и свод законов, проистекавший из него. Они неустанно твердили, что наипервейший долг каждого человека — достижение морального совершенства, что спасение человека кроется в верности и прославлении Яхве. На священных алтарях Израиля богатые люди и бедняки жертвовали часть своего мирского достояния верховному Правителю, и еще часть — на содержание священства. Самуил главенствовал над священниками, считавшими, что у израильского народа нет более неукоснительных обязанностей, чем эти. В суровой пустыне, по которой еще недавно странствовал народ Израиля, у людей еще не существовало понятия государственности, монархии, представления о фиксированных границах, не было напряженных внутренних и внешних раздоров.

Самуил понимал историю не как череду человеческих деяний, но как действия Яхве, проводимые через посредство людей. И если Яхве через свой народ ныне постановил, чтобы в Израиле был царь Саул, который призван помочь Израилю в эти тяжкие времена, тот же самый Яхве, действуя через своих священников, может в определенный момент и сместить его.

Права и обязанности светской власти сталкивали Саула совсем с иными реальностями, и они не соответствовали Самуиловым. Они не допускали такого теологического преимущества. Саул правил от имени Яхве. Он стремился сохранить навеки новую нацию, которую начал выковывать из множества мелких племен. Чтобы обеспечить себе национальное выживание, они прежде всего должны быть верны славе Израиля и поддерживать трон. В отличие от Самуила, Саул рассуждал так: что толку, если израильтянин приносит корову, быка или меру зерна на пламенный алтарь Яхве, а его нация погибает? С точки зрения Саула, главной жертвой является то, что ведет к поражению смертельных врагов Израиля. И это означает приоритет трона, подчинение всего прочего диктату царя. Только так можно добиться прославления Яхве.

Священники стремились сохранить давно установившееся представление израильтян об отношениях между человеком и Богом, тогда как Саул рассматривал свою миссию как установление надежного якоря на земле для Божьего Царства. Неясное представление Саула о новом национальном порядке было представлением о некоем треугольнике власти: внизу равенство духовных и светских властей, а на вершине — Яхве. Но Самуил отказывался принимать какой бы то ни было порядок, основанный на постоянном союзе или хотя бы на сосуществовании с Саулом.

Враги Израиля все еще не были побеждены. У Саула не было ни времени, ни желания вступать в борьбу за власть со священниками. Он был вождем-вои-ном, всецело поглощенным созданием единой победоносной боевой силы из ополчения истово независимых племен.

И все же Саул был в достаточной степени политиком, чтобы попытаться предотвратить прямое столкновение между его новорожденным правительством и старейшим институтом священства. Такая борьба, неизбежно ведущая к расколу, была крайне нежелательна, особенно в то время, пока идет война. Но он также понимал, что Самуил рассматривает каждый военный успех как поражение старого порядка. Саул старался по возможности учитывать мнение Самуила, советоваться с ним по поводу важных решений, когда это было разумно, и не реагировать на происки, наскоки и оскорбления Самуила, каждый раз, когда старый священник пытался спровоцировать прямой разрыв. Ибо единственной целью старика было падение Саула, и тот прекрасно понимал, что авторитет Самуила у народа был все еще велик, и зачастую, видимо, превышал его собственный.

Враги Израиля не давали Саулу хоть какой-то передышки, чтобы тот мог полностью утвердить новую центральную власть. Самуил, с другой стороны, управлял сложным аппаратом священников и их помощников-левитов, которые обслуживали местные и региональные культовые святыни по всей земле. Через них Самуил получал свободный доступ фактически к каждому члену своей паствы, а штат священников, в свою очередь, обеспечивал его немедленной информацией обо всем, что им становилось известным, начиная от жалкой деревушки и до дворца Саула в Гиве.

Самуил без колебаний использовал это преимущества в своей борьбе с царем, и его клевреты охотно присоединялись к заговору. Самуил проповедовал перед народом, вызывая грозный образ Яхве: «Вы узнаете и увидите, как велик грех, который вы сделали перед очами Господа, прося себе царя». Он несколько раз повторил свои предостережения, которые он делал еще в те времена, когда старейшины впервые собрались в Раме, чтобы просить о монархии:

«Вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмет, и приставит их к колесницам своим, и сделает всадниками своими, и будут они бегать перед колесницами его; и поставит их у себя тысяченачальниками и пятидесятниками, и чтобы они возделывали поля его, и жали хлеб его, и делали ему воинское оружие и колесничный прибор его. И дочерей ваших возьмет, чтобы они составляли масти, варили кушанье и пекли хлебы. И поля ваши и виноградные, масличные сады ваши лучшие возьмет и отдаст слугам своим. И от посевов ваших, и из виноградных садов ваших возьмет десятую часть, и отдаст евнухам своим и слугам своим. И рабов ваших, и рабынь ваших, и юношей ваших лучших, и ослов ваших возьмет, и употребит на свои дела. И от мелкого скота вашего возьмет десятую часть; и сами вы будете ему рабами. И восстанете тогда на царя вашего, которого вы избрали себе; и не будет Господь отвечать вам тогда»[8].

Но подстрекательские речи Самуила не произвели особого впечатления. Ибо у Саула не было ни роскоши, ни тщеславия, ни времени, чтобы пользоваться излишествами и привилегиями своего высокого положения. Он не учредил никакой царской бюрократии в ущерб старой, племенной, — если не считать того, что Ионафан, его сын, и Авенир, его двоюродный брат, командовали племенными ополчениями. Он не устроил себе великолепного двора на манер царей Египта, хеттов или Аккада. Саул жил в примитивной простоте в спартанском дворце-крепости с четырьмя башнями на вершине горы в своей родной деревне Гиве. Битвами он командовал не из безопасного царского шатра вдалеке от передовой, а во главе своего войска, рискуя жизнью не меньше любого пешего бойца.

Единственным его нововведением, и это легко понять, учитывая военную необходимость, — было создание ядра первой регулярной армии Израиля, гораздо более эффективной боевой силы, чем неповоротливый конгломерат племенных ополчений. Саулу нужны были воины, отвечающие перед царем и страной, а не перед коленом или кланом. Как и многие новые государства, свое право на существование Израиль должен был доказывать на поле брани. Таким образом, как неоднократно бывало в истории, именно военная аристократия сыграла основную роль в бурной жизни зарождающейся нации. Саул набирал из разных колен молодых воинов, которые достойно проявили себя в битвах против филистимлян, и обязывал их служить трону.

Израильский народ выдал Саулу единственный мандат — освобождение. У Саула был враг, гораздо более опытный в военном деле, превосходящий числом и гораздо лучше оснащенный.

У Израиля не было ничего, что могло бы сравниться с мобильной ударной силой врага — филистимскими боевыми колесницами, команды которых из трех человек, вооруженные булавами и копьями, прорывались сквозь пехоту противника, как серп через пшеницу. За ними, разделенная на отряды из четырехсот человек, выстраивалась филистимская пехота, в кольчугах, бронзовых шлемах, наколенниках и со щитами, казавшаяся непобедимой. Воины имели в своем распоряжении надежный арсенал вооружений: прямые мечи для рукопашного боя, смертоносные дротики с петлей и веревкой вокруг древка, которые они прицельно метали в бою, и кожаные пращи, создававшие как бы смертельный дождь при стрельбе издалека.

Израильтяне не могли сравниться с фимистимлянами и в мастерстве изготовления оружия. Ибо эгейские странники узнали великий секрет в хеттских землях, прежде чем они решились отправиться в Сирию и Палестину. Они научились ковать оружие и другие изделия из железа, изготавливать мечи, гораздо более прочные, чем у израильтян, и остро отточенные копья и кинжалы, у которых концы и режущие края сохраняли свою остроту намного дольше, чем у хрупкого оружия из бронзы. Филистимляне так тщательно охраняли свое технологическое преимущество, что в гораздо более мирные времена израильские фермеры вынуждены были спускаться в Филистию со своими лемехами, мотыгами, топорами и серпами и обращаться к филистимским кузнецам каждый раз, когда орудия надо было заточить.

Если вожделенное преимущество в металлообработке давало князьям и военное и экономическое превосходство, то жесткая феодальная структура и великолепное владение военной тактикой усугубляло его. Отборная регулярная армия Саула состояла максимум из трех тысяч человек. Он был вынужден в большой степени полагаться на призыв ополчений разных колен израилевых для получения дополнительного подкрепления. Но он не мог востребовать их по своему желанию, он мог только просить. А благополучие каждого воина из колена меньше зависело от милости и благожелательности царя, чем от его родственников, ибо в основном пищу на поле битвы для каждого бойца доставляла его семья.

Тем не менее именно царь даровал жизнь молодой израильской нации в ее решающей борьбе с филистимлянами. Саул разработал стратегию, нарушившую военное равновесие в пользу Израиля — это была философия войны, присущая многим человеческим конфликтам с древнейших времен по наши дни. Сила Израиля таилась в его кажущейся слабости. Саула вдохновили сказаниях о Судьях — о Гедеоне, применявшем внезапные набеги, чтобы одолеть превосходящие силы амаликитян, об Авимелехе, использовавшем хитрость и западни, чтобы справиться с грозными укреплениями города-крепости Сихем, о Деборе и Бараке, использовавших преимущества горной местности, чтобы парализовать колесницы царя Асора.

Если филистимляне лучше сражались в заранее продуманных битвах, израильтяне смешивали все их планы, уходя от таких столкновений. Они прибегали к нетрадиционным военным действиям — преодолевая количество скоростью и стратегическим отступлением, а превосходство в вооружении — неожиданной атакой. Они наносили удары в горах и на перевалах, где филистимские колесницы были бесполезны. Они нападали на врага, когда он меньше всего ожидал этого, и растворялись в горах, пещерах и деревушках раньше, чем противник успевал опомниться и снова собраться с силами. Они вступали в борьбу только в то время и в том месте, которые сами выбирали. Если князья воевали днем, а ночью спали, то Саул нападал ночью и исчезал на рассвете. Сформировав небольшие, но максимально подвижные ударные отряды, Саул использовал уловки стремительного тигра, чтобы победить неповоротливого слона.

Для предельной маневренности Саул делил свои силы на три группы. Каждая могла атаковать либо центральную филистимскую группировку, либо один из флангов, либо оставаться в резерве. Нередко он мог пользоваться одним из отрядов как молотом, ошеломляя и преследуя врагов, а когда они беспорядочно разбегались, два другие отряда становились наковальней, нерушимой человеческой стеной, ощетинившейся копьями и размещенной поперек тропы бегства, на которую неизбежно натыкались бегущие филистимляне, подобно волне, разбивающийся о зазубренный утес. Таким образом Афек был отомщен у Михмаса, Саул дал пробуждающемуся Израилю основы национального самосознания.

Бог не определяет поражение или победу, но дарует волю к сопротивлению. Саул-воин это знал. Он обладал способностью противостоять действительности и покорять ее. Но его до глубины души поражала одна из людских аномалий: почему не все отдают должное отменно выполненной работе? Ведь Самуил сам возвысил Саула, чтобы тот выковал победу Израиля, а затем первый же всполошился и возненавидел перемены, принесенные этой победой. Однако же все было объяснимо: исчезла исключительность роли пророка-священнослужителя в Израиле, ибо национальные интересы требовали теперь, чтобы священник и царь купно вели избранников Яхве. Но Самуил, старый и упрямый человек, ослепленный завистью, толкающей упрямцев на крайности, ни за что не согласился бы на союз с вожаком низшего ранга, пусть и сотворенным им же самим.

Итак, накануне решающей битвы с филистимлянами при Михмасе старик расставлял силки и интриговал, пытаясь опорочить царя в глазах народа и армии, стоящей лагерем у Галгала, на востоке Иорданской расселины. Было оговорено, что перед началом битвы Самуил совершит богослужение перед войсками и принесет жертву всесожжения за победу и мир. Но Самуил демонстративно не появился. Неделю Саул откладывал решающее нападение из уважения к Самуилу, но к терпению его примешивалось опасение, что преимущество может перейти к врагу. В его войсках росло напряжение и беспокойство, ибо встревоженные люди усматривали в отсутствии Самуила знак неодобрения Яхве. Некоторые поговаривали о возможности неповиновения, другие начали понемногу разбегаться. Саул, близкий к отчаянию, в конце концов решился принести жертву всесожжения сам, присвоив себе таким образом роль, уготованную законом исключительно для священнослужителя.

И только после этого Самуил наконец соизволил явиться. Саул лично возглавил почетный эскорт, чтобы встретить его посреди пустынной равнины. Но Самуил клокотал от гнева, и жест царя его отнюдь не умиротворил.

— Что ты наделал? — пророкотал он.

Саул попытался объяснить, в какое опасное положение его поставила медлительность Самуила, но увы, разум всегда бессилен перед вероломством. Почти не обратив внимания на слова царя, Самуил сказал так, чтобы все могли его слышать:

— Худо поступил ты, что не исполнил повеления Господа, Бога твоего, которое дано было тебе; ибо ныне упрочил бы Господь царствование твое над Израилем навсегда. Но теперь не устоять царствованию твоему!

Царь не успел ничего ответить, ибо Самуил тут же оборотился к нему спиной и удалился. Едва ли существует для монарха угроза более серьезная, чем та, что ставит под сомненье надежность его положения. А Саул услышал, как Самуил отверг его царское назначение, да еще и сделал все это прилюдно. И все же, рассудил Саул, пророк говорил в ярости, и не без некоторых оснований. Пусть и не без причины, но Саул узурпировал роль священника, и Самуил имел повод впасть во гнев. Не беда, думал Саул, когда обстановка разрядится и сражение произойдет, найдется время и для примирения.

Победа у Михмаса была одержана, и Самуил стал на время не столь опасным. Однако же он по-прежнему был полон решимости помешать торжеству новых порядков над старыми. Окончательный разрыв не заставил себя долго ждать. Грабители-амаликитяне опять попытались использовать поглощенность Израиля филистимской угрозой и стали вновь совершать набеги на южные израильские земли. Самуил одобрил решение Саула нанести амаликитянам ответный удар, но снова не упустил возможности заманить царя в ловушку, приказав ему от имени Господа, чтобы Саул совершил действия, столь невыносимо отвратные для него, что он не сможет их досконально исполнить. Припомнив священное предание Исхода, по которому Господь проклял амаликктян за то, что они противостали Израилю на пути из Египта, Самуил приказал царю:

«Теперь иди и порази Амалика, и истреби все, что у него; и не давай пощады ему, но предай смерти всех от мужа до жены, от отрока до грудного младенца, от гуся до овцы, от верблюда до осла».

Колонны Саула напали на ничего не подозревавших амаликитян, истребили их и захватили в плен их царя Агага. Саул приказал убить пленных воинов, но по законам великодушия следовало пощадить Агага; а военная добыча, то есть овцы, волы и прочий скот — традиционно — должен быть поделен между победителями. Так Саул и поступил.

До Самуила дошла весть о его неповиновении, и он мгновенно прибыл в Галгал, где снова расположилось войско Саула. И снова Самуил гневно упрекнул царя, который попытался умилостивить его, предложив принести добычу в жертву Яхве. Напрасно Саул молил о примирении:

— Согрешил я, — сказал он, — ибо я боялся народа и послушал глас его. Теперь же сними с меня грех мой и воротись со мною, чтобы я поклонился Господу.

Но мстительный Самуил оставался непреклонным:

— Не ворочусь я с тобою; ибо ты отверг слово Господа, и Господь отверг тебя, чтобы ты не был царем над Израилем.

Затем Самуил потребовал, чтобы принесли меч и привели Агага. Напрасно Агаг молил о пощаде.

Самуил безжалостно разрубил Агага, а затем, не произнося не слова, отвернулся и пустился в путь.

В отчаянии Саул протянул руку и ухватился за край одежды Самуила, пытаясь удержать его. Но одежда пророка разодралась, а с нею порвалась последняя нить надежды на примирение между священником и царем. Больше они никогда не виделись.

Саул размышлял над тем, что духовный глава Израиля отверг его. И все же надеялся, что разум в нем в конечном итоге возобладает, но Самуил непреклонно размышлял, как окончательно свергнуть Саула. Это стало навязчивой идеей. И хотя он торжественно объявил главенство Саула недействительным, ему недоставало абсолютной власти, чтобы исполнить свое пророчество и отнять у него трон. Саул продолжал править, и у престарелого священника не было другого выхода, кроме как искать союзника, который помог бы ему осуществить то, чего он не мог сделать сам.

Ибо Самуил был стар и знал, что скоро умрет. Знал он и то, что об уничтожении монархии и восстановлении теократии не может быть и речи. Хотя авторитет Саула значительно поослаб в глазах старейшин и священства, народ по всему Израилю высоко почитал царя и его сына-героя Ионафана. Они принесли победу, отомстили за Афек, освободили Израиль от филистимского господства и проложили дорогу для его преобразования от содружества колен к единой нации. Филистимляне продолжали оставаться серьезной угрозой, но Саул обеспечил Израиль средствами защиты и восстановил военное равновесие. И самое главное, он сделал все это, не подвергая народ тем тяготам, о которых облыжно предупреждал Самуил.

Учитывая все это, Самуил не мог больше надеяться на уничтожение монархии. Тогда он, как это ни позорно, поставил перед собой ограниченную задачу — физически устранить Саула. Святое дело превратилось просто в личную обиду, спесивое стремление к самоутвержденью.

При небольшом дворе Саула служил очень милый юноша из колена Иуды по имени Давид, среднего телосложения, с тонко очерченными семитскими чертами лица, темноволосый, краснощекий, с миндалевидными глазами редкостной красоты. Происхождением он не блистал — младший из восьми сыновей землевладельца из Вифлеема по имени Иессей. Внимание и благоволение отца было целиком отдано его братьям, воинам в армии Саула и участникам войн с филистимлянами. А младшему в семье, Давиду, досталась низкая работа — пасти овец Иессея на каменистых и выжженных солнцем горах над Вифлеемом и носить пищу своим братьям в воинский стан.

Но природа таинственным образом вознаграждает избранников своих за лишения их юности. Отцовское пренебрежение воспитало в молодом пастухе уверенность в своих силах и изобретательность, редкие для его возраста. Хотя его обычной компанией было стадо блеющих овец на гористых пастбищах Вифлеема, Давид сделал своими союзниками время и тишину. Он целиком предался им, а они в ответ даровали ему воображение художника, наделили его прозорливым взглядом поэта, внушили ему чувство мистического единства с землей, призывающей чуткого юношу-пастуха к высотам большим, чем он сам.

Одинокая жизнь Давида поставила его перед элементарным выбором — оглупляющая скука или захватывающий путь самооткрытия, накопления собственных внутренних ресурсов, вызревания талантов, которые в большинстве из нас так и остаются нераскрытыми. Давид выбрал рост. Конечно же, бессознательно — он вовсе не готовил себя к величию намеренно. Во всяком случае, в годы своего становления до Гивы он не знал еще той силы, которую мы называем честолюбием. То, что некоторые приписывают генетической наследственности и влиянию обстоятельств, то, что другие неопределенно называют жаждой жизни, то, что мистики считают способностью к многознанию, заставило его отвергнуть ничтожное, бытовое, обыденное.

Семья Давида была истово религиозной. По крайней мере раз в год Иессей совершал со своими сыновьями паломничество в культовый центр Иуды, в Галгал, к выдыхающей пар расселине на Иордане, к крутым склонам, где в первый раз был установлен Ковчег Завета во времена Иисуса Навина. Они также путешествовали в Номву, в пяти милях к северу от Вифлеема, между Иерусалимом и Анафофом, куда многие из священников бежали после разрушения Силома и где, как кое-кто считает, пребывал Ковчег во времена юности Давида. Каждый раз, когда пламенеющий рассвет призывал семью Иессея в оливковые рощи, виноградники или на пастбища, они сначала собирались у простого каменного алтаря на взгорке посреди полей Иессея и просили Яхве благословить их труд и дневную жатву.

Но именно в одиночестве, среди овец, Давид упивался верой пустыни, точнее, двоеверием его отцов, идущих к земле Ханаанской. Солнце перемещалось по дуге лазурного неба, окрашивая и оттеняя бледно-медовый камень; тревожный крик удода и цокот испуганной газели оттеняли молчание гор; удушливый восточный ветер пустыни, «шарав», воительствовал с нагруженными морской влагой облаками с запада; а основания гор, казалось, полыхали от яростных небесных раскатов. Посредством всего этого Господь разговаривал с Давидом голосом, которого прочим не дано было услышать.

Спасением Давида от одиночества, страха и скуки была его лира — перебирая ее струны, он сочинял псалмы, хвалы и покаяния, обращенные к вездесущему Яхве, а также его праща, которой он научился владеть с исключительным искусством, отгоняя львов и медведей, угрожавших его стаду, как и призраки филистимлян, бесов его юношеского воображения, — они виделись ему в тени деревьев, в расселинах между валунами на горных склонах.

Время от времени он также отдыхал на руинах древних ханаанских стен и в развалинах храмов. Он молча изучал их или рассеянно ковырялся в земле, откапывая частицы того, что когда-то было ханаанским керамическим кувшином, гиксосской урной или египетским амулетом. Он размышлял о людях, которые когда-то изготовили и использовали эти предметы из земли, на которой теперь жили израильтяне. Когда его пальцы легко и ловко вступали в общение с этими останками, Давид почти непроизвольно начинал размышлять об историческом потоке, о людях с иными богами и другим прошлым, о древнейшем мире, лежащим за пределами физического и духовного познания его молодой страны и его собственного.

Вскоре многим стали известны мелодии Давида на лире и его проникновенный печальный голос, поющий хвалебные псалмы Яхве, пронизанные восторгом, надеждой, жаждой искупления и неповторимой красотой земли израильской. Когда Давид отправлялся с поручением в военный стан, относя своим братьям хлеб, поджаренное зерно, сыр и вино, он брал с собой и лиру. И часто долгими тихими ночами утешал воинов своими песнопениями. Со временем, естественно, и сам Давид вступил в ряды воинов Саула — молодой поэт-воин, чья праща стяжала не меньшую известность, чем его лира. Качества артиста и воина далеко не чужды друг другу в причудливом человеческом скопище. Они сошлись в единую страсть в груди Давидовой — преданность Яхве и верность его земле. И это в свою очередь соединялось со всевозрастающим чувством своей призванно-сти, в котором можно обнаружить и некоторые крупицы того, что люди именуют честолюбием!

В засаде и в дозоре Давид сочетал неприметность пастуха и выносливость крестьянина с уверенностью и самостоятельностью юноши, до срока научившегося справляться с собой, преодолевая свой страх и свое одиночество, свой трепет перед непостижимой таинственностью мира.

Было более чем естественно, что вскоре Давид возвысился до командира и что со временем молва о нем дошла до дворца-крепости в Гиве и до самого Саула.

Взволнованные придворные и старейшины колен, регулярно приходившие к царю посоветоваться и засвидетельствовать свое почтение, видели глубокую душевную печаль, терзающую Саула. Сердце царя, шептали они, наверняка закогтил злой дух. Неужто Самуил накликал на царя гнев самого Яхве?

Саул к тому времени царствовал уже больше двух десятилетий. Он поднял свой народ с колен, заставляя, принуждая, уговаривая его совершать непрерывные усилия, приносить все новые жертвы, чтобы достичь величия Моисея и Иисуса Навина. Саулу выпали моменты небывалого триумфа при самых неблагоприятных обстоятельствах, народ обожал его, и он, стоя на самом верху круглой вершины в Гиве, воссылал благодарственные гимны Богу, даровавшему ему власть над Израилем.

И все же чего он на самом деле достиг? Несколько мгновений мира, ибо филистимляне, хотя и усмиренные, далеко еще не были разгромлены. Они продолжали совершать набеги на Израиль при первой же возможности, надеясь восстановить свое владычество над горной страной и чуждым народом, населявшим ее. Ему не хватало времени, чтобы по-настоящему укрепить власть трона над израильскими коленами, изнуряющими себя бесконечными распрями. И неужели он заслужил враждебность и зависть Самуила, который беспрестанно строил козни и призывал небеса низринуть его и сокрушить?

Огненная вениаминова душа Саула устала от этого бремени.

Бесконечная печаль и угнетенность заполняли его душу, лишая его энергии и парализуя его волю. Попеременно царя охватывали то ощущение беспросветного мрака, то беспричинное лихорадочное возбуждение. Он мог часами, а то и днями угрюмо молчать — и вдруг с непонятным бешенством набрасываться на самых близких людей. Почти маниакальное его недоверие к окружающим подрывало отношения Саула с его приближенными. В такие черные минуты даже Ионафан не мог вернуть ему душевного равновесия. Понемногу Саул становился фигурой глубоко трагической. И по земле распространялась молва, частично поощряемая Самуилом, что в царя вселился злой дух и что Яхве его покинул.

Жена Саула Ахиноамь была в отчаянии и умоляла его слуг отыскать средства, которые облегчили бы муки царя. Было хорошо известно, что Саул любит музыку. Один из слуг, похрабрее прочих, однажды подошел к царю, когда ипохондрия его отпустила, и сказал ему:

— Послушай, злой дух терзает тебя. Пусть наш господин повелит слугам, которые заботятся о нем, найти кого-нибудь, кто искусно играет на лире, и когда злой дух снова вселится в тебя, пусть лирник будет играть, и тебе станет легче.

Один из молодых сауловых приближенных услышал этот разговор и быстро приблизился к трону.

— Я знаю сына Иессея из Вифлеема, который очень искусно играет, он доблестный воин, разумен в речах и очень хорош собой; уверен, что на нем десница Господня.

Царский посланец нашел Давида в доме Иессея в Вифлееме; к тому времени отец уже выделял его среди других своих сыновей. Давид, казалось, не очень удивился, что его вызвали в Гиву, но Иессей, глубоко тронутый неожиданной милостью, быстро собрал скромное подношение Саулу — несколько хлебов, мех вина от Иуды и молодую козу, и Давид, погрузив дары на осла, отвез их царю. Так Давид стал слугой при царском дворе в Гиве. Саул сразу же привязался к этому юноше, с которым у него было так много общего. Корни обоих уходили глубоко в почву Израиля. Оба они были крестьянскими сыновьями. Оба научились страстно любить каждый камень и каждое деревце в той земле, где они трудились в поле, на виноградниках или присматривали за родительским скотом. Саул увидел в Давиде точное повторение самого себя в молодости — храбрый до безрассудства воин, юноша с естественной грацией и всеми задатками вожака.

Они говорили о своих отцах, о своем хозяйстве, об их баталиях с филистимлянами, вступали в религиозные дискуссии, молодившие и обострявшие ум стареющего царя. И Давид успокаивал омраченную душу царя песнями о величии Яхве, о его справедливости, о его сострадании к одиноким и угнетенным, о его искупительной милости к тем, кто находится в духовной и всякой иной нужде. И Саул лил сладкие слезы, обретая утешение в Давиде и чувствуя возможность прощения для себя. И возродился Саул, благодаря высокому искусству молодого воина-псалмопевца.

Если Саул нашел в Давиде родственную душу, то Ионафан обрел в нем любимого наперсника и друга. Один был зеркальным отражением другого. Они бились бок о бок в сражениях, близость гибели дополнительно питала их пылкое молодое жизнелюбие и способствовала их прирожденной душевной тонкости.

Магия личности Давида и его песнопений, утишавшая муки усталого царя и укрепившая дух в царевиче, чудесным образом преобразила дом Саулов. Оба они искренне полюбили Давида. Близость между царем и Давидом стала столь тесной, что когда Саул снова возглавил свои войска, Давид сопровождал его в качестве царского оруженосца, а желая возвестить о принятии Давида в царскую семью, Саул оказал Иессею особую честь, посетив его хозяйство в Вифлееме, где он сказал, обратившись к глубоко растроганному отцу:

— Пусть Давид останется у меня на службе, ибо он нашел благоволение в глазах моих.

Со временем народ услышал о Давиде, сотоварище Ионафана, доверенном лице Саула, сражавшимся рядом с их помолодевшим царем.

Израильтяне узнали его псалмы, стали их петь, работая на полях или принося жертвы Яхве. Самуил же размышлял надо всем этим и поражался.

А народ заговорил также о боевом искусстве и отваге юноши, о том, как он метко стреляет из кожаной пращи. Давид носил гладкие округленные камни в пастушьей сумке на боку. Он умел безошибочно поразить филистимлянина камнем в лоб и отскочить на безопасное расстояние, раньше чем враг сможет ему отомстить. В отличие от филистимлян и многих израильтян, Давид пренебрегал тяжелым вооружением ради скорости и ловкости перемещения. Его способность бежать быстрей врага с лихвой восполняла сомнительное преимущество тяжелой кольчуги и медного шлема. Кроме того, израильские доспехи и оружие были низкого качества и худо служили Давиду в рукопашных схватках с филистимлянами.

Со временем народ стал слагать легенды об удивительной меткости Давида; в них сочеталась реальность с вымыслом и гиперболами, как это свойственно величественному фольклору любого народа. Согласно легенде, Давид вступает в единоборство с филистимским гигантом из Гефа по имени Голиаф ростом более девяти футов. Он побеждает отлично вооруженного и дотоле непобедимого воина с помощью всего лишь пращи и обращает великана в бегство.

Вполне возможно, что Давид был лучшим в Израиле единоборцем, поскольку известно, что такой вид состязаний существовал во времена Давида и у хананеев, и у филистимлян. Нет сомнений в его боевом мастерстве. Его ратные свершения в конце концов затмили подвиги Саула и Ионафана настолько, что женщины Израиля, работая или танцуя на праздниках, пели народную балладу:

Саул победил тысячи,

а Давид — десятки тысяч![9]

Саул тоже слышал эту песенку, и злые демоны, которых Давид в свое время обуздал, снова разбушевались и стали терзать царя с утроенной яростью. Не существует зла большего, чем то, которое разрушает узы глубокой любви и доверия между мужами.

Самуил прознал об этом. Конечно, он уже был не в силах повернуть историю вспять. Но наконец-то он обрел посредника, с помощью которого его пророчество о низвержении Саула и его дома вполне может осуществиться.

Глава 3

КУРОПАТКА В ГОРАХ

Царь Саул все больше предавался своим безумным фантазиям. Его подозрительность нарастала с каждым днем. Его успехи в деле создания нации продолжали питать ненависть Самуила. Бог вручил ему огненный меч Иисуса Навина, а потом внезапно покинул его. Как в свое время Моисей на горе Нево, Саул дал Израилю то, что обещал, но и ему не дано было вкусить сладких плодов победы. Агнец, которого он сам привел в сердцевину своего дома, оказался змеем.

— Давиду они приписали десятки тысяч, а мне только тысячи, теперь ему недостает лишь царства.

Саул с ужасом вспоминал пророчество Самуила, которое он так легко вытеснил из памяти накануне Михмаса:

— Но теперь не устоять царствованию твоему!

Гордый человек, которому другие приносят зло, может найти утешение в своей нравственной правоте. Но легко ли ему не замечать презрения других? Саул воображал, что его неотступно преследуют, и воображал это с таким упорством и одержимостью, что наваждение принимало черты реальности. В измученном мозгу царя Самуил и Давид сливались воедино. Саул убедил себя, что Давид несет смертельную угрозу ему и его трону и непременно воспротивится законной преемственности Ионафана. Он поражался тому, как может сам Ионафан не замечать столь очевидной опасности.

В те времена мужи, близкие по духу, давали друг другу клятву верности и дружбы, несравнимые с лукавым пустословием наших дней. Дружба Ионафана и Давида была воплощением обоюдной мужской любви, близости, основанной на общих переживаниях и смертельных опасностях, на взаимном восхищении благородных и тонких душ. Это было безоглядное доверие друг к другу, лишенное и тени обидчивого честолюбия, завистливости или ревности. Нам не дано до конца понять такую привязанность, ибо мы живем в эпоху, когда людьми движут своекорыстные интересы, в которых нет места чести.

В древнем Израиле существовало конкретное слово для обозначения такой привязанности, которая возникла между Давидом и Ионафаном: «хесед» (преданная любовь). Это слово обозначало уникальность связи между Яхве и его народом, и его распространяли на отношения между людьми. «Хесед» закреплялся специальным личным заветом, обязательством, которое давалось в присутствии Господа. В других восточных обществах такие личные обязательства ритуально скреплялись кровью. В Израиле стороны, заключающие союз преданной любви, обменивались одеждой или оружием, что символизировало высокие качества каждого из друзей.

Таким образом Давид и Ионафан заключили свой завет дружбы — нерушимое обязательство между двумя сынами Израиля, исключавшее даже намек на какое бы то ни было своекорыстие. Но в искаженном представлении Саула этот «хесед» казался свидетельством вероломного замысла сына Иессея узурпировать трон.

И душу Саула затопила беспросветная скорбь. Как и раньше, придворные позвали Давида, рассчитывая, что его лира и его сладкозвучное пастушеское пенье укротят демонов, истязающих душу царя.

Доколе, Господи, будешь забывать меня вконец,

доколе будешь скрывать лице Твое от меня?

Доколе мне слагать советы в душе моей,

скорбь в сердце моем день (и ночь)?

Доколе врагу моему возноситься надо мною?[10]

Но на этот раз все вышло по-другому. Если прежде песни Давида укрощали безудержный гнев царя и снимали приступы его отчаяния, то теперь, казалось, Саулу была безразлична музыка, временами он отвлекался и вообще был как бы настроен на другие голоса, на другие струны. Изможденный, неряшливый, бессильно сползающий со своего трона или вяло опускающийся на ложе, Саул молча взирал на Давида, и взгляд его был так угрюм и пронзителен, что временами это приводил присутствующих в замешательство. Давид чувствовал, что царь уже не владеет собой и находится во власти недобрых, почти враждебных помыслов. Музыке и песням Давида теперь уже не было дано проникнуть в омраченную душу Саула. И все-таки Давида звали, чтобы он каждодневно играл царю. И он покидал спальню царя, угнетенный его удушающим молчанием, всем существом предчувствуя некую опасность.

Позже Давид написал:

— Глубок разум и бездонно сердце человеческое.

Думал ли он в этот миг о себе, или, быть может, о Сауле? Или об обоих сразу: наблюдатель и наблюдаемый, человек у власти, корчащийся от страха потерять ее, и несгибаемый юноша, к которому власть пришла сама? Едва ли Давид не предвидел последствий всех своих побед и достижений, всех опасностей, подстерегавших его, не видел всевозрастающей лести окружающих, не знал о славе своего пенья, не слышал народных песен, восхвалявших его победы и зливших его повелителя. Конечно же, он также замечал почти раболепное поведение священников и уловил их надежду, что слишком многие ждут, когда он сменит стареющего больного царя.

В конце концов Давид пришел к полному пониманию своего положения и понял, что яд, текущий по жилам царя, был ядом ненависти к нему, Давиду. Он представлял, каким он должен видеться Саулу, впавшему в безумие, — голодный стервятник, алчно озирающий тронутые распадом царские хоромы.

Для Давида мучительна была ложность его положения. Он был искренне предан своему царственному покровителю. Ему, сыну скромного земледельца, судьба позволила стать ближайшим советником царя и сыграть почетную роль в исторических событиях, сформировавших его нацию. Внутренне он очень мало изменился с тех пор, как трудился на пастбищах Иуды. Его вполне естественное честолюбие вовсе не разъело и не исказило его душу — оно не имело ничего общего с корыстолюбием и жаждой власти. Потребности его были весьма скромны, он довольствовался малым.

Теперь Давид еще больше старался избегать всего, что могло бы укрепить подозрения царя. Он держался особняком, избегал хитрых расспросов придворных сплетников или их мелких интриг, льстивых речей священников, которые могли бы донести Самуилу о мнимых намерениях Давида. Он даже пытался не замечать все более очевидного внимания прекрасных дочерей Саула, Меровы и Мелхолы. Их благоволение могло бы погубить его. И все же каждый раз, когда Саул требовал его присутствия в царских покоях, Давид чувствовал запашок неотвратимой опасности. Он пел для ушей, неспособных услышать, обращался к разуму, куда невозможно было проникнуть. Саул злился или грустил, бывал то молчалив, то возбужден, но всегда обуреваем невыносимой обидой. Как-то раз, пока Давид играл, Саул бродил по комнате, о чем-то бессвязно бормоча, будто запальчиво споря сам с собой. Внезапно он неловко потянулся за копьем, стоящим у стены. Давид, не сводивший глаз с царя, вскочил со своей скамьи и отклонился в сторону, а неумело брошенное копье ударилось о каменный пол около него и отпрыгнуло в угол. Саул застонал, будто ему стало больно, и без сил опустился на ложе, с открытым ртом и как бы не в себе.

Давид молча выскользнул из комнаты. Как ни странно, он совсем не был удивлен произошедшим. Давид давно уже был готов к подобному и всегда был настороже, видя, что царь впадает в состояние одержимости. Теперь, когда нападение произошло, он понял, что ему необходимо немедленно оставить царскую службу.

И все же, когда Давид рассказал о том, что случилось, потрясенному новостью Ионафану и сказал ему о своем намерении навсегда покинуть Гиву, Ионафан страстно взмолился, чтобы он изменил свое решение. Не могло быть и речи о том, чтобы Давид уехал навсегда, поскольку такой поступок был бы воспринят как знак каких-то неладов между ним и царем. Ионафан также воззвал к личной верности Давида, утверждая, что ему больше чем когда бы то ни было нужны его сила и любовь, так как ясно было, что отец его больше не может управлять делами государства, а внутри двора зреют недовольство и заговоры. За пределами Израиля филистимляне только и ждали случая, чтобы воспользоваться любой внутренней неурядицей. И они определенно воспользовались бы отсутствием Давида. Было ясно, что до того, как царь поправится, единственная надежда Израиля — крепкий союз молодого царевича с его другом и соратником.

Помимо этого, Ионафан заявил, что он планирует поставить управление Израилем на твердую основу, чтобы застраховаться от таких внезапных поворотов, как теперешняя болезнь царя. А пока важно, чтобы Давид оставался связанным с судьбой Израиля — пока к царю не вернется разум. Хотя, признавал Ионафан, что сейчас Давиду, вероятно, лучше будет покинуть Гиву. Он посоветует Авениру возобновить войну с филистимлянами и поставить начальником Давида. Это на время удалит его от двора, но в то же время удержит филистимских князей от каких-либо козней, если они проведают о нездоровье Саула.

Авенир, высоко ценивший воинское искусство Давида, охотно согласился с планом Ионафана. Как ни удивительно, против этого не возражал и Саул. Гнев его к этому времени поутих, душевное равновесие восстановилось. Казалось, царь не помнил, что покушался на жизнь Давида днем раньше. Но Давид подозревал, что царь втайне лелеет низкую надежду, что меч филистимлянина сделает то, чего не удалось сделать его копью.

Весь Израиль радовался известию, что Давид снова выступит против филистимлян. Он пошел через Вефорон во главе легиона в тысячу человек. И вскоре гонцы, посланные в Гиву из приграничной страны Сефилы, уже рассказывали о первых удивительных успехах Давида. Он начал даже проводить дерзкие рейды в глубь филистимской территории. Казалось, соотношение сил меняется на глазах.

В народе непрерывно росла слава Давида. Все только и говорили о его новых свершениях на поле брани. И как это всегда бывает, когда создаются мифы, подвиги его принимали почти сказочную окраску. Молодые женщины со страстным томлением говорили о его красоте. А песни его распевались от Асира и Неффалима на севере до Иуды и Симеона на юге.

В Гиве Ионафан отчаянно старался предотвратить трагедию, которая, как он понимал, могла разрушить молодую страну, если только отношения между Саулом и Давидом не наладятся. Во-первых, он распорядился, чтобы людские славословия Давиду не становились известны больному отцу. Разрешено было передавать царю только самые рядовые донесения Давида. По совету Ионафана Давид обильно приукрашивал их цветистыми похвалами Саулу, не чураясь и неприкрытой лести. Поврежденный рассудок может хмелеть и от поддельного вина.

Вторая цель Ионафана была гораздо труднее. Он стремился установить прочную связь между сыном Иессея и домом Сауловым. Нужно было женить Давида на одной из дочерей царя, и каким-то образом следовало убедить Саула, чтобы он это разрешил. Многие могли бы счесть Ионафана глупцом, поскольку власть, с их точки зрения, неделима. И все же наследник израильского престола готов был дать какие-то козыри сопернику, а может быть, даже отказаться от наследования в его пользу.

Всегда существует хоть сколько-то людей, пренебрегающих тем, что считается непререкаемой мудростью. Они не становятся рабами очевидного и не пекутся о собственных мелкотравчатых интересах. Их гениальность заключается в способности проникать в существо вещей. Ионафан понимал, что молодая монархия легко может погибнуть в столкновении между Давидом и Саулом. И все же непреклонность Самуила и деградация Саула делали столкновение неизбежным. При поддержке колена, к которому принадлежал Давид, колена Иуды, самого многочисленного среди прочих, Давид мог легко одержать победу, но — за счет междоусобной войны, столь разрушительной, что внешние враги Израиля свободно могли бы завладеть их землями. Ионафан готов быть пожертвовать личным честолюбием, если это могло избавить страну от неминуемой гибели. И только союз Давида с дочерью царского дома мог предотвратить борьбу за власть, которая, несомненно, загубила бы страну.

Мерова тут в счет не шла. Она была уже помолвлена с Адриэлом, царевичем из Авел-Мехолы, на северо-западной границе Израиля. Кроме того, рассуждал Ионафан, в характере Меровы были не только черты вениаминова своенравия, но и капризная строптивость старшей из царевен. Давид заслуживал гораздо лучшей жены. Мелхола же была любимицей Ионафана: красивая, с оливковой кожей, страстная, унаследовавшая теплоту и щедрость ее матери, что с лихвой перекрывало вениаминовскую изворотливость. Была она царственна и изящна — израильская царевна, не менее благородной внешности, чем дочь фараона. К тому же Ионафану было совершенно ясно, что Мелхолу тянуло к Давиду, что она вожделела его.

Ионафан замечал, что в присутствии Давида Мелхола не сводила с него глаз. Она слишком быстро краснела, слишком громко смеялась, когда он шутил. Она часто расспрашивала брата о Давиде с настойчивостью, порожденной не столько любопытством, сколько страстью.

Ионафан часто поддразнивал Мелхолу, но почти не говорил о ней с самим Давидом. Он понимал, насколько щепетилен и подчеркнуто осмотрителен был Давид в своих отношениях с царскими дочерьми.

Ионафан не понимал: то ли его осторожность объяснялась комплексами крестьянского сына, стыдящегося своего низкого происхождения, то ли боязнью оскорбить Саула, то ли неуверенностью в себе. И все же он был уверен, что желание Мелхолы найдет отклик у Давида и что такой союз будет одобрен старейшинами и простыми людьми Израиля.

Необходимость этого союза казалось Ионафану настолько очевидной, что его не пугали трудности переговоров с отцом. Сначала Ионафан предусмотрительно заручился поддержкой своих младших братьев Аминада, Мельхисуа, Иевосфея, а также Меровы, подыгрывая их собственным интересам. Он говорил о том, что такой брак скрепит шаткий союз между южным коленом Иуды и коленом Вениамина, что он обеспечит верность и надежность царского зятя, чья популярность теперь равнялась их собственной, и что такой брак обеспечит будущность царского дома.

Мелхола, как Ионафан и предвидел, с готовностью согласилась на план своего брата. Она не сомневалась, что брак получит благословение ее отца. До сих пор он ни в чем не отказывал своим дочерям, как бы искупая те месяцы и годы, которые он проводил вдали от них. Теперь Ионафан ждал благоприятных вестей о здоровье отца, которое время от времени улучшалось, и в тот день, когда приступы Саула поутихли и слуги доложили, что он в хорошем настроении, Ионафан заговорил о браке.

Мелхола заявила о своей горячей любви к Давиду. Монарх молча выслушал их просьбу и попросил своих детей удалиться. Мелхола стала побаиваться, что он воспротивится ее выбору. Но на следующий день, как ни удивительно, Саул дал свое согласие.

Когда Давид вернулся с филистимского фронта, Ионафан радостно отвел его в сторону и сообщил ему новость. Как он и надеялся, Давид признался в глубоком чувстве к Мелхоле; впрочем, он и прежде не пытался скрыть свою нежность к ней, свое желание ею обладать. И все же внезапное благоволение царя не внушало ему доверия. Он сказал Ионафану:

— Но кто я такой, и что значит семья отца моего в Израиле, чтобы быть мне зятем царя?

Ионафан ответил:

— Давид, друг мой, твоя скромность тебе к лицу. Но разве не заслужена твоя добрая слава? Ведь ты не хочешь оскорбить недоверием меня и всех, кто тебя любит? Тебя признали достойными твой друг и твоя будущая жена, и твой царь.

Саул казался необычайно общительным, ласковым и заботливым, и когда Давида призвали к нему, чтобы обсудить подробности бракосочетания, Давид счел нужным напомнить Саулу, что у него нет возможности обеспечить приданое, достойное царевны. Саул явно ждал, когда эта тема возникнет.

— Царю не нужен свадебный подарок, — сказал Саул, — кроме сотни убитых филистимлян, в отмщение его врагам.

Давид был потрясен. Действительно ли нужно Саулу приданое в сто вражеских жизней, или ему нужна только одна жизнь, его собственная, Давидова, и он готов пожертвовать даже чувствами своей любимой дочери, рассчитывая, что филистимское копье наконец-то избавит его от врага, которого он так смертельно боялся?

Никогда не встречал Давид такую одержимость человеческую, такую страсть к обману и вероломству. Ионафан со страхом взглянул на него. Но Давид только улыбнулся и произнес:

— Что ж, царь получит свадебный подарок.

Он поклонился и вышел из тронного зала, с некоторым удивлением замечая, какую ярость пробудил в нем Саул, ярость, которую он едва сумел скрыть. Впервые Давид подумал, что и он сам тоже способен ко злу.

Его религия всегда пыталась помочь людям отличать зло от добра. Но легко видеть эту разницу, когда рассуждаешь отвлеченно. Увы, в реальном мире все не так-то просто. Взять его собственный случай. Яхве заповедал: «Не убий». Но Давид на деле вполне мог бы оказаться способным на цареубийство — в конце концов, разве он не убивал филистимлян? И тот, и другие угрожали его праву на существование, а борьба за существование, казалось, оправдывала особый набор правил, противоречивших священному закону. Сам Моисей, прибегал к ним в своих войнах против амаликитян, как и Иисус Навин в своей борьбе за Обетованную землю с хананеями. О добре и зле нельзя было рассуждать отвлеченно, ибо в определенных обстоятельствах добра и зла как бы не существует. Выбор Давида на этот раз был предельно прост: то, что помогало ему выжить, было хорошо. Собственное выживание стало теперь основным вопросом в его сложных отношениях с царем Саулом.

Давид тайно переговорил со священником при дворе, который, как он знал, был агентом Самуила. Он рассказал священнику, что произошло, и попросил, чтобы Самуилу сообщили, что Давид вскоре посетит его в Раме. Через посредников Самуил часто передавал, что он благосклонно отнесется к любой попытке Давида захватить трон, что Яхве теперь благоволит к Давиду как к своему избраннику, своему помазаннику. Давид притворялся безразличным. Однако теперь он знал, что его существование вскоре может зависеть от доброй воли и поддержки священников. Пришло время укрепить союз с Самуилом.

По дороге к прибрежной равнине Филистии Давид однажды ночью выскользнул из лагеря и быстро отправился в Раму, где старый Самуил в одиночестве ожидал новых вестей о физическом и умственном распаде Саула. Давид рассказал Самуилу обо всем, что произошло в Гиве: о грядущем браке, о кровавом приданом, о своих прискорбных отношениях с завистливым царем. Как ни странно, именно старик обнаружил запальчивость и нетерпеливость, а тот, кто был моложе, твердил о терпении и сдержанности. Но это и понятно: дни Самуила были сочтены, и надежда на осуществление его пророчества с каждым днем иссякала.

Пророк призывал Давида к помазанию перед немедленным созывом старейшин и к началу восстания, если Саул откажется отречься в пользу Давида. Давид не соглашался. Разумеется, у него было больше, чем у кого бы то ни было причин желать устранения царя. Но безрассудно было бы думать, что царь согласится уйти добровольно. Более того, царь был все еще любим народом, ибо немногие за пределами дворца знали о его неисцелимом недуге. И восстание неминуемо означало бы гражданскую войну. Кроме того, Давид не соглашался взойти на трон как цареубийца или деспот. Он заверил Самуила, что события наверняка вскоре подскажут выход из положения. И все же Давид попросил старика о помощи, если Саул что-нибудь против него предпримет. Самуил пообещал помощь всего священства. Он сказал, что в случае, если его жизни будет угрожать опасность, Давид может рассчитывать на убежище и благожелательный прием в Нове, святом городе священников, где теперь находился Ковчег.

Затем Давид возобновил боевые действия в Филистии. Он и его воины умертвили двести врагов, вдвое больше, чем потребовал царь в качестве приданого Мелхолы. Благополучно вернувшись в Гиву, Давид представил краеобрезания своих жертв как доказательство своего успеха. Царь был в смятении. Теперь он был вынужден смириться с потерей Мелхолы, унизиться от сознания, что этот молодой хват уложит ее в постель, ему придется постоянно видеть юнца, затмившего его на поле брани, приглашать его к своему столу в качестве зятя и наблюдать семейное счастье молодоженов. Но увы, Саул уже дал слово своему старшему сыну и дочери, и отказаться от него он не мог.

Так что Мелхола и Давид поженились, и этот брак приветствовали во всей земле израильской. Как и предвидел Ионафан, союз оказался удачным. К глубокому неудовольствию Саула, Мелхола и Давид очень подходили друг к другу и обрели полное обоюдное счастье.

Но царь не мог вытерпеть всего этого. Он призвал нескольких из своих самых доверенных слуг и сказал им, что его зять замышляет захватить трон. Преступная измена, продолжал царь, оправдывает самые крайние меры. Слуги должны арестовать Давида, а если он станет сопротивляться, то царь не будет слишком расстроен, если они сочтут необходимым лишить его жизни.

Царские слуги правильно поняли Саула. Но Давид был закаленным воином и очень осмотрительным противником. Было ясно, что он не даст себя арестовать. Они решили наброситься на него, когда он меньше всего будет этого ожидать, и убить его до того, как он сможет ответить, — в постели, спящего.

Однако один из предполагаемый шайки помогал растить царских детей и был очень привязан и к Ионафану, и к Мелхоле. Мысль о том, чтобы убить героического сына Иессея, друга одного и мужа другой, привела его в ужас. Он раскрыл план Ионафану и Мелхоле. Они долго отказывались поверить в это, но, поразмыслив, тут же обо всем рассказали Давиду. Все трое решили, что сообщение слуги настолько серьезно, что необходимо для начала убедиться в его достоверности.

Они договорились, что Давид в назначенную ночь незаметно выскользнет из окна своей спальни. Мелхола же положит под белье мешок для воды и подушку из козьей шерсти. Когда наступила ночь, Мелхола услышала, как пришельцы тайком лезут в окно. Она встала с постели и пошла им навстречу.

— Мы пришли арестовать Давида! — закричал предводитель, потрясенный тем, что царевна не спит. И он нервно взглянул на очертания неподвижной фигуры рядом с нею. Как ни удивительно, она не двигалась.

— Он болен, — поспешно объяснила Мелхола.

Убийцы сбросили одеяло, увидели мешок для воды и побежали докладывать царю. В ту минуту Саул был больше потрясен предательством Мелхолы, чем бегством Давида. Оказалось, что она больше верна Давиду, чем ему. Теперь он оставлен всеми: Яхве, пророком Самуилом, собственными детьми.

Он призвал Мелхолу, и Ионафан пришел вместе со своей испуганной сестрой. Саул набросился на нее:

— Как ты могла так обмануть меня, почему ты допустила бегство врага моего?

Ему ответил Ионафан спокойным, ровным голосом:

— Да не согрешит царь против раба своего Давида; ибо он ничем не согрешил против тебя, дела его весьма для тебя полезны: он подвергал опасности душу свою, чтобы поразить Филистимлянина, и Господь соделал великое спасение всему Израилю; ты видел это и радовался; для чего же ты хочешь согрешить против невинной крови и без причины умертвить Давида?

Твердость Ионафана привела у Саула в бешенство. Он выслал Мелхолу из комнаты, затем повернулся к своему сыну и закричал:

— Сын негодный и непокорный! разве я не знаю, что ты подружился с сыном Иессеевым на срам себе и на срам матери твоей? Ибо во все дни, доколе сын Иессеев будет жить на земле, не устоишь ни ты, ни царство твое; а теперь пойди и приведи его ко мне; ибо он обречен на смерть.

Теперь Ионафан решительно приблизился к трону и спросил своего отца:

— Но за что умерщвлять его? Что он сделал дурного?

Уверенность Ионафана привела Саула в ярость. Он бросился к копью, которое держал стоящий рядом телохранитель. Ионафан вызывающе повернулся к отцу спиной. Теперь Саул стоял перед выбором, и, глядя на широкую спину своего старшего сына, он, поколебавшись, отбросил копье прочь. Ионафан же медленно и печально удалился.

Он поспешил к Давиду и рассказал обо всем, что произошло:

— Отец мой Саул ищет умертвить тебя; так что завтра поберегись; скройся и затаись в потаенном месте. Я же выйду и стану подле отца моего на поле, неподалеку от тебя и поговорю о тебе с отцом моим, а потом обо всем расскажу тебе. Да пребудет Господь с тобою. Но и ты, если я буду еще жив, окажи мне милость Господню. А если я умру, то не отними милости твоей от дома моего вовеки, даже и тогда, когда Господь истребит с лица земли всех врагов Давидовых. И имя Ионафана да не отрывается от дома Давида. И пусть Господь отомстит врагам Давида. Ты будешь царем Израиля, и я буду всегда рядом с тобой, и Саул, мой отец, тоже знает об этом[11].

Они заплакали и обнялись. Давид попросил Ионафана рассказать Мелхоле о его бегстве. Встреча с ней только еще больше уронила бы ее в глазах ее отца, и без того едва не дошедшего до сыноубийства. Два друга молча смотрели друг на друга. Оба понимали, что их клятва никогда не будет нарушена, а пребудет вовеки.

— А теперь с миром, — сказал Ионафан.

Давид повернулся и пошел.

Он ехал во тьме по дороге, примыкавшей к скалистым отрогам Вениаминовых гор. У Давида не было времени запастись едой и оружием или хотя бы сообщить боевым товарищам о своих намерениях. Впрочем, в тот момент Давид и сам еще толком не знал, как поступить. Ему требовалось время, чтобы все обдумать в безопасности и в одиночестве. Давид ехал к святилищу в Нове, в четырех милях к юго-востоку от Гивы. Самуил предложил Нов как удобное место для убежища. Оттуда Давид мог сообщить Самуилу об окончательном разрыве с Саулом. Он мог также укрепить свой союз со священниками. В Нове Давид нашел бы еду, отдых и возможность для размышления. Неожиданно он понял, что стал жертвой неодолимой ненависти.

Саул нипочем не допустит, чтобы он, Давид, оставался на свободе. Теперь он был вне закона как враг трона и государства. К этой мысли надо было еще привыкнуть.

В Нове Давида встретили прохладно. К утру он доехал до святыни и предстал перед Ахимелехом, праправнуком пророка Илия. Как Илий когда-то главенствовал в Силоме, так Ахимелех теперь был главным священнослужителем в Нове. Узнав Давида, он сразу пришел в волнение, стал заламывать руки и нервно теребить бахрому на своем хлопчатом одеянии.

— Почему ты один? — прошептал Ахимелех, и в голосе у него звучало подозрение. Ахимелех определенно не был расположен встречаться с ним. Причину своего поведения священник не объяснил, Давид был явно нежеланным гостем. Он решил, что не стоит вводить Ахимелеха в курс дела и не просить у него совета, а следует уйти так же быстро, как он пришел. На вопрос Ахимелеха он не ответил. Он попросил только еду и меч, пообещав, что как только он получит то и другое, сразу же уйдет. Он уже сутки ничего не ел.

Ахимелех неохотно согласился дать Давиду оружие и несколько пресных хлебов, которые были освящены в жертву Яхве. По закону святой хлеб можно было есть только священникам в конце каждой недели перед тем, как его заменяли свежими хлебами.

Осторожность Ахимелеха, несомненно, была вызвана присутствием в святилище одного из доверенных слуг Саула Дойка: священник боялся, как бы его не сочли сообщником и не наказали. Ибо Саул действовал гораздо быстрее, чем ожидал Давид, перекрыв большую часть его возможностей. Что же ему оставалось? Или промедлить и в конце концов быть схваченным и казненным, или же последовать по пути, который в то время только и был открыт беглецу — дорога на юг, в голую гористую страну колена Иуды, его колена.

Давид открыл глаза в скалистой пещере, густо покрытой сажей от давних костров. На пещерах, подумал он, наверное, лежит отметина Каина. Он не был первым гонимым, нашедшим здесь хоть какое-то прибежище. В этих пещерах, испещривших, подобно сотам, нагорье Иуды, раньше обитали отчаянные люди и мерзкие гроздья летучих мышей.

Давид хорошо знал эту местность. В самом начале освободительной борьбы против филистимлян партизанские отряды Саула использовали пещеры Иуды и как укрытия, и как базы, откуда они совершали свои набеги и устраивали засады. Эта земля была как бы промежуточной, ничейной. Она была слишком ноздревата и малонаселена, чтобы освоить ее и закреплять за собой. Эта дикая местность никому не принадлежала — ни израильтянам, ни филистимским князьям. Для беглеца же она подходила идеально.

Пещера, которую выбрал Давид, находилась неподалеку от вершины горы под названием Одоллам, похожей на крепость. Из входа в нее Давид мог созерцать на западе волнистые предгорья Сефилы, а отдаленней — плодородные долины Филистии и неровную дугу моря, которая уходила за пределы обозримости — до земли фараонов. Далеко к югу зелень прибрежной равнины сливалась с темно-желтыми песками пустынь Негев и Синай.

Солнце окрашивало горы и долины за ними своим золотистым светом. Оно нагревало кожу Давида и, казалось, выжигало его оцепененье, грозившее параличом тела и мозга. Четкость даже самых отдаленных объектов в тихом сухом воздухе, как ему казалось, способствовала ясности мышления, к чему он был неспособен уже много дней.

Пища, вода и кров здесь ему обеспечены. Неподалеку журчал родник. Странствующие кочевники меняли достаточно оливок, инжира, ржи и пресного хлеба — ему этого вполне хватит, а в дальнейшем он рассчитывал наладить связь со своей семьей в Вифлееме. Основная трудность будет исходить от Саула, для которого мысль о том, что соперник на свободе, будет непереносима. Царь наверняка направит хорошо вооруженные соединения, чтобы отыскать его и схватить. Давиду нужны были товарищи для должного отпора преследователям.

Пусть его отряд будет поначалу малочислен, но он должен обладать скоростью и подвижностью, а также стойкостью и военным опытом, чтобы противодействовать Сауловым воинам, и быть достаточно преданным, чтобы всюду следовать за ним. Он должен состоять из бойцов, чьи подвиги привлекут к нему и других. Но чтобы они храбро сражались, им придется пообещать богатые трофеи, а затем и славу. Этот отряд со временем и станет ядром войска, которое в конце концов свергнет Саула с израильского трона.

Сначала Давид отправил надежного кочевника в Вифлеем, в 12 милях к северо-востоку, чтобы тот сообщил его семье, где он скрывается, и попросил скрытно и спешно прийти к нему. Он намеревался укрыть родителей там, где бы их не отыскал мстительный царь. Ему также нужна была бесспорная верность его братьев. Вскоре они пришли и принесли еду и припасы. Давидовым товарищам по оружию было передано, чтобы они присоединились к нему в Адолламе. Некоторые не решились и остались на службе у царя. Но другие переметнулись к Давиду. А за ними, в одиночку и парами, потянулись молодые искатели приключений, которым не терпелось поискать удачу под началом самого Давида, — мятежники, недовольные царем, и бандиты, просто жаждущие добычи и драки. Всего собралось около четырехсот человек.

Весть о бегстве Давида дошла до филистимских князей. Они тут же выступили в поход, воспользовавшись благоприятным моментом, и нанесли ряд молниеносных ударов по израильским пограничным поселениям. Саул узнал, что кое-кто перебежал к Давиду, это привело его в бешенство, и в своем ослеплении он совершил свою первую ошибку. Саул решил сражаться с Давидом, а не с филистимлянами. Он послал свои лучшие отряды в горы Иуды на поиски беглеца, оголив свою границу до такой степени, что израильские поселения остались практически беззащитны.

Давид ответил двумя хорошо продуманными действиями. Сначала он отступил со своими войсками дальше на юг, в пустынную местность, где преимущество было не у ловчего, а у дичи. Потом он начал завоевывать народную поддержку в Иуде, земле своего колена, при первой же возможности предпринимая нападения на мародеров филистимлян.

Мобильные отряды Давида внезапно нападали со своих баз в пустынных пещерах и снимали филис-тимскую осаду с израильских поселений, получая от освобожденных селян искреннюю благодарность и щедрое пополнение провианта. А это, вкупе с добытым у врагов, давало возможность людям Давида безбедно существовать в условиях пустыни. Со временем Давиду удалось заполучить и личный участок на территории Иуды.

Но его набеги на филистимлян были весьма опасны, так как выдавали Саулу его местопребывание. Кроме того, в Гиву частенько поступали сведения о людях, охотно принимающих и защиту от Давида, и золото от царя.

Однажды Саул отправил большой отряд в пустыню Зиф. Давид и его люди расположились на высотах. Саул, утратив осмотрительность приказал Авениру разбить лагерь внизу. Давид следил за приближением царя и с дальней гряды отлично разглядел расположение лагеря. Вскоре настала ночь. Темнота и благоприятный рельеф местности послужили бы отличным прикрытием для неожиданной атаки.

Но интуиция подсказала Давиду, что нападать не стоит. Важные свойства великого вождя непременно включают чувство момента и тонкую проницательность. У Давида эти качества были врожденными. Иными руководят перспективы немедленной выгоды. Но Давид хорошо понимал, что по закону Яхве кровь порождает кровь. Он знал, что не может рассчитывать на роль объединителя нации, если на его руках будет кровь царя. Убийство — дорога к тирании, а не к славе. Кроме того, убийство Саула подорвало бы сердечную дружбу между Давидом и Ионафаном. Ионафан все еще любил своего отца. Для Давида ключом к трону была готовность Ионафана передать ему право наследия. А меч Давида, поразившего царя, мог бы исключить всякую надежду на примирение с наследниками Саула.

Тем не менее, такую удачу нельзя было упускать. Своим соучастником Давид выбрал Авессу, своего двоюродного брата и брата своего верного помощника Иоава. Рано утром, когда еще было темно, а сон особенно крепок, они молча проползли, обойдя сонные пикеты часовых и телохранителей. Они пробрались к царскому шатру в самом центре Саулова лагеря. Авесса прошептал:

— Предал Бог ныне врага твоего в руки твои. Позволь, я пригвожу его копьем к земле одним ударом, второго не потребуется.

Но Давид удержал Авессу, сказав:

— Не убивай его, ибо кто, подняв руку на помазанника Господня, останется ненаказанным?

Давид приказал своему озадаченному спутнику взять копье, воткнутое в землю у изголовья спящего Саула. Сам же Давид бесшумно взял сосуд с водою, стоявший рядом с царем. Затем они пробрались обратно и вскарабкались на гору рядом с лагерем, где их нельзя было достать копьем, но голоса их были хорошо слышны.

Внизу взволнованный часовой поспешно разбудил военачальника Саулова Авенира. Тот вышел из своего шатра и, пораженный, услышал голос Давида, звучащий из ночного мрака:

— Послушай, Авенир. Так-то ты бережешь твоего царя! А ведь только что приходил некто из народа, чтобы погубить царя, господина твоего. Все вы достойны смерти, что не бережете господина вашего, помазанника Господня. Взгляни, на месте ли царево копье и сосуд с водою, что были у изголовья его?

Саул вышел из шатра, и был настолько потрясен случившимся, что ярость его мгновенно утихла.

И он крикнул:

— Твой ли это голос, сын мой Давид?

— Да, это мой голос. За что господин мой преследует раба своего? Что я сделал? Какое зло в руке моей? Почему царь Израилев вышел искать моей жизни, как гоняются за куропаткою по горам? Вот копье твое. Пусть один из отроков придет и возьмет его. Господь передавал тебя в руки мои, но я не захотел поднять руки моей на помазанника Господня.

Испуганный Саул был убежден, что лагерь его окружен, и что Давид может распорядиться о круговой атаке, если рассердится. И царь попытался умилостивить Давида:

— Согрешил я; возвратись, сын мой Давид, ибо я не буду больше делать тебе зла, потому что душа моя была дорога ныне в глазах твоих. Безумно поступал я и очень много погрешал.

Давид дал знак Авессе, чтобы тот следовал за ним прочь, в горы. Единственным ответом, дошедшим до Саула, был легкий шорох ветра, звук, столь же лишенный жизни, как и сама пустыня. Остаток ночи Саул лежал в своем шатре и не мог заснуть. С первым же светом он приказал отряду вернуться в Гиву.

Через несколько дней лазутчики донесли Давиду вести об ответных действиях Саула. Тот отдал распоряжение отменить брак Мелхолы и, против ее воли, тут же предложил ее другому. Кроме того, он приказал Дойку убить Ахимелеха, давшему Давиду пищу и меч, а заодно умертвить и других священников в Нове. Когда весть об этих убийствах дошла до старого Самуила в Раме, тот рухнул замертво. Священники, на поддержку которых так серьезно надеялся, Давид были в ужасе, ибо они лишились своего вождя.

Правильно ли он поступил в пустыне Зиф? Давид терзался, раздумывая об этом денно и нощно.

Глава 4

ПОМАЗАННИК ИЗ ИУДЫ

Теперь Давид трезво понимал цену своей выходки в пустыне Зиф. Да, с горечью думал он, так вот к чему свелась моя одиночная вылазка против Саула — жалкая бравада! Он спровоцировал царя на невиданное злодеяние — повальные убийства священников в Нове. Он потерял своего главного поборника — пророка Самуила; а теперь Саул отнял у него Мел-холу и заставил ее выйти замуж за Фалтия, сына ничтожнейшего из своих придворных по имени Лаиш, за человека, которого она почти не знала и к которому у нее не было ни малейшей симпатии.

Ионафан ужаснулся беспощадности своего отца. Но чувства старшего сына мало волновали Саула. Царь отказался от Ионафана, как ранее отказался от разума и чести. Ионафана больше не допускали к царю. Более того, его держали под постоянным наблюдением, чтобы предотвратить любую возможность связи с Давидом.

В Негеве положение беглецов становилось все более трудным, а временами просто отчаянным. Саул удвоил свои старания окружить повстанцев. Теперь они все чаще видели царских разведчиков и военные патрули, прочесывающие высохшие русла рек и горы пустыни в поисках лагерей Давида. Беглецы постоянно перемещались, пытаясь укрыться от преследователей и избежать рискованных стычек. Они шли на столкновения только при самых благоприятных обстоятельствах. Давид разделил свои войска на мелкие отряды — и для того, чтобы увеличить их подвижность, и для того, чтобы их было труднее обнаружить. Это сильно затруднило связь между ними и их снабжение. Но опаснее всего была все меньшая поддержка в поселениях, на которые Давид делал ставку, рассчитывая обрести там и убежище, и припасы, и разведчиков. Убийство священников в Нове встревожило старейшин Иуды. Они боялись, что разгневанный царь может так же поступить с любыми израильтянами, карая их за помощь Давиду. Их опасения оказались оправданными. В каждое поселение были направлены посланцы царя, у них был царский указ, который они читали перед воротами. Те, кто станет помогать и потворствовать повстанцам, считаются врагами трона и будут наказаны изгнанием или смертью.

Эта угроза привела к ожидаемым результатам. Давид и его люди стали изгоями в своей стране. Ворота городов и селений были для них накрепко закрыты. Один за другим отпали важные источники снабжения, провизии не хватало. Давид оказался между молотом Саула и наковальней филистимлян.

Но войско его теперь возросло до шестисот человек. Многие были движимы верностью Давиду, или Израилю, иные обидой — реальной или надуманной — на царя. От этих людей можно было всерьез ожидать, что они претерпят серьезные трудности и испытания на службе у Давида. Но некоторые были в лучшем случае солдатами удачи, другие чужеземцами, а порой — и Давид этот трезво признавал — подонками и преступниками. Преданность их напрямую зависела от наполненности их желудков или кошельков. Их вероятной реакцией на возможный голод были бы дезертирство или бунт. И действительно, свидетельства их недовольства неблагоприятным поворотом событий уже дошли до ушей Давида.

Важно было, чтобы его войско оставалось стабильным и силы его использовались разумно. Давид хладнокровно обдумал сложившееся положение. Оставались лишь две возможности: он мог отбирать или похищать провиант у самих израильтян или же попытаться добыть то, что ему нужно, у филистимлян. Но последнее требовало непростых переговоров. Что ж, на некоторое время ему придется прибегнуть к первой возможности, во всяком случае до тех пор, пока он не договорится о второй. Поразмыслить о законности своих действий у Давида просто не было времени. Толкователи законов Яхве представляли себе идеальный мир. Он же должен выжить в мире несовершенном, с минимальными нравственными потерями, но, увы, сообразуясь с обстоятельствами. А в нынешних обстоятельствах его запасы должны были восполняться — добровольно или принудительно — зажиточными земледельцами, которые могли позволить себе расстаться с частью своего инжира и винограда, оливок и ржи.

Но это будет лишь временной мерой. Давид не мог навлечь на себя вражду израильского народа или хотя бы подорвать доверие земледельцев. Необходимо было найти новое пристанище вне досягаемости Саула, безопасное в военном отношении, расположенное неподалеку от надежных источников провизии. Этим условиям отвечало только одно место — Филистия. Давиду придется уговорить врага вступить с ним в союз по расчету. План был столь же блестящий, сколь возмутительный.

Давид объяснил его своим доверенным посланцам, которых он посылал к Анхусу, князю великого филистимского города Гефа, расположенного в плодородной низине. Первоначальное изумление посланцев сменилось невольным восхищением. План был дерзок и прост одновременно. Давид давно считал Анхуса самым благородным и проницательным из филистимских вождей. Анхус был первым, кто понял всю важность разрыва между Давидом и Саулом, и по возможности использовал эту ситуацию. Именно с войсками Анхуса и воевали люди Давида, когда освобождали поселения колена Иуды.

Сущность предложения Давида князю Гефа заключалась в следующем: он и его люди прекращают противодействовать филистимским набегам на земли Иуды, при условии что Анхус выделит Давиду небольшую часть территории Гефа на краю филис-тимской границы с Израилем.

В обмен Давид и его люди будут служить наемниками у Анхуса. Однако они не будут драться с собратьями-израильтянами, а ограничат свою военную службу исключительно защитой филистимской территории от набегов амаликитян из южной пустыни.

С самых давних времен сыновья Амалика, семитские кочевники, от которых произошли израильтяне и хананеи, жили, растили и пасли свои стада, устраивали гонки верблюдов, пили и играли на добычу от взаимных грабежей и от трофеев, захваченных у своих оседлых соплеменников, которые освоили более плодородные земли. Когда войска установившихся наций были чересчур заняты войнами друг против друга, чтобы надежно охранять свои границы, амаликитяне устраивали набеги из пустыни на своих верблюдах, чтобы ограбить соседей и исчезнуть с грузом добытого. Страх и ненависть к амаликитянам были, возможно, единственным связующим звеном между израильтянами и филистимлянами. Многие соединения именно Анхуса воевали с Израилем, так что приграничные земли Гефа были фактически открыты для опустошительных набегов амаликитян. Союз с Давидом мог оказаться выгодным для Анхуса уже потому, что сильные израильские воины будет сотрудничать с ним, а не бороться против него.

Хотя Давиду это далось непросто. Он собрал внушительную дань — мехи с вином, сосуды с чистейшим оливковым маслом, прекрасную пурпурную льняную ткань, окраской которой славились хананейские красильщики, а также мулов, овец и ослов. И все это доставили Анхусу. Давид попросил своих посланцев добиться с Анхусом договоренности как можно скорее.

К тому времени Давид вынужден был начать принудительно изымать припасы, дабы прокормить свое ополчение. Его жертвами были предприимчивые полукочевые купцы и богатые израильские землевладельцы, скроенные из такого же грубого материала, как скалы Негевского нагорья, на котором они пасли и стригли свои стада. Овцы очень ценились в Израиле, как из-за мяса, так и из-за шерсти. Они приносили немалые барыши своим владельцам, на которых мелкие израильские землевладельцы и крестьяне смотрели с завистью, как на эксплуататоров тех времен. Таким образом, в некотором смысле Давид выбрал их в качестве жертвы удачно. И все же ему не нравился этот вынужденный бандитский промысел, и он торопился заключить сделку с Анхусом. Ему претило вступать в схватку с мирными людьми, передвигающимися на ослах, он предпочел бы жить изгнанником, а не разбойничать.

Одна израильтянка подсознательно сыграла на угрызениях совести, испытываемых Давидом. Авигея была красивой и благовоспитанной купеческой дочерью. Она пала жертвой неудачной сделки, заключенной ее отцом, выдавшим ее в обмен на невыплаченный долг купцу из Маона Негевского по имени Навал.

Репутация Навала как состоятельного и удачливого торговца (у него было три тысячи коз и овец) уступала только его репутации отпетого негодяя. Навал был неумолимым и безжалостным торгашом, рабы его трепетали перед ним. Говорили, что Навал может извлечь прибыль даже из камня. Авигее так и не удалось растопить сердце старого скряги, детей у них не было. Авигея давно перестала жаловаться на свое незавидное существование. Кто бы ей посочувствовал? То время не отличалось цивилизованным отношением к женщинам. Они были просто имуществом — собственностью своих мужей. Именно благодаря мужчине их существование обретало хоть какой-то смысл. Прав у них не было, одни обязанности.

Когда разведчики Давида дошли до Кармила, как раз к северу от Маона, где паслись стада Навала, несколько его пастухов попросились в отряд Давида, чтобы только избавиться от своего хозяина. Они рассказывали о жестокостях Навала и подробно доложили о размерах и местонахождении его богатств. Через несколько дней молодые помощники Давида нанесли Навалу визит. Смысл их предложения был прост: обеспечь повстанцев запасами, а за это люди Давида гарантирует безопасность твоих стад. Большинство других в таких обстоятельствах быстро сдавалось. Но ответ Навала на то, что в наши дни мы уклончиво называем «вымогательством», был резко отрицательным.

Тогда Давид приказал своим людям готовиться к набегу. Они должны были захватить насильно то, что Навал отказался отдать добровольно. Услышав об этом, несколько преданных надсмотрщиков Навала в отчаянии побежали к Авигее. Она часто бывала их последней надеждой в ситуациях, требующих такта и дипломатии — чего у Навала и в помине не было.

— Подумай и реши, как поступить, — сказали они ей, — ибо неминуемо угрожает беда господину нашему и всему дому его; а он человек злой и нельзя говорить с ним.

В последующие годы Авигея часто думала, что же на самом деле руководило ее безотчетным поступком, который, как она отлично понимала, выходил далеко за рамки ее долга по отношению к ее мужу. К Давиду ее влекло любопытство и его колдовское обаяние, она давно боготворила его за подвиги и часто предавалась мечтам о нем, быть может, желая как-то украсить свои томительно унылые дни.

И вот теперь она увидит своего кумира!

Ничего не говоря Навалу, Авигея приказала надсмотрщикам приготовить Давиду щедрую дань. Они распорядились, чтобы были испечены двести хлебов, зарезаны пять овец, собраны пять мер сушеных зерен, два больших меха с вином, сто связок изюма, двести связок смокв и чтобы все это было навьючено на мулов и ослов. Во главе с Авигеей караван медленно двинулся по дороге, по которой Давид приближался к Кармелу.

Давид невероятно разозлился на Навала, чья скаредность, как он считал, поставила его в постыдное положение разбойника. Но злость его испарилась в тот момент, когда он с удивлением увидел фигуру женщины, внезапно возникшую на горизонте. Мало того, что Авигея была красавицей, ее поведение было неотразимо. Она склонилась перед Давидом и речами, манерами, осанкой выказала почтение, должное не грабителю, но монарху. Она защищала достояние своего мужа как будто не в интересах Навала, а в интересах Давида. Он должен изменить свою тактику, доказывала она, лишь тогда он будет свободен от неприятностей, которые могут возникнуть из-за жестокого нападения на людей и имущество Навала. И она дала Давиду понять, что такое поведение недостойно человека, которому воистину суждено стать монархом. Сознательно или нет, но она построила свою мольбу в точности так, как это надо для человека, мучимого совестью.

Давид растаял перед Авигеей, принял щедрое подношение — провизию на несколько дней — и приказал людям вернуться в лагерь. Он как бы не отдавал себе отчета, что от него просто-напросто откупились. А на самом деле прекрасная Авигея сделала именно это.

Некоторое время спустя Давид, услышав, что Навал умер с перепоя, отправился в Маон, будто бы для того, чтобы лично выразить вдове соболезнование. Действительная же цель Давида была более своекорыстной. Когда кончилось обязательное время траура, он попросил руки Авигеи и женился на ней. Со временем появятся и другие жены, ибо полигамия в те времена была делом обычным.

Но на протяжении всей его бурной жизни отношения с мудрой красавицей Авигеей будут оставаться для него целительным источником успокоения и силы.

События шли своим чередом, и гонцы, посланные Давидом в Геф, принесли добрую весть в лагерь Давидов. Они доложили, что сначала Анхус был поражен предложением Давида. Но после ряда встреч и нескольких недель консультаций со своими советниками Анхус вроде бы согласился. Он предложил тайные переговоры с самим Давидом. Филистимлянин хотел воочию оценить этого человека, и в переговорах, столь тонких, как эти, договариваться с ним без посредников, лицом к лицу.

А пока что условились о заложниках как гарантии безопасности обоих вождей, и было выбрано место встречи около Давира на краю Сефилы. Номинально Давир был израильским городом, но он был расположен так близко к территории Гефа, что принадлежал к области интересов филистимлян.

Искони существует удивительная связь между военными противниками вне поля битвы. В случае Давида и Анхуса взаимное уважение благородных людей быстро окрепло в доверие, а взаимное восхищение превратилось в дружбу. Они сравнительно быстро разработали детали соглашения. Давид поклялся отказаться от всех агрессивных планов против содружества филистимлян. Он и его люди обещали свою помощь Анхусу и согласились служить наемниками на пользу Гефу — они обязались оборонять южную границу территории от набегов амаликитян. Взамен Давид получил место, названное Секелаг, в южной Сефиле, на краю прибрежной равнины, одно из последних плодородных вкраплений к северу от пустыни. Расположение Секелага благоприятствовало связи с землями колена Иуды.

Анхус — правда, без особой охоты — удовлетворил просьбу Давида вооружить его людей железным филистимским оружием и приказать своим командирам, чтобы те обучили воинов Давида филистимской стратегии и тактике.

В условленный день отряды Давида с некоторой опаской стали спускаться с гор на земли их давнего врага. Зрелость понемногу привыкает к резким поворотам судьбы. Они никогда не забудут этого дня, никогда не будут такими, какими были до него.

На этих голых горах к востоку от Филистии их безжалостно преследовал полубезумный царь. И все же невозможно описать, какое потрясение испытали они, покидая земли Иуды.

Ибо здесь, у подножья гор, где проходила граница с Филистией, они покидали владения Яхве и вступали в царство филистимского бога Дагона. Мысль о том, что они, умерев, будут погребены в земле иноземного бога, была для них невыносима. Ибо считалось, что власть Создателя не простирается за пределы границ того народа, которому тот поклоняется. Таковы были представления о природе божественного во времена Давида. В сущности, они были не менее достоверны, чем представления наших дней, когда десятки вероисповеданий, претендующих на абсолютную истину, ведут священную войну во имя «подлинного» Бога.

Многие воины Давида шептали последнюю молитву Яхве, выходя из Сефилы на просторные и плодородные поля Филистии. Яхве больше не услышит их молитв и не будет управлять их судьбами, пока они снова не вернутся на Его землю. Будет ли Дагон прислушиваться к их мольбам? Станет ли он заботиться о чужеземцах, некогда сражавшихся против его народа? И как они смогут обращаться к своему Господу через посредничество каменного обрубка, этого идола, перед которым народ Филистии падал ниц?

Будущее внушало Давиду и его людям тревогу и страх. Из всех гонений, которые претерпел Давид от Саула, он всегда будет считать самым мучительным этот вынужденный уход из владений Яхве в чужой дом и на службу к чужому богу.

Больше года Давид и его люди служили филистимлянам. Хорошо усвоив уроки своих недавних врагов, вскоре они превратились в первоклассный военный отряд, чье искусство в науке войны равнялось их дерзости и отваге. Израильские наемники использовали эти уроки, многократно осуществив упреждающие набеги на расположения амаликитян у южных границ Филистии.

Анхус был доволен, а Давид освободился от многих повседневных забот. При каждой возможности он тайно посылал часть амаликской добычи вождям колена и рода и старейшинам городов и поселений в Иуде. Давид хотел напомнить им, что ссылка его кратковременна, он надеялся сохранить их былую верность и, хотя бы символически возместив отнятое, снова наладить дружеские связи, охлажденные его недавними действиями.

Прежние заботы Давида теперь сменила постоянная тревога. Порой ему казалось, что ссылке его не будет конца, что его надежда на перемены становится все призрачней. Неужто он просто продался за миску чечевичной похлебки и стал прислужником у своих врагов?

Со временем неизбежный ход событий был ускорен филистимскими князьями. Анхус бахвалился перед ними, что ему удавалось нейтрализовать Давида как опасного военного противника. Его измена в сочетании с болезнью царя Саула и разногласиями между ним и сыном его Ионафаном внушили князьям иллюзию, что настало время для решительной кампании против Израиля. Разлад между израильтянами предоставил Филистии отменную возможность восстановить свои прежние владения в горной стране.

Анхус вызвал Давида в Геф для переговоров и сделал ему невероятное предложение. Если Давид откажется от своей клятвы никогда не служить филистимлянам против своего собственного народа, Анхус сделает так, что Давида посадят на израильский. трон с тем, чтобы он правил от имени филистимских князей.

Не согласятся ли он и его люди участвовать в предстоящей кампании? Мотивы Анхуса были ясны. Ведь филистимляне были фактически изгнаны из Израиля, и им явно не хватало сил, чтобы вернуть утраченные земли.

Израильтяне были неудержимо свободолюбивым народом, от которого нельзя было ждать, что он безропотно подчинится власти князей и их Дагону. Но если бы над ними был поставлен их былой защитник Давид, шансы филистимлян на успех резко возросли бы.

Давиду было все ясно. Либо он до конца своих дней останется филистимским наемником, чужаком и изгнанником, разыгрывающим льва перед амаликской газелью, либо он вместе с филистимлянами разгромит Саула и унаследует трон. А став царем израильским, он всерьез займется филистимлянами. Итак, Давид согласился на предложение Анхуса и стал размышлять о том, как завоевать поддержку своих людей.

Стратегия филистимлян была гораздо более изощренной, чем у Афека многими годами ранее. Князья избегали вторжения в сердцевину израильской территории. Вместо того, чтобы всеми силами двинуться по узким горным перевалам, они использовали широкую долину под названием Изреель, дальше к северу. Израиль многократно сражался за эту долину, но особых успехов в этом деле не достиг. Тот, кто контролировал долину, контролировал движение караванов, перевозивших богатства Ближнего Востока из Египта и городов Сирии на север и в Месопотамию, к востоку. Долина была также важным связующим звеном между филистимским побережьем и мощным гарнизоном Беф-Сана, филистимской крепостью в глубине суши, крепостью, защищавшей долину Изреель от вторжений с востока и из Иорданской долины.

Филистимляне рассчитывали одним ударом снова захватить долину Изреель, начать окружение Израиля, вбить клин между Саулом и израильскими коленами Галилеи и, наконец, завлечь Саула с его войском в место, наиболее благоприятное для традиционной стратегии князей, делающих основную ставку на свои колесницы. Более того, если бы Саул двинулся на север, чтобы встретить филистимское воинство, линии его коммуникаций и снабжения безмерно растянулись бы и были бы легко перерезаны.

С другой стороны, филистимляне обладали неоспоримым господством над прибрежными и морскими подступами к западному Изреелю и были защищены от нападений с флангов. Их корабли и войска, и среди них люди Давида, продвигались к северу от пяти городов Филистии, чтобы собраться в порту Дор. Оттуда филистимские колонны, со всех сторон окруженные конницей и колесницами, беспрепятственно двинулись бы вглубь суши мимо крепостей Мегидо и Таанах, которые в пору своего упадка фактически стали вассалами филистимлян, хотя и находились на территории хананеев.

Шпионы донесли в Гиву о мобилизационных мерах и передвижениях войск в Филистии, а израильские разведчики ежедневно сообщали о марше через долину Изреель. Новость потрясла Саула настолько, что разум его прояснился и он осознал, что натворил: Давид бежал, от Ионафана он отрекся, Мелхола враждебно настроена и отступилась от него, крупные взлеты его бурной карьеры сменились мелочными делишками, подобными смехотворному копошению среди мусора и праха. Воля к власти его не покинула, но она была подточена отчаянием, дух его задыхался от сознания потери, слишком грандиозной, чтобы с ней можно было смириться.

Саул приказал Авениру мобилизовать войска и собрать призывников из всех колен для похода на север. С Ионафаном он помирился. Но когда они вдвоем ехали бок о бок перед войском, Саул не мог избавиться от предчувствия, что вступает в сражение, в котором не сможет победить.

Филистимляне изготовились для битвы у Сона-ма, деревушки, лежащей в долине у горы под названием Море. На другом конце долины возвышался отрог горы Гелвуй, где сгруппировались боевые соединения Сула.

Тяжкие сомнения терзали сердце Давида, наблюдавшего, как израильтяне спускаются с вершины горы Море. Существовало ли что-нибудь на свете — власть, трон, богатство, гордыня, обида, — что могло бы оправдать пролитие крови своих соотечественников? Недовольство распространилось и среди людей Давида. Многие могли оправдать перед собой неповиновение Саулу, но ни в коем случае не измену Израилю.

И снова именно филистимляне приняли роковое решение. К Анхусу обратились его соратники, встревоженные присутствием еврейских наемников.

Они не могли забыть, как многие из еврейских наемников в свое время повернули против них оружие в решающей битве при Михмасе. Можно ли доверять Давиду в момент, когда наконец-то они решились взять реванш за Михмас?

Анхус ответил:

— Давид при мне уже более года, и я не нашел в нем ничего предосудительного со времени его прихода ко мне и до сего дня.

Но остальные продолжали тревожиться и в конце концов одержали верх над царем Гефа. Хоть и не без колебаний, Анхус приказал Давиду вернуться на юг. Давида охватило чувство глубокого облегчения, а люди, которым он приказал возвращаться, разразились криками радости. На следующее утро израильские наемники во главе с Давидом удалились из лагеря до первого света, желая быть как можно дальше от схватки соплеменников с филистимлянами, которые схлестнутся внизу, в долине.

Через три дня почти непрерывного перехода они добрались до Секелага в Негеве, но нашли его почти уничтоженным, струйки дыма еще курились над руинами.

Амаликские бандиты воспользовались кратким отсутствием Давида. Они пронеслись по городу на верблюдах и лошадях, застали врасплох и смяли небольшой арьергард, оставленный Давидом, а потом, не встречая никакого сопротивления, грабили и поджигали дома. Часть женщин и детей они вывели наружу и связали, стариков зарезали.

Возвратившиеся воины были в ярости и в скорби, н Давид не меньше других, ибо обе его жены, Авигея и Ахиноама, тоже были уведены разбойниками. Амаликских пленников обычно ждало вечное рабство или же они поставлялись в качестве живого товара для египетских рынков. Несмотря на усталость от только что совершенного перехода, люди потребовали немедленного преследования амаликских злодеев. Войско Давида быстро направилось на юго-запад к Синаю, куда, по-видимому, ушли амаликитяне. Бандиты не могли уйти слишком далеко, так как пепел в Секелаге был еще теплый. А поскольку они отяготились еще и большим количеством пленников и внушительной добычей в виде ослов, овец и коз, то они не могли двигаться со своей обычной скоростью и должны были держаться неподалеку от источников и прудов.

В пустыне, как раз за Газой, преследователи наскочили на человека, лежащего навзничь на выжженном солнцем известняке, полумертвого от жары, жажды и голода. Давид распорядился принести ему пищи и воды. Когда человек пришел в себя, он назвался египтянином, рабом вождя амаликской банды, разграбившей Секелаг. Он заболел во время отступления из Негева, и амаликитяне, боясь чумы, бросили его на произвол судьбы. Давид пообещал ему свободу, а взамен египтянин раскрыл ему маршрут разбойников. Через день разведчики Давида обнаружили лагерь у источника в пустыне, банда пировала в честь победы. Насытившись, они заснули там, где упали, среди бараньих костей и пустых мехов из-под вина, украденного в Филистии и Иудее.

Они пробудились от грозных криков, увидели жуткие лица израильтян в шлемах, освещенных огнем от костров из акации, и услышали сдавленные вздохи умирающих. Бойня почти что закончилась. Только горсточка амаликитян на краю лагеря сумела добежать до своих верблюдов и скрыться.

Женщины, сыновья и дочери Секелага плакали, радовались, молились, прижимаясь к своим мужчинам, и вернулись с ними в Негев. Давиду досталась огромная добыча — не только награбленное в Секе-лаге, но и в других селениях Филистии и Иуды, все, что забрали амаликитяне. И когда добычу поделили, Давид честно выделил обычную долю для старейшин крупных городов южной Иуды. Как только она была доставлена, он принялся восстанавливать Секелаг.

Потом Давцд узнал о катастрофе у горы Гелвуй. Он ожидал вестей оттуда со смешанным чувством надежды и тревоги. Но в общем, он уже готов был к худшему. К нему привели уцелевшего израильтянина — растерзанного, отчаявшегося, с воспаленными глазами.

Он благоговейно пал ниц и рассказал Давиду, что израильтяне были наголову разбиты и многие погибли. Остальные, включая Саула и его четырех сыновей, вынуждены были отступить на склоны горы Гелвуй, а филистимская конница преследовала их и пыталась взять в кольцо. Затем Саул был тяжело ранен стрелой.

Боясь плена, он бросился на свой меч и испустил дух. Его сыновья, Аминадав и Малхисуа, также пали. Авенир, командующий войсками Саула, из последних сил пытался спасти двух оставшихся в живых наследников дома Саулова. Он умолял Ионафана и Иевосфея прекратить сопротивление и покинуть поле брани. Но Ионафан был ранен и отказался бежать. Вскоре он погиб, прикрывая отступление Авенира и своего младшего брата. Филистимляне ознаменовали свою решающую победу варварским изуверством.

Они изуродовали трупы Саула и его сыновей, отрезали им головы и с триумфом отвезли их тела в Беф-Сан. Их оружие было посвящено храму Астарты, богини-покровительницы города. Тела их распяли над воротами Беф-Сана, а филистимская чернь глазела на них, забрасывала камнями и подвергала надругательствам.

Отважные израильтяне из Иависа Галаадского, по другую сторону Иордана, унесли их истерзанные тела ночью, когда горожане и солдаты Беф-Сана были заняты бурным победным пиршеством. Саул всегда был особо почитаем людьми из Иависа Галаадского, ибо он снял осаду аммонитян с города двадцатью годами раньше — это был его первый успех после того, как он стал царем, и крупная победа, воскресившая веру и дух Израиля после первой филистимской оккупации. Саул и его сыновья были с почестями погребены под тамариском в Иависе Галаадском, и горожане соблюдали траур и постились в течение недели.

В Маханаиме, на скалистых высотах приблизительно в 20 милях к юго-востоку от Иависа Галаадского, Иевосфей устроил подобие царского двора. Но это было чистой иллюзией, ибо филистимляне теперь фактически контролировали весь Израиль. Они окружили центр горной страны с запада и с севера. Израильский союз был расколот.

Давид горевал об Израиле, об Ионафане и, как ни странно, о Сауле. Он ощущал, что помимо их воли они связаны некими неразрывными узами. И он подумал: не предопределил ли Яхве их нелепую вражду, не таила ли она некого высшего смысла?

Но какого? Пока что головы Саула и его сыновей валяются в пыли, их пинают, на них плюют, их окровавленные тела висят на пиках, над ними издевается филистимская чернь. И неожиданно Давид зарыдал по Саулу, горько оплакивая его кичливую славу и его бесславную гибель.

Он уже несколько лет ничего не слагал, но теперь почувствовал страстное желание снова взять в руки лиру свою, и ее звуки стали его слезами:

Пали сильные,

погибло оружие бранное![12]

Филистимляне были опытными поработителями еще со времени своей первой оккупации. Теперь же они орудовали в Израиле политикой «разделяй и властвуй». Своего рода разделение существовало между израильскими коленами к северу и к югу от города Иевуса — значение его было геополитическое и культурное. Стремясь воспользоваться этим, филистимляне старались воздействовать с помощью хитрой дипломатии на Иевосфея на севере и Давида на юге. Первый как законный наследник исчезнувшего царского дома мог надеяться править только с согласия филистимлян. Если бы они предложили Иевосфею как законному наследнику Саула царствовать над севером, тому в ответ пришлось бы согласиться признать владычество Филистии над его землей и народом.

Давиду же филистимские князья хотели предложить царствовать на юге, то есть в Иудее. Он стал бы монархом ополовиненной нации. И легко было предсказать, что оба царя неизбежно бы вцепились друг другу в горло, освобождая князей от необходимости без конца усмирять этот непокорный народ. Давид отлично понимал хитроумные расчеты филистимлян. Но у него практически не было выбора. Как и у Израиля, у него не было возможности торговаться с филистимскими князьями. Было гораздо лучше стать вождем половины нации, чем вообще никем. Иудею можно будет со временем превратить в надежную политическую и военную базу, а затем найти способ разделаться с филистимлянами и воссоединить страну.

Не напрасно Давид пытался умаслить старейшин Иуды. Им удалось преодолеть то небольшое сопротивление, которое все-таки имело место — не все одобряли недавнее сотрудничество Давида с филистимлянами, — и добиться воцарения Давида на троне Иуды. Хеврон был самым большим и важным городом Иуды, он был старше праотца Авраама. И хевронскому сообществу льстила возможность возвышения Иуды, «колена из колен», под предводительством Давида. Итак, старейшины юга собрались в Хевроне, чтобы короновать Давида царем и объявить ему о своей верности. Давид, естественно, сделал Хеврон своей резиденцией. Он не тратил времени даром и попытался заключить тайный союз с севером. Давид отправил посольство в Иавис Галаадский, хваля его жителей за их храбрость и верность, проявленные при возвращении тел Саула и Ионафана. Было ясно, на что он рассчитывал. Давид на всякий случай распространил свою царскую милость на Галаад, территорию его соперника Иевосфея. И тем самым он недвусмысленно ставил под вопрос способность Иевосфея, да и его право, управлять Израилем.

Иевосфей был в ярости. А когда он позже узнал, что Давид отправил своего военачальника Иоава с его людьми на территорию Вениамина, колена Саулова, искать поддержки, сын и наследник царя решил действовать. Он приказал своему военачальнику Авениру и его армии, состоящей из отборных воинов, изгнать посольство Иоава с северной территории.

Две стороны встретились у Гаваона, недалеко от Рамы, прибежища покойного пророка Самуила. Столкновение произошло у громадного искусственного пруда на северном конце города, который был центром водной системы Гаваона и считался одним из самых передовых технических достижений тех лет. От имени дома Саулова Авенир потребовал, чтобы Иоав вернулся в Иуду. Как и следовало ожидать, Иоав отказался, и обе стороны изготовились к сражению. Как было принято в те времена, Авенир предложил, чтобы лучшие воины с обеих сторон вступили в единоборство, исход которого решил бы противостояние. Но результаты были неубедительны, и столкновение у Гаваонского пруда переросло в серьезную баталию. Авенир и его люди были обращены в бегство войском Давида, но тем не менее Авенир при контратаке убил Асаила, брата Иоава, и тот поклялся, что когда-нибудь отомстит за гибель брата.

Все произошло, как и надеялись филистимляне: гражданская война между Севером и Югом оказалась затяжной. В долгой, почти семилетней, борьбе успех стал понемногу сопутствовать Давиду. Его воины были закалены в дни Негева, и к тому же обучены искусству войны филистимлянами, тогда как отборные отряды Сауловой армии были уничтожены в битве при Гелвуе.

Не мог Иевосфей сравниться с Давидом и в популярности среди израильтян. Он столкнулся с нарастающими требованиями на севере отказаться от престола в пользу воина, чье имя воскрешало в памяти народной лучшие дни Израиля. Многие переходили через границу между севером и югом — в Иуду. Иевосфей ничего не значил без Авенира. А тот понемногу убеждался в неизбежности воцарения Давида над Израилем. Да и его собственные интересы требовали, чтобы он предпринял шаги к признанию Давида царем.

Столкновение последовало, когда Иевосфей обвинил Авенира в том, что он воспользовался услугами наложницы, принадлежавшей Саулу, а стало быть, собственностью его преемника.

Авенир начал сговариваться со старейшинами северных колен и уговаривать их восстать против Иевосфея и признать Давида из Иуды царем всего Израиля. Он пользовался сильным влиянием на старейшин, и ни для кого не было секретом, что беспомощный Иевосфей давно уже стал всего лишь манекеном при дворе в Маханаиме, власть же и влияние там фактически принадлежали Авениру. И все больше распространялось общее мнение, что только под верховенством Давида Израиль сможет справиться с филистимлянами.

Как только Авенир добился серьезной поддержки на севере, он тайно попросил Давида о встрече в Хевроне. Авенир хотел составить детальный план свержения Иевосфея. Немаловажной была и награда, на которую рассчитывал Авенир.

Давид ответил через посланца, что готов встретиться с Авениром при условии, что Авенир устроит его примирение с Мелхолой. Любовь Давида к дочери Саула к тому времени уже давно миновала, но важно было, чтобы брак был восстановлен во имя утверждения связей Давида с домом Сауловым.

Это условие было выполнено, но когда Авенир прибыл в Хеврон на переговоры с Давидом, Иоав, который не только поклялся отомстить за смерть своего брата, но и стал побаиваться растущего влияния Авенира на Давида, подкравшись, смертельно Авенира ранил.

Давид был вне себя от ярости, когда получил это известие. Иоав серьезно осложнил, а возможно, и полностью взорвал то деликатное соглашение, ради которого они так долго трудились. И все же Давид не мог выступить против своего двоюродного брата. К тому же Иоав был крайне популярен в войсках и необходим для будущей борьбы.

Тем не менее, было очень важно, чтобы Давид продемонстрировал северным коленам свою непричастность к убийству Авенира. Давид потребовал государственных почестей при похоронах бывшего военачальника, шел за его гробом до самой могилы, произнес погребальную речь и обязался поститься в знак траура, чтобы все видели, насколько он уважал покойника.

И все же кровавое деяние Иоава было бы непоправимо, если бы не два предводителя войска у Авенира, братья из колена Вениамина по имени Баана и Рихав. В отчаянии от перспективы служить абсолютно бессильному монарху и желая завоевать благосклонность Давида, они убили Иевосфея в то время, когда он почивал на своем ложе в Маханаиме.

Возможно, дом Саула заслуживал лучшей участи, чем та, что ему выпала. В Израиле были люди, которые яро выступали против восшествия Давида. Они считали его перевертышем, пройдохой, совершенно безнравственным человеком, предателем. Но Давид отлично понимал, что обладает несомненной харизмой. Да и к тому же серьезного претендента на трон, кроме него, не было. Два обстоятельства мучили Давида, пока он ждал в Хевроне старейшин севера, чтобы быть помазанным на царствование над Израилем.

Первым был стих из плача, который он же и сочинил в память Саула: «Пали сильные». Он размышлял, не случится ли такое и с ним. Он думал также о цене, которую ему придется заплатить за свое воцарение. Но обдумывал Давид и более насущный вопрос: чем ответят Анхус и филистимляне на политические события в Маханаиме и Хевроне?

Глава 5

ГРАД ГОСПОДЕНЬ

На первый взгляд, у Давида были все основания ликовать. Старейшины и множество прочих людей стекались к древнему городу-святыне Хеврону. Среди паломников были представители всех родов и колен израилевых. Гражданская война закончилась, и уставшие от нее люди хотели объединиться вокруг благословенного Давида, который, пробыв семь лет царем Иуды, теперь провозглашался монархом всего Израиля, чтобы царить в нем как помазанник Божий. Коронационный пир будет таким, какого в Израиле дотоле не бывало.

В превратностях своей бурной жизни Давид представал то простым пастухом, то воином, то псалмопевцем, то наперсником царей и царевичей, то национальным героем, то разбойником, то беглецом, то наемником, а ныне — всенародно признанным царем. Он пережил наихудшее, чтобы сейчас испытать наилучшее — верховную власть над Израилем. Шесть преданных женщин теперь украшали царский гарем, и каждая подарила ему по здоровому сыну.

И все же радость Давида была омрачена новыми заботами и настоятельными срочными делами. К примеру, тут же возникла проблема общенационального единства. В течение семи лет гражданской войны Израиль на севере и Иуда на юге развивались отдельно, имели разный исторический опыт и разную культуру. Чувство союза, чувство национального единения, стоящие превыше племенных или местнических устремлений, еще не выявились.

Национального самосознания как такового еще не существовало. Как мог он, Давид, побудить Север и Юг к тому, чтобы они забыли о своих разногласиях? А ведь в этом, в конце концов, и заключалась его основная трудность. Ибо царь знал, что успех или провал его правления в значительной мере будет зависеть от его способности спаять двенадцать разрозненных колен израилевых в единую и неделимую сущность. С чего начать?

Давид в этот момент понимал то, чего не понимало большинство его подданных. Критический момент приближался. Празднества в Хевроне быстро пройдут. Когда закончатся танцы и возлияния, первой задачей Давида будет побуждение израильтян к войне с филистимскими поработителями.

Он никогда не испытывал иллюзий по поводу своего царствования в Иудее. Он правил там с разрешения и при поддержке филистимлян и практически был ставленником царя Гефа. Давид нисколько не сомневался, что Анхус и его соратники-князья расценят новый израильский союз во главе с Давидом как прямую угрозу их интересам.

Давид начал с акта вежливости. Он послал эмиссара в Геф к Анхусу и пригласил его на коронацию в Хеврон. Тот сразу отметил отсутствие важной детали, каковую Давид упустил совершенно сознательно. Израильтянин не счел для себя обязательным попросить у Анхуса дозволенья на свое воцарение, то есть на акт политического воссоединения, каковое оно подразумевало.

В своем строго официальном ответе Анхус избежал каких-либо экивоков. Он сообщил Давиду, что его самоуправство в Пентаполе рассматривают как наглый вызов. Воцарение Давида будет считаться разрывом их договора, более того, открытым мятежом.

Давид отдавал себе отчет в последствиях своего вызова. Как и царствование Саула, его царствование будет сопровождаться войной, непрерывной жестокой войной с Филистией. И он будет стоять во главе своих войск. Борьба Израиля за право на жизнь должна продолжаться. И даже если Яхве милостиво подарит ему победу над филистимлянами, предстоят и другие битвы. Завоевания Иисуса Навина должны быть завершены, а восточные и северные границы Израиля защищены от враждебных соседей. Только тогда его народ добьется мира и процветания.

Как и было задумано, Давида короновали в Хевроне, а затем, в сопровождении своей семьи, своих соратников, советников и старейшин, он помолился в пещере Махпела, древней гробнице еврейских патриархов — Авраама, Исаака, Иакова. Когда церемонии жертвоприношения и поклонения подошли к концу, упитанные ягнята зажарены и съедены, музыка лир и кимвалов стихла, Давид созвал старейшин и родовых вождей на совет.

В знак примирения с Севером Давид объявил, что он без особого разбирательства приказал казнить Баану и Рихава, умертвивших Иевосфея, ибо тот посвятил свое царствование освобождению Израиля от его врагов. Затем он заговорил о нынешних отношениях с Филистией. По всей вероятности, надвигалась война. Слишком долго филистимляне высасывали всю кровь и соки у его народа. Давид поклялся перехватить инициативу и перенести войну вглубь Филистии, пока сила князей не будет сломлена раз и навсегда.

Тяжесть операции легла на армию Иуды, поддержанную призывниками из южных колен. Объединенными силами командовала группа самых опытных командиров, которых Давид назвал «Тридцаткой». Это были заслуженные ветераны, ставшие командирами у Давида во времена Дцоллама и Секелага. Они сначала отточили свои мечи на филистимских костях, а затем в качестве наемников были обучены, как надо воевать с теми же филистимлянами, за которых они сражались с амаликскими грабителями. Таким образом, они знали врага, и это преимущество Давид намеревался полностью использовать.

Служба у филистимлян была полезна еще в одном отношении. Оружейники Давида неприметно наблюдали, как работали филистимские кузнецы, и освоили выплавку и фасонирование железа. Филистимская технологическая монополия теперь перестала быть таковой. Отныне израильтяне сравнились по части оружия со своим противником.

И когда Анхус, на которого в основном легло бремя нового противостояния, начал мобилизацию для нападения на Хеврон с фланга, Давид оставил в столице небольшой гарнизон и отправился вместе с основными силами к крепостям Адоллама, в пустынном районе южной Филистии, который он поневоле изучил, пока был беглецом. И вот теперь именно оттуда Давид совершал неожиданные набеги вглубь вражеской территории. Набеги вызвали панику среди филистимлян, так как до этого они считали земли Пентаполя неприступными.

Анхус отчаянно хотел отомстить за поражения и заставить Давида покориться. Вождь Иуды явно представлял куда большую опасность, чем предполагал Анхус. Обиднее всего было то, что источником угрозы стал бывший союзник и соратник, которому было оказано неоправданное доверие. Понятное дело, филистимский совет ожидал, что Анхус справится с предателем умело и решительно. Поскольку его внимание было отвлечено от Хеврона, Анхус направил крупную экспедицию в горы по направлению к Адолламу. Холмистый рельеф сделал невозможным использование конницы и колесниц, лишив войско Анхуса обычной подвижности.

Когда силы Гефа двинулись в горы, войска Давида, оказывая чисто символическое сопротивление, имитировали поражение и отступили к скалистому ущелью южнее Иерусалима, которое называлось долиной Рефаим. Войско Гефа продвигалось дальше. Но к тому времени, когда Анхус понял, что его заманили в западню, Давид уже заблокировал его войска. Как только последний филистимский воин вошел в долину, отряд израильских войск появился в тылу филистимлян, перекрыв Анхусу дорогу к отступлению. С обрывистых сторон долины на филистимлян обрушился ливень камней и стрел. В долине не было естественного укрытия, и враги понесли немалые потери. Затем сотни израильтян с копьями и луками, казалось, обрушились с горных склонов. Это была классическая засада, используемая изральтянами со времен Иисуса Навина и судей. И когда по призыву рогов воинство Давидово снова растворилось в горах, армия Гефа практически перестала существовать.

Весть об ужасном разгроме потрясла филистимских князей в Екроне, Азоте, Аскелоне и Газе. Геф служил опорным пунктом на юго-восточном фланге Филистии, и Давид внезапно сокрушил его. Князья поспешно организовали контрнаступление, но оно было не более удачным, чем первое.

Впервые соотношение сил определенно сместилось в пользу Израиля. Вся Филистия, за исключением самих крупных укрепленных городов, сейчас была совершенно беззащитна перед возможными атаками израильтян. Давид приказал «Тридцатке» воспользоваться двойной победой и захватить Сефилу, а также значительную часть прибрежной равнины, но крупные города обходить. Несмотря на явные успехи на поле брани, израильтяне все еще недостаточно владели тактическим искусством, чтобы осаждать мощные крепости.

Северные войска Давида были мобилизованы, укрупнены и обучены. Они сосредоточились на ликвидации немногих филистимских гарнизонов в горах. Основной же целью была филистимская база в Вифлееме, всего в пяти милях к югу от Иерусалима (называемого также Иевус). Иевусские правители после поражения Саула подчинились власти филистимлян. Князья оставили в Вифлееме крупные силы, чтобы обеспечить верность Иерусалима, а в случае опасности и защитить его.

Давиду необходим был Вифлеем, ибо это был ключ к Иерусалиму, и он давно вынашивал такой стратегический замысел. Этот чуждый анклав застрял у израильтян костью в горле еще с той поры, как Иисус Навин впервые привел своих воинов в горы. Иерусалим рассекал земли израильских колен юга и севера, хотя правители города на деле редко пытались использовать преимущество своего местоположения.

Но замысел Давида простирался много дальше. Он вынашивал планы переплавить племенные привязанности северян и южан в единое национальное самосознание. Давид был убежден, что путь к этой цели проходит через ворота Иерусалима. Хеврон был южным городом. Он явно не мог стать столицей Давидовой нации, так как он был неприемлем для северян, так же, как и выбор северного города, скажем, Гаваона, был бы отвергнут Югом. Но Иерусалим располагался между двумя регионами и в то же время не принадлежал ни одному из них. Как Север, так и Юг, не поступаясь своей гордостью, легко приняли бы город в качестве их общей столицы.

Иерусалим стал бы центром страны как в переносном смысле, так и в географическом.

Замысел царя простирался и дальше. Иерусалим был легендой даже во времена Давида. Он возвышался короной на голове у гиганта, на вершине могучего вала, своего рода земного хребта. Иерусалим казался чем-то единым с облаками и небесной твердью. Магия города частично состояла и в этом, ибо древние народы традиционно смотрели на скалистые вершины как на жилища своих божеств. Название Иерусалима (Ерушалайм) восходило к туманным временам за пределами человеческой памяти. Оно означало «основание бога Салима», или «процветающий». Иерусалим давно считался священным городом, и не только потому, что он господствовал над высотами Ханаана, но и потому что он был возведен на скалистом плато под названием Мориа, которое почиталось как самое священное место обитателями города и всего региона. Сюда приходили хананеи, чтобы почитать своего верховного бога. Салим со временем уступил место главе хананейского пантеона Элу, которого почитали и доныне в иевусейском Иерусалиме.

Но Давид знал из устных народных преданий и о той огромной роли, которую играл Иерусалим в жизни и странствиях израильских патриархов. Будучи высочайшим алтарем святой скалы, на которой Авраам готовился принести в жертву Исаака, Иерусалим был более чем достоин стать священной цитаделью Яхве, невыразимого и всемогущего Господа, Эл-Элиона, который низложит более мелких хананейских богов и будет безраздельно владычествовать в Своем святом граде. Иерусалим должен стать религиозной и административной столицей Израиля.

Однако это был не такой уж богатый город. Большинство городов его размера в те времена располагалось на великих торговых путях, по которым перегонялось богатство Ближнего Востока на их рыночные площади, в сундуки купцов и сокровищницы местных князей. Иерусалим, напротив, стоял несколько в стороне от многолюдных торговых артерий. В те времена путешественников к Иерусалиму привлекали вовсе не соблазны обогащения.

Сравнительная бедность Иерусалима с лихвой компенсировалась другим существенным качеством. Он был практически неприступен, и эта-то особенность города весьма привлекала Давида.

Иерусалим был расположен на узком отроге скалы, ответвлявшейся от главного хребта центрального Ханаана. Отрог был окружен обрывистыми ущельями с запада, юга и востока. Многие войска, появлявшиеся на склонах, были уничтожены меткой стрельбой с огромных башен, возвышавшихся над стенами, а попытки штурмовать город напрочь разбивались о громадные бледно-медовые стены из местного иерусалимского камня, глубоко врытые в неподатливую каменистую почву. Подобная неприступность была необходима для града Господня. Если Яхве восторжествует в Иерусалиме, новое государство будет непобедимым.

Разумеется, перед Давидом стояла труднейшая задача. Ему предстояло найти способ прорваться в почти неприступный город. Но у израильтян не было опыта покорения больших укрепленных городов. Подобная операция потребовала бы значительных воинских соединений, осадных машин и бесконечного терпения. Боевой опыт израильтян связан был с действиями на открытой местности — в пустыне, поле или горах. Он был основан на коварстве разного рода, новшествах, внезапности. Но способы окружения и захвата крупного, огражденного стенами города были совершенно иными. Войска располагались по периметру и были в поле зрения обороняющихся. Для изматывающей осады требовалось огромное количество живой силы, а потери бывали очень велики, поскольку осаждавшие были удобной мишенью для лучников и метателей, засевших на крепостных стенах.

У израильтян не было огромных осадных машин, потребных для разрушения исполинских блоков бастиона. И каменная кладка иерусалимских стен была слишком прочна, чтобы ее можно было повредить с помощью пик или рычагов.

Если нападающие не могли проникнуть сквозь стены или пролезть под ними, теоретически они могли еще через них перелезть, используя штурмовые лестницы, которые люди Давида изготовить вполне бы сумели. Но действия такого рода потребовали бы бесчисленных жизней.

Штурм мог быть предпринят только вкупе с осадными машинами. Не было у израильтян и кольчуг в таком количестве, которое требовалось, чтобы хоть как-то защитить штурмующих. По всем этим причинам большинство из крупных городов в долине, таких, как Гезер и Мегиддон, Газа и Азот, до сих пор противостояло израильтянам.

Была еще одна возможность. Город мог быть окружен в течение неопределенно долгого периода времени, и если линии снабжения надежно перекрыть, его можно принудить к сдаче измором. Но в Иерусалиме, по слухам, были огромные запасы продовольствия. Так что осада, рассчитанная на истощение, могла бы продолжаться месяцами, а быть может, годами, вовлекая еще больше и больше людей и безмерно загрузив тыл. И все это с весьма туманными шансами на успех. Кроме того, осаждавшие в некоторых отношениях были бы так же подвержены истощению, как и осажденные. Санитарные условия в лагерях осаждавших были неважными, а питание недостаточным. Немало осад прерывали эпидемии чумы, еще больше — мужество и стойкость осажденных. И кроме того, долговременность и вялость осады не привлекала Давида, характер и опыт которого толкали его к более динамичным действиям.

И все-таки — как же завладеть городом, со всех сторон окруженным естественными средствами защиты и внушительными укреплениями? И Давид решил отыскать хоть какую-нибудь трещину в иерусалимской твердыне.

В каком-то месте, сказал Давид своим помощникам, где-то на великом протяжении иерусалимских стен, обязательно должно быть слабое место, невидимый дефект, который необходимо обнаружить и умело использовать. Давид снарядил лазутчиков, чтобы найти «заднюю дверь», которая обеспечила бы максимальную эффективность при минимальных потерях.

Израильские соглядатаи под руководством Иоава вошли в город поодиночке под видом торговцев, нищих, религиозных паломников. Понадобилось всего лишь несколько дней внимательнейших поисков, чтобы они убедились в том, чего давно опасались и о чем интуитивно догадывались. Толстые стены и валы, которые были их продолжением, делали Иерусалим совершенно неприступным бастионом. И все же, возможно, оставалась одна тропка надежды. Внимание нескольких израильтян привлек основной источник снабжения Иерусалима водой — естественный родник, позже названный израильтянами Тихоном. Он начинался от подножья отвесного склона на юго-восточной окраине города. С самого начала источник Тихон поставил перед иевусеями две нелегкие проблемы. Он находился слишком низко, чтобы его можно было включить в стены города, так как защитники на таком валу оказались бы в пределах досягаемости вражеских лучников, если бы те засели повыше их, на противоположной горе. Дорога же, круто идущая вверх, была слишком изнурительной, а то и смертельно опасной: женщины с трудом взбирались по склону, неся на своих плечах тяжеленные кувшины с водой и постоянно рискуя сорваться вниз.

Иоав и его люди восхищались решением иевусев. Как и искусственный пруд в Гаваоне, иерусалимская система водоснабжения была блестящим инженерным достижением. Хананейские инженеры пробили горизонтальный туннель в скале позади расщелины, из которой проистекал родник. Таким образом, воду Тихона заставили течь по этому внутреннему туннелю. Высоко наверху, внутри городских стен, инженеры соорудили наклонный проход, который заканчивался вертикальным стволом трубы.

Теперь иерусалимские женщины могли в пределах города опускать свои кувшины на веревках в туннель через трубу и осторожно подымать их вверх, как только они наполнялись. Трудный поход к источнику и обратно был устранен.

После внимательного осмотра водной системы Иоав стал раздумывать: а не могла ли она оказаться той «задней дверью», которую искал Давид? Могли ли ловкие люди найти достаточно зацепок, чтобы, опираясь руками и ногами в вертикальном стволе трубы, через нее проникнуть в город? Если это окажется возможным, то Иерусалим все-таки уязвим.

Однажды поздней ночью Иоав взял факел и отважился на обследование туннеля Тихона в одиночку. Он прошел в воде родника, медленно двигаясь внутрь горы, пока в скалистом потолке не обнаружил неправильной формы отверстия. Иоав поднял факел настолько высоко, насколько мог достать. Свет его тускло отразился от грубо высеченной поверхности ствола. Влезть будет трудно, настолько трудно, что иевусеи этот подступ даже не охраняли. И все же надо попытаться. Хорошо натренированные скалолазы могли бы это сделать, сказал Иоав Давиду.

Это положило начало первой фазе плана Давида. Он приказал своей северной команде двинуться на Вифлеем с его слабым гарнизоном, и филистимляне тут же оставили город. Сохраняя свое давление на отступающего врага, израильтяне освободили склоны под Иерусалимом вплоть до самых стен Газера и Екрона. Теперь оттуда иевусеям на помощь не придут.

Вскоре после этого, под покровом ночи, Иоав тайно повел большую группу добровольцев, и. среди них нескольких искусных скалолазов, к источнику в восточной долине ниже Иерусалима. Продвигаясь внутри туннеля, они зажгли факелы и набросили веревки на плечи искусных скалолазов.

Те медлительно и осторожно стали карабкаться вверх. Все прочие, скрывшись, ждали внизу со слабой надеждой на успех в этой рискованной затее. Тут многое зависело от каждого дюйма, от малого движения рук и ног. Время будто остановилось. Когда скалолазы добрались до ствола, их товарищи едва удержались от торжествующего вопля. Вверху были закреплены веревки и сброшены тем, кто ждал внизу. Прежде чем в спящем городе могли объявить тревогу и поднять войска, люди Иоава проникли за оборонительные сооружения, нейтрализовали ключевые опорные пункты иевусеев вдоль стен и основных порталов и открыли восточные ворота основным отрядам Давида, которые беззвучно скопились в ущелье, ожидая исхода первой атаки. Иерусалим, веками отражавший завоевателей, сдался практически невредимым.

Давид приказал своим бойцам не увлекаться грабежами и убийствами. Он нуждался в искусстве городских жителей, чтобы сохранить на данный момент управление городом и его жизненно важными службами. К тому же он не хотел вовлекать своих бойцов в карательные действия. Поэтому он предложил населению следующие условия: те, кто хотел покинуть Иерусалим, могли это сделать; кто хотел остаться, получали такую возможность; те, кто согласен был принять Бога и веру Израиля, со временем будут считаться израильтянами. Многие согласились. Жилища тех, кто покинул город, перешли к израильтянам. Предыстория Иерусалима закончилась, отныне он был провозглашен самым выдающимся городом в израильской истории, Домом Яхве, городом Давида.

Царь извлек ценные уроки из ошибок Саула. Его злосчастный предшественник не смог сохранить добрых отношений со священством, и во многом именно это привело к его падению. Давид вскоре предпринял шаги, чтобы восстановить и реорганизовать иерархию левитов, назначив двух первосвященников: Авиафара, сына покойного первосвященника Нова, единственного, кто остался в живых после побоища, учиненного Саулом, потомка по линии Илии, и Садока, бывшего иевусейского царя-священника Иерусалима. Садок как духовный хранитель священной горы Мориа (которую израильтяне впоследствии переименовали в Сион) с энтузиазмом признал Яхве, и Давид решил наградить его, чтобы привлечь на свою сторону иевусейское население города. Принимая высокие посты, Садок и Авиафар тем самым молчаливо признали верховенство Давида. Разделив между ними священническую власть, Давид надеялся предотвратить возможность восхождение нового всемогущего пророка, который мог бы, подобно Самуилу, бросить вызов трону. Учредив в Иерусалиме новое священство, царь вслед за этим объявил Иерусалим как религиозным, так и административным общенациональным центром Израиля.

Среди всеобщего ликования, не знавшего себе равных в израильской истории, Ковчег Завета, в котором хранились самые священные реликвии израильтян — скрижали с Десятью Заповедями, полученные Моисеем на горе Синай, — был перенесен на свое новое место пребывания — в Иерусалим. Его привезли на скрипучей повозке, запряженной волами, перед которыми шагало множество музыкантов. Мелодии радости и торжества исторгали рога, арфы и лиры; грохот, умноженный пульсирующими ритмами тамбуринов, кастаньет и кимвалов, вздымался до небес и отражался горным эхом. За музыкантами следовали танцоры, и среди них сам царь Давид, пляшущий под крики восторженной толпы. Все толкались и вытягивали шеи, чтобы увидеть танцующего царя.

Это был тот самый Ковчег, из ствола акации и чеканного золота, который Яхве приказал Моисею построить в пустыне. Несомый на шестах священниками из колена Левия, он сопутствовал еврейскому народу во главе с Иисусом Навином от равнин Моава до стен Иерихона. Он вдохновлял израильтян в боях с филистимлянами, хотя однажды был захвачен последними в битве при Афеке и находился некоторое время у них.

Теперь странствующая нация наконец стала укрепляться и сплачиваться под властью Давида, и переносной Ковчег — символ нерушимой связи между детьми Израиля и их Единственным Господом — подошел к концу пути, который начался на горе Синай почти триста лет тому назад. Перед Ковчегом Давид принес в жертву вола и ягненка и устроил грандиозное всеобщее пиршество благодарения. Это действо освятило город. Отныне Иерусалим будет на протяжении бесчисленных столетий вечный памятником гению Давида. И скрижали Ковчега, определяющие духовную связь между людьми и Богом, в конце концов станут краеугольным камнем иудейско-христианского царства.

Но куда же поместить Ковчег? Для Давида это был трудный и сложный вопрос. Существовала, к примеру, пророческая традиция. Мифическая память об израильских религиозных действиях в пустыне, о народном кочевом опыте. И символом этого опыта был переносной шатер из козьей шерсти, бараньей шкуры, козлиной шкуры и ствола акации, называемый Скинией. Подле Скинии звучали моленья и назначались собрания, именно сюда помещали Ковчег на каждой остановке во время странствий. Куда бы ни шли израильтяне, священная Скиния была с ними, чтобы напоминать им о вездесущем присутствии Яхве.

Хотя Давид и предложил теперь построить новую монументальную «Скинию», достойную великого города, столь подходящего для избранного народа, наконец-то обретшего свое пристанище, люди все еще держались кочевой традиции. Священники Авиафар и Садок и пророк Нафан страстно уверяли царя, что никакая земная победа не может нарушить Божественную Заповедь и, стало быть, местом присутствия Бога на земле, вместилищем Ковчега, должен оставаться священный шатер Скинии.

Намерения Давида относительно Ковчега были гораздо более честолюбивы. Все нации вокруг — египтяне, арамеи, ассирийцы, хананеи — чествовали свои божества в грандиозных храмах из искусно обработанного камня, кедра, чеканного золота и драгоценных камней — храмах, ошеломлявших и внушавших благоговение всем, кто увидел их. Величественно вздымались они к небесам, увековечивая память монархов, воздвигших их, на все времена как носителей благочестия, богатства и власти. И, наверняка, израильский Бог, превративший свой народ в могучую нацию, заслуживал не меньшего. И, конечно, никакой израильский монарх не был более достоин чести создать храм Яхве, чем он сам. Давид страстно желал не только сравниться с остальными властителями. Он замыслил превзойти их.

И все же практические соображения, вместе с врожденной неприязнью к претенциозности, заставили Давида умерить свои славолюбивые планы. Он подчинился воле священников и приказал воздвигнуть в Иерусалиме древнюю Скинию. Как и любое мудрое государственное решение, решение Давида было обусловлено целым рядом причин. Планы Давида создать и сплотить нацию в политическом и военном отношениях требовали общенационального согласия. Давид не мог на начальной стадии своего правления вступить в противоборство со священниками, решая столь важную проблему. Во-вторых, проект, который замыслил Давид, требовал большой рабочей силы и огромных материальных затрат. У него были более насущные нужды для привлечения людской энергии, а особых богатств у молодого государства не было.

Наконец, в культурном отношении Израиль находился на эмбриональной стадии развития. При его кочевом прошлом у него не существовало достойной упоминания культурной традиции. Борьба за собственное гнездовье в Ханаане отвлекла израильскую энергию от таких космополитических занятий, как тонкий керамический узор, ткачество, резьба и работа с металлом. Осуждение священниками идолов также ограничивало художественное воображение мастеров. Помимо всего этого, Израиль так же страдал от нехватки сырья и отсутствия средств на его покупку, как и от недостатка ремесленников.

Как это ни унизительно, но Давид отдавал себе отчет, что его молодая нация нуждалась в технической помощи. Израилю нужен был союзник, который научил бы его государственному поведению, подобно тому, как Иофор советовал Моисею, как ему поступать в пустыне. Даже если не созрело время для постройки храма, новая столица настоятельно требовала и других крупных общественных работ. Нужно построить постоянные укрепления по всей земле. Необходимо укрепить границы, уничтожить хананейские анклавы, усмирить, изгнать или ассимилировать филистимлян.

Еще один человек, обладающий властью, очень трезво оценивал положение Израиля — царь Тирский Хирам. Он следил за испытаниями нового государства отнюдь не из праздного любопытства. При Хираме Тир на берегу Средиземного моря стал не только самым могущественным городом-государством Финикии, но и самым богатым торговым городом на Ближнем Востоке. Хирам построил большой торговый флот, и финикийские экспедиции прорывались в terra incognita[13] средиземноморского бассейна, чтобы учредить торговые колонии даже в Испании, Сардинии и Сицилии.

Благодаря географическим и торговым контактам, начавшимся много лет тому назад, практичные финикийцы не только стали непревзойденными купцами Востока, но и проводниками ближневосточной культуры — Египта и Сирии, развитой цивилизации хеттов и городов-государств Месопотамии. Финикийские каменщики и резчики по камню, архитекторы и писцы нового алфавитного письма требовались повсюду благодаря их превосходному вкусу, мастерству и компетентности. Финикийские блюда из чеканного золота, рельефная резьба по слоновой кости, ювелирные изделия, украшенные пальмами, львиными головами, изображением коз и другими природными мотивами, пользовались большим спросом у аристократов многих земель. А душистым ливанским кедром, одним из уникальных природных достояний Финикии, облицовывали стены дворцов и священных храмов от Нила до Евфрата.

Хираму нужно было зерно, оливковое масло и вино Израиля. Он хотел обеспечить дружеские отношения с юной нацией, укреплявшей свои позиции на стратегическом пересечении дорог между Месопотамией, Анатолией и Египтом. Он хотел entente[14] с могущественным молодым царем, лишившим филистимлян монополии на железо и теперь успешно ликвидирующим господство Филистии в Ханаане. Давид явно намерен был расширять границы Израиля за счет тех, кто предпочел остаться его врагами. Хираму не нужны были осложнения на юге страны. И что самое важное, он многое выигрывал в случае полного краха филистимской конфедерации — единственной морской державы, достаточно эффективно противодействующей финикийскому господству на побережье и морских путях Средиземноморья.

Давид жаждал богатств, равных финикийским, хотел, чтобы его новый двор был украшен столь же изысканными произведениями искусства, и надеялся, что его народ со временем научится создавать их сам. Он мечтал украсить суровую жизнь своего народа, преобразить некоторые его черты. Он рассчитывал использовать тирский флот против филистимлян и получить советы государственных служащих Хирама относительно структуры центральной администрации в Иерусалиме, которая сплотила бы израильтян вокруг его трона и страны на все времена.

Но Давида и Хирама влекла друг к другу не только общность интересов. Оба они были западными семитами, оба были проницательны и честолюбивы; сверх того, обоими руководило чувство истории, возвышавшее их над менее крупными государственными деятелями тех времен. Хирам и Давид достигли своего зенита на заре нового века. Оба они могли сформировать этот век, и оба обладали достаточным кругозором, чтобы это осознать.

Глава 6

ЦАРИ ВЫХОДЯТ НА АВАНСЦЕНУ

Наступает исторический момент в становлении молодой нации, когда кажется, что веления промысла начертаны и непреложны, когда любое действие выглядит героическим деянием, когда кажется, что нет ничего невозможного, а честолюбие и мировидение людей не противоречит ходу событий. Нечто подобное испытывали и Давид, и его молодая нация.

Царя переполнял подсознательный оптимизм, казалось, не признававший даже возможности неудачи; и его энтузиазм иррациональным образом разделяли все его подданные до единого. Пришел момент для завершения двух важных задач: утвердить государство Давида в качестве законного преемника древнего племенного порядка, и настолько преумножить и сплотить нацию, чтобы она смогла господствовать над этим беспокойным регионом.

Главным тут был незаметный переход подчиненности подданных Давида от старейшин их колен к трону в Иерусалиме. Не менее важно было оплодотворить многовековой религиозной традицией новый политический порядок. Считалось, что Яхве присутствует и правит в Иерусалиме, но Яхве на самом деле там не правил. И царствовал, и правил от Его имени Давид. Садок и Авиафар, первосвященники, возможно, не одобряли это новой радикальной концепции, но Давид, как Господь Бог, и предполагал, и располагал. Оба первосвященника занимали свои должности по воле царя, и он мог в любую минуту их сместить.

Для Давида стремление сохранить свои границы и упрочить место своего народа в мире можно было подытожить одной фразой Иисуса Навина, обращенной к Израилю: «От пустыни и Ливана сего до реки великой, реки Евфрата, всю землю Хеттеев, и до великого моря к западу солнца будут пределы ваши».

И музыканты и певцы Давида готовили народ к его исторической судьбе:

«За то я буду славить тебя, Господи, между иноплеменниками…»[15]

Давид повелел, чтобы Иерусалим стал достоин своей роли как места пребывания престола, места пребывания Господа, центра национальных и религиозных чаяний Израиля. Царь Хирам, финикиец, послал Давиду архитекторов, инженеров и каменщиков, а финикийские корабли доставляли необходимые материалы. Первым монументальным проектом в Иерусалиме было создание в величественной финикийской манере королевского дворца. Его построили в южной части города, чуть ниже священной вершины горы Сион.

Вторым крупным делом был ремонт и расширение Милло — так, чтобы город можно было существенно увеличить.

Милло заслуживает некоторого комментария. Первоначальный известняковый отрог, на котором иевусеи воздвигли свой Иерусалим, размерами был не больше восьми-девяти акров[16]. Город окружали обрывистые ущелья с трех сторон отрога, но население все же продолжало расти. Чтобы обеспечить добавочное жилое пространство, иевусейские инженеры задумали Милло, ряд террасированных уступов, состоящий из бастионов на скалистой основе с земельным наполнителем. Уступы эти были частью обрывистого восточного склона, как раз над источником Тихон. На их рукотворных террасах были построены дома, и люди с благоговением взирали на это архитектурное чудо.

Понятно, что Милло был подвержен разрушению от проливных дождей и в конце концов ему грозило падение из-за смещения земляных пластов и естественного повреждения опорных каменных стен. Поэтому Милло постоянно приходилось ремонтировать. Под техническим руководством финикийцев и с помощью иевусеев Давид принялся усовершенствовать и расширять террасы так, чтобы можно было воздвигнуть большее количество зданий для размещения нового израильского населения и растущего аппарата чиновников.

Ибо Израиль уже ощущал последствия успеха, роста и перемен. Когда Давид нанес филистимлянам решительное поражение и подавил их, города на северной прибрежной равнине тоже признали его власть. Ряд хананейских поселений и городов-государств, которые сопротивлялись в прошлом израильскому вторжению только для того, чтобы в итоге покориться филистимлянам, — Беф-Шемеш и Давир на окраине Иуды — теперь подчинились господству Израиля. И за всем этим был Иерусалим, новая столица единого государства. И все это не подчинялось и не принадлежало ни одному израильскому колену, но было под эгидой центральной власти, то есть царя Давида. Само управление коленами вызывало необходимость в сильной централизованной власти и увеличивало богатство, могущество и величие трона.

Музыканты Давида, как и требовал обычай, увековечивали эти события:

Ты избавил меня от мятежа народа моего;

Ты сохранил меня, чтоб быть мне главою над

иноплеменниками;

Народ, которого я не знал, служит мне.

Иноплеменники ласкательствуют предо мною:

По слуху обо мне повинуются мне[17].

Но предстояло сделать еще больше. Пророк Нафан разделял мечту царя о большем Израиле, Израиле уже не инертном и беспомощном перед хищными аппетитами других народов и других правителей, Израиле, который исполнит обещание, данное патриарху: «Ибо всю землю, которую ты видишь, тебе дам Я и потомству твоему навеки. И сделаю потомство твое, как песок земной…»

Пророчества Нафана были подобием барабанной дроби, под которую маршировали легионы Израиля, были огнем в крови самого Давида:

«И Я устрою место для народа Моего, для Израиля, и укореню его, и будет он спокойно жить на месте своем, и не будет тревожиться больше, и люди нечестивые не станут более теснить его, как прежде… И Господь возвещает тебе, что Он устроит тебе дом»[18].

Давиду обещание Натана казалось гарантией бессмертия… Дом Давида, Скала Израиля, станет во веки веков путеводной звездой для единственного народа, чей Единый Бог возвышался над бесчисленными пантеонами противоборствующих полубожеств, которым поклонялись окружающие народы; чей народ, народ Сиона, не похож был ни на какой другой народ под небесной твердью. Во имя Яхве и Его избранных меч Давида теперь завершит завоевания Иисуса Навина.

Важен был исторический момент, избранный Давидом для завоеваний. Столетиями пространство между Средиземным морем и Евфратом служило ареной для столкновений великих держав, расположенных на его периферии. Народы Сирии-Палестины традиционно подвергались военным вторжениям и бесконечному угнетению Египетской империей на юге, Хеттским царством на севере, захватчиками из Месопотамии на востоке. Во времена Моисея и Иисуса Навина, в XIII в. до н. э., великие державы одновременно стали слабеть из-за чрезмерной агрессивности, варварской жестокости и внутренних противоречий.

Их упадок оставил Ханаан, Сирию и район Трансиордании свободными от внешнего господства впервые за сотни лет. Этот ход событий совпал с наплывом бродячих кочевников, которые основали плацдармы, чтобы осесть в этом регионе, — филистимляне на южном побережье, израильтяне в горах, другие семитские народы на окраинах. Они стали бороться с ханаанскими старожилами и друг с другом за превосходство, пытаясь заполнить вакуум, оставленный тогдашними «сверхдержавами». Они создали собственные примитивные политические структуры, мобилизовали единоплеменников и в результате непрерывных боевых действий в итоге слились в независимые царства.

Филистимлянам не удалось добиться решающей победы над соперниками. Наведя порядок в своем доме, Давид решил, что теперь наступил час Израиля. С Финикией он был в мире, но к востоку от владений Хирама обитала группа конкурирующих сирийских городов-государств, населенных арамеями, семитскими народами, которые непрерывно вступали в союзы, плели интриги или воевали друг с другом. У южных подножий горы Ермон располагалась Мааха, богатый торговый город Дамаск, к северу — могущественная Сова, территория которой простиралась от Ливанского массива до Сирийской пустыни (ее номинальное влияние распространялось еще дальше на восток, к берегам Евфрата), и Емаф, расположенный к северу от Совы вдоль реки Оронт.

К востоку от Израиля, в Трансиордании, с севера на юг, находились семитские государства Аммон, Моав и Едом. Впервые Израиль столкнулся с народами к востоку от реки Иордан на заре своей истории, во время исторической народной миграции в Ханаан.

К югу от Израиля лежали бескрайние пустынные земли Негева и Синая, территории кочевников-амаликитян, формально принадлежащие Египту, но фактически доступные любому народу, обладающему достаточной силой, чтобы заявить на них права. Для Давида израильское присутствие на бесплодном юге означало не только контроль над важными торговыми путями, но и возможность установить щит в виде пограничных постов против налетов амаликитян, а также защитный буфер против любой будущей возможной агрессии со стороны когда-то грозных фараонов.

Территориальные претензии Давида должны были осуществляться за счет всех вышеперечисленных. Царь приумножил и вышколил свое профессиональное войско, провел внутренние реорганизации и ждал удобного случая, чтобы начать предполагаемую военную компанию.

Геополитическая концепция Давида была простой и здравой. Великие державы на окраинах Ханаана не будут вечно находиться в состоянии стагнации. Они наверняка снова будут сражаться за эту землю, за сферы влияния, если только Израиль не будет достаточно силен, чтобы сохранить независимость. Если бы Израиль остался слабым, он и соседние местные народы были бы снова проглочены хищниками.

Как известно, сила государства покоится на экономической мощи, а Израиль был страной бедной. У него было мало природных ресурсов, не считая его сельскохозяйственной продукции — зерна, оливок, оливкового масла и вина. Но у него оставалось одно неоспоримое преимущество: его географическое положение.

Он находился в самом центре торговых артерий, соединяющих великие восточные империи. И по этим артериям текли немереные богатства.

Особенно важны были два великих караванных пути. Один назывался Морской дорогой. Она проходила к северу от Египта по краю Средиземного моря к прибрежной равнине Финикии. От нее ответвлялись более мелкие пути к востоку — от равнины Сарона и Изреельской долины, охраняемых мощным Мегиддоном, к Дамаску и Месопотамии.

Второй великий караванный путь, называемый Царской дорогой, шел из Египта в Негев, заворачивал к востоку от Иордана и проходил через Едом, Моав и Аммон к Дамаску и Месопотамии. Другие ветви, проходящие по горным перевалам Израиля, завершали сеть, связывая Морскую дорогу с Царской дорогой.

Контроль над обоими путями позволил бы Давиду облагать налогами купцов за право проходить со своими товарами через его владения. Эти значительные доходы помогли бы в свою очередь содержать армию, достаточно мощную, чтобы помешать использовать эти две дороги как маршруты вторжения. Кроме того, контроль над этими артериями придал бы Израилю политическое и стратегическое значение, намного превышающее его богатство или размеры.

А сверх всего израильтяне могли бы, соревнуясь с финикийцами, стать купцами и перевозчиками, то есть посредниками между крупными рынками Востока. Со временем дом Давида обеспечил бы целостность Израиля посредством торговли, а не войны.

Закат Филистии обеспечил Давиду частичное господство над Морской дорогой. Аммон, находящийся непосредственно к востоку от Иерусалима, на другом берегу реки Иордан, предоставил ему подходящий повод. Давид сохранил дружеские отношения с Наасом, царем Аммонитским, который правил в Тавве Аммонитской, где теперь расположен современный Амман. Но Наас умер, и его сын Аннон резонно решил, что Давид собирается контролировать Царскую дорогу.

Аннон образовал союз с лигой сирийских городов-государств, включая арамейский Дамаск, Истов, Ре-хов и Сову. Вождем Сирийской лиги стал царь Совы Адраазар, названный в честь арамейского бога-громовержца Хадада. Когда Давид решил послать в Равву израильских посланцев, чтобы узнать о намерениях Аннона, новый аммонитский царь мгновенно их проявил. Он обесчестил посланцев Давида, обрив каждому из них по полбороды и наполовину обрезав их одежды. Этот наглый поступок был явным оскорблением национальной чести Израиля, преднамеренным надругательством над домом Давида, объявлением войны. Давид приказал полностью мобилизовать войско и поручил Иоаву вести его против аммонитян.

Когда израильское войско приблизилось к Равве, лазутчики Иоава сообщили тревожную новость: армия сирийской конфедерации во главе с Адраазаром внезапно появилась в израильском тылу. Иоаву ничего не оставалось, кроме как разделить свое войско. Один отряд отборных воинов во главе с ним самим был выстроен против сирийцев, а остальные же под началом брата Иоава Авессы были выдвинуты, как предполагалось, против аммонитян, которые теперь расположились перед главными воротами Раввы. Если бы один или другой противник оказался слишком сильным, израильтяне могли бы переместить свои отряды туда, где они были нужнее. Но если бы одолели и сирийцы, и аммонитяне, Израиль был бы разгромлен.

Важным принципом военной стратегии Давида была атака как наиболее эффективный вид обороны. Отступление заранее исключалось, ибо оно вело бы в море. Иоав сразу же применил эту тактику против сирийской лиги. Его войска — и конные, и пешие — наткнулись на сборную армию Адраазара. Застигнутые врасплох неожиданной атакой, те обратились в беспорядочное бегство. Разгром сирийцев деморализовал аммонитян, и они, не устояв против Авессы, скрылись за ворота Раввы, чтобы подготовиться к долгой осаде.

Адраазар мудро отступил и тем спас остатки сирийской армии. Он проиграл битву, но не войну. Сирийцы отступили в Елам, в глубине Васана, примерно в 40 милях к востоку от Галилейского моря. Здесь Адраазар перегруппировал свое войско и мобилизовал кое-кого из кочевых арамейских народов, обитавших в Сирийской пустыне и по западному берегу Евфрата. Но Давид захватил инициативу раньше, чем у Адраазара появилась возможность полностью воссоздать свои силы. Он лично повел свою армию через Иордан и неожиданно напал на сирийцев в Еламе. Прежде чем те смогли организовать эффективную защиту, фаланга воинов Давида проникла в тыл сирийцев и убила Совака, главнокомандующего Сирийской лиги. Разгром был полным. Тысячи арамеев были убиты и ранены. Остальные бежали или сдались. Давид приказал всем коням, запряженным в колесницы Совы, перерезать сухожилия. Сова дважды выступала против Израиля. Третьего раза не будет. Победа Давида навсегда покончила с превосходством Совы, самой мощной военной державы в Сирии.

Побежденные монархи арамейской конфедерации признали превосходство Давида. Они отправили в его лагерь послов, а с ними щедрую дань. От царя арамейского Дамаска, крупнейшего торгового центра, Давид вытребовал еще большую дань. В самом Дамаске был теперь мощный гарнизон, сам он стал отныне административной столицей провинции Сирии и частью Израильской империи, в результате распространившейся на восток до Евфрата.

Равва, столица Аммона, пала после долгой осады и также была объявлена израильской провинций. С падением сирийско-аммонитского союза капитулировал последний великий укрепленный ханаанский город Беф-Сан вместе с городами и поселениями Галилеи. Войска Давида также одержали одну за другой решающие победы над моавитянамии и идумеянами в Трансиордании. Чуть ли не в одночасье Давид существенно преобразил Израиль. Ему удалось сделать его ведущей державой в регионе между Египтом и Месопотамией. Владения под прямым правлением Давида теперь простирались от голой пустыни на юге до покрытых снегом высот горы Ермон на севере, от Средиземного моря до земель далеко к востоку от Иордана. Южная граница проходила теперь по линии великого Вади Эль Ариса в северном Синае, северная граница — по отрогам Ливанского массива напротив Финикии.

Ты даешь мне щит спасения Твоего,

и милость Твоя возвеличивает меня.

Ты расширяешь шаг мой подо мною,

и не колеблются ноги мои.

Я гоняюсь за врагами моими и истребляю их,

и не возвращаюсь, доколе не уничтожу их[19].

Приблизительно через 250 лет после того, как бездомная толпа семитских беглецов из Египта переправились через Иордан и вступила в Ханаан, Израиль стал восхваляемой нацией. Всеми почитаемый Судья, возглавлявший колена во времена долгих странствий и всеобщей нужды, окончательно уступил место «мелеху», царю, — и подданных у царя было великое множество.

Сундуки его были теперь полным-полны. Множество трофеев и внушительной дани было добыто у побежденных соседей Израиля. Великое множество даров принесли Давиду и другие народы, ищущие отныне союза с ним и его защиты, к примеру, северное царство Имаф.

Среди даров этих были изделия из золота и серебра, драгоценные камни и многие другие сокровища. Громадное количество медной руды поступало из царства Адраазара. Давид стал обдумывать еще один гигантский проект, и эти богатства были предназначены именно для него. В ведомстве податей большая часть богатства, не направляемая в национальную казну или для украшения царских покоев, предназначалась как жертва Господу. Для нее были построены особые хранилища. Народ, за минувшие столетия привыкший к скудной жизни, изумленно судачил об этих сокровищах и о непонятной бережливости царя. Но намерения последнего до времени оставались тайной.

Административное обустройство царства Давида частично осуществлялось благодаря советам его финикийских консультантов, частично с учетом уникальной природы израильской нации и частично на примере управленческих структур, которые Давид изучил, пока был вожаком наемников в Филистии. В качестве первого шага Давиду показалось важным исчислить свой народ. Перепись была необходимой прелюдией к разумной системе налогообложения, к порядку военной мобилизации, к трудовой повинности и к оптимальному разделению Израиля на провинциальные административные районы. Налоги будут необходимы, чтобы провести важные общественные работы, которые честолюбиво обдумывал Давид; подати требовались для затрат на расширенное управление, национальную безопасность и содержание завоеванных территорий. Общенародный призыв на военную службу в случае необходимости должен был сменить зыбкую систему племенных ополчений.

Давид приказал провести перепись военачальникам. Больше девяти месяцев военные команды бродили по новоиспеченной империи, пересчитывая народ и отсылая в столицу переписные листы.

Перепись спровоцировала серьезную политическую оппозицию политике царя. Старейшины колен были явно не заинтересованы в ней, так как справедливо усмотрели в переписи дальнейший сдвиг власти от советов колен к государству. Садок и Авиафар выступили на стороне старейшин. Племенной кругозор, природа израильского монотеизма и в основном децентрализованная структура теистического государства привили израильскому духу подспудное недоверие к монархии. Самуил в своей борьбе против Саула в свое время успешно использовал эти тенденции. Во время царствования Давида они до времени не проявлялись.

Но теперь руководители коалиции, направленной против переписи, напомнили давние пророчества Самуила: «Сыновей ваших он возьмет… и дочерей ваших возьмет… и поля ваши и виноградные и масличные сады ваши лучшие возьмет… от мелкого скота вашего возьмет десятую часть…»

Старейшины и священники нашли сторонника ни в ком ином, как в Иоаве, военачальнике Давида. Когда царь посоветовался с Иоавом относительно переписи, преданный ветеран возразил:

— Господь, Бог твой, да умножит столько народа, сколько пожелает, и еще во сто раз столько, а очи господина моего, царя, да увидят это; но для чего господин мой, царь, желает этого дела?

Давид настаивал. Перепись была важна не только для национального благоденствия, но и для прочих существенных перемен, которые он намеревался осуществить в Израиле. Племенное общество тормозило движение Израиля к будущему. Но Давид добился своего. Царю стоило только напомнить Иоаву о его вероломном убийстве Авенира, чтобы тот смиренно согласился.

В более поздние века вспомнят, что моровая язва поразила Израиль вскоре после переписи, и это бедствие, как было принято в древности, объяснят гневом Господа на исчисление Его людей. Перепись была первым шагом к конечному «исчезновению» — ассимиляции — двенадцати «потерянных» колен Израиля. Ибо на людей Иуды, Дана, Вениамина, Манассии, Рувима и остальных Давид наложил новые законы преданности, которые сменили таковые по отношению к колену.

На вершине власти был, разумеется, сам Давид. Чтобы обеспечить контроль над разрастающейся бюрократией, он сделал свою власть абсолютной. Давид не назначил ни того, кого ныне назвали бы премьер-министром, ни визиря, но оставил за собой полномочия и царя, и главы правительства. Однако по особо трудным или деликатным вопросам Давид часто советовался со своим личным консультантом Ахитофелом, выдающимся старейшиной от Иуды из города Гило, сын которого Елиам, ветеран с дней Адоллама, стал одним из доверенных лиц царя.

Обустройство двора осуществлялось «мазкиром», царским герольдом. Он наблюдал за дворцовыми церемониями, служил своего рода секретарем при официальных встречах, организовывал царские аудиенции и действовал связным между царем и более мелкими служащими. Этот герольд, Иосафат, также заведовал протоколом, отвечал за содержание царского хозяйства, объявлял все царские указы и следил за ведением летописей и архивов.

Кроме того, Давид учредил должность царского писца, также подчинявшегося Иосафату. В дальнейшем это оказалось эпохальным деянием. До этого времени сведения об израильской истории основывались в основном на устном предании. Рассказы об истории евреев, об их религиозных началах передавались из уст в уста, от поколения к поколению. Финикийцы, как культурные посредники хананеев, добились великолепного достижения. Из невероятно сложной иероглифической системы египтян с ее тысячами изощренных знаков за несколько веков до того хананеи стали отбирать ограниченное количество элементарных знаков, которые можно было использовать для записи, пусть и в рудиментарной форме, их семитской речи. При финикийцах эта система была обновлена, расширена и доведена до совершенства. Позднее это революционное изобретение было названо алфавитом. Используя слоговое письмо примерно из двадцати знаков, можно было написать бесконечно много семитских слов, представляющих бесконечное число значений и оттенков значений.

Для Давида письменные знаки финикийцев — язык которых был практически идентичен древнееврейскому — казались даром Божьим. Что ни говори, память человеческая несовершенна. Она уже не являлась надежным резервуаром для таких сложных действий, как управление и коммерция. Алфавитное письмо обеспечивало видимую и неизменную регистрацию, что, собственно, и требовалось. Давид сразу же оценил исключительные возможности этого достижения.

В частности, стала возможна перепись населения Израиля. Официальная история его правления — регистрация его деяний как служителя Яхве — теперь тоже могла быть сохранена на все времена. Но помимо всего этого, все события из жизни еврейского народа, от самых древних дней — деяния Яхве, проявляющиеся через детей Израиля, — могли быть изложены, закреплены и распространены. Этому можно было бы научить население покоренных территорий, согласившихся принять еврейскую веру. Резцом на камне, птичьим пером на глиняном черепке или пергаменте, законные установления Яхве могли быть кодифицированы и стать общеизвестными.

Ибо все заповеди Его предо мною,

и от уставов Его я не отступал[20].

«Софер», писец или царский секретарь, был лично предложен Давиду Хирамом Финикийским — обжигающий дар! Писца звали Серайя. Его отец4ыл уроженцем Египта, которого привезли в Тир, чтобы помочь усовершенствовать алфавит и обучить пользоваться им группу финикийских писцов. Теперь Серайя будет делать то же самое для Давида и Израиля. Помимо содержания царских архивов и составления посланий и распоряжений Давида, Серайя учил военачальников новому искусству письма. Он обучал этому и священников. В свою очередь, ученики Серайи помогли основать собственную письменную традицию, чтобы обслуживать бюрократию и распространять дар грамотности на города и веси израильские.

«За то я буду славить тебя, Господи, между иноплеменниками…»[21]

В иерархии иерусалимских священников главными были, разумеется, Садок и Авиафар. Как идеологический и нравственный наставник Израиля, пророк Нафан относился и ко двору, и к учреждению левитов, но позиция его четко не определялась. Нафан оставался совершенно независимым от любого светского учреждения. Вся его верность принадлежала Вседержителю Яхве.

Чтобы обойти власть первосвященников, Давид назначил еще одного священника, Иру Иаритянина, которому были поручены религиозные церемонии при дворе. В конце концов царь сделал нескольких своих сыновей священниками, чтобы укрепить связи царствования с религиозными учреждениями и держать под контролем интересы трона.

Двоюродные братья Давида, Иоав и Авесса, соответственно были назначены командующим и начальником штаба. Но по восточному обычаю царь также нанял не зависящих от них иноземных наемников, чтобы они служили ему стражей. Один из его ветеранов, Ванея, стал начальником отряда наемников. Иноземные солдаты не стремились к трону, так как не имели формального права царствовать. Таким образом монархи обретали уверенность по части своей безопасности, которую им отнюдь не внушала близость их собственных вооруженных подданных.

Как ни странно, отборная гвардия Давида состояла в основном из филистимлян. Они были олицетворением коренных перемен в судьбах Израиля и Филистии. И Давид, бывший наемник в филистимском Гефе, был втайне удовлетворен, видя их в роли своих слуг.

Новоприобретения Давида включали внушительный гарем и все разраставшийся «царский стол», регулярно посещаемый все большим количеством гостей, которым Давид хотел выказать свою щедрость и расположение. Одним из них был единственный выживший наследник дома Саула, сын Ионафана — Мемфивосфей.

До Давида дошла весть, что Мемфивосфей жил в поселении в Галааде к северу от Маханаима, где его дядя Иевосфей давно основал свое жалкое правительство в изгнании. Мемфивосфей был хром. Давида сын Ионафана поставил перед сложным выбором.

Как сын его друга-мученика, Мемфивосфей мог претендовать на любовь царя из-за отца, который сам мог бы носить царскую корону. Но Мемфивосфей был также последним законным потомком дома Саула. Калека и человек, явно неспособный править, он все же мог бы стать удобной фигурой для сплочения антидавидовских сил.

Давид приказал, чтобы Мемфивосфея доставили в Иерусалим; и единственный сохранившийся отпрыск Саула прибыл, естественно, ожидая самого худшего. Мемфивосфей пал ниц перед Давидом.

Но царь приказал ему подняться и произнес:

— Не бойся, я окажу тебе милость ради отца твоего Ионафана, и возвращу тебе все поля Саула, деда твоего, и ты всегда будешь есть хлеб за столом моим.

С этого времени хромой сын Ионафана стал постоянным гостем при дворе Давида, и с ним обращались так же уважительно, как с собственными сыновьями Давидовыми. Возвращение собственности Саула сделало Мемивосфея независимым и богатым до конца его дней. Одним махом Давид и исполнил клятву, подписанную кровью, и устранил вероятный символ оппозиции. Этот поступок доставил ему удовольствие. Он исправил множество прежних промахов. Придворные его почитали. Но Давид слишком долго обладал властью и, натурально, пристрастился к лести и лицедейству. Это были своего рода болеутоляющие, смягчавшие бесконечные заботы и тяготы его царствования.

Увы, власть безжалостна к тем, кто ею обладает. По мере того, как время шло, корона давила все тяжелее на голову Давида. Радость победы вскоре сменилась тьмой административных мелочей, казалось, приумножавшихся день ото дня. Царь часто обнаруживал, что с тоской вспоминает бесхитростность и душевное спокойствие прошлого, более беззаботного времени.

Давид все чаще и чаще обращался к пророку за советом и утешением по мере того, как он ощущал, что иссякают его душевные ресурсы. Но слова, обращенные к нему пророком, не были ни лестными, ни утешительными. Следуя традициям древнееврейских пророков, Нафан считал себя воплощенной совестью нации. Его отнюдь не устрашал царский сан. Он был независим духом, откровенен и прям, единственной его заботой было сохранение нравственных заветов Яхве и предостережение тем, кто их не выполняет. А по израильским законам тут и царь не мог быть исключением. Не могло быть одного закона для монарха, а другого для его подданных. Нафан служил Давиду именно так, и часто его слова были остры, как тернии. Но Давид безоговорочно доверял ему.

Меж тем жизнь Давида становилась все тяжелей. Царь был всецело поглощен государственными делами. Они навалились на него тяжелым бременем: укрепление завоеваний в Трансиордании, Сирии и других захваченных землях, наблюдение за общественными работами и военными укреплениями, планирование новшеств в Иерусалиме и в покоренных хананейских городах, наблюдение за новой бюрократией и механизмом дипломатических отношений, столь важных для внешней торговли. К тому же все это время Давид был поглощен осадой Раввы, первой сколько-нибудь значительной осадой, осуществляемой израильской армией. Долгие осады были не во вкусе Давида. Неопределенное положение у Раввы его серьезно беспокоило.

Помимо всего этого, ожидалось, что Давид будет регулярно рассматривать личные просьбы от своих подданных, разрешать крупные разногласия между коленами и кланами и не оставлять без присмотра дела и обряды священников. Давид был в зените своей славы, и все же никогда он не чувствовал себя столь усталым, столь одиноким, столь обуреваемым сознанием собственной беспомощности. Царь был пленником нового государства и ощущал, что в чисто человеческом плане он погрязает в рутине, что его насильно лишают права на самореализацию. Ни один царь не достигал большего, но это его уже не насыщало. Он все реже и реже посещал свой гарем, все меньше времени оставалось на детей. Семьей Давида стал Израиль.

Он мог любить свой народ, но не мог обладать им, найти в нем утешение или прибежище. Он не мог поделиться самыми сокровенными соображениями со своими подданными, довериться им, оставаться с ними самим собой. Он играл роль царя и не мог себе позволить ни на минуту выйти из этой роли. Это его душило. Он не мог подавить в себе обыденное, чисто человеческое. Он был чувственным, страстным человеком, личностью необычайной силы и воли. Эти страсти увеличивали его аппетиты, его желания, его потребности, как они увеличивали и его жажду величия. Внутренняя ненасытность загоняла Давида еще яростнее в его труды и одновременно — в его одиночество.

Глава 7

ОТЦЫ И СЫНОВЬЯ

Однажды весенним вечером, когда Иоав и его войско все еще стояли лагерем у стен Раввы за Иорданом, Давид решил немного отдохнуть от своих забот. Он взошел на крышу своего дворца и озирал оттуда Иерусалим. Камни города казались насквозь пропитанными золотистым светом заходящего солнца. Давид обратил взор на восток, к Милло и к холмистой местности за ним, к остроконечным краям расщелины, круто спускавшейся к долине Иордана далеко ниже Иерусалима. За грядой отдаленных гор по ту сторону Иордана лежала Равва. Там, где Иерусалим начинал уступать место пустыне Иорданской расщелины, голая земля была сейчас покрыта ковром цветов пустыни, появившихся вслед за поздними зимними дождями. Вскоре летнее солнце выжжет их, и они превратятся в песок, а весенний сад снова высохнет в пустошь.

Давид прошел к западному парапету дворца, выходящему на город. Внизу виднелись кровли домов, подернутые спускающейся голубоватой тенью. Давид разглядел чье-то быстрое движение на одной из крыш. Он внимательно вгляделся и различил склоненную фигуру служанки, наполняющей водой большой глиняный таз. Служанка удалилась, и через несколько мгновений показалась молодая женщина. Как и Давид, она посмотрела на город в меркнущем свете, не замечая, что за ней наблюдают.

Потом с неповторимой грацией она поворотилась к тазу и распустила свои длинные темные волосы. Вымыв лицо, она подняла выше колен подол одежды и неторопливо стала мыть ноги. Чуть выставленные вперед, ее нога и бедро в сгущающихся сумерках сверкали, как слоновая кость. С естественностью, возбудившей Давида больше, чем какой-либо нарочитый жест, она распахнула свою одежду сверху, сбросила ее с плеч и собрала складками на талии. Давид увидел сильные, но нежные линии ее спины и упругие округлости ее грудей, когда она повернулась, чтобы помыть их.

Затем она удовлетворенно качнула головой и закончила омовение. Подставила обнаженное тело ласковому ветерку, чтобы тот его высушил. А потом внезапно скрылась за округлым куполом кровли. Давид позвал к себе слугу, указал на уже пустую крышу и спросил, знает ли он, кто эта женщина. Слуга ответил: это Вирсавия, дочь Элиама, жена Урии Хаттеянина.

Дед Вирсавии Ахитофел из Гило, почтенный старейшина Иуды, был советником Давида; ее отец и муж принадлежали к легиону самых прославленных воинов Давида, «Тридцатке». Урия был иноземным наемником из северных земель. Он присоединился к Давиду в дни Адоллама и, приняв религию Яхве, так и остался у царя на службе. Давид знал, что в это время и Элиам, и Урия вместе с Иоавом находятся у стен осажденной Раввы. Увы, эта женщина была слишком связана с царским кругом, чтобы Давид решился на мимолетный роман. И все же он явно впал в безрассудство, поскольку как бы не замечал всей опасности этой любовной связи.

Природа приговорила человека к хождению по гибельно узкой тропке между искусом и самоограничением. Сознательно или нет, он вынужден временами выбирать между опасностью и благоразумием. Но почти каждый человек — безоглядно азартный игрок, и всякий раз он предпочитает не думать о возможном проигрыше.

Давид послал слуг, чтобы те привели Вирсавию во дворец. Она была встревожена внезапным вызовом, но у нее и в мыслях не было ослушаться царя. К тому же в этот тихий весенний вечер у нее были серьезные причины подчиниться приказу, и она наскоро оделась, обуреваемая дурными предчувствиями и страхом. И отец, и муж Вирсавии, оба заслуженные воины, были на войне. Как знать, может быть, один из них погиб. И царь решил сообщить ей эту ужасную новость.

Но Давид хотел всего лишь пообедать с ней, оплести ее сетью комплиментов, по правде сказать, звучащих несколько нарочито, но вожделение его было слишком очевидно и намерения не вызывали сомнений. Вирсавия была потрясена, но возмущена, в сущности, не была; напротив, ей льстило, что ее пожелал самый знаменитый человек в Израиле, всеми безмерно почитаемый и любимый. Нет, нелегко отвергнуть притязания царя. Но и принять их значило бы подвергнуть себя страшной опасности. Разве по законам Яхве супружеская измена не карается смертью? Поскольку личный слуга Давида и его телохранители знали о том, что она сейчас во дворце, об этом наверняка узнают Урия и Елиам. Ахитофел же вообще знает обо всем, что происходит в царских покоях, и это свидание не останется для него незамеченным. И все же Вирсавия в душе понемногу склонялась к согласию, тем более что, как ей намекнул царь, Урия не останется внакладе. К тому же она чувствовала, что ее влечет к Давиду, и она была уже не в силах оттолкнуть его.

Давид приказал подать еду и вино. Он запросто рассказывал ей о своей жизни, о своих тяготах и заботах. Они пили вино из Кармила, которое разожгло в ней желание. Вирсавия была поражена контрастом между кажущейся неприступностью монарха и такой притягательной человечностью прославленного царя. Воздух был по-весеннему душистый, иерусалимская ночь озарена белым пламенем луны и звезд. Давид поднялся и привлек ее на свое ложе. Вирсавия не противилась. Они предавались любви всю ночь напролет, а на рассвете заснули в объятиях друг у друга.

Вскоре их вожделение превратилось в пылкую взаимную страсть. Но когда однажды на рассвете Вирсавия призналась царю, что беременна, Давид был во власти противочувствий. Он наверняка хотел бы, чтобы Вирсавия главенствовала в его гареме. И все же он был в ужасе от тех осложнений, которые ребенок принес бы им обоим. Он, Давид, был помазанником Божьим, поклявшимся соблюдать заветы Яхве, и все же он нарушил одну из важнейших заповедей. Вирсавию сочтут неверной мужу, который по причине долгого отсутствия никак не может быть отцом этого ребенка. И их связь невозможно будет сохранить в тайне. Тем более, что слуги обо всем знали и уже судачили напропалую.

Давид задумал отчаянный план. Он отослал гонца к Иоаву, требуя, чтобы Урия был срочно отослан в Иерусалим. Когда тот прибыл, Давид был с ним невероятно любезен, но так и не объяснял ему причину неожиданного вызова. Воину принесли изысканные яства. Давид дотошно расспрашивал его об осаде, о врагах, о войске, о его собственных подвигах. Он похвалил Урию за его храбрость у стен Раввы и сказал, что этот краткий отпуск — награда за его отвагу. Это объяснение удивило Урию, так как он отлично понимал, что другие воины заслуживали поощрения не меньше, чем он. Давид прервал эту странную встречу, сказав Урии: «А теперь ступай домой». Царь резонно рассудил, что столь долгое воздержание определенно подтолкнет Урию к супружескому ложу, и через несколько месяцев причина беременности Вирсавии будет правдоподобна истолкована.

Но Урия, иноплеменник, воспринявший веру Яхве со всем жаром прозелита, ощутил себя в большей степени евреем, чем большинство прирожденных евреев.

Существовал обычай, запрещавший израильскому солдату познавать женщину в ходе военной кампании. Скорее всего, это табу возникло, чтобы в лагерях не появлялись доступные женщины и не разлагали армию. К тому же религиозные требования по части нравственности были вообще весьма высоки. И Урия не собирался от них отступать. Несмотря на ухмылки Давида и его неловкие намеки, воин прямо заявил, что проведет целомудренную ночь где-нибудь вне дома, подальше от телесных искушений.

Чрезмерная добродетель Урии раздосадовала Давида, тем более что сам он в этом отношении вел себя противоположным образом. С трудом скрыв свое раздражение, он вызвал Урию во дворец на следующий день и снова стал уговаривать его навестить Вирсавию.

— Вот, ты пришел с дороги, — сказал царь, — отчего же не вошел ты в дом свой?

Урия ответил:

— Ковчег, и Израиль, и Иуда находятся в шатрах, и господин мой Иоав, и рабы господина моего пребывают в поле, а я вошел бы в дом свой, чтобы есть, пить и спать со своею женою! Клянусь твоею жизнью и жизнью души твоей, этого я ни за что не сделаю.

Давид был разозлен и обескуражен. Но ему ничего не оставалось, кроме как и дальше разыгрывать великодушного государя. Ко все растущей тревоге Урии, Давид бесконечно продлевал его отпуск, неоднократно вызывал Урию в царские апартаменты, вел с ним однообразные скучные разговоры, щедро потчуя его самыми прекрасными из своих вин. Но воин противился и пьянству.

Он довел царя до последнего по своей низости поступка. Давид написал Иоаву распоряжение и, запечатав его, отдал Урии для доставки. Это распоряжение фактически было для Урии смертным приговором. В нем было сказано: «пошлите Урию туда, где будет самое сильное сражение, и отступите от него, чтобы он был поражен и погиб».

Иоав выполнил приказ царя. Он поставил Урию во главе отряда против главных ворот Раввы, через которые голодающие защитники часто делали вылазки, отчаянно пытаясь прорвать блокаду. Здесь потери израильтян были самыми тяжелыми, и здесь, как и рассчитывал царь, Урию в конце концов убили.

Поначалу, получив донесение Иоава о смерти Урии, Давид возликовал. Но радость его вскоре сменилась чувством глубокого отвращения к себе, а кроме того, он тревожился, что, возможно, Иоав кому-то проговорился. Поэтому Давид послал запечатанное сообщение, чтобы заверить своего военачальника: «пусть не смущает тебя это дело; ибо меч поедает иногда того, иногда сего; усиль войну твою против города, и разрушь его».

У Давида не было оснований всерьез беспокоиться о надежности Иоава. Тот слишком хорошо помнил и о кровных связях, и своем давнем долге Давиду, чтобы действовать царю во вред. Но сведения о связи Давида с Вирсавией стали известны в Иерусалиме всем и каждому, и, слегка помедлив для приличия, царь официально взял Вирсавию в жены. Разумеется, со временем, по крайней мере, из одного источника поползут нежелательные слушки, и все же совсем немногие, и уж, конечно, не Вирсавия, подозревали, что смерть Урии у стен Раввы была не просто уделом воина-храбреца.

И все же троих это злополучное дело потрясло до глубины души. Первым был Ахитофел. Глубоко религиозный, фанатический приверженец заветов Яхве, этот мудрец был возмущен скандальным поведением царя и своей внучки. Он скрыл свое негодование, но стал осторожно разведывать о подробностях смерти Урии.

Вторым был пророк Нафан. Он часто упрекал царя за его излишества, за его склонность к распутству, за его безмерный гарем, в который попали и неверующие дочери соседних царей. Все это Нафан гневно обличал как проявления идолопоклонства, как кощунственное любострастие, недостойное помазанника Яхве. Нафан и раньше не раз предупреждал Давида, что его поведение зачастую вызывает неприятие у благочестивых людей. История с Вирсавией могла только преумножить возмущение.

А третьим был сам Давид. Царь испытывал страшные муки совести, денно и нощно терзавшие его из-за этого чудовищного злодеяния. Ибо он был достаточно сложным и совестливым человеком. Его любовь к Вирсавии была глубокой и истинной, но, увы, во имя этого чувства, он совершил сначала прелюбодеяние, а потом и убийство. Как мог человек, способный одним своим словом выстроить тысячи воинов, оказаться столь бессильным перед искусом страсти? Давид приказал очистить свою опочивальню и позвать пророка. Прошло много времени с их последней встречи, и оба они долго стояли друг против друга, не произнося ни слова.

Нафан понял, какие муки когтят душу царя, и догадался об их причине. Не прибегая к обинякам, пророк стал рассказывать Давиду притчу. Царь слушал ее с нарастающим страхом, ибо в ней угадывалось проклятие ему. Вот что рассказал Нафан:

В одном городе были два человека, один богатый, а другой бедный; у богатого было очень много мелкого и крупного скота; а у бедного ничего, кроме одной овечки, которую он купил маленькой и выкормил, и она выросла у него вместе с детьми его, от хлеба его она ела, и из его чаши пила, и на груди у него спала, и была для него, как дочь. И пришел к богатому человеку странник, и тот пожалел взять из своих овец или волов, чтобы приготовить (обед) для странника, который пришел к нему, а взял овечку бедняка и приготовил ее для человека, который пришел к нему[22].

Давид прикинулся непонимающим и разыграл глубокое негодование:

— Жив Господь! Достоин смерти человек, сделавший это. И за овечку он должен заплатить вчетверо, за то, что он сделал это, и за то, что не имел сострадания.

Но Нафан в своем пророческом гневе не стал выслушивать лукавые околичности Давида. Он гневно произнес:

— Ты и есть тот человек. Так говорит Господь, Бог Израилев: Я помазал тебя в цари над Израилем, и Я избавил тебя от руки Саула, и дал тебе дом господина твоего и жен господина твоего на лоно твое, и дал тебе дом Израилев и Иудин, и, если этого мало, прибавил бы тебе еще больше. Зачем же ты пренебрег словом Господа, сделав злое пред очами Его? Урию Хеттеянина ты поразил мечом; жену его взял себе в жены, а его ты убил мечом Аммонитян. Итак не отступит меч от дома твоего во веки, за то, что ты пренебрег Меня и взял жену Урии Хеттеянина, чтоб она была тебе женою. Так говорит Господь: вот, Я воздвигну на тебя зло из дома твоего, и возьму жен твоих пред глазами твоими, и отдам ближнему твоему, и будет он спать с женами твоими пред этим солнцем. Ты сделал тайно; а Я сделаю это пред всем Израилем и пред солнцем[23].

Давид затрепетал и заплакал и признался Нафану:

— Согрешил я пред Господом.

Тогда ответил пророк:

— И Господь снял с тебя грех твой; ты не умрешь. Но раз ты этим делом подал повод врагам Господа хулить Его, то умрет родившийся у тебя сын.

Только в Израиле в это время мог проповедник так разговаривать с царем и остаться безнаказанным. Даже Давид не мог замахнуться на авторитет пророка.

По мере того как равновесие сил в государстве смещалось от духовного к светскому началу, пророк как бы взамен становится совестью нации, ее нравственным оплотом.

Пророк черпал свою силу из особого взгляда Израиля на своего единственного Бога, который создал не только законы природы, но и этику, обязательную для всех. Иными словами, пророк черпал силы от людей, верных Яхве, и становился — возможно, впервые в истории — их поборником и защитником. Вот почему Нафан мог говорить с Давидом так, как он говорил, и оставаться живым и невредимым.

Как и предсказывал Нафан, ребенок Вирсавии, мальчик, родился хилым и слабым, и царские повитухи не надеялись, что он выживет. Когда Давиду сообщили об этом, он пал на землю и стал страстно молиться за жизнь младенца. Слуги пытались его утешить, но царь не внимал их утешениям. Он слышал, как Нафан вынес приговор, и знал, что он заслуженный. Он нарушил заветы и должен был раскаяться и искупить вину. И все же он молил Яхве спасти ребенка. Он не ел и не пил, пока судьба младенца висела на волоске. Больше он ничего не мог сделать ни ради жизни младенца, ни ради собственного спасения.

А еще через неделю новорожденный испустил дух. Слуги, которые пришли с этой новостью, встревоженно толпились у входа в покой, не решаясь приблизиться к обезумевшему царю. По их позам и взволнованному шепоту Давид понял, что случилось. Тем не менее, он спросил:

— Умер ребеночек?

И они ответили:

— Умер.

Тогда Давид встал с земли, в первый раз за семь дней с чувством, похожим на облегчение и освобождение от бремени. Он не стал готовиться к привычной церемонии траура. Вместо этого он помылся и переменил одежды свои, пошел в царскую молельню и исступленно молился там, а потом потребовал, чтобы принесли ему хлеба.

Один из слуг изумленно спросил его:

— Почему ты так поступаешь: когда дитя было еще живо, ты постился и плакал, а когда дитя умерло, ты встал и ел хлеб?

Царь объяснил:

— Доколе дитя было живо, я постился и плакал, ибо думал: кто знает, не помилует ли меня Господь, и дитя останется живо? А теперь оно умерло, зачем же мне поститься? Разве я могу возвратить его? Я пойду к нему, а оно не возвратится ко мне.

После этого наступила благоприятная часть года, и в осаде Раввы произошли коренные перемены. Силы Иоава наконец-то перекрыли источник водоснабжения Раввы. Как только запасы воды за стенами иссякли, жажда защитников города стала союзником израильтян. Иоав отправил нарочного в Иерусалим. Для решительного наступления требовалась пополнение, и Иоав попросил Давида привести свежие войска в Равву и присутствовать при падении города.

Иначе, как объяснил военачальник, в истории будет сказано, что Равву взял не Давид, а он, Иоав.

Защитники города вконец обессилели от жажды и голода, их косили болезни. Они отступили, когда мощному израильскому отряду удалось прорваться через главные ворота. Падение Раввы принесло Давиду не только много добычи, но власть над Аммоном и прочные позиции к востоку от Иордана.

А в Иерусалиме Вирсавия снова подарила Давиду сына. Мало кто обратил внимание на это событие.

Гарем Давида только тем был и занят, что снабжал его возможными наследниками. И, казалось, не было особых причин, чтобы этот поздний ребенок, названный Соломоном, нарушил обычное течение жизни при дворе и тем более в Иерусалиме.

Первенцем Давида был Амнон, рожденный от Ахиноамы из Изрееля, на которой Давид женился в дни бегства от Саула, и Давид соответственно признал Амнона своим преемником и наследником. Далуиа, сын Давида от Авигеи в те же годы, был бы следующим преемником, но он умер в юности. Поэтому царевичи Авессалом и Адония поочередно следовали за Амноном. В деле царского первородства природа, похоже, злорадно иронизирует. Дом Давида не был исключением. Амнон унаследовал чувственные аппетиты Давида, но ни его красоту, ни его честолюбие, ни его талант вести за собой людей. Этими качествами с лихвой обладал Авессалом, царевич, вынужденный находиться в тени Амнона. Авессалом был любимцем Давида, ибо в нем Давид во многом узнавал себя. Все, что мы знаем о внешности Авессалома, это всеми признанная красота его, подобная красоте Давида, — от стоп своих до темени он не имел ни единого недостатка, а еще знаменит он был роскошной гривой своих волос. Авессалом был сыном Маахи, дочери царя Гессурского на Голанских высотах над морем Галилейским. Давид женился на Маахе, когда он управлял Иудой из Хеврона. Мааха родила Давиду и дочь, Фамарь, чья дивная красота дополняла красоту ее брата Авессалома. Эта пара была известна во всем Израиле. И все же, к огорчению многих, Авессалом был человеком без достойного его положения. Признание Давидом первородства Амнона не становилось менее серьезным из-за недостатков его первенца. Стало быть, следующим царем будет Амнон. Авессалрм считал это несправедливым, и в нем вызревало глухое недовольство отцом и Амноном.

Этому семейному конфликту суждено было привести к ужасным последствиям. Амнон отличался ненасытным любострастием.

В частности, будто желая сам себя уничтожить, Амнон был снедаем желанием овладеть своей единокровной сестрой Фамарью. Амнон жаждал Фамари столь безудержно, что иначе как одержимостью это нельзя было назвать. Он вздыхал о Фамари, вызывая в воображении картины их пылкой любви, ее полной покорности в его объятьях.

Ближайшим другом Амнона был Ионадав, сын Самая, брата Давидова. Ионадаву нужна была не только дружба с Амноном. Он алкал всех тех преимуществ, которыми мог бы пользоваться закадычный друг будущего царя, и всячески тщился как можно теснее сблизиться с наследником престола.

Именно Ионадаву признался Амнон в своем желании обладать Фамарью. У израильтян кровосмешение считалось одним из самых страшных грехов, отвратительной мерзостью. Опасаясь традиции египетских фараонов выбирать жен среди собственных сестер и следующего за этим вырождения, священные заветы запрещали евреям поступать «как в земле Египетской». Но у коварного Ионадава чувство греха напрочь отсутствовало. Страсть Амнона не вызвала у него возмущения, и он не обладал благоразумием, чтобы предостеречь его от вероятных последствий. Вместо этого он стал советовать Амнону, как половчее заманить Фамарь в свои объятья.

— Ложись в постель твою, — сказал Ионадав, — и притворись больным; и когда отец твой придет навестить тебя, скажи ему: «пусть придет Фамарь, сестра моя, и подкрепит меня пищею, приготовив кушанье при моих глазах, чтоб я видел, и ел из рук ее».

Амнон воспользовался советом, лег в постель и притворился больным. Царя известили, и он тут же поспешил в покои Амнона. К его отеческому беспокойству примешивалась тревога о добром здравии своего наследника.

Давид был несколько озадачен, увидев, что Амнон, несмотря на недуг, больше думает о еде. Когда Давид спросил у сына, не может ли он как-нибудь ему помочь, Амнон ответил:

— Пусть придет Фамарь, сестра моя, и испечет при моих глазах лепешку, или две, и я поем из рук ее.

Если бы царь не торопился и задумался серьезно о просьбе Амнона, он мог бы предчувствовать беду — голос Амнона дрожал от нетерпения, глаза лихорадочно блестели. Но Давид был чересчур занят своими заботами и волнениями и не заметил ничего подозрительного. Да в сущности, ничего такого уж странного в просьбе Амнона не было.

При дворе Фамарь все любили. Ее жизнерадостность была заразительна. Все ею восхищались, все к ней стремились. О ее кулинарном искусстве ходили легенды. Ее заботливость исцелит Амнона. И Давид передал Фамари, чтоб она позаботилась о своем единокровном брате.

С помощью слуг, пришедших с ней в покои Амнона, Фамарь терпеливо замесила великолепное тесто из пшеницы и ячменя, затем испекла лепешки на чистейшем меде и козьем молоке и подала их брату. Но раньше чем Фамарь поняла намерения Амнона, тот приказал:

— Пусть все выйдут от меня.

Слуги поторопились выполнить распоряжение и оставили царевича и царевну наедине. Затем Амнон со своего ложа сделал знак Фамари и тихо сказал:

— Отнеси кушанье во внутреннюю комнату, и я поем из рук твоих.

Несмотря на охватившую ее смутную тревогу, Фамарь из уважения к старшему брату повиновалась.

Амнон истолковал ее послушание как признак согласия. Он перестал понимать разницу между реальностью и своими фантасмагориями, убеждая себя, что Фамарь жаждет ему отдаться с такой же страстью, с какой он мечтает овладеть ею. Амнон был тщеславным и жестоким мужланом. У него не было ни грана терпения и деликатности. Он мигом вскочил со своего ложа, грубо схватил ее за руку и притянул к себе, сказал ей:

— Иди, ляг со мною, сестра моя.

К его удивлению, Фамарь стала сопротивляться. Ее изумление и отвращение были неподдельны. Она оцарапала ему руку своими ногтями, когда он швырнув ее на ложе и взгромоздился на нее.

— Нет, брат мой, нет, не бесчести меня, ибо не бывает такого в Израиле; не делай этого безумия. Куда пойду я с моим позором? А тебя все будут считать умалишенным.

Но Амнона невозможно было остановить. В отчаянии Фамарь вскрикнула:

— Поговори сначала с царем; пусть он отдаст меня тебе.

Но Амнон не хотел ничего слышать. Он зашел слишком далеко. Он осуществит свою фантазию, сейчас, немедленно!

Но как только он удовлетворил свое желание и Фамарь отодвинулась на угол ложа, задыхающаяся, вне себя от горя, в изорванной одежде и с синяками на белой коже, Амнон вдруг понял, что похоть обманула его. То, к чему он стремился, оказалось иллюзией. Его поступок был омерзителен. Но Амнону не хватало честности, чтобы признать свою вину. Вместо этого он перенес отвращение к себе на грубо изнасилованную девушку и закричал:

— Встань, уйди!

Фамарь была безутешна.

— Нет, брат, прогнать меня — это зло больше первого, которое ты сделал со мною.

Но Амнон не способен был на сострадание. Он не мог вынести вида своей сестры. Позвав отрока, служившего у него, он приказал:

— Прогони эту от меня вон и запри дверь за нею.

Слуга грубо вытолкал Фамарь наружу. Фамарь разодрала свою длинную одежду и посыпала пеплом свое лицо и голову в знак скорби.

Затем она поплелась к покоям своего брата Авессалома под испытующими взглядами придворных и слуг. Фамарь тронулась рассудком от стыда. Авессалом приютил ее. Она стала живым, дышащим воплощением его ненависти и презрения к Амнону. Грех, совершенный над его сестрой, взывал к отмщению. И Авессалом поклялся отомстить в полной мере, но в свое время и на свой лад.

Услышавший обо всем этом, Чавид сначала не поверил ушам своим, а потом стал горько упрекать себя. Он не только послужил невольным посредником в надругательстве Амнона над Фамарью, но его собственные пороки как бы послужили примером для сына. Амнон, как в свое время и он, Давид, уверовал, что стоит над законом и для него не обязательны нормы поведения, обязательные для израильского простонародья. Но Амнон пошел дальше своего отца в своеволии: он решил, что вправе лишить невинности собственную сестру и опозорить царский дом.

Давид обрушился с проклятиями на Амнона и с отвращением отослал его прочь. Царь понимал, что это не соответствует тяжести содеянного, однако же у него не хватало решимости наказать Амнона единственным способом, который заставил бы того почувствовать всю серьезность наказания. Как бы Давиду этого сейчас ни хотелось, он не мог лишить его наследия в пользу Авессалома. Ни политически, ни психологически он не мог запятнать имя Давидова дома. Взалкавший славы, Давид теперь поскользнулся на мерзкой грязи. Если бы он обнародовал правду о гнусностях Амнона, приверженцы Яхве были бы вправе потребовать его головы. Влиятельные персоны из числа священников, а также противники царского дома и без того разжигали в народе возмущение греховной жизнью двора. Признать их обвинения справедливыми и дать еще больше оснований для недовольства было бы чревато гибелью и для царя, и для страны. С другой стороны, Давид теперь никак не мог допустить, чтобы Амнон ему наследовал. Амнон бесповоротно опозорил себя. Давид не мог решить, что же ему делать, — и поэтому не предпринял решительно ничего. Во всяком случае, внешне ничего не изменилось, Амнон не был наказан и, как казалось, сохранил доверие и благоволенье своего отца. Но каждый, побывавший в Иерусалиме, возвращался в свою деревню, на виноградник или в свое хозяйство с версией мрачных событий, и с каждой передачей рассказ становился все более отвратительным. Авессалом с виду смирился с подобным положением вещей, но продолжал вынашивать двойную обиду — обиду своей сестры и свою собственную. Жажда мести и честолюбие подпитывались затаенной горечью из-за того, что царь продолжал считать престолонаследником презренного Амнона. Со временем Авессалом тоже падет жертвой неодолимого наваждения. Он стал вынашивать некий план.

У владельцев больших отар было принято отмечать время ежегодной стрижки овец праздником благодарения. Когда сыновья Давида достигали совершеннолетия, царь выделял им части отар, приобретенных податями или завоеваниями. Овцы Авессалома паслись в Ваал-Гацоре, на земле Ефрема, в 15 милях к северу от Иерусалима. На свой праздник Авессалом пригласил всех своих братьев, справедливо рассчитав, что если он позовет только Амнона, это вызовет подозрения. Авессалом пригласил и царя, хорошо понимая, что Давид откажется приехать из-за занятости государственными делами, да и по причине растущей склонности к уединению. Авессалом рассчитывал, что царь попросит, как это было принято, поехать вместо него Амнона. Расчет Авесссалома оказался точен: царь вежливо уклонился, но ничего не сказал об Амноне. Авессалом спокойно попросил:

— Но тогда пусть пойдет с нами Амнон, брат мой.

У Давида шевельнулось подозрение:

— А зачем, собственно, ему идти с тобою?

Но Авессалом продолжал ненавязчиво настаивать. Давид рассудил: со дня надругательства над Фамарью прошло уже два года, и внешне отношения между братьями оставались обычными, хоть и прохладными. Жажда мести у Авессалома к этому времени определенно поугасла. В конце концов Давид согласился на присутствие старшего сына и благословил празднество Авессалома.

Авессалом приказал нескольким своим самым доверенным слугам напасть с ножами на Амнона, но только по его сигналу. Ибо наследник престола будет под неусыпным надзором своих личных телохранителей — то есть надобно погодить, пока их сердца развеселятся от вина и чувство долга достаточно притупится.

В разгар веселья убийцы Авессалома поступили, как им было приказано, напали на Амнона и поразили его. В последовавшей суматохе Авессалом и его слуги скрылись, и среди ошарашенных гостей пронесся слух, что убиты все царские сыновья. Вскоре об этом узнал в Иерусалиме царь. Он разодрал одежды свои и горестно повергнулся ниц в ужасе от страшной вести.

Через некоторое время из Ваал-Гацора прибыл Ионадав, близкий друг погибшего царевича, и внес ясность:

— Пусть не думает господин мой, царь, что всех отроков, царских сыновей умертвили; один только Амнон умер.

Но слова эти, похоже, не притушили горя Давида. Он был царем, и его наследник погиб, он был отцом, и умер его старший сын. В своем горе он простил и забыл грехи Амнона.

Но Давид горевал и об Авессаломе, который стал одновременно убийцей и беглецом и теперь мчался в Гессур к востоку от Галилейского моря, за много миль от Иерусалима. Там он обретет убежище и сочувствие у своего деда, Фалмая, царя Гессурского. Более того, Давид горевал о себе. Ему на долю выпало быть обманутым своими сыновьями, которых он одарил любовью и доверием. Наверняка Яхве глумился сейчас над ним, как в свое время над Саулом.

Шли месяцы, и Давида стали мучить новые сомнения. Преемство переходило предателю, человеку с печатью Каина на челе. Простить Авессалома было во власти Давида. Но следует ли это делать? Или он должен выбрать Адонию? В чем же состоит его долг? Стареющий царь терзался сомнениями. В своей жажде уединения он все больше удалялся от своего двора, от своих друзей и своего народа. Им овладело равнодушие, полное безразличие к своим прямым обязанностям. Государственные дела перестали поглощать его. Все чаще он находил утешение в мимолетных утехах с женами своими в гареме. Просители не могли с ним встретиться. Неотложные дела по части политики и управления решали мелкие чиновники по собственному произволу.

К тому же зимой выпало мало дождей, голод породил сильное недовольство среди населения. Люди роптали, видя безучастность Давида, и злорадно судачили об интригах и всяческих неблаговидных делах в царском дворце. Налоги становились все обременительней. Участились чиновничьи злоупотребления. О застарелых обидах теперь говорили в открытую.

Священники снова повторяли проклятия Самуила и пересказывали трагедию Саула. В Израиле росло беспокойство и недовольство царем.

Видя все это, Иоав начал тревожиться и за собственное положение, и за благополучие царя. Все предвещало близкую опасность. Иоав считал необходимым убедить медлящего царя, чтобы тот простил Авессалома, помирился с ним, вернул его ко двору. Но долгое время его настойчивость ни к чему не приводила. Под влиянием сплошных неурядиц Давид с годами становился все капризней, все непредсказуемей. Часто мотивы его поступков были столь причудливы, что разум его, казалось, отключался совершенно. Иоав решил использовать эти перепады настроения. В свой план он вовлек умную женщину из Фекои и уговорил царя — в виде особой милости — принять ее. Выразив глубокое почтение Давиду, она поднялась с колен и рассказала следующую историю:

— Я вдова, муж мой умер; и у рабы твоей было два сына; они поссорились в поле, и некому было разнять их, и поразил один другого и умертвил его. И вот, восстала вся родня на рабу твою, и говорит: «отдай убийцу брата своего; мы убьем его за душу брата его, которую он погубил, и истребим даже наследника». И так они погасят остальную искру мою[24].

Давид, явно взволнованный рассказом, как Иоав и надеялся, с негодованием сказал женщине:

— Жив Господь! Да не падет и волос сына твоего на землю.

Женщина тут же воспользовалась темой разговора:

— Почему ты так мыслишь против народа Божия? Царь, произнеся это слово, обвинил себя самого, потому что возвращает изгнанника своего. Мы умрем, и будем как вода, вылитая на землю, которую нельзя собрать; но Бог не желает погубить душу, и помышляет, как бы не отвергнуть от Себя и отверженного[25].

Смелость женщины и ее красноречие произвели глубокое впечатление на Давида, но он был достаточно проницателен и сразу же заподозрил хитрость.

— Не рука ли Иоава во всем этом с тобой? — спросил Давид.

Женщина без обиняков призналась, ибо она понимала, что дело Авессалома сильно пострадает, если она будет лукавить.

Обнаружив уловку Иоава, Давид разгневался. Но как и надеялся его военачальник, ее слова были внезапным снопом света, высветившим мрачные глубины его души, и Давид испытал жгучий стыд. Он подозвал Иоава, который, ожидая царского гнева, пал ниц у его ног. Но, к своему удивлению, Иоав услышал такие слова:

— Вот, я сделал по слову твоему; пойди же, возврати отрока Авессалома.

Иоав немедленно собрался в путь.

Но пока Иоав был в Гессуре, готовясь сопровождать Авессалома домой в Иерусалим, Давид призадумался. Его непостоянство снова возобладало над здравым смыслом. Он испугался грядущего воссоединения и не захотел, чтобы люди увидели, как он дает отцовское прощение сыну, не только открыто обманувшего его, но и запятнавшего руки свои кровью брата своего. Впрочем, вероятно, дело было не только в этом. Давид страшился Авессалома — сияния его юности, его удивительной красоты, всенародной любви к нему, которая скорее только возросла из-за того, что он умертвил Амнона.

Гордыня и зависть подтолкнули Давида к роковой ошибке. Когда Иоав вступил в царские покои в Иерусалиме, чтобы сообщить Давиду о возвращении Авессалома, и сказал царю, что тот ждет у ворот дворца воссоединения с отцом, царь внезапно пророкотал:

— Пусть он возвратится в дом свой, а лица моего не видит.

Авессалом был потрясен и лишился дара речи от унижения и гнева. Он с радостью вернулся из Гессура, считая, что прощен отцом и возвращается на подлежащее ему место в Израиле. Вместо этого его выманили из ссылки ради вечного позора — принародного и по воле собственного отца. Его душа была больно ранена вероломством Давида. Авессалом был терпелив, но не безгранично. В случае с Амноном мы уже видели, во что у него выливается затаенная обида. И теперь, после безрезультатных попыток с помощью Иоава и других людей добиться встречи с царем и доказать ему свою правоту Авессалом впервые стал думать о мятеже.

Вне всякого сомнения, и в Иерусалиме, и вне его существовали своекорыстные интриганы, которые пытались внушить ему идею восстания. Но Авессалом и без них отлично видел бездеятельность отца, и ропот народный, и необходимость перемен. О многом знал и сам Давид. Лазутчики постоянно приносили отчеты о недовольстве в стране советнику Ахитофелу, который дипломатично, но настойчиво пытался пробудить чувство ответственности у Давида. Как ни старался Ахитофел, Давид его, казалось, не слышал.

Неизвестно, когда именно Авессалом окончательно решился свергнуть своего отца. Во всяком случае, он долго медлил, ибо был человеком рассудительным. Он вполне понимал всю сложность столь крупного поворота событий, необходимость планировать тайно, медленно и осмотрительно, готовить надежную поддержку среди чиновников, в армии и в народе. Чтобы не возбуждать подозрений, Авессалом продолжал настаивать на примирении с отцом. Но его усилия всегда заканчивались провалом. Прошло два полных года со времени его неудачного возвращения из Гессура. Иоав, смущенный упрямством Давида и раздраженный чрезмерной настойчивостью Авессалома, не хотел больше иметь дела с царевичем.

План Авессалома свергнуть Давида теперь зависел прежде всего от признания хоть какой-то законности своего престолонаследия. У Иоава было большое поле овса рядом с владениями Авессалома. Как только овес созрел, царевич приказал своим слугам поджечь поле Иоава и при этом не скрывать своей причастности к поджогу. Как и следовало ожидать, пожар заставил Иоава тут же примчаться в дом к Авессалому, требуя объяснений:

— Зачем слуги твои выжгли мой участок огнем?

И Авессалом ледяным тоном ответил:

— Вот, я посылал за тобою, говоря: приди сюда, и я пошлю тебя к царю сказать: зачем я пришел из Гессура? Лучше было бы мне оставаться там. Я хочу увидеть лице царя. Если же я виноват, то убей меня.

Уловка Авессалома удалась. Иоав тут же отправился к царю, высказал Давиду претензии царевича и красноречиво ходатайствовал за него. Неожиданно Иоав обнаружил, что его доводы энергично поддержал старый Ахитофел. Действия советника были вызваны мотивами, которые потрясли бы Иоава, если бы он знал о них. А дело в том, что Ахитофел был тайно завербован сторонниками Авессалома после того, как старик поневоле пришел к выводу, что Давид уже не в состоянии править Израилем. Быть может, Ахитофел так и не поступил бы, но он до сих пор не мог простить царю подлую историю с Вирсавией, своей внучкой.

Итак, два самых близких советника убедили Давида, что он несправедлив к своему сыну. Почувствовав себя виноватым, царь незамедлительно вызвал к себе Авессалома. Они крепко обнялись, и Давид заплакал. Его чувства были искренними, хоть и несколько запоздалыми. Но не так было с Авессаломом. Для него примирение запоздало непоправимо. Через Ахитофела Авессалом стал накапливать сторонников в коленах, играя на их консерватизме и недоверии к переменам, олицетворяемым, как им казалось, центральной властью в Иерусалиме. И теперь, когда Авессалому удалось восстановить милость царя, он мог действовать более открыто в своем стремлении к всенародной поддержке. Он завел роскошные колесницы и официальную свиту в пятьдесят скороходов. В какую бы часть страны Авессалом ни ехал, телохранители возвещали о его прибытии, бегом опережая колесницу. На народ это производило немалое впечатление.

Из всех прегрешений и ошибок Давида вероятно, самым серьезным было пренебрежение обязанностью вершить правосудие — служить главным судьей в делах, включающих частные жалобы, тяжбы между кланами и коленами, и толковать гражданские законы. Постоянный поток ходатаев стекался в Иерусалим со всех концов царства, добиваясь суждения царя, но тут же узнавали, что он отменил все публичные встречи и учредил подменный суд, которому поручено разрешать их тяжбы.

Таким сообщениям почти не верили, когда об этом рассказывали, вернувшись домой, и Авессалом этим воспользовался. Часто он становился при дороге у главных ворот Иерусалима со своей многочисленной свитой. Когда путники объявляли охранникам, что они тщетно искали справедливости у царя, Авессалом подзывал их к себе и, проявляя трогательную заботу, расспрашивал, из какого они города или колена, а затем произносил рассчитанную тираду, звучавшую приблизительно так:

— Вот, дело твое доброе и справедливое, но у царя некому выслушать тебя. О, если бы меня поставили судьей в этой земле! Ко мне приходил бы всякий, кто имеет спор и тяжбу, и я судил бы его по правде.

Те, к кому он так обращался, выражали свое почтение молодому царевичу, который принимал так близко к сердцу их трудности, горячо молились, целуя ему руку и желая, чтобы он побыстрее взошел на престол, после чего разносили хвалы Авессалому по всей земле. Когда донесения об этих подстрекательских действиях доходили до Ахитофела, тот не передавал их царю.

Со временем Авессалом пришел к убеждению, что момент настал. Оставалось только подать сигнал к мятежу и предъявить доказательства своим возможным сторонникам, что можно твердо рассчитывать на успех. Он попросил у Давида разрешения посетить Хеврон якобы ради религиозного паломничества. Хеврон все еще сохранял свое традиционное значение как культовый центр и авторитетность как прежняя столица Израиля. Хеврон наверняка был идеальным местом, чтобы бросить вызов Давиду и Иерусалиму. По настоянию Ахитофела Давид дал свое разрешение на паломничество, как за шесть лет до этого благословил роковой праздник стрижки овец.

Двести сторонников ушли с Авессаломом на юг в Хеврон, где другие заговорщики уже были готовы захватить власть. Из Хеврона Авессалом разослал гонцов к другим своим сторонникам в Израиле с одним и тем же указанием: «когда вы услышите звук трубы, то говорите: «Авессалом воцарился в Хевроне».

Ахитофел тайно выскользнул из Иерусалима и поспешил в Хеврон, где открыто заявил о своей верности сыну Давида. Вскоре подобные заявления слетелись в Хеврон от имени мятежников, готовых сражаться за Авессалома. Некоторые войсковые части взбунтовались и перешли на его сторону. Однажды перед Давидом предстал вестник. Его короткий доклад ошеломил царя:

— Сердце израильтян склонилось в сторону Авессалома.

Вести о массовых изменах стали теперь доходить до дворца в Иерусалиме. Интенсивность и массовость восстания потрясли старого царя, который дотоле пребывал как бы в полусне. Он послал за Ахитофе-лом. Но советника нигде не могли найти. Сообщили, что Авессалом ведет свои войска на Иерусалим.

— Убежим, — сказал Давид всем слугам своим, — ибо не будет нам спасения от Авессалома.

Когда двор готовился покинуть столицу, все были уверены, что царь в панике и что все потеряно. Но бывший беглец не так-то легко теряет инстинкт самосохранения.

Глава 8

ВОЗВЫШЕНИЕ СОЛОМОНА

Царские посланцы сновали по узким улицам Давидова города, глашатаи провозглашали новость у городских ворот, на рынке, у водопровода Гихонского источника, у пруда Ен-Рогел. Их словам невозможно было поверить: царь и его двор покидают столицу, уходя на восток, за Иордан. В назначенный час все верные Давиду солдаты и горожане должны были собраться за воротами на большой дороге, ведущей на восток, на Дороге Аравы. Впрочем, никто не сомневался, что все как-то уляжется и Иерусалим будет возвращен.

Сейчас можно только гадать, что же именно стояло за удивительным решением Давида покинуть Иерусалим. Сама по себе весть, что Авессалом выступает из Хеврона, не кажется достаточной причиной. Правителя нелегко убедить оставить свою столицу, центр власти.

Но царь неожиданно столкнулся с рядом проблем. Казалось, первые же признаки свидетельствовали о том, что вызов Авессалома весьма опасен. Взять хотя бы тот неоспоримый факт, что самый авторитетный из приближенных Давида Ахитофел — государственный деятель, настолько уважаемый всюду в Израиле, что его фактически считали пророком, — участвовал в восстании. С горечью оглядываясь назад, Давид мог теперь вспомнить неоднократные предупреждения Ахитофела о серьезности народного недовольства. Разумеется, было ясно, что Ахитофел не бросил бы царя, если б не был достаточно уверен, что Авессалом сможет этим недовольством воспользоваться.

Но предательство Ахитофела значило для Давида гораздо больше. Ахитофел наверняка пользовался очень широкой поддержкой в коленах — включая и колено царя, Иуду. Ахитофел, вероятно, был самым влиятельным старейшиной в Иуде — самом многочисленном из израильских колен, практически владевшим всем югом страны. Давид возвысился благодаря Иуде, Иуда могла его и низвергнуть. Хеврон, столица Иуды, был в руках Авессалома, да и вся Иуда определенно тоже.

Почти не вызывало сомнений, что Авессалом заручился поддержкой самых видных людей в коленах и на севере, и на юге, пообещав им восстановить значительную часть той власти и полномочий, которые Давид постепенно оттянул в Иерусалим. Таким образом, Авессалом был последней надеждой завзятых консерваторов, рассчитывающих на восстановление отживших традиций, на возврат к тем временам, когда политическая и военная власть принадлежала коленам израилевым.

Напомним, что в те времена средства сообщения были примитивны, и часто невозможно было отличить слух от реального факта, а получение точной информации отнимало драгоценное время. Поначалу у Давида не могло быть, к примеру, достоверных сведений об истинной поддержке Авессалома, о том, кому на деле верны армия, аристократия, провинциальная бюрократия, священники. За кем в конечном итоге пойдет народ — за Давидом или за Авессаломом? Увы, большая часть чиновников, способных на это ответить, находилась под контролем Ахитофела, а тот бежал. Давид, столь долго пребывавший в состоянии безразличия, должен теперь отыскать новые источники проверенной информации.

Как видно, возраст возраст царя не лишил его быстроты реакции и прежнего умения приспосабливаться к внезапным поворотам судьбы. У него оставался прежний характер, крепнущий от раздоров, но расслабляющийся в благоприятных условиях. Теперь же Давид снова был на грани гибели, и его способность к неординарным решениям проявилась снова. Не владея точными сведениями, он, должно быть, рассудил так: если войско Авессалома достаточно многочисленно, чтобы успеть осуществить осаду, то он, Давид, запертый в стенах Иерусалима, как птица в клетке, будет более чем бесполезен — отрезанный от своего народа, своих подчиненных, своей армии. Давид прекрасно понимал, что если он сейчас уйдет в тень, не станет во главе своего войска, все будет безнадежно потеряно. Решись он подождать повстанцев в городе, чтобы оценить возможности Авессалома, — скорее всего, бежать уже будет слишком поздно.

Главным принципом его тактики всегда было непременное сохранение возможности маневра. Он сражался как тигр, а не как слон. Война по правилам была не для него. В наши дни генералы обычно сражаются, чтобы захватить территорию. Но то, что оставлено сегодня, может быть отбито завтра. Давид боролся не за территорию, а за стратегическое преимущество. Пространство для маневра, однажды потерянное, утрачено навсегда. В любой войне бывают моменты, когда выигрыш во времени гораздо важнее удержания боевых позиций. Иерусалим был городом Давида, но не его гробом. Он оставит его сегодня и возвратится, чтобы вернуть его завтра.

Но перед тем как уйти из Иерусалима, Давиду следовало трезво оценить свои силы, а также безошибочно выяснить, кто ему верен, а кто противник, и установить, есть ли в его рядах предатель. Поэтому он приказал всем, кто решил следовать за ним на восток, собраться вместе и пройти у него перед глазами. Если, как рассчитывал Давид, с ним уйдет большинство жителей Иерусалима, Авессалом захватит почти безлюдный город.

Зычный звук бараньих рогов возвестил запланированный час ухода. Давид и его свита прошли за восточные ворота Иерусалима. И опять прах широкой дороги прилип к ногам бывшего беглеца. Мысль об этом могла бы сломить и парализовать его. Царю предстояло без борьбы уходить из города, который стал живым памятником его правления, ввязаться в гражданскую войну с сыном, алчущим его жизни и трона. Но подобно тому, как ум приноравливается к обстоятельствам, сила — это умение не отступить перед возможностью провала или даже гибели. И тут стойкость Давида была безмерной.

Он стоял за воротами и внимательно наблюдал, как процессия выходила из города. Он обращал внимание на выражения лиц, считал уходящих по головам и ликовал от того, что видел. Здесь были все основные его придворные. С Ахитофелом ушла лишь мелкая челядь. Вирсавия, любимая жена Давида, шла во главе других обитательниц гарема и царских дочерей. Адония вел отпрысков дома Давидова, и среди них Соломона. Никто из них не последовал за Авессаломом в Хеврон.

С ними шло и большое филистимское наемное войско под началом Ваней, составлявшее значительную часть личной охраны Давида. Вопрос об их верности был жизненно важным. Среди наемников находилось несколько сот ветеранов, которых Давид взял с собой из Гефа, когда восходил на трон Иуды в Хевроне. И Давид, глубоко тронутый при виде их, теперь выделил гефян, дав знак их начальнику, филистимлянину Еффею.

— Зачем и ты идешь с нами? — спросил его Давид. — Возвратись и оставайся с новым царем; ибо ты — чужеземец, и пришел сюда со своей земли. Вчера ты пришел, а сегодня я заставлю тебя идти с нами? Я иду, куда глаза глядят, возвратись и возврати братьев своих; да сотворит Господь милость и истину с тобой!

От Еффея не ускользнуло, что Давид назвал Авессалома царем; он никогда не узнает, было ли это испытанием его или на самом деле Давид нечаянно обнаружил свои собственные сомнения относительно исхода борьбы.

Но Еффей ответил решительно и убежденно:

— Жив Господь, и да живет господин мой, царь; где бы ни был господин мой, царь, в жизни ли, в смерти ли, там будет и раб твой.

Вместе с внушительным войском шли два первосвященника Израиля, Садок и Авиафар, и все левиты, колено священнослужителей, и несли Ковчег Божий. Три столетия назад Ковчег несли перед их предками, переходящими с Иисусом Навином через Иордан. Теперь он возвращался назад по той же дороге. Мысль об этом показалась Давиду невыносимой. Он подумал, что Ковчег был теперь неотделим от Иерусалима, что его нельзя уносить — ни сейчас, ни когда-либо. Именно Ковчег придавал Иерусалиму его единственный и неповторимый сакральный смысл. Пребывание царя перед лицом истории не имело особого значения. Но символ Яхве ни за что не должен покидать Иерусалим.

Давид подозвал первосвященников и приказал им:

— Возвратите Ковчег Божий в город. Если я обрету милость перед очами Господа, то Он возвратит меня, и даст мне видеть его и жилище его. А если Он скажет так: «нет Моего благоволения к тебе», то вот я; пусть творит со мною, что Ему благоугодно.

Таким образом Давид подтвердил исключительную природу Святого Города и полное подчинение царя Израиля неизменной и непреложной власти Яхве.

Но прежде чем отпустить Садока и Авиафара, Давид ясно дал понять, что он не намерен всецело оставить ход событий в господних руках. Он велел священникам быть его соглядатаями во время пребывания Авессалома в Иерусалиме и использовать их сыновей Ахимааса и Ионафана в качестве нарочных. Давид намеревался идти на восток по Дороге Аравы, пока не достигнет западного берега Иордана. Там он будет дожидаться известий от первосвященников, прежде чем окончательно решиться на переправу.

Давид пошел на восток в силу определенных причин. Основная масса его вооруженных сил находилась к востоку от Иордана, неся службу в гарнизонах на завоеванной территории. Царь надеялся, что отборные войска останутся ему верны и помогут ему вернуться в Иерусалим. Он также рассчитывал на преданность израильтян Галаада, этого древнего и почти беззащитного клана на высотах к востоку от Иордана. В те времена, когда Израиль был слаб, Галаад из-за своей изоляции всегда был первой жертвой хищных соседей.

Население Галаада не было склонно к сепаратизму. Их безопасность и благоденствие целиком зависело от сильного центра. По этой причине они так и не оставили Саула; теперь они не оставят его преемника.

Оставалось заключить еще один чрезвычайно важный договор. Когда Давид услышал об измене Ахитофела, он помолился, чтобы Яхве «разрушил совет Ахитофела». С этой целью он решил встретиться с одним из своих самых важных советников, Хусием Архитянином из клана, обитавшего на границе между землями Ефрема и Вениамина. Место встречи он назначил на вершине Елеонской горы, с которой видны были восточные подступы к Иерусалиму. Здесь дорога на восток поднималась вверх, как бы предлагая путнику, спускающемуся в Иорданскую долину, последний раз взглянуть на Святой город. На вершине стоял алтарь из неотесанного камня, перед которым паломники приносили жертвы, чтобы вымолить для своего путешествия божественную защиту. Впрочем, история этого священного места терялась в туманной древности, когда люди еще не умели произносить имена своих богов. Давид подвел множество своих людей к высокому алтарю. По мере того как они собирались на вершине, все обращали взоры к городу. Он лежал внизу, по другую сторону долины Кедрона, и его серовато-коричневые камни освещались золотистым солнечным светом. Склоны гор покрыты зеленой мантией леса. Люди были взволнованы и обескуражены своим неожиданным уходом из Иерусалима. Плакали и мужчины, и женщины. Они горевали о себе, о своих брошенных домах, о своем царе. Многие заметили, что и Давид втихомолку плакал и совершал некие действия — ритуальные жесты траура.

Старейшина Хусий, считавшийся одним из самых мудрых и почитаемых людей в Израиле, приветствовал Давида перед алтарем. Его слуга нес скарб Хусия, ибо тот твердо решил следовать за Давидом. Но царь приказал старику быстро возвратиться, опередив приход Авессалома:

— Возвращайся в город и скажи Авессалому: «Царь, я раб твой; доселе я был рабом отца твоего, а теперь я — твой раб». Ты должен расстроить замыслы Ахитофела. Всякое слово, какое услышишь в доме царя, пересказывай священникам Садоку и Авиафару. Там с ними и два сына их, Ахимаас, сын Садока, и Ионафан, сын Авиафара; чрез них посылайте ко мне всякое известие, о котором узнаете.

Теперь, когда царю удалось внедрить надежных людей в совет Авессалома, Давид счел свои приготовления завершенными и быстро повел длинную вереницу беженцев вниз по восточному склону Елеонской горы по направлению к пустыне. Там его ждал Сива, старый слуга Мемфивосфея, сына Саула, с заготовленным провиантом — хлебом, вином и фруктами. Давид решил, что дар этот был от Мемфивосфея, который так долго пользовался его добротой и милостью.

Но где же он сам? Почему не присоединился к царской процессии? Сива выглядел смущенным, и слова его тяжким бременем легли на душу Давида:

— Он остался в Иерусалиме, сказав: «теперь-то дом Израилев возвратит мне царство отца моего».

Стало быть, и верность Мемфивосфея была одной видимостью. Он оказался и предателем, и глупцом, принимая милости царя, хоть и ненавидел его, и тем самым он уничтожил их соглашение, даровавшее ему немалые льготы. По его нелепым расчетам, раскол в доме Давида должен убедить народ снова оборотиться к дому Саула. Давид тут же приказал, чтобы у Мемфивосфея отобрали остатки собственности и богатств Саула и даровали их Сиве.

В тот долгий день на пути к реке Давида ожидало еще одно унижение. Человек из рода Саулова, из колена Вениамина, по имени Семей стоял у дороги и открыто радовался несчастью Давида. Семей швырял камни и пригоршни пыли в идущих, поносил их и кричал Давиду, когда тот проходил мимо:

— Ступай, ступай, убийца и беззаконник! Господь обратил на тебя всю кровь дома Саулова, вместо которого ты воцарился, и предал Господь царство в руки Авессалома, сына твоего; и вот ты в беде; ибо ты — кровопийца!

Авесса, начальник штаба у Иоава, схватился за меч и попросил у Давида разрешения мгновенно утихомирить Семея. Но царь остановил руку Авессы.

— Оставь его, пускай злословит, — сказал Давид. — И без того будет немало крови, прежде чем закончится борьба с Авессаломом.

Убийство Семея ровным счетом ничего не решит; это будет так же бессмысленно, как и его злорадные проклятья.

Давид ехал на своем муле, а вереницы людей следовали за ним, спускаясь в невыносимо жаркую долину Иордана. Неподалеку от берега разбили лагерь. Прежде чем переправиться через реку, Давид хотел дождаться вестей из Иерусалима.

Как и ожидал царь, Авессалом растерялся, увидев, что город наполовину опустел, решительное столкновение отсрочено, а царя так и не вынудили ни к отречению, ни к капитуляции. Впервые уверенность в своих силах и самообладание Авессалома пошатнулись. Этим, видимо, и объясняется его чрезмерная доверчивость, когда он охотно принял на службу Давидова друга Хусия. Хусий облек свое предложение в слова, как нельзя лучше подобающие деятелю его ранга. Он объяснил, что предан был не лично Давиду, а самому институту монархии. Поэтому, сказал он Авессалому, «как служил я отцу твоему, так буду служить и тебе». Авессалом нуждался в каком-нибудь ободрении, и Хусий хотя бы в этом смысле был ему необходим.

Мудрый Ахитофел правильно советовал Авессалому незамедлительно воспользоваться своим преимуществом над Давидом, пока царь еще отступает, пока верные ему войска еще чересчур дезорганизованы, чтобы сражаться, и до того, пока Давид не оставил за собой надежную оборонительную линию в виде Иордана. Ахитофел доказывал:

— Выберу я двенадцать тысяч человек, и встану, и пойду в погоню за Давидом в эту ночь. И нападу на него, когда он будет утомлен и с опущенными руками, и приведу его в страх; и все люди, которые с ним, разбегутся; и я убью одного царя, а людей его обращу к тебе.

Это был здравый совет. И если бы Авессалом им воспользовался, исход был бы совсем другим.

Но вместо этого он сказал:

— Позовите Хусия Архитянина, послушаем, что он скажет.

Хусий знал, что ему нужно поколебать доверие Авессалома к Ахитофелу и что нарастающая растерянность царевича была его самым мощным союзником. Он убедительно доказывал, что закаленные в битвах ветераны Давида никогда не проигрывали решающей битвы и вряд ли они потерпят поражение в результате скоропалительного, плохо подготовленного нападения; что, скорее всего, сам Давид уже укрылся в каком-нибудь безопасном месте; и что Авессалому лучше бы покамест укрепить свои позиции в Иерусалиме и организовать мощную армию для решительного столкновения с отцом. Таким образом Хусий впервые заставил Авессалома усомниться в неизбежности своей победы.

Ахитофел горячо возражал против совета Хусия. Он признавал, что осмотрительность Авессалома породила восстание. Но теперь именно чрезмерная осмотрительность может обречь его на поражение. Если наносишь царю удар, лучше убить его единым махом.

Мятежи — дело гигантов и азартных игроков. Авессалом не был ни тем, ни другим. Он принял совет Хусия. Ахитофел был унижен. Он отлично понимал, что Давид получил бесценное преимущество — выигрыш во времени. Он понимал также, что Давид воспользуется этим в полной мере. Печально, без всяких фанфар, Ахитофел удалился и медленно отправился в одиночестве к себе домой в Гило, в Иуду. Он чувствовал себя проигравшим.

Через священников Садока и Авиафара торжествующий Хусий послал с Иорданского брода известие Давиду, что он выиграл передышку. Немедленной погони не будет, но теперь Авессалом соберет значительную силу для регулярной военной кампании.

Исходя из этих сведений, Давид в полном порядке отступил за Иордан и последовал дальше в северном направлении — в Маханаим, расположенный чуть выше Аммона, на территории Галаада. Именно в Маханаиме более двадцати лет назад, после смерти Саула на горе Гелвуе, Иевосфей сформировал свое правительство в изгнании.

Расчет Давида оправдался: израильтяне Галаада снова продемонстрировали свою верность монархии. Они щедро снабдили провизией лагерь царя и собрали внушительный отряд воинов, чтобы пополнить отборные регулярные войска Давида, и без того усиленные местными гарнизонами.

Давид разделил свое воинство, как в свое время это сделал Саул, на три боевые группы. Одной командовал Иоав, второй Авесса, а третьей Эффей. Две группы могли совместно действовать впереди, но можно было одной из них укрепить фланги, а третья должна была служить блокирующей силой. Когда Давид заканчивал приготовления, поступило известие, что армия Авессалома движется на север — в Ефрем, затем, видимо, повернет на восток и, перейдя через Иордан, пойдет прямо на Маханаим.

Характерно, что Давид не допустил, чтобы противник продиктовал ему время и место битвы. Он приказал своим трем военачальникам спешно направиться к Иордану, чтобы перехватить Авессалома, пока он движется по скалистой горной стране Ефрема. Никто из военачальников, присутствовавших на этой последней встрече, не в состоянии был забыть неукоснительности последнего приказа Давида:

— Сберегите мне отрока Авессалома.

Иоав счел тогда Давида глупым слюнтяем.

У Авессалома была никудышняя армия — сбор коленных ополчений и необученных добровольцев, да еще некоторое количество профессиональных воинов, приведенных Амассией. И хотя все они терпеть не могли Давида, но шансов одолеть отборное царское войско у них практически не было. Преданные Давиду воины были опытными, проверенными в деле профессионалами и, сразу же захватив инициативу, они не упустили ее до конца. Бойня в тот день в лесу Ефремовом была ужасная. Убиты были тысячи. Те же из войска Авессалома, кто уцелел, просто растворились в горах и вернулись по домам.

Авессалом пытался бежать с поля битвы на муле, намереваясь пробраться обратно в Гессур, где он нашел бы убежище. Но его перехватил военный дозор. Послали нарочного, чтобы сообщить об этом Иоаву и получить дальнейшие распоряжения. Иоав удивленно спросил, почему сразу же не убили его. Ему напомнили о приказе Давида сберечь ему сына. Но в тот день Иоава не удержало ни слово царя, ни его отцовские чувства. Авессалом представлял серьезную угрозу для государства, и не было необходимости рассматривать проблему дальше. Иоава с его приближенными подвели к месту, где пленили Авессалома. Не тратя времени на околичности, Иоав сказал ему:

— Нечего мне медлить с тобою, — и вонзил в сердце Авессалома три стрелы, а его оруженосцы поразили и умертвили его.

Смерть Авессалома была удивительно похожа на Амнонову, подстроенную им примерно восемью годами раньше.

Царь сидел на мощеной площади между двумя воротами в Маханаиме, на другом берегу Иордана, и ждал вести об исходе битвы. Дозорный, наблюдающий с башни, увидел вестников, мчащихся во весь опор к городу. Но когда они сообщили Давиду весть о великой победе, он не поддался радости.

— Благополучен ли отрок Авессалом? — спросил он.

И когда ему сказали правду, Давид рухнул на каменную скамью и горько заплакал, не обращая внимания на присутствующих. И они слышали, как он без конца повторял в своем горе:

— Сын мой Авессалом! Сын мой, сын мой Авессалом! О, кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой!

Иоав отправился в Маханаим со своими людьми, ожидая и похвалы от царя, и награды из царского кошелька. Но торжество Иоава сменилось тревогой, когда он узнал, что царь не ликует, а рыдает. Трудно вообразить смятение, охватившее Иоава. Конечно, он отличался чисто воинским образом мыслей — важна была только победа, все остальное не имело значения. Возможно, он все же чувствовал себя виноватым, поскольку не послушался царя; не исключено, что он испытывал в этот момент страх. Но скорее всего, Иоаву претили слезливые пени потерявшего зубы льва. А кроме того, как военачальник он понимал, что стенания царя деморализуют войско, которое ради него рисковало жизнью и за свои жертвы получает похлебку из царских слез.

Иоав набросился на Давида, как фурия:

— Ты в стыд привел сегодня всех слуг твоих, спасших ныне жизнь твою, и жизнь сыновей и дочерей твоих, и жизнь жен и жизнь наложниц твоих; ты любишь ненавидящих тебя и ненавидишь любящих тебя; ибо ты показал сегодня, что ничто для тебя и вожди и слуги; сегодня я узнал, что если бы Авессалом остался жив, а мы все умерли, то тебе было бы приятнее. Итак, встань, выйди и поговори к сердцу рабов твоих, ибо клянусь Господом, что если ты не выйдешь, в эту ночь не останется у тебя ни одного человека; и это будет для тебя хуже всех бедствий, какие находили на тебя от юности твоей доныне[26].

То, что такие слова сказаны были давним и верным союзником, потрясло Давида. Но Иоав зверски убил его сына, пусть и мятежника, вопреки царскому распоряжению. В том, что сказал Иоав о войсках, была правда, но она не смягчила его обидных слов. Давид через силу справился со своими чувствами, подавил свое горе и гнев и позволил отвести себя обратно к городским воротам, чтобы воздать должное своим измученным войскам. Но Иоава, даже после их сорокалетнего сотрудничества, Давид не простит никогда.

Он предпочел на некоторое время остаться в Маханаиме. Трудности подавления бунта и трагическая гибель Авессалома основательно опустошили его. Ему необходимо было отдохнуть, зализать раны.

Народу следовало дать время для примирения. И Давид должен был обрести мир в себе самом, прежде чем заключать мир с другими. В это мрачное и полное раздумий время в Маханаиме Давид, быть может, заставил себя понять, что сам он был порядком виновен в том, что довел своего сына до мятежа, что сам он фактически сеял семена восстания и способствовал их укоренению.

Рачительно врачуя раны народные, царь стал проводить расчетливую политику терпимости и умиротворения. Пока что он не прибегнет к мести, хотя старику страсть как хотелось свести счеты с такими, как Семей и Мемфивосфей. Но он отлично понимал, что сведение старых счетов неизбежно породит новые. Сейчас требовалось единство; месть — это прихоть, которую он сегодня не может себе позволить.

Но великодушие не исключает твердости. Прежде чем он снова возложит на себя бремя своих обязанностей в Иерусалиме, Давид хочет дождаться знаков поддержки от раскаивающейся нации, а главное, доказательства верности со стороны заблудших колен.

Вероятно, самое глубокое разочарование принесло Давиду его собственное колено Иуды. Ведь именно оно взлелеяло его и вознесло его на трон всего Израиля, а потом покинуло его ради пустопорожних посулов Авессалома. Делегации одна за другой прибывали в Маханаим, чтобы выказать свое почтение, засвидетельствовать покорность и умолять царя вернуться в Иерусалим. Но из Иуды не было никого. Зато Давиду сообщили, что Ахитофел, считавший себя опозоренным, покончил самоубийством в Гило. Но царю сейчас не нужны были козлы отпущения. Он искал согласия, а также личного примирения с Иудой. Он не мог и не хотел возвращаться в Иерусалим без одобрения своего колена.

Конечно, были задеты его личная честь и гордость. Но было и нечто большее. Колено Иуды составляло почти половину всего южного Израиля. Без него израильский союз был бы всего лишь фикцией. То ли старейшины Иуды были слишком горды, то ли страшились Давидова гнева, чтобы просить прощения? Го ли они все еще надеялись заполучить какую-нибудь скромную политическую выгоду на обломках восстания Авессалома?

Нам ничего толком не известно. Но есть свидетельства, что Давид шел на крайние меры, чтобы так или иначе добиться возвращения Иуды. Он отправил чрезвычайных послов высокого ранга, священников Авиафара и Садока в Хеврон, дабы передать его личную просьбу:

— Зачем хотите вы быть последними, чтобы возвратить царя в дом его? Не вы ли мне родные, кость моя и плоть моя; почему же теперь вы медлите возвратить царя?

Давид умиротворял Иуду и другими путями. Он устранил Иоава от командования царскими войсками и назначил вместо него Амессая, своего племянника и двоюродного брата вождя разбитых мятежников.

Эта замена была задумана не только как дань уважения и Иуде. Это было самое унизительное наказание, какое только можно было придумать для Иоава как воина — победитель был поставлен под начало побежденного.

И, наконец, Давид согласился, что вернется в Израиль по дороге в Иерусалим через Иуду, тем самым отметив свою победу в Галгале. Эта неприкрытая лесть произвела желаемый эффект. Иудеи помирились с царем. Но это действие породило и нежелательные последствия: оно возродило давнюю вражду, так как северяне гневно обвинили Давида в том, что он стал заложником юга.

Разногласия между двумя половинами Израиля существовали с первых дней монархии. Достаточно вспомнить недовольство Иуды по поводу коронования Саула Вениамитянина, сына Севера, и значение, которое Давид придавал сложному вопросу о выборе столицы, приемлемой для обоих регионов. У Севера и Юга был один и тот же Бог, одна и та же вера, идентичные источники традиций. И все же во многом они оставались двумя нациями.

Многие из северных семитов поселились в Ханаане задолго до тех, кто пришел с Моисеем из Египта. Каждый регион претерпел различные исторические изменения на протяжении свободной двухсотлетней конфедерации Судей, а Иуда присоединилась к союзу колен сравнительно поздно. Между ними были различия в речи, расовом происхождении, одежде и обычаях. А тут еще более поздний период борьбы между Саулом и Давидом, то есть в основном межрегиональный конфликт, достигший высшей точки в семилетней гражданской войне.

Возникшие в результате трения, как и бесчисленные территориальные претензии, оставались подспудными до тех пор, пока внутренние политические силы вокруг них сохраняли сравнительное равновесие. Но поведение Давида по отношению к Иуде эту непрочную сбалансированность нарушило. Давид не без оснований мог бы доказать, что его уступки были более чем оправданы благом национального примирения. Но многие на севере смотрели на это иначе. В то время как Иуда после восстания продолжала медлить, делегации с севера первыми выказали свою верность Давиду. А плоды пожали в Иуде.

Но в Галгале проживал влиятельный родственник Саула, Савей, сын Бихри, пылкий вениамитянин и краснобай. Когда многие сотни израильтян, собравшихся там, приготовились сопровождать царя в Иерусалим, демонстрируя национальное единство, вражда между Севером и Югом внезапно вырвалась наружу. Савей приказал затрубить в трубу и собрал толпу северян. Еще не упокоились кости участников одного восстания, а Савей попытался разжечь другое. Призывая северян покинуть победную процессию и возвратиться по домам, он агитировал за выход из союза.

— Нет нам чести в Давиде, и нет нам доли в сыне Иессеевом, — закричал он, — все по шатрам своим, израильтяне!

Многие северяне пошли за Савеем, а уставший и разочарованный Давид был препровожден в свою столицу небольшим эскортом, составленнрм в основном его недавними противниками, людьми Иуды. Давид приказал своему новому военачальнику Амессаю возвратиться в Иуду и набрать верное ополчение, которое вместе с регулярными войсками, находящимися в Иерусалиме, должно было поспешить на север и подавить сепаратистское движение до того, как оно распространится. Амессай отбыл по приказу и все же по какой-то причине тянул с решительными действиями. Мы до сих пор не знаем, почему.

Но нам известно, что Давид, доведенный до крайности, вынужден был без особой охоты снова обратиться к Иоаву. Вместе со своим братом Авессой Иоав во главе крупного соединения, состоящего в основном из филистимских наемников, бросился вдогонку за Савеем. Мы знаем, что по дороге братья остановились в Гаваоне, к северу от Иерусалима, где находился Амессай. Мы можем только догадываться, почему, ибо он был отправлен в Иуду на много миль к югу. Весьма вероятно, что он предпочел переметнуться к Савею, чтобы поддержать его попытку свергнуть царя. Гаваон находился в земле Вениамина, колена Савея. Хотя не исключено, что Амессай к этому времени уже набрал людей в Иуде, как ему было приказано, и собирался разделаться с восставшими.

Так или иначе, пребывание Амессая в Гаваоне закончилось еще одним кровавым актом справедливости по Иоаву. Бывший военачальник отомстил за позор своего недавнего смещения, пронзив Амессая мечом и был восстановлен под клики одобрения царских войск в своей прежней должности.

Давид, все еще всецело находившийся в зависимости от своей армии, неохотно уступил ее воле.

Во второй раз национальная армия сыграла для монархии решающую роль, восстанавливая порядок, по ходу своей погони за Савеем. Большинство его первоначальных сторонников покинули его, а собрать новых он не смог. Риск был слишком велик, пример Авессалома слишком свеж в памяти. Со временем Савей нашел убежище в городе на крайнем севере под названием Авел-Беф-Маах, у подножья юго-западного склона горы Ермон. Когда войско Иоава и Авессы окружило город, жители решили поддержать Давида и, обезглавив Савея, перебросили его голову через стену.

Савей опередил свое время. На сей раз яд сепаратизма был нейтрализован, но в крови он остался навсегда. Со временем он превратит других недовольных в повстанцев, и Израиль дорого заплатит за свою самоубийственную тягу к дроблению, столь нередкую в истории семитских народов.

После восстания Савея Израиль получил передышку на несколько лет. Нация вступила в период стабильности и процветания. Ее новое доминирующее положение в геополитической реальности региона стало приносить подданным Давида блага, неведомые им на протяжении четырехсот лет, с тех пор как Иисус Навин установил свой форпост в Иерихоне.

Пока израильтяне вкушали сладкие плоды мира и благополучия, местнические претензии были ими на время забыты. Наконец-то Давид правил в умиротворенной стране.

К этому моменту он царствовал уже около тридцати лет над всем Израилем, над его севером и югом. Хотя в его прежней жизни было слишком много трагического, чтобы он мог теперь испытывать полную удовлетворенность, зачастую казалось, что старость и спокойствие отныне внушают ему некое подобие смиренной кротости, проистекающей из сознания исполненного долга и ясного понимания, что близится финал его жизни.

Однако окружение царя было крайне обеспокоено. Вопрос о наследнике не был до сих пор решен. Универсальная аксиома политики состоит в том, что вакуум власти неизбежно порождает противоборство и распри. Адония был старшим из оставшихся в живых сыновей Давида, и, соответственно, некоторые считали его бесспорным престолонаследником. Группировка, ориентированная на Адонию, развила бурную деятельность, чтобы завоевать ему публичное благословение царя. Главными сторонниками Адонии были первосвященник Авиафар и военачальник Иоав, которого царь терпел только потому, что не хотел портить отношения с войсками, хотя в узких придворных кругах он давно уже считался persona non grata[27]. Мы практически ничего не знаем об Адо-нии, за исключением того, что был он безмерно честолюбив, — черта, неудивительная для сына Давида. Но мы также знаем, что положение его было довольно шатким, ибо существовала гораздо более мощная коалиция, действующая в поддержку Соломона, которому было тогда семнадцать лет от роду.

То, что Соломон проигрывал в первоочередности, возмещалось могуществом его сторонников. Во главе их стояла его мать Вирсавия, последняя и самая страстная любовь его отца Давида. Она была энергичной и весьма неглупой женщиной, гордой своим особым положением в дворцовой иерархии и необычайно целеустремленной, о чем свидетельствует ее отношение к злополучному Урии.

Следует признать, что Соломон от рождения пользовался необычайной привязанностью Давида к Вирсавии. Признаем также, что с того момента, как Соломон сделал свой первый шаг, произнес свое первое слово, Вирсавия воспитывала его как несомненного преемника Давида. Нет никаких сомнений, что эта умная и уверенная в себе женщина никогда не переставала пользоваться своим влиянием на царя во благо своему сыну. Скорее всего, она добилась некоторого успеха, ибо многое свидетельствует о том, что Давид поклялся Вирсавии: после него царствовать будет Соломон. Но пока что Давид не торопился обнародовать соответствующий официальный указ.

Состав коалиции в пользу Соломона свидетельствует о политической хватке Вирсавии. Она получила поддержку первосвященника Садока в противовес Авиафару. Как ни удивительно, пророк Нафан, ярый обличитель Вирсавии, также выступил в пользу Соломона. Хотя, вероятно, это больше говорит не о ловкости его матери, а о том, что Нафан угадал в Соломоне немалые прирожденные способности. Решающим элементом в этом сложном уравнении, видимо, стала «Тридцатка», неформальная, но влиятельная группировка прежних военачальников Давида, вместе с верным корпусом наемников Иттая и их еврейским начальником Ванеей. Командиры, по всей вероятности, обеспечивающие равновесие сил внутри армии и ополчения, определенно были в силах нейтрализовать влияние Иоава и в случае необходимости противодействовать ему. Можно предположить, что Ванея и Иттай готовы были защищать свой выбор с оружием в руках.

Но Давид медлил. Он старел и слабел день ото дня. Очевидно, в конце концов израильтяне, которые (как и их соседи) верили, что сила и благополучие сообщества непосредственно связаны со здоровьем их царя, разыскали самую прекрасную молодую женщину в стране, чтобы она стала новой возлюбленной царя. Звали ее Ависага. Она происходила из Сунама, в благодатной Изреельской долине. Эта красивейшая особа, надеясь, что когда-нибудь она произведет на свет царских наследников, теперь всячески ублажала Давида и не раз пыталась разделить с ним ложе. Но царь, некогда царивший в спальне с таким же пылом, с каким он распоряжался делами Израиля, теперь был способен лишь на скромные утехи.

Должно быть, он проявлял свое благоволенье одними нежными взглядами и легкими прикосновениями. Ависага отвечала кротостью и состраданием. Она могла подождать. Давид тоже ждал. С каждым днем становился он все слабее, но дни шли, а он не объявлял преемника. Народ роптал, приближенные беспокоились, заговорщики вели себя все наглее и откровеннее. Адония уже заручился чрезвычайно важной поддержкой старейшин Иуды — мы не знаем в точности, какой ценой. Стало ясно: если царь не заговорит, возникнет опасность новой гражданской войны.

Быть может, Давид колебался, поскольку Амнон и Авессалом уже обманули его доверие? Или как опытный политик он хотел соперничества между Адонией и Соломоном, исходя из принципа, что победит достойнейший? А возможно, он, как и в прежние времена, впал в апатию и нерешительность, когда необходимо было разрешить свои личные дела.

Давид продолжал угасать, и Авиафар и Иоав решили, что настал решающий момент. Как оказалось, они слишком поторопились. Очевидно, им не хватало уверенности в осуществлении военного переворота, и поэтому они прибегли к уловке, частично из желания поставить своих противников и уже плохо соображающего старого царя перед fait accompli[28], частично из уверенности, что притязания Адонии были законны, а частично — от отчаяния.

Адония вызвал представителей своей партии на тайное собрание в традиционном месте для поклонения и жертвоприношений — около источника Ин-Рогел на южной оконечности Давидова города. Там священник Авиафар поспешно помазал Адонию, а тот как самопровозглашенный монарх принес в жертву овец, волов и тельцов в надежде завоевать благословение Яхве.

По городу были разосланы гонцы, объявившие, что Адония коронован, и созывавшие население на торжественное пиршество.

Пророк Нафан тут же сообщил об этом Вирсавии. Разумеется, речь шла не только о троне. Если бы Адония взял верх, сомнительно, чтобы он оставил в живых своих противников. Нафан заставил Вирсавию бежать к царю, рассказать ему, что произошло и убедить его в необходимости тут же объявить наследником Соломона. Вирсавия поспешила к царю в опочивальню:

— Господин мой, царь, глаза всех израильтян устремлены на тебя, чтобы ты объявил им, кто сядет на престоле господина моего, царя, после него.

Она сказала Давиду, что ее жизнь и жизнь Соломона висят на волоске.

Как и было уговорено, тут в спальню вошел Нафан и повторил слова Вирсавии. Как будто ничего не зная, он спросил, в самом ли деле Давид благословил коронацию Адонии. Этим вопросом он обнажил самую важную и болезненную для немощного человека проблему — на его власть покусились, бросили ей вызов! Итак, медлить было больше невозможно. Соломона придется короновать как соправителя, и об этом событии нужно будет возвестить всему Иерусалиму раньше, чем может состоятся пиршество в честь Адонии.

Давид подозвал Вирсавию к своей постели и сказал:

— Жив Господь, избавлявший душу мою от всякой беды! Как я клялся тебе Господом, Богом Израилевым, говоря, что Соломон, сын твой, будет царствовать после меня, так я и сделаю это сегодня.

Вирсавия поклонилась до земли и просто сказала:

— Да живет господин мой, царь Давид, вовеки!

Затем царь повторил свое решение священнику Садоку, Нафану и Ванее и приказал, чтобы Соломона помазали немедленно. Позже у Давида будет время дать сыну увещание. А пока крохотная, совсем с виду не царская процессия в сопровождении дворцовой охраны поспешила вниз по крутой тропинке на восточной окраине Иерусалима к источнику Гиону — молодой Соломон на муле, на котором обычно ездил царь, а по бокам Садок, Нафан и Ванея. За ними следовали царские глашатаи с трубами, готовые провозгласить новость всему городу.

Там, без особых церемониальных ритуалов Соломон, сын Давидов, опустился на колени перед престарелым священником Садоком около водяного источника, который и сейчас считается символом вечности Иерусалима. «И взял Садок священник рог с елеем из скинии, и помазал Соломона».

Звуки труб, то в унисон, то поочередно звучали и эхом отдавались в долине Кедрона, смешиваясь с торжествующими криками глашатаев. Казалось, дивная радуга звуков протянулась между вершинами Сиона и Елеонской горы. В городе наверху люди подхватывали клики глашатаев: «Да живет царь Соломон!»

Клики эти были услышаны и в долине источника Рогель, где все было готово для торжества Адонии. Заговорщики украдкой разошлись, чтобы тревожно размышлять, окажется ли Соломон ягненком или львом.

Звуки трубы проникли за толстые стены спальни, где, медленно умирая, лежал царь и где Ависага услышала молитву Давидову:

— Благословен Господь, Бог Израилев, который сегодня дал от семени моего сидящего на престоле моем, и очи мои видят это.

Глава 9

ХРАМ ДАВИДА

Освободившись через четыре десятилетия от тяжкого бремени ответственности за управление государством, дряхлеющий Давид впервые попытался оценить содержание своей удивительной жизни, уверенный, что она уже на излете. Он с удовлетворением осознал, что все его чаяния сбылись.

Он не только успешно преодолел последнее великое испытание на полях Ефрема; он действительно дожил до того момента, когда его династия, династия Давидова, утвердилась в устойчивом и процветающем царстве. Конечно, центробежные тенденции в Израиле были только нейтрализованы, но не устранены до конца. Этой проблемой займется уже Соломон.

Но оставалась еще одна важная проблема, которую должен был решить старый царь, чтобы обеспечить вечность израильского союза и узаконить веру в Яхве, милостью которого и процветал теперь Израиль. Ковчег все еще оставался в своем переносном шатре — символе некогда кочевого народа, ныне укоренившегося на святой земле. Скиния пустыни больше не соответствовала развивающейся культуре и самосознанию Израиля.

Годами Давид откладывал часть своей добычи и дани для одного великого творения: Храма, дабы поместить туда Ковчег, который служил бы постоянным центром поклонения для народа Яхве. Священство, особенно Авиафар, этому противились. Но авторитет его заметно пошатнулся после того, как Авиафар поддержал Адонию, и контроль Давида над левитами никогда еще не был столь бесспорным. Только он имел возможность подвигнуть Израиль на сооружение храма, хоть он и понимал, что не доживет до завершения этих работ. Такую задачу нельзя было переложить на плечи нового царя, чьи сила и стойкость еще не были проверены жизнью. Только Давид обладал непререкаемой властью, чтобы осуществить этот замысел.

Длинный, весь в рытвинах обломок скалы, господствовавший над горизонтом севернее города Давидова, с древних времен считался священным местом. Здесь иевуссейские предшественники Израиля собирались, чтобы почтить отца хананейского пантеона — святейшего Эла. Именно сюда принесли дряхлого Давида, чтобы он во всеуслышание объявил, что это сакральное место предназначается для Яхве и его Храма. Землей вокруг скалы владел крестьянин Орна Иевусеянин. Он использовал западный склон в качестве гумна, поскольку там дул морской ветерок и ему удобно было веять спелое зерно во время жатвы.

Давид купил у крестьянина участок за пятьдесят сиклей серебра. Он приказал Садоку воздвигнуть и освятить новый жертвенник из неотесанного камня для единого Бога израильтян. Царя часто приводили сюда в его последние дни, он приносил здесь жертвы Яхве. Его священники и левиты, певцы и музыканты сопровождали его, и его соправитель Соломон обычно был рядом с ним. Давида теперь так почитали его подданные, что сами его частые молитвы на этом месте как бы способствовали его освящению.

Как центр израильской веры, оно стало соперничать в Иерусалиме даже со скинией. И поручил Давид Соломону, своим советникам и первосвященникам:

— Здесь будет дом Господа Бога, и здесь алтарь Израилев для всесожжения.

Может быть, он заставил их закрепить свое согласие в форме завета. Этот наказ сделал Давида бессмертным в сердцах его народа и многих народов за пределами границ и времен древнего Израиля.

В 960 г. до P. X., через 40 лет после того, как он впервые был возвышен до царствования над Иудой, Давид призвал престолонаследника Соломона к своему изголовью и произнес свое последнее увещание:

— Вот, я отхожу в путь всей земли, ты же будь тверд и мужествен. И храни завет Господа, Бога твоего, ходя путями Его и соблюдая уставы его, и заповеди Его[29].

Так почил Давид, и был погребен в столице своей, которую он завоевал для Израиля. Мы не знаем точно, где или при каких обстоятельствах это произошло. Но весь Израиль оплакивал его много дней и ожидал в страхе и благоговении, окажется ли молодой Соломон достойным наследником Давида, сможет ли он быть проводником воли Яхве.

Выполнив завет своего отца воздвигнуть Храм на горе Орны, Соломон, наследник великого царя, доказал бы, что он достойный сын его. Он создал бы живой мемориал единственной в своем духе еврейской духовной космологии. Сделав это, он утвердил бы усилия Давида создать еврейскую национальную субстанцию, которая была бы превыше приверженности колену.

До этого не существовало центра для религиозных обрядов. Теперь учредителем священного культа в Израиле стал царь. Он наделил священство силой и авторитетом. Он сохранял и защищал веру. Но царь Давидова образца был не только защитником. Он был проводником воли Яхве. Через Давида, а теперь Соломона, милость Божья осеняла жизнь Его нации и Его людей.

В качестве посредника Яхве Соломон будет теперь и его архитектором. И поскольку Ковчег Завета символизировал пакт Яхве с сынами и дочерьми Моисея, Храм подтвердит выбор Давидом Иерусалима как города Яхве, навсегда утвердив благословение и защиту Бога и на династии Давида, и на его столице.

Будучи передовым духовно, Израиль очень сильно отставал от своих соседей в области материальной культуры. Искусства высокой цивилизации все еще находились за пределами его возможностей. Давид искал у Хирама и практичных финикийцев мастерство и ресурсы, которых не было у его народа. Поэтому вполне естественно, что и Соломон тоже обратился к Финикии за помощью в осуществлении величественного и архисложного проекта сооружения Храма. Соломон направил посланников к царю Тира:

«Ты знаешь, что Давид, отец мой, не мог построить дом имени Господа, Бога своего, по причине войн с окрестными народами… Ныне же Господь, Бог мой, даровал мне покой отовсюду: нет противника и нет более препон. И вот, я намерен построить дом имени Господа, Бога моего, как сказал Господь отцу моему Давиду, говоря: «сын твой, которого Я посажу вместо тебя на престоле твоем, он построит дом имени Моему». Итак, прикажи нарубить для меня кедров с Ливана; и вот, рабы мои будут вместе с твоими рабами, и я буду давать тебе плату за рабов твоих, какую ты сам назначишь»[30].

Соломон оторвет Израиль от его убогого культурного наследия раз и навсегда. Он даст своей нации материальное великолепие, соответствующее высотам его духовных постижений.

Храм, монументальный и внушающий благоговение, потребовал на свою постройку семь лет и много тысяч работников. После завершения — скорее всего, по случаю осеннего праздника благодарения — Соломон созвал многих израильтян, чтобы освятить храм. Вожди нации, колен, сословие левитов и их подданные из каждого уголка земли заполнили сто-лицу и ликовали, когда Ковчег Завета был перенесен на его шестах священниками из древней скинии в городе Давида в свое новое постоянное святилище в глубинах храма, Святая Святых.

Нам рассказывают, что Соломон обратился к собранию как законный хранитель веры Израилевой:

Благословен Господь, Бог Израилев, Который сказал Своими устами Давиду, отцу моему, и ныне исполнил рукою Своею! Он говорил: «С того дня, как Я вывел народ Мой, народ Израиля, из Египта, Я не избрал города ни в одном из колен Израилевых, чтобы построен был дом, в котором пребывало бы имя Мое; и избрал Давида, чтобы быть ему над народом Моим, Израилем. У Давида, отца моего, было на сердце построить храм имени Господа, Бога Израилева; но Господь сказал Давиду, отцу моему: «у тебя есть на сердце построить храм имени Моему; хорошо, что это у тебя лежит на сердце; однако не ты построишь храм, а сын твой, исшедший из чресл твоих, он построит храм имени Моему»[31].

С неисчислимыми жертвоприношениями и молитвами тысяч тысяч храм был освящен. Обильный благодарственный пир продолжался четырнадцать дней. Тысячи овец и волов были принесены в качестве мирной жертвы вместе с огромным количеством зерна. С тех пор как Давид установил Ковчег в Иерусалиме, люди Израиля не знали таких празднеств и не видели таких зрелищ.

Это был последний акт основания Израиля на его земле и первый акт учреждения Яхве как властелина не только над Израилем, но и над всей вселенной.

Владения династии Давида простирались от побережья Средиземного моря, где Израиль сохранял господство над Филистией, до реки Евфрат; и от Вирсавии на границе с Египтом до земель за пределами покрытой снегом горы Ермон на севере. Народы, подчиненные израильтянам, включали когда-то могущественных филистимлян, арамеев, аммонитян, моавитян и едомитян, от которых зависел приток работников в Израиль. Кроме того, с захваченных территорий и от союзников Израиля в Иерусалим стекалась колоссальная дань.

Храм Давида и Соломона со специальным помещением для царя возвышался над городом, как корона. Он придал Израилю уверенность в неуничтожимости его народа, бросая вызов общепринятым законам истории. Иерусалим безусловно приобрел ауру вечного города. Много веков спустя он станет святыней для трех основных религий и будет заветным местом для паломников вплоть до наших дней.

И до пленений, и после них евреи обращали лицо к храму для молитвы, когда они работали на полях, ткали свою одежду или путешествовали по пустынным дорогам в дальние края. И город Давида, и этот храм так глубоко укоренились в еврейском сознании, что долго после того, как храм и само царство лежали в развалинах, а народ Израилев рассеялся по всему свету, евреи выстраивали свои синагоги в направлении Иерусалима, устремляя к нему все свои стремления и надежды. Святой город остался народным магнитом и обладал мистической силой, которую невозможно ни выразить, ни объяснить.

И таким его сделали вера и дела царя Давида.

Давид и в самом деле был смертным. Скованный собственными пороками, веригами власти, мифами и предрассудками своего времени, он часто путал свою волю и желания с волей и желаниями, исходящими от его Бога. Его притязания на то, чтобы стать творцом истории и героем легенды, разделялись другими вождями и до и после него. Он мог пожертвовал здравомыслием ради политической необходимости. Он был злопамятен. Он редко забывал чужие промахи и не прощал своих врагов.

И все же было бы ошибкой назвать Давида человеком мстительным. Как и все мы, он во многом принадлежал своей эпохе. К примеру, его взгляды на справедливость были обусловлены жестокими обычаями древних евреев, странствующих по пустыне, а также его взглядами на жизнь после смерти. С одной стороны, в космологии верующих в Яхве не было ни небес, ни ада, была только преисподняя, общее обиталище для всех умерших. Награда за добро, так же как и наказание за зло, совершалась только на земле. Проклятие кровной вины переходило на потомков тех, на ком первоначально лежало проклятие, пока оно не будет отомщено.

Когда старческая немощь уложила Давида на его ложе в последний раз, он понял насущную необходимость избавить от этого проклятия свое потомство. Соломон вошел в спальню царя, и Давид поручил ему непременно умертвить Семея из дома Давидова, который жестоко проклинал Давида на его долгом мрачном пути в Маханаим, а также казнить Иоава, на руках которого была кровь Авессалома. Ни долгие годы верной службы, ни все неблаговидные распоряжения, которые выполнял Иоав ради своего господина, не могли устранить из памяти Давида чудовищность убийства Иоавом Авессалома.

— Поступи по мудрости твоей, — сказал Соломону умирающий Давид, — чтобы не отпустить седины его мирно в преисподнюю.

Хотя он был далек от совершенства — и библейский текст не скрашивает его пороков, — прозорливость Давида, его вера, а также его политическое и военное искусство создали нацию с уникальным местом в истории и с системой веры, миллионократно увеличенной во времени и пространстве за пределами того удивительно недолговечного и крохотного Первого Израиля времен Давида и Соломона.

Давид, несомненно, был главной фигурой своей эпохи. Он соединял харизматические качества Судей прежних времен с политической сметливостью и реализмом удачливого воина-политика. В отличие от Саула, он не поддавался запугиваниям в напряженные моменты и не страдал свойственной всем вождям болезнью — паранойей. Никому другому не удалось бы спаять одним лишь усилием воли столь своенравный народ в единую нацию. Но две натуры Давида — одна духовная, другая прагматичная и непреклонная — находились в состоянии постоянной войны. Эта двойственность представляется ключом к свойственным ему противоречивости и непоследовательности.

Повышенное чувство собственной смертности усиливало в Давиде и слабые, и сильные его стороны. Потому-то его подданные могли столь легко переходить от поклонения к гневу, что и сам он постоянно колебался от великодушия к злопамятности, от преданности идее к попустительству своим желаниям. Ведь мы нередко встречаем людей необычайно решительных и энергичных, когда надо командовать, и удивительно инертных и безвольных в иных, более благоприятных обстоятельствах.

Великий лидер часто сочетает таланты поэта и охотника. Из взаимодействия этих качеств возникает его победоносная мощь. Но величие Давида имело также источником его глубочайшую человечность. Все остальное возникало из этого — его редкостное чувство истории, его понимание отношений между личностью и обществом и между человеческими стремлениями, страхами, страстным желанием верить. Но в конечном счете величие возникает из способности выпрямиться под бременем своих недостатков. Храм, чья основополагающая важность пережила столетия диаспор и депортаций, невытравимая вера и возрожденный Израиль свидетельствуют о господстве Давида над собой и своим временем, о национальной стойкости, которую он выковал.

Объединенное царство Давида и Соломона просуществовало всего лишь около одного века, а затем раскололось в результате гражданской войны, распада и захвата. Но дом Давида сохранил трон в южной части страны, на землях Иуды, почти на три с половиной столетия. Восемнадцать поколений потомства Давидова прошли через междоусобицы и экспансию великих империй, пока династия, ее столица и Храм не были уничтожены, а сами иудеи пленены или высланы.

Но нескончаемость нити, идущей от царя Давида, есть свидетельство его подлинного величия и его бесценного наследия.

Примечания

1

В православной традиции — сам Иегова.

2

Несоответствие синодальному тексту.

3

В синодальном тексте Второзакония — гора Пево.

4

В православной традиции — Первая книга Царств.

5

Еврейская пасха («Пейсах») не тождественна Христианской Пасхе, (прим. ред.).

6

Акр — примерно 0,405 гектара.

7

В православной традиции — Вторая книга Царств.

8

I книга Царств 8: 11–18.

9

I книга Царств 18 7.

10

Псалом 13: 1–3.

11

I книга Царств 19-20

12

2 книга Царств, 1: 27.

13

Неведомая земля (лат.).

14

Согласия (фр.).

15

2 книга Царств 22: 50.

16

1 акр = 0,4 га.

17

2 книга Царств 22: 44-45

18

2 книга Царств 7: 10–11.

19

2 книга Царств 22: 36-38

20

2 книга Царств 22- 23

21

2 книга Царств 22: 50.

22

2 книга Царств 12: 1–4.

23

2 книга Царств 12: 7-12

24

2 книга Царств, 14: 5–7.

25

2 книга Царств, 14: 13–14.

26

2 книга Царств 9: 1–7.

27

Нежелательное лицо {лат.).

28

Свершившийся факт (франц.).

29

3 книга Царств 2. 2-3

30

3 книга Царств 5. 3-6

31

3 книга Царств 8. 15-19

Content

Уэлдон Филипп Келлер
ИИСУС НАВИН
Джерри М. Лендей
ДАВИД

ИИСУС НАВИН МОГУЧИЙ ВОИТЕЛЬ И ЧЕЛОВЕК ВЕРЫ © Перевод: М. Вторникова

ПЕРВАЯ ПОБЕДА

ТРИ МАЛЕНЬКИХ РАССКАЗА О ХАРАКТЕРЕ ИИСУСА НАВИНА

ИИСУС НАВИН, СОГЛЯДАТАЙ ГОСПОДА

МИССИЯ ИИСУСА НАВИНА

БОГ ОБОДРЯЕТ ИИСУСА НАВИНА

РАЗВЕДКА ИЕРИХОНА

ИИСУС НАВИН ПЕРЕХОДИТ ИОРДАН

ИОРДАНСКИЕ ПАМЯТНИКИ

ГАЛГАЛ

ПАДЕНИЕ ИЕРИХОНА

АХАН

ГАЙ ВЗЯТ ХИТРОСТЬЮ

ЖИТЕЛИ ГАВАОНА ОБМАНЫВАЮТ ИИСУСА НАВИНА

ПОБЕДА ЗА ПОБЕДОЙ

ПОКОРЕНИЕ

РАЗДЕЛ ЗЕМЛИ ОБЕТОВАННОЙ

ИИСУС НАВИН ПОЛУЧАЕТ СВОЮ СОБСТВЕННУЮ ГОРУ

ИИСУС НАВИН ДАЕТ НАСТАВЛЕНИЯ ВОИНАМ

ИИСУС НАВИН В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ОБРАЩАЕТСЯ К СВОЕМУ НАРОДУ

ДАВИД (ВЛАСТЬ, ВОЖДЕЛЕНИЕ И ПРЕДАТЕЛЬСТВО В БИБЛЕЙСКИЕ ВРЕМЕНА) © Перевод: H. Милых

ВСТУПЛЕНИЕ

Глава 1 ДОМ САУЛА

Глава 2 ИБО ЭТО ОН

Глава 3 КУРОПАТКА В ГОРАХ

Глава 4 ПОМАЗАННИК ИЗ ИУДЫ

Глава 5 ГРАД ГОСПОДЕНЬ

Глава 6 ЦАРИ ВЫХОДЯТ НА АВАНСЦЕНУ

Глава 7 ОТЦЫ И СЫНОВЬЯ

Глава 8 ВОЗВЫШЕНИЕ СОЛОМОНА

Глава 9 ХРАМ ДАВИДА

Примечания