Дмитрий Рыков

Урусут

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Посвящается моей дочери Зине.

Автор выражает огромную благодарность декану исторического факультета НИУ «БелГУ», кандидату исторических наук Андрею Игоревичу Папкову за меткие своевременные замечания, позволившие избежать многих ошибок.

Часть 1

Апрель 1382-го года

Нижегородское княжество

I

Олежка пробудился от боли – то ли ворочался во сне, то ли привиделось что страшное – ударил кулаком левой руки в стену. Застонал, замычал, разлепил глаза, ничего не соображая во тьме кромешной, выпрямился на покрытом соломой и застланном рядниной топчане, откинул овчинную оболочину, покачал из стороны в сторону дремотной головой, потер пальцы – не шибко и стукнулся.

От печи несло хлебным духом – видно, взошли саженые с ночи ржаные хлеба. В углу тихо скреблась мышь. Поднялся, ощупью прокрался к столу, повел ладонью над столешницей, звякнула крышка кувшина с квасом. Крышкой с вечера маманя накрыла – значит, мошкара не налетела, можно пить. Сделал несколько жадных глотков, утерся рукавом рубахи, шагнул влево, толкнул дверь и побежал до ветру.

Только-только занималась утренняя заря, начинала гасить звезды, скоро и петух запоет, а мамка пойдет доить корову и кормить поросят – надо торопиться. Где-то за два-три дома скрипнул колодезный журавль, стукнуло кленовое ведро. Взоржал конь, лениво мыкнула в хлеву корова.

Завязав порты, подошел к медному кованому рукомою, наклонился над лоханью, подставил голову под ледяную воду, чуть не вскрикнул – сон как рукой сняло – и вытерся тут же висевшим на спице посконным рушником. На ярко-зеленой весенней траве у плетня блестел иней. Ртом выдохнешь – видишь пар. Вышел за ворота и вприпрыжку побежал вдоль защитной стены из толстенных заостренных кверху бревен.

Когда местный воевода Андрей Клобук только начал обучать мальчишку ратной науке, отец Олегу уши драл каждый день, а однажды, браги опившись, высек до мяса. Не дело потомственному плотнику-древоделе топор на саблю менять! Но батяня к сей сыновней страсти сам причастен: воевода, даром что служил нижегородскому князю Димитрию Константиновичу, ходил позапрошлым летом с месковлянами на Мамая. Там в сече жестокой лишился вместе с разбитым щитом кисти левой руки. Сказывал, что если б не горели рядом телеги бесерменские, и не догадался он сунуть раненую руку в огонь, истек бы кровью. Со временем привык пятью пальцами обходиться вместо десяти, да одна беда – щит не удержишь. Так батя что удумал: из сыромятной кожи сшил маленький мешок, намертво примостил его к основе и еще два махоньких ремня добавил. Всовываешь через два широких ремня в мешок культю, затягиваешь узкими – считай, щит сам к руке прирос. А чтоб еще вернее стало, мастеровой сочинил завязь вокруг груди и плеч княжеского кметя. Один крючок на узком, но прочном ремешке крепится к сей перевязи, другой – к основе. Перед боем, когда надо быть во всеоружии, но врага еще не видно, можно руку опустить, щит на ремнях сам висит.

Ох, и возлюбил Андрюха после этого и плотника, и его отрока! Пусть по летам воевода и считался молодым, но как взглянет пронзительными синими очами, как в гневе запустит в белые густые власы огромную длань – казалось, что в ней и железо таяло – так можно и бежать во всю прыть, не оглядываясь, ибо после головы клал он эту длань, по обыкновению, на крыж сабли. А с ней воевода, казалось, ни днем, ни ночью не расставался.

Олежка раньше никогда не видел живого героя. Батяня любил сказки баять, особливо по вечерам опосля забродившего квасу – и про древнего македонского царя, победившего языки и страны, и про Аннибала, прошедшего по горам с заоблачными вершинами и обрушившегося на Рим, и про варяжского князя Олега, прибившего щит к воротам Царьграда – в честь него и дал новорожденному имя. Но чтоб так, лицом к лицу – да он об этом и мечтать не мог!

Все и пошло от любви Андрея языком чесать. Начал он Олежке о битве на поле Куликовом сказывать – раз, другой, третий… Каждая следующая повесть, даром что велась об одном и том же, обрастала новыми подробностями, столь диковинными, что отрок иногда сомневался в их правдивости. Затем воевода показывал ему все в лицах, размахивал оружием, как-то дал в руки пацаненку саблю – и обомлел. Мальчишка – он и есть мальчишка, ладони маленькие, узкие, на черен обе в ряд ложатся – взял клинок обеими руками и принялся в точности по рассказам колоть, рубить, отбивать. Да и когда дружинники на заднем дворе иногда тешили себя, разнося бревна в щепки, чтоб науку ратную не забыть – не имелось у них более преданного зрителя, чем плотницкий сын.

Вот так и повелось – если воеводе скучно, а скучно ему, холостому, было всегда – брал он утром Олежку, и на задний двор, то палками друг о друга стучали, то настоящей саблей разрешал помахать. Когда ж докучали зеваки, вообще могли уйти в поле.

Село, в котором поселилась семья древоделей, называлось Земки. Нижегородский князь Димитрий Константинович не слишком желал гневить татарских ханов строительством сторожевых засек на Суре Поганой, и до поры до времени обходился одним градом Курмышем. Но как Димитрий Иванович побил Мамая, нижегородец чуток осмелел и велел год назад строить еще одну. Тем паче, что помимо татар тут и мордва хаживала, и булгары могли нагрянуть, и ушкуйники из Нова Города не упускали случая добром поживиться. А место оказалось знатное – на той стороне, где начиналась ордынская земля, стояла высокая гора, окруженная густой рощей. Верхушку разровняли, насколько возмогли, затащили наверх бревна да чугунный язык, и устроили все для костра под навесом. На скалу посадили стражу из четверых служилых людей. Как с высоты такой завидят ворога, так должны немедля огнь запалить, да в чугун бить железом – кому-никому, но в Земках всем слышно – Сура не Волга, можно без лодки с берега на берег доплыть. А только вознеслось на горе пламя, так надобно срочно в Курмыш и в Нижний вестонош слать – вот и вся задумка.

На строительство засеки отправили отряд в три десятка человек. Лес валили и обтесывали на той стороне, а бревна сплавляли в село по реке. Так и места вокруг скалы очищались, и стены строились. Ров, вал, колья, ряд продольных заостренных бревен, ряд, для прочности, поперечных – все это кмети и сами могли сделать, но уж если не просто службу нести, а еще и жить, надобно и жонок свозить, и дома ставить, а главное, церкву – ибо какое поселение без храма, пусть и небольшого пока?

Тут и появился Иван Белый Лоб, лучший плотник-древоделя из всех, которых Андрей Клобук видел, а видел он много чего, ибо удалось ему побывать и в Москве, и в Твери, и в Коломне, и в Рязани, и даже в Нова Городе…

Сыну батяня сказывал, что его самого всему обучил Олежкин дед, которого звали Александром. Младший Белый Лоб деда в живых не застал, чему печалился безмерно, потому как даже если отцовым сказкам верить наполовину, все равно получалось, что тот являлся человеком выдающимся. Род свой он не знал, его подобрали купцы по пути в Царьград – баял, что хотели подкормить да в рабство продать. Но по дороге разговорился с одним из торговцев, да и приглянулся тому мальчуган, то ли кротостью, то ли словом, и поселил купец Сашку в Русской Слободе, что издавна стояла в славном граде, а потом отдал в обучение греческим мастерам. В Царьграде и храмы, и дома – все сделано из камня, но из дерева тоже многое строили, оказался Александр в подмастерьях у плотника. Бит был не раз, бит нещадно, но и науку усвоил крепко.

Видел Александр, и как камень кладут, и как железное оружие из разных полос сваривают – всему научился. Знал, как читать и по-гречески, и по-славянски, и Евангелие помнил чуть ли не наизусть, и строки из Ветхого Завета произносил вслух ежедневно, и жития святых у торговца, своего благодетеля, читал. Тот зело любил ученость книжную, и покупал завернутые в телячью кожу тома при каждом удобном случае. Однажды, то ли по настроению хорошему, то ли почуяв что-то, взял да одарил воспитанника двумя десятками книг, взяв с него клятву строгую не продавать и не обменивать их даже в самый черный день. Так в руках у вьюноши оказались цены необыкновенной сочинения Климента и Филона Александрийских, Оригена и Синессия, Златоуста и Амартола, Аврелия Августина и Мария Викторина, Григория Нисского и Василия Великого, Дионисия Ареопагита и Максима Исповедника, Иоанна Синаита и Амвросия Медиоланского…

Но сгинул торговец во время очередного путешествия – мало ли желающих караван пощипать что на Днепре, что в Диком поле?

Отправили родственники купца Александра с глаз долой – лишний рот всегда обуза, а в местную артель без денежного взноса и инструмента его брать не захотели. И пошел дед искать счастья на далекую родину, которую уж и не помнил совсем. Книги да малость серебра на дорогу – вот и все, что составляло его тогдашнее имущество.

Через пять месяцев оказался в Москве, а там – вот диво! Только заикнулся, что обучался делу в Царьграде, так на него все плотники Занеглименья сбежались смотреть. Рассказчиком Александр, если верить бате, был знатным, но и дело понимал. Как он взял в руки топор, да как прошелся по бревну, да как сим топором, будто ножом коротким, выточил узор сначала звериный, а затем лиственный, мужики почесали затылки, да и взяли его поначалу в помощники, а затем и в равные мастера. Любил он, инструментом помахав, с чела пот отереть дланью, да ко лбу мелкие опилки прилипали. Так с ними и ходил, вот его и прозвали – Белый Лоб.

Батя смеялся, баял, что это именно дед научил рыть яму, битым камнем и раствором ее заливать, а уж потом хоромы возводить – раньше просто четыре камня брали, да на них дом и ставили, ну, мож, сваи забьют – а толку? Дерево не сегодня, так завтра все равно сгниет, и терем покосится. Со временем очень его зауважали, решили подсобить – женить, но он давно, с первого погляду еще, присмотрел себе невесту, дочь артельщика Ульяну, и как себе самому дом поставил, чтобы можно было туда хозяйку ввести, так сразу и посватался. Свадьбу сыграли, а там и сын появился, которого Иваном нарекли.

Слава об Александре тем временем росла – самому Вельяминову хоромы правил. А затем его призвала даже великая княжна Марья, супружница Симеона Гордого. За Кремник дед ничего не баял, но что конюшни чинил – чистая правда. Сам же любил в строящиеся каменные церквы ходить, а потом еще и глазел, как живописцы стены расписывают.

Все складывалось хорошо, юные полуголодные года начали забываться, дом – полная чаша, Бог мог еще дать деток, но тут пришла беда – накрыла Москву моровая язва, и сгорал от той язвы нутром человек за четыре дня. Припомнились всем их грехи, и, харкая черною кровью, умирало людей столько, что не успевали хоронить. На улицу мало кто смел выйти, но и в боярских хоромах, и в великокняжеском Кремнике смерть никого не щадила.

Пришла она и к Белому Лбу. Поначалу зачихал да посинел сынишка, но то ли молитвы помогли, то ли травяной отвар, которым мать его щедро отпаивала, то ли дым, коим обкуривали все вокруг себя – Иван выкарабкался. А вот Ульяна как слегла, так больше и не встала. Но что на Бога роптать, ведомы ли нам его помыслы, да и можем ли мы их разуметь? О чем говорить, если почти вся великокняжеская семья сгинула в тот ужасный год?

Александр боле не женился. «Люб мне был, – баял он, – лишь один человек, да и тот теперича в раю с архангелами. Придет мой час, и буду рядом с Ульяной». Хотел оказаться ближе к Господу, думал в монастырь уйти свои и чужие грехи отмаливать, но помнил хорошо детство среди чужих людей, и не захотел сынишку на ту же судьбу обрекать. Начал его растить да воспитывать сам. Ну а что воспитывать – кровь-то одна? Читал-писал Ванька что по-славянски, что по-гречески даже не трудясь, пусть и не в радость. А уж как подрос да в руки топор получил, то сверкал в его ладонях сей топор ярче молний, которые, наверное, когда-то метал языческий Перун.

Сам Белый Лоб уже ничего не ставил, только объяснял, показывал, рисовал на песке чертежи. Но все равно только богател – ряд держать бояре да прочая знать любили только с ним, а там он уж плотников и набирал, и расставлял. В доме, по рассказам отца, чего тогда только не накопилось: и досоканы, и чаши, и кошели, и узорные цепи и пояса, и дорогие суконы, в погребе – и берестяные туеса с медом, и рыба сухая и вяленая, и капуста квашеная, и яблоки моченые, и крупа в мешках…

Однако, одним засушливым летом опрокинули свечу в церкви Всех Святых, и от той церкви разнес сильный ветер огонь по всему граду, и метала буря горящие бревна на десять саженей, и сгорело за два часа всё, даже Кремник. Дом, баня и амбар Белых Лбов – Большого да Малого – не избежали сей плачевной участи, хорошо, что сами живы остались. Но пламя полыхало такой силы, что и тайник Александров расплавило, причем так, что он и следов его не смог найти. А, может, пока они горе слезами заливали, какой-либо тать на пепелище поживился – кто знает? Одни только книги хозяин и вынес, ведь они – дороже и денег, и самой жизни. Ну и тайник, по правде сказать, на то тайником и прозывается, что пока до него доберешься, сгорит все на свете.

Отец Олежке сказывал, что лежали в нем и золотые флорины, и греческие иперперы, и веницейские дукаты, и туринские ливры, но сын не верил – уж больно чудно все это при их нынешней бедности звучало.

Жить дальше, тем не менее, надо. Пусть и вышел княжий указ о каменном строительстве, да не всем оно выходило по карману, так что и плотникам работы хватало. Разорился каждый, но хоромы и кошта мастерам – это обязательно. А топором работал дед Александр не хуже прежнего – чего уж тут чваниться, когда есть нечего? И добрый труд всегда вознагражден будет.

Уже зимою, когда трудиться тяжело и напряжно, Александр, вспотев и умаявшись в ясный день под ярким солнышком, испил холодянки, затем прокашлял неделю, слег, а еще через пять дней и помер.

Схоронили как положено, а Иван пошел по его стопам – юн, силен, грамотен, уменья много, только крыши над головой нет, зипун с портами худые, а в потертом кошеле несколько медяков звенят, и всё. Хотя… Память Белый Лоб о себе оставил добрую, друзей-приятелей при жизни хватало, и хоть в ту пору нуждался почти всякий, приняли его сына в артель без условий.

Москва отстраивалась, Иван срубил себе пусть какую-никакую, но хибарку, женился, да сразу супружница Евдокия и понесла. В положенный срок родила дите, к вящей радости – сына, и нарекли его Олегом в честь знаменитого князя. Тут бы жить-поживать счастливо, да то ли приучил кто, то ли сам пристрастился – о том батяня молчал, лишь мать толковала – принялся глава семьи бражничать. Не сказать, что это невидаль какая – упивались и в усмерть, но только на праздники, а отец мог и посреди постной недели накваситься, да и спать потом три дня кряду. Нет, он не орал песни, не лупцевал жонку, не бегал на улицу рвать на себе рубаху и кидаться в драку, наоборот, вспоминал все слышанные от деда сказки и баял их сыну, пока язык не начинал заплетаться, а голова падать на грудь. Но в артели начали роптать – почему этот отпрыск Белого Лба лежит на печи неделями, а месячину требует наравне с нами?

Ну, а после того, как наследникам боярина Хвоста терема ставили, и стена, которую хмельной Иван возводил, обрушилась, да двух артельных плотников поранило, а третьему ногу перешибло, так, что сгибаться перестала, вызвал его староста и рёк – зла, мол, не держи, но уходи подобру-поздорову. А коль ты не артельный – кто тебе работу даст? И начались скитания – бродил по селам, да выполнял мелкие починки за гроши. Смерд, он, если надо, и дом, и амбар себе сам поставит. Пусть и криво, но пошто ему красота?

Так добрался и до Нижнего города. Один раз на рынке столкнулся с древоделями, как раз закончившими новые хоромы боярину Василию Румянцу, да заспорил с ними о плотницком искусстве, да побился об заклад всеми своими невеликими деньгами, да за двое суток справил к маленькому дворцу такое резное крыльцо, что все только ахали. Половина волжского града опосля сбежалась на диво глянуть. Захотел Румянец обласкать мастера, поговорил с ним, ну и предложил возвести на Суре целое село. Наши, мол, татарву боятся, никто не желает ни за какие деньги туда ехать, а что поганых трусить, коли великий князь Володимерский Димитрий мечом их в прошлом годе рассеял? Теперича не скоро сунутся, а для спокойствия народного эти сторожевые засеки и надобны. К тому же и плату пообещал невиданную – и от себя, и от князя нижегородского.

Отёр Иван Александрович дланью бороду да хряпнул шапкой оземь – по рукам мол, знатный боярин! Отправился немедля в Москву, забрал жонку с сыном, хибару продал, и скоро находился у Клобука на месте. Сманил туда он и двух нижегородских безартельных древоделей. Земки тогда были – недостроенная стена да амбар, в котором кмети спали на глиняном полу, подстелив лишь солому да овчинный войлок.

Как только Иван приехал на дряхлой повозке, да как достал из телеги колун, драч, потес, бурав, черту, малку, скобель, долото, тесло и другие необходимые в плотницком деле инструменты, так и обрадовались дружинники. Леса имелось вдоволь, валили и сплавляли бревна удальцы ежедневно. Кто-то запахивал поле и сеял ячмень да рожь, а Иван в поте лица работал от зари до зари на своем поприще. Олег же являлся ему верным помощником. Еще давно хороший кузнец выточил пацану маленький топор – как раз весом для мальчишеской руки, и махал сим топором младший не хуже, чем старший – своим.

Пришли и другие ремесленники – гончар, бондарь и даже шорник.

Первым делом возвели сторожевую башню – вежу, затем принялись за терема. На два дома уходило у них меньше недели – ибо помощников вызывалось вдоволь. Пока одни волокушами тащили камни под углы дома и глину для печи, иные кололи клиньями бревна, тесали мостовины для пола, ставили на камни подруба. Раз – на них первый окладной венец. Два – ставятся на мох и обтесываются еще несколько. Три – на подмостьях зарубаются чашки, проходятся стволы, и хибара почти готова!

Различий не придумывали, всем ставили одинаково, но на годы – с тесаными изнутри стенами, с лавками по ним, отсыпками, с волоковыми и косящатыми окошками. Дымники делали дощатыми, потолки собирали из кругляка, сверху покрывали дерном, на самцах стелили жердевые остовы соломенной кровли, крепили крыльца, ладили задвижки к окнам, гончар лепил печи.

К середине лета и защитные стены закончили, и целое село возвели – с домами, хлевами, амбарами. Приехали жонки и дети – закипела жизнь! Нагнали коров, свиней, курей, приехал кожевенник, князь Димитрий Константинович прислал припасов на зиму и семян для озимых – живи, не хочу!

Закончив с жильем, древодели – сам Иван, два помощника и сын – принялись за церкву. Прикатил поп, обсудил план храмовины, освятил место, дал благословение, пообещал весной иконы, три купола и колокол, да укатил обратно. Тут уж прочих токмо для рытья ямы, дробления камней и таскания бревен допускали. Яму Белый Лоб залил самолично приготовленным раствором и щебнем, в раствор вставил отесанные каменья для пола, из них же возвел и стены будущего подвала. Баяли, хихикая в рукав, что до снега стен ни в жизнь не будет, но только до дерева дошло – потянулись они вверх, как в сказке.

Задумал мастер храм с крыльцом с запада и апсидами с востока, с двух сторон алтаря. По задумке должон он был вознестись о трех главах в один ряд, срединная – на ярус выше, с общим повышением закомар. Уж и крышу сладил, токмо дыры для куполов и оставил. И как закружили снежные хлопья, смешиваясь на земле с белой дровяной щепой близ постройки, пошел плотник к воеводе – принимай, мол, работу!

Примчался Клобук с несколькими кметями, обошел каменный обвод стен, залез в алтарь и дьяконник, поднялся по тесной лесенке на хоры, спустился, обнял мастера и расцеловал, как брата – молодец, древоделя! Отписал в Нижний, через несколько дней получил ответ – будут в апреле, как дороги высохнут, и купола с крестами, и колокола. Если Бог даст, так сам Владыка Дионисий править первую службу прибудет, со Святыми Дарами на престоле, с пресуществлением и отворением царских врат, по полному чину литургии Иоанна Златоуста.

Зимой без дела тоже не сидели. И при редком дневном свете, и долгими вечерами при лучинах маманя с округлившемся животом – ждали к лету прибавления в семействе – ткала полотно да шила порты и рубахи, а мужчины – Большой Белый Лоб и Малый – готовили резные поручни для крыльца.

Затем отец очень осторожно, по буковке, за несколько дней, вывел на медной табличке долотом и молоточком надпись: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа основася Церковь сия в честь и память Св. Вмч. Георгия при Святительстве Епископа Дионисия в лето от С.М. 6889-е месяца июля в 27 день».

Ну, а уж потом начали вырезать на досках картины, что называлось чудным словом «барельеф». Олежка поначалу испугался, не ересь ли это, но батяня объяснил, что ересь – делать цельные фигуры Христа и Святых, как латиняне, а не вырезать изображения. Латиняне – они ж не поклоняются иконам; стоя, кланяются и, поклонившись, пишут крест на земле, и целуют, а поднявшись, становятся на него ногами, – так что, ложась, целуют его, а встав – попирают. Прощают же они и грехи во время приношения даров, что хуже всего.

Для этого важного дела отец выточил две доски, еще летом положил их в вымолотую рожь, чтобы всю влагу из них вытянуть, зимой же в огромном чугуне на печи нагревал их в речном песке, так что дерево стало золотистым, потом долго-долго углем писал подробную картину. Первый барельеф вдвоем сделали быстро – на нем изобразили святую Софию с мученицами-дочерьми – Верою, Надеждой и Любовью, и так хорошо получилось, что приходили к Евдокии соседки-сороки языком почесать, да увидев такое искусство, крестились и плакали.

На втором вывели Святого Георгия Победоносца, поражавшего копием змия. Тут Иван дал руке волю – Георгий на коне, с венцом вокруг чела, разил крылатую тварь прямо в огнедышащую зубастую пасть. На тупом конце копия было перекрестие, напоминавшее крест Святый, над самим мучеником витал ангел, а вдалеке, на балконе дворца, стоял злодей Диоклетиан в короне царской, и рядом – его супружница мученица Александра Римская. Надо всеми же, на облаке, на сие сурово взирал Бог триедин. По окладу шел узор с листьями и виноградными гроздьями – красота!

Младший в старании и умении вырезать даже самые мелкие детали не уступал отцу. Немудрено, что тот видел в отпрыске продолжателя семейного дела. Посему поначалу хоть и смотрел он на сабельные забавы сына с воеводой сквозь пальцы, то потом, когда Клобук вдруг похвалил ратные способности Олега, разошелся страшно, топал ногами и бил шапкой оземь, кричал на сына и драл ему уши. Но отрок не уронил ни единой слезы, и при первом удобном случае бежал к воеводе постигать ратную науку.

Зато как-то плотник вдруг схватил отпрыска левой рукой за власы, правой сначала спустил порты, а после принялся стегать гибкой лозой, драл – Боже упаси! – что ту козу.

– Убьють! – орал батяня на сына, хлеща его по голому заду. – В первой же сшибке!

– Я хочу быть кметем! – кричал ему Олежка в ответ. – Пойду на службу княжескую! Завоюю твердой рукой почет и славу! У меня воинский талан!

– У тебя плотницкий талан! – рычал отец. – Обычный ученик осемь лет бесплатно работает, чтоб сим искусством овладеть, а тебе с младенчества все дадено! Что по крови с рождения, что моим словом и примером! Неблагодарный!

Тут мать повисла у него на руке, Олег вырвал свои вихры из крепких пальцев и бежал во дворы от рокочущего, как вода на порогах, батиного гнева. Затем Иван испил меду альбо браги и упал спать. Когда младший Белый Лоб возвратился, он прилег на топчан, и маманя, причитая, положила на исполосованные ягодицы тряпку, смоченную травяным настоем.

Ни наказания, ни крики не могли убить страстного желания стать дружинником. Он уж дрался и на палках, и саблею, и шестопером что с самим Андрюхой, что с другими ратниками – и все только цокали от удивления. Числился в отряде самый юный вояка – Евсей, шестнадцати лет, сирота, сын павшего при походе на Булгар кметя Матвея Головца, так вот он стал завидовать вниманию, что получал Олежка, да вызвал его на бой на деревянных мечах. Началось все в шутку, но опосля задира похвалялся уже при свидетелях, что древоделе никчемному ни в жисть в него даже концом палки не ткнуть, не то что наземь повергнуть или ушибить зело. Слово за слово, сцепились языками да побились об заклад – кто окажется побежден, тот десять дён подряд орет вместе с петухами. Ну, Белый Лоб кулаком-то в грудь себя ударил, но как вышли на бой на задний двор за первым кметевским амбаром, из которого нынче сделали конюшню, да как получили в руки не то по палке, не то по дубине, да как Евсей – косая сажень в плечах – взмахнул сей дубиной, так плотницкий сын и струхнул малехо. Одно дело, когда старший друг с тобой дерется, и ты знаешь, что тебя он не убьет, не поранит, другое – когда озлобленный завистью отрок с гортанным криком и ощеренным ртом несется вперед, метя едва ли не в висок.

Один раз Олежка уклонился от могучего маха, в другой отбил удар, а на третий вдруг взял себя в руки, и сделал все, как Андрей его учил – широко разведя ноги, присел под свистящей над головой палкой, из дальней правой руки перекинул свое «оружие» в левую, ближнюю к противнику, и, тем самым сэкономив драгоценные мгновения, ткнул концом деревяшки Евсея в живот. Тот, охнув, согнулся, Олег же выпрямился, ткнул для верности еще и в шею, но не больно, просто показать всем удар, затем завел Головцу палку между ног и, сделав ею круговое движение, опрокинул незадачливого соперника наземь. Хохот стоял такой, что, наверное, стража на скале на том берегу Суры его слышала.

С сей поры появился у него враг, но и батяня чуть присмирел, и Клобук не ленился тратить время на обучение, а то иногда, особенно по утрам, отсыпался и не выходил из терема.

II

Но сегодня, когда Олег, петляя по улочкам, добрался до конюшни, воевода, зевая, уже стоял на заднем дворе. Увидев отрока, нахмурился и погрозил ему кулаком.

– Коли на завалинке дрыхнуть слаще, чем ратную науку постигать, – сказал он, – так и неча старого вояку с ложа поднимать!

– Какой ты старый! – хохотнул мальчуган. – Тебе годов-то – двадцать три, не боле!

– Посвисти мне ишшо! Бери дубину, да маши давай!

Олежка вынул из-за пояса за спиной топорик, который всегда носил с собой, положил на пень у стены, взял палку и принялся повторять давно заученные движения.

– От так! – командовал наставник. – На правую руку, на левую! Резче! Не на косьбе, не так широко! Руби, коли! Руби, коли! Шибче! От так! С шагом вперед! Сбоку! Отступи! Ишшо раз! Ну, тетерев неуклюжий! Теперь обманка! Раз! Другой!

Через какое-то время пацан вспотел. Улучив момент, когда воевода споткнулся, и принялся, чертыхаясь, осматривать каблук на зеленом сапоге, Олег взмолился:

– Да сколько можно одно и то же! Давай лучше на саблях подеремся!

– Я те подерусь! – вспылил учитель. – Подерёсси, когда молоко на губах обсохнет!

– И усы вырастут, – уныло прибавил юный ратник.

– Так от то ж! Ладно, пошли анчихриста рубить!

«Анчихристом» звался вросший в землю обрубок давно, до поселения, поваленного бурей дуба, чуть выше человеческого роста. На нем пробовали удары саблей, а иные метали в него копие.

– Держи, – подал Андрей саблю мальчишке. – Токмо не тупи мне ее! А штоб рука привыкала! И все!

– Угу, – кивнул Олежка и сглотнул появившуюся от напряжения и радости слюну. Он взял в ладонь резную золоченую рукоять c самоцветами и рубином в навершии, и сделал взмах легким клинком. Воевода забрал сей кавказский булат у какого-то татарского мурзы на Куликовом поле. По голомени шла витая надпись на незнакомом языке, а ножны на поясе воеводы украшала узорчатая серебреная и бирюзовая вязь. Полжизни отдал бы плотницкий сын за право владеть таких клинком! Когда в первый раз Клобук обнажил сию саблю, он легко тронул лезвием тонюсенькую веточку на молодом древе. Та должна была, по любому разумению, согнуться, но она разрезалась!

«Енто што! – хвастался тогда воевода. – Можно женский волос по воздуху пустить, дак если сверху на клинок упадет, так и рассечется!»

– Представь – бьет тебя ворог сбоку, – замахнулся Андрюха.

Мальчуган кивнул.

– Да… И ты не отступаешь, не уклоняешься, а ставишь перед ним оружие, и делаешь им движение чуть назад, оттягиваешь, как бы гасишь его удар. Токмо обязательно заставой, иначе вражина может саблю из рук-то и выбить. Давай!

Олег, скорчив устрашающую рожу, выполнил указ. Клобук хохотнул.

– А теперича то же самое, токмо как встретил удар, сразу, без замаха, полосуй его по груди, а лучше, коли достанешь, по морде.

– А чем я ему наврежу, без замаха-то? – удивился Олег.

– А-а, – хитро улыбнулся Андрей. – В том-то и наука! Ты его не рубишь, нет! Ты его острием полосуешь, скажем, по носу, ему так больно, что он от неожиданности и саблю выронить может, ну, или глаза закрыть, особливо если кровища брызнет, а ты, – и наставник повел руку мальчишки выше, – не останавливая маха, доводишь клинок до крайности вверх, кистью разворачиваешь вниз и – хоп! – его по шее, там, где кольчуги нет, и рубишь его до пояса, коль силы есть, ну, или хотя бы до груди.

– Знатно! – восхитился отрок.

– Ну так… – довольно заулыбался Андрюха. – Кольчуга тоже не весть какая подмога – если сабля добрая, колечки все равно разрежет, а коль палицей бить или шестопером, то от нее вовсе никакого толку; но чтоб наверняка, лучше по шее…

– А зачем тогда ее носят?

– Ну, что значит – зачем? Хоть какая-то защита. А ежели у кметя на справу деньга имеется, то к кольчуге и панцирь идет, и яцерин, и куяк, альбо колонтарь с литым нагрудником. Противу палицы под нее холсты в десять слоев подкладывают. Тевтонские рыцари – дак те вовсе от макушки до пят в железе. Ну, в нем и не повернешься ни туда, ни сюда. А щель в латах ворог найдет завсегда. Чем сабля татарская лепше? Да тем, что легше меча намного! Знамо, в поединке рыцарском сабля ни к чему. А ежели война, ежели рубка, ежели толпа? Удар вправо, удар влево, быстрей, быстрей! Времени на думы – вот сейчас я сделаю так, потом отобью, потом ложно замахнусь, увернусь, заколю – нет вовсе! Движенья должны быть приученные, рука дело сама делает, без головы! Что встал? Вперед, не зевай! Аз, буки, веди! Аз, буки, веди!

Когда ученик добился точности движений при выполнении приема, воевода его остановил и отобрал оружие.

– Коли ворог в кольчуге, а в остроте лезвия не уверен, лучше колоть. Попало острие в кольцо – все, разрывает его за просто так! Потому и противу копья, и противу стрелы кольчуга – не защита. На! – вынул он из маленьких ножен справа на поясе прямой нож. – Будешь метать в анчихриста.

– А как? – замялся Олежка.

– А так, – произнес наставник и с десяти саженей запустил нож в остов дуба. Тот гулко воткнулся в древесину.

– Ого, – восхитился мальчишка, подбежал, вынул оружие и поспешил к воеводе.

Затем, взявшись за клинок, отвел руку в сторону для броска, но Клобук его остановил.

– За лезвие схватившись, попасть и дурень могёт. Ты за рукоять берись.

Олежка швырнул нож из-за спины. Тот, ударившись о дерево с позорным кряканьем, упал в пыль. Плотницкий сын вжал голову в плечи, боясь Андреевой ругани, но тот лишь довольно засмеялся, сделал несколько шагов и подобрал клинок.

– Прежде всего, – поднес он оружие к лицу парня, – в сече нет времени так широко, из-за спины, замахиваться.

– А как тоды? – тронул грязной дланью мальчишка зачесавшийся нос.

– Напрямки из ножен.

Воевода вытер лезвие о плат, вынутый из-за пазухи, вставил клинок в ножны, вернул на место плат, нахмурился, засопел, схватил рукоять, и вдруг, словно молнией, нож сверкнул и точно воткнулся в деревяшку. Тело у наставника даже не качнулось, даже рука почти на месте осталась – двигалась только кисть.

Олег попробовал повторить раз, другой, третий – ничего не выходило.

– Есть особливые ножи с тяжелым лезвием, как раз для метания. Когда у тебя такого нет, а другого способа сразить ворога не имеется, обходиться надобно тем, что под рукой. Когда мечешь обычный нож за рукоять, чтобы попасть, надо просто очень сильно бросать. Тогда он в воздухе не успеет повернуться. Давай!

Олег отбежал, схватил свой маленький топорик, с которым не расставался уже четыре года, и запустил им не с десяти саженей, а с двадцати пяти. Тот, несколько раз кувыркнувшись в воздухе, воткнулся в дуб.

– Добро! – похвалил воевода. – Это потому так метко, что ты к весу топора привыкши. А теперича подержи нож в длани, не торопись.

Мальчишка раскрыл ладонь, учитель положил оружие сверху так, что перекрестье оказалось посередине.

– Закрой глаза, – приказал он. – Ощути вес, покачай чуть-чуть.

Олежка зажмурился, повел рукою вверх-вниз, вверх-вниз, вдруг сжал рукоятку, открыл веки и швырнул нож сбоку, без замаха. Тот встрял в древесину.

– Кметь! – заорал Андрюха и сильно, больно, хлопнул пацана по плечу. Тут же запели петухи, один, другой, третий, залаяла, показывая хозяину свою нужность, собачонка, ей тут же ответили из других дворов.

– Я – домой, – вздохнул младший Белый Лоб.

– Тятька ухи из-за ратницкой науки дерёт? – спросил воевода.

– Дерёт, – ответил плотницкий сын. – Так что теперя, хорониться?

– Не надобно хорониться! Ты ж не холоп? Хочешь – терем ставишь, хочешь – на защиту родной стороны идешь! Я с ним поговорю!

– Не надоть! – округлил очи мальчишка.

– И-и! – хохотнул воевода. – Испужался? Не боись, я с ним по-доброму поговорю. Прям сегодня и зайду. Митрий Кстиныч далеко, тут я вам князь-батюшка! Ну, беги, што стоймя стоишь, а то опять по заднице получишь.

Батяня уж сидел за столом, ел овсяную кашу и пил квашеное молоко. Когда в избу влетел отпрыск, отец, не глядя в его сторону, нарочито громко спросил у матери:

– А где енто потомственный древоделя, наша с тобой надёжа, отцова опора и матери подмога? Никак скотине пошел корм давать? Да нет, уж весна, с зарею на огороде капусту, лук и чеснок сажает! Да нет, коль мать с бременем, он побежал ей помочь корову доить! А? – тут он повернулся к вошедшему и стукнул кулаком о стол. – Пошто смотришь, аки волк на ягня?! Отвечай!

– Я… Енто… – шмыгнул носом Олежка.

– Опять с Клобуком на палках дрался? А со мной на кулаках – не хошь?

– Придет время, – неожиданно для себя выпалил мальчишка, – смогу и с тобой на кулаках!

– Чт-т-то-о-о?! – заревел батяня и вскочил с лавки. – Отцу, грозить?! Высеку – и в погреб на хлеб и воду!

– Высечешь – уйду в Нижний, – твердо ответил Олег. – Хватит, наорался. Сам рос, как сыр в масле, а меня в черном теле держишь. Я, што, от плотницкой работы когда отлынивал? Я, што, тебе помощником не был? А если к воеводе хожу ратную науку постигать, так енто заместо сна.

Мать охнула и присела у дальней стены.

– Ну в кого ты такой… – вдруг как-то грустно прошептал отец. – Я своему батюшке никогда не перечил…

– Так и я не перечю, коли по справедливости. Надо – скотину кормлю, надо – бревна тешу, надо – узоры вырезаю. Вона, – он выставил вперед ладони, – у кого из отроков в ентом селе такие мозоли? Да ни у кого, – сам и ответил. – А запрещать-позволять махать саблею – токмо твоя блажь.

– Ладно, – пробурчал батяня. – Ишшо наиграисси. Жрать захочешь, сразу о топоре вспомнишь. Кормит труд, а не забава. Дай каши сучонку, – крикнул он матери. – А я пойду до церквы пройдусь.

Поднялся из-за стола, еще раз метнул в сторону непутевого сына тяжелый взгляд и вышел, хлопнув дверью. Олежка вытер ладони о рубаху, маманя поставила перед ним глиняную миску с овсянкой, налила молоко. Ох, и вкуснятина! Так жевал, что за ушами трещало.

– Сынок, – опустилась мама на лавку рядом. – Не спорь с отцом. Ты же видишь, как он серчает. Ну не стать тебе ратником все равно. Земки расти не будут, это засека, чтоб на жизнь заработать, тебе по городам ходить придется. Отец здесь на жалованьи, а ты вырастешь да женишься – чем семью кормить будешь? Огородом? Пшеницу будешь сеять и жать? А тому, кто ремеслом владеет, все одно легше.

– Ратники тоже на жалованьи, – жуя, ответил сын.

– Эх, непутевая ты головушка. Ну, повзрослеешь, тогда и забудешь эти глупости. Ой, – маманя вдруг схватилась за живот.

– Ты что, мамо? – повернулся к ней Олег.

Она улыбнулась:

– Братик твой ворочается. Беспокойно ему чевой-то.

– А мож, сестренка?

– Не-е, – замахала на сына Евдокия. – Уж лучше брат.

– И когда рожать?

– Да кто его знает? Чрез месяц, поди. А захочет, так и раньше на свет выйдет. Тут уж не моя воля.

– Ладно, – мальчишка вытер губы. – Чем по хозяйству помочь?

– А ничем!

– Енто как?

– А вот так. Огород засеяли, теперь только всходы жди. Скотина накормлена, напоена. Иди, лучше отцу подсоби. Заодно и помиритесь.

– Незачем мне отцу подсоблять. Мы уже все сделали, лишь купола и ждем.

– А когда их привезут?

– Как дороги высохнут.

– Ну иди, побегай с друзьями. Я тут приберусь пока.

– Угу, – обрадовался Олег и помчался к соседям. Хозяин, Тимофей, тоже был безартельный древоделя, это его сманил с собой из Нижнего батяня. Там детей росло аж четверо – близнецы Васятка и Колюнька двенадцати годов, и важный пацаненок Митроха осьми. Их сестре Анфиске исполнилось уже цельных пятнадцать – красавица на выданье, взглянет очами, что сердце обожжет. Иванов сын ее стеснялся. Иногда как начинал отцовы басни пересказывать, так вся окрестная детвора сбегалась, и расходились только тогда, когда родители сообща по всему селу браниться начинали. А при ней что язык, что ноги немели, древоделя лишь вытаращит глаза, и все. Анфиска же, будто нарочно, подойдет к плетню, упрется в него грудью, сверху руки положит, и давай мальчишку подначивать – мне, мол, брательники баяли, что ты им про амазонок сказывал, ой, как интересно, расскажи и мне – ни в жисть такого не слышала! Он же только «бе», «ме», покраснеет до кончиков ушей, да в избу бежит, а она хохочет ему вослед.

Сегодня Анфиску, к счастью, не застал, отца семейства тоже не увидел – видно, вместе с Олежкиным батяней «церкву смотрит». Пост недавно закончился, Пасху отпраздновали, вот и разгоняют себе скуку брагой. Ну, не на охоту же пошли, правильно? Зверь еще не набравший весу после зимы, какая охота?

Близнецы сидели на завалинке, ладили волосяную лесу к удилищу. Митрофан деловито грыз сухарь и давал советы, после которых Васятка-Колюнька хором орали: «Изыди!»

– Здорово живете! – крикнул он ребятам.

– Здоровей видали, – ответил Василий и откусил зубами лишнюю лесу у крючка. – На рыбалку с нами хошь?

– Какая рыбалка, солнце-то взошло? Рыба уж поела.

– Не важничай, – произнес Колька. – Чичас нерест, лови хочь круглый день – сама в руки прыгает. У нас и малая сеть связана, и садок есть. Одна забота – штоб ента малявка, – и он указал на младшего, – не потонула.

– Сам ты малявка! – засипел Митроха. – Отмель знаешь, где-ко? Я-то знаю, а ты? Хошь, двигай на стремнину, да потопни тама! То ж мне, рыбак, поду-у-умай! Будет те сяводня уха, ага!

– Не говорит, а скрыпит, как телега, – заключил Васька. – Вот пиявка-то малолетняя. Пошли, царь морской! Порты не забудь подтянуть!

Довольный мальчуган засеменил за старшими братьями и соседом.

– А червей будем копать? – проявил Олег осведомленность в вопросе рыбной ловли.

– Да копано-накопано уже с петухами, – похвастался Колюня.

Вышли к берегу, принялись спускаться узкой, еле заметной тропой к воде.

– Где отмель, злыдень? – шлепнул младшего брата по затылку Василий.

Тот начал деловито ковыряться в носу.

– Штой-то забыл, – спокойно ответствовал Митроха. – Пойду вдоль реки, мож, и вспомню.

Вася, как не бывало, вынул из мешочка первую личинку, насадил ее на крючок и закинул лесу в воду.

– А то мы думали, што будет по-другому, ага. Ты, Михрютка, что не скажешь, все – лжа.

– Сам ты Михрютка!

– Ага. Олег, будь другом, пойди с ним, а то ведь шлепнется с обрыва вниз башкой, а нам опосля трупняк вылавливай.

– Это твой трупняк ловить надоть!

Легким ударом босой ступни под зад второй близнец отправил Митрофана на разведку.

– Я присмотрю, – пообещал юный ратник и пошел вслед за младшим соседом.

– Вот скажи, – проворчал пацаненок, – чаво они задаються?

– Того, что врешь. Где твоя отмель?

– Где-то тута, – мальчуган огляделся кругом. – Сюда Анфиска прошлым летом с девками купаться ходила.

Плотницкий сын ахнул.

– А ты подглядывал, што ли?

– Да сами предложили одёжу сторожить! Я и не подглядывал, так, взглянул одним глазком, и все. Чей там интересного? Интересно – это когда ты про бриттов баешь, али галлов, и ентих, как их…

– Венетов?

– Во! Енетов!

Прошли шагов сто.

– Так! – мальчишка остановился и, прищурившись, внимательно посмотрел на воду. – Здеся!

– Уверен?

– Точно, здеся!

– Лето не скоро, задубеем, – на миг засомневался Олег, а Митроха уже скидывал порты и рубаху.

– Да тут по колено! – крикнул он, заходя в воду. – Пару рыбин садком поймал, и хватя! Ой! – тут вдруг мальчуган бултыхнулся с головой в реку, через миг вынырнул уже саженях в пяти от берега. – Мама!!! – заорал он.

– Диавол! – ругнулся Олежка и бросился в воду за малышом в одежде, как есть. Несколькими гребками настиг неумелого пловца, схватил его за волосы и потащил за собой к берегу. Достигнув земли, цепляясь дрожащими пальцами за пучки травы, плача, Митроха старался отползти как можно дальше от стремнины.

– У-у-у, мя-я-а! – ревел он.

– Ну что ты как баба! – осерчал Олег. – Сопля глупая!

К ним бежали близнецы – видно, и до них дошел истошный призыв о помощи. Васька по мокрой одежде соседа сразу обо всем догадался и с ходу залепил младшему подзатыльник, отчего тот заревел еще пуще. Колюня прижал братишку к себе и принялся успокаивать.

– Ну, будя, будя… Не потоп же, што реветь?

– В прошлом годе обещали научить плавать, – всхлипывая, бормотал Митрофан. – Обманули!..

– В ентом научим, – сказал Васятка. – Голову наотрез даю.

Слезы мгновенно высохли, младшенький уже улыбался.

– Ну, дура, а не человек! – подытожил Колька. – Пошли костер палить – все, кончилась рыбалка.

– Зачем? – спросил юный друг воеводы.

– Одёжу сушить. Твоя мамка увидит тебя мокрого, скажет нашей мамке, та – батьке, а он нам всем троим уши надерет. А больше всех не мальцу глупому, а Ваське, как старшему.

– Вы же близнецы, почему он старший? – удивился Олег.

– Так он первый из мамки вылез, – объяснил Колюня. – А уж потом – я…

III

Сотник Туглай лежал на склоне неглубокого оврага, жевал корешок молодой травы и смотрел на медленно плывущий в небе журавлиный клин. День был в разгаре. Рядом, раскинув вокруг себя сплетенный из овечьей шерсти аркан – от змей и ядовитых пауков – спал Айдар, подогнув ноги и по-детски чмокая губами. Айдар – замечательный воин, храбрый, молчаливый и глупый. То, что не умен – очень хорошо. Кто не рассуждает, обычно сражается лучше всех.

На дне, тычась мордами в шеи друг друга и тщетно пытаясь найти корм в жидкой глине, стояли четыре коня. Вот коню ум необходим – не заржать в засаде, тем самым не выдав хозяина, или, получив в круп стрелу на поле боя, все равно вынести с него седока и уйти от погони.

Скорей бы село солнце, и можно отправляться в путь. С утра они уже преодолевали это препятствие, но спустя несколько минут узрели за горизонтом черную верхушку скалы, о которой рассказывал пленник-урусут. Глаз монгола – что у сокола, каждый степной охотник, привыкший выслеживать дичь, видит дальше и лучше ленивых жителей городов. Однако, им пришлось повернуть, чтобы не обнаружить себя, тут отмеченный по дороге овраг и пригодился – в нем можно было переждать до темноты.

Свою сотню Туглай оставил в половине дня пути отсюда, когда понял, что Сура уже недалеко. Такой, пусть и маленький, конный отряд, двигаясь аятом, неизбежно поднимет облако пыли, и тогда уж его заметят нижегородские сторожа. А этого допустить нельзя.

Раньше сотнику не приходилось пересекать Дешт-и-Кипчак. Повод появился случайно. Прошлой осенью во время охоты в свите оглана Илыгмыша на завоеванных у Мамая землях они забрались слишком далеко на запад.

Всадники подняли множество зверья, ловчие соколы над головами выглядывали добычу, в сухой, давно сожженной светилом траве, мелькали лисы, кидались в разные стороны дрофы. На полном ходу били испуганную дичь, в воздухе звенели метаемые оглановскими нукерами копья, свистели стрелы, под ноги коней падали с пеной на губах изнемогшие сайгаки.

Туглаю для жизни не хватало того, что являлось мечтою большинства бойцов – остаться в живых в очередном военном походе и получить обильную добычу. Он происходил из обедневшего, но славного рода арактыров, и хотел стать нойном. Над другим посмеялись бы за это желание – только не над ним. Он упорно двигался к цели – никогда не пьянствовал, не объедался, с детства тренировал тело и дух. Он подсматривал любые полезные приемы обращения с саблей, ножом и копьем, лучше всех среди своих ровесников стрелял из лука. Любой монгол может похвастаться тем, что собьет на лету птицу, но никто ни разу не слышал, чтобы это делалось двадцать раз подряд – а он делал. У него в юрте жила только одна наложница, и Туглай не спешил жениться и заводить детей.

В любом бою он сражался в первых рядах, но не совершал глупостей и не кидался в схватку, если не был до конца уверен в победе. И сотник знал, что одних воинских доблестей для карьеры не хватит – нужно, чтобы тебя заметили власть предержащие, поэтому необходимо использовать любой повод попасться им на глаза. Из рядового бойца он быстро стал десятником, после проигранного сражения с Токтакием, когда погибла большая часть тумена, в котором числился Туглай – сотником, после стычки у Отрара и пленения одного из отрядов Урус-хана им заинтересовался Илыгмыш. Следуя за Тохтамышем, без сражения захватили трон Синей Орды, затем – Золотой.

Но как самому оглану, так и его воинам трудно дышалось в Сарае. Степному человеку нужен простор, а не жмущиеся друг к другу хижины бедняков и дома беков. Наследника рода арактыров раздражало в столице ханства все – разноязычье многоголосье, пестрота одежд, бесчисленные торговцы, загнанный за ограды стесненный скот, мозаичные дворцы, пятикратное пение муэдзинов на скребущих высь минаретах, пыль, грязь, ор, толкотня. Даже окружавшие город кибитки и юрты не казались кочевничьими, родными. Поэтому когда Илыгмыш поставил свой главный юрт как можно дальше в степи, юз-баши вздохнул с облегчением.

Год они маялись бездельем на бескрайних просторах Золотой Орды, охота являлась здесь основным развлечением. И вот – Туглай в свите оглана, Туглай не отстает в бешеной скачке, Туглай проломил свинцовым завершением ременной плети череп лисе, Туглай свалил копьем сайгака, Туглай мчится рядом с чингизидом, Туглай счастлив.

Властитель увидел стайку джейранов, с криком погнал скакуна за ними, держа в руках лук, прицелился в вожака и – позор! – промахнулся. Затем он скажет, что его коня испугал бросившийся под копыта заяц, и все с ним, конечно, согласятся, хотя арактырец никакого ушастого не видел.

В ярости наездник стегнул коня и полетел за степными газелями. Спутники разили стрелами джейранов, но никто не метил в вожака, понимая, чья это добыча. Погоня затягивалась, тонконогое животное оказалось очень быстрым, впереди выросли холмы, газель скрылась за одним из них, охотники завернули следом, и тут разом увидели пару чужих всадников у горизонта.

Ну, всадники и всадники, сейчас войны ни с кем нет, а оглан – не лихой разбойник, чтобы кидаться на первых встречных, подъехали бы, пожелали друг другу здоровья, обменялись подарками по степным обычаям да расстались. Но чужестранцы развернули коней и ударились в бег. Человек – цель более заманчивая для погони, чем зверь, тем более, что воспользовавшийся заминкой джейран бросился в другую сторону, и небольшой монгольский отряд отправился за странной парой.

Опытный глаз Туглая смекнул, что наездники из беглецов плохие, но их кони были куда более свежими, и расстояние между участниками скачки не сокращалось. Еще чуть-чуть – и ордынские лошади совсем устанут. Сотник сблизился с огланом и прокричал:

– Позволь, я сниму одного из них стрелой?

Тот, бросив на нукера хищный взор, молча кивнул головой.

Арактырец несколько раз ударил пятками коня, чтобы хоть чуть сблизиться с удаляющимися целями, снял с плеча лук, вынул из колчана самолично изготовленную стрелу с орлиным оперением – специально готовился в охоте проявить свою удаль – привстал на стременах, натянул тетиву почти до уровня ключицы, привычно отмерил расстояние со скидкой на силу и направление ветра, пустил стрелу, запела тетива.

Всадник, что держался слева, дернулся и упал, однако нога не высвободилась из стремени, животное протащило седока какое-то расстояние за собой, и только потом чужестранец, лишившись застрявшего ичига, остался лежать в пыли.

Скакун пытался освободиться от сбившегося под живот седла и неловко взбрыкивал задними ногами, разбрасывая вокруг комья сухой земли. Второй наездник вполне мог попытаться уйти, но он зачем-то бросился на помощь уже, по всей видимости, мертвому товарищу, хотел поднять того на свою лошадь, но, конечно, не успел. Охотники обложили его со всех сторон и, успокаивая разгорячившихся от долгой скачки коней, принялись кружить мимо спешившегося ездока. Беглец выглядел каким-то купцом – яркий кафтан, шапка с меховым околышем, красные ичиги с загнутыми носами. Но к седлу его кобылы были приторочены колчан и лук, на широком поясе с одной стороны висела внушительная сабля, с другой – длинный нож.

– Урусут, – улыбнувшись, пояснил Туглаю верный товарищ Айдар.

– Вижу, – скривился юз-баши.

Тут беглец сделал вторую ошибку – обнажил оружие. Илыгмыш, а следом за ним и остальные, захохотали. Да, напугал, сейчас разбежимся.

– Эй, воин! – крикнул оглан. – Ты быстро скачешь, но медленно думаешь! Убери клинок, иначе именно им мы отрежем твою дурную голову!

Тот непонимающе переводил взгляд с одного монгола на другого.

– Кто-нибудь говорит на урусутском наречии? – спросил у спутников главарь.

Все только недоуменно переглянулись.

– Вяжите его! – произнес повелитель.

К юртам возвращались в хорошем настроении. Оглан не гневался, во время охоты забили множество дичи, которую к их прибытию уже освежевали и начали готовить. Какую-то варили, какую-то обжаривали на углях.

Пир обещал быть долгим, а Илыгмыш не желал отрываться от еды ради степного бродяги. Только из любопытства он хотел выяснить, зачем тому понадобилось заезжать в Дешт-и-Кипчак. Получив ответ на эту загадку, он собирался приказать перерезать наглецу горло – это надо, в присутствии оглана вынуть из ножен оружие!

Толмач отыскался быстро – у них давно поселился старый мусульманский проповедник, неизвестно кто именно – не то имам, не то дервиш, по имени Фаттах. Он не казался злобным, веру свою никому не навязывал, повелителю понравился, и никто его не гнал. Говорил араб на нескольких языках, но его ученость мутила Туглаю мозг, и арактырец старался с последователем Махаммада лишний раз не беседовать.

Несколько раз поклонившись главарю, толмач подошел к пленнику и посмотрел на того снизу вверх, а затем вновь склонился перед Илыгмышем, уже усевшимся на расстеленный на земле расторопными рабами ковер.

– Что ты делаешь в степи? – спросил чингизид.

Урусут молчал. Оглан едва заметно кивнул нукеру Ильдусу, и тот огрел пленника ременной плетью. Беглец вжал голову в плечи, метнул на Ильдуса злобный взгляд, но ничего не сказал.

– Какое глупое упорство! – вздохнул повелитель. – Как много легче умереть от одного удара клинком, а не от многочасовых разнообразных пыток!

Голодные охотники, мечтающие поскорее усесться к дастарханам за ужин, согласно закивали головами.

– Упрямый ты баран, – разочарованно произнес оглан. – Говори свое имя, откуда ты, кому служишь. С какой целью ты здесь, ты лазутчик или не лазутчик, может, ты заблудился, может, отбился от каравана, может, ты несешь устную весть своему хозяину, может, ты беглый преступник. Говори, не отнимай время, не обрекай себя на муки.

Тут пленник зачем-то выругался. Туглай не знал языка, но понял, что высказывание было очень грубым и неприятным. Покрасневший толмач, запинаясь, пояснил, что не станет переводить, но это плохие, очень плохие слова. Сотник удивился. Совсем молодой, совсем не умный чужеземец. Сначала побежал – поэтому лишился свободы. Затем обнажил саблю – заведомо лишился жизни. Теперь оскорбляет словом – значит, лишается возможности умереть быстро. Недалекие урусуты, разбили Мамая на Саснак кыры, и решили, что сейчас все степняки одинаково слабы. Ну и сравнение! Мамай – темник, вор чужих титулов и земель, выскочка из враждебного рода Кыят-Юркин, а Тохтамыш – чингизид, законный наследник Царя Царей, Потрясателя Вселенной! Все ваши княжества – улусы Великого Хана!

Илыгмыш поднялся и, отряхивая халат, сказал:

– Быстро соорудите зиндан и швырните его туда до утра. Рук не освобождать, в яму опустить разворошенный муравейник – надеюсь, до утра насекомые его не сожрут, но пыл убавят. Если же все равно откажется говорить, развяжите язык любыми способами.

Подручные бросились выполнять приказание. Пленника уволокли.

Вскоре начался пир. Туглая за меткий выстрел оглан пожаловал вареной головой сайгака и полной чашей кумыса, а потом, сам захмелев, приказал юз-баши сесть ближе.

Арактырец знал, что оглан давно его приметил, еще с Отрара и Самарканда, но все не показывал виду. Хотя можно сказать, что властитель тогда спас ему жизнь.

Вдохновленные уходом Урус-хана, солдаты союзников Тохтамыша и Тимур-Ленга замечательно проводили время, хотя и по отдельности – бойцы последнего считали монголов Белой Орды степными дикарями, не знакомыми с истинной верой, но что самое обидное – не слишком умелыми и отважными воинами.

Как-то на самаркандском рынке сотник удачно сбил цену на понравившийся ему предмет у хитрой торговки, повернулся, чтобы достать кошелек с монетами, и тут ему на ногу наступил чагатаец, почему-то средь белого дня вышагивавший внутри города в боевом облачении в компании такого же бойца. Если бы он, пусть и не останавливаясь, на ходу бросил «извини» или даже «не хотел», то этого Туглаю было бы достаточно – все-таки чужая страна и чужой город, но тот вовсе не обернулся! Поставил на вычищенном до блеска ичиге противный пыльный отпечаток – и как так и нужно! Подобного обращения арактырец стерпеть не мог.

– Эй, воин! – крикнул он стервецу вослед. – Ты наступил мне на ногу!

Тот круто развернулся, упер руки в бока и, насмешливо глядя монголу в глаза, лениво произнес:

– Ну, наступил. И что?

– Как что? – оторопел юз-баши. – Нужно извиниться!

Чагатаец вдруг стал выглядеть так, будто только что проглотил целиком арбуз. Он все надувался и надувался, а потом вдруг выкрикнул на весь базар:

– Чтобы! Я! Офицер! Гвардии эмира! Извинялся! Перед зачуханным степняком?! Ты, безумный, смерти ищешь?

«Степняк» – ладно, гвардейская заносчивость кулчи – воина личного тумена Железного Хромца – пусть, но «зачуханный»… Этого Туглай стерпеть не смог.

– Тот, кто громче всех лает, слабее всех кусает! Трусливые слова трусливого шакала! Прикрываться именем эмира – это все, что ты можешь? Покажи, какой ты мужчина!

Оба чагатайца ринулись вперед. Расстояние до них оставалось небольшое, но сотник успел просчитать – если пес схватится за кривую рукоять хорезмийской сабли и вынет ее из ножен хотя бы на ладонь – нужно, не мешкая, сразиться на клинках, хоть за это и грозит смертная казнь. Если же наглец не достанет оружие, то можно просто разбить ему скулу.

Но за два шага он понял – его хотят прямо здесь убить. Второй боец тоже тянул на ходу саблю.

И Туглай сделал то, что умел лучше всего – одной рукой приподнял конец ножен вверх, чтобы клинок выходил из них по более крутой дуге и сразу приобрел силу замаха, другой выхватил оружие, получившимся боковым ударом попал лезвием врагу под правое ухо, клинок наискось прошел сквозь череп и вышел над левым виском, таким образом снеся противнику полголовы. Повернув кистью заточенный край сабли вниз, не сходя с места, он опустил сверкающую сталь на шею второго, сделал шаг назад и вытянул на себя клинок уже из мертвого, разрубленного до пупа, тела.

Что могло быть на свете быстрее его удара? Бег коня? Полет орла? Полет стрелы? Нет. Только молния Тэнгера.

Многоголосый бабий визг привел его чувство. Солнечным днем алая кровь была особенно четко видна на белом песке Мавераннахра. Он повернулся и побежал. Других мыслей не пришло – только в дом к своему повелителю. Тимур не казнит без суда, это так, но какой суд в Самарканде признает правоту чужака? На счастье, Илыгмыш находился у себя. Арактырец упал ему в ноги и повинился. А тот оказался только рад указать место заносчивым мусульманам. Юз-баши положили на дно арбы, сверху накрыли досками, оставив широкие щели для воздуха, затем забросали дынями и вывезли из города мимо стражи у ворот. Дойди известие до Хромца – быть большой беде, товарищи погибших и так пытались кидаться на других, ничего не знающих о стычке, степняков, но новая война заставила их выступить в поход, а тут как раз Тохтамыша призвали на трон Синей Орды, и он увел свое войско.

Сотник остался очень благодарен оглану, но все не появлялось повода оказаться рядом и высказаться. И вот – он с повелителем в одной юрте! Туглай впервые удостоился чести вкушать яства рядом с тысяцкими и нойонами, пытался не уронить достоинства и сохранить светлый разум – но куда там! На дастархан выставили мясо убитой дичи, вареное и жареное, тонкую колбасу с требухой, отдельно – круглые вареные почки джейранов, вносили в чашах на кожаных кофрах мясной отвар с тонкими хлебными лепешками, пшеничными клецками, с ароматным сандалом и пряностями, плов, ришту, вяленые дыни, изюм, сушеные персики, сливы. Питье лилось рекой. Спустя какое-то время в юрту вошли зурначи, принялась в танце извиваться полуголая рабыня, а гости, лежа на коврах и подушках, отрыгивали и лениво обсуждали очевидные прелести бесстыдной пленницы. Тут его и подозвал Илыгмыш. Облизывая жир с пальцев, он доверительно спросил:

– Что хочешь, воин? Говори! Верная рука, острый глаз у тебя уже есть! Что еще нужно?

Туглай прижал руки к груди, склонился, затем осторожно поднял глаза, поймал полупьяный взгляд хозяина и скромно ответил:

– Я хочу быть таким же умным, как ты.

Оглан захохотал так громко, что другие гости приподнялись с мест, чтобы узнать, что происходит.

– Ей! Молодец, нукер!

Отсмеявшись и вытерев слезы, Илыгмыш произнес:

– Кажется, ты и так не глуп. Ну, ладно. Будет что поручить в ближайшее время – тебя пошлю. Справишься – возвышу. Теперь иди.

Пятясь задом, сотник вышел из юрты – есть, есть! Теперь только не оплошать! Не подвести!

Пошатываясь, добрел до своего жилья, бросил юной Хадие мешок с недоеденной головой сайгака, упал на ковры и погрузился сон.

Утром он, зевая и потягиваясь, только показался из юрты, как к нему направились воины из его сотни, перекинулись несколькими словами. Оказывается, урусута уже пытали. Сначала просто били, затем секли плетьми, после выдавили глаз – он все молчал. Когда арактырец подошел к месту истязания, привязанному к установленному на «козлах» бревну незнакомцу вгоняли деревянные щепы под ногти. Голое тело было полностью искусано насекомыми и исполосовано бичами, из впадины левой глазницы сочилась кровь, ее пятна на коже уже высыхали, приобретая бурый цвет. Оставшийся глаз безумно вращался, из уст сыпались проклятья.

– Я бы давно уже вырвал ему язык, – заметив Туглая, виновато заметил палач Зульфат, – да тогда мы от него точно ничего не узнаем. Но ничего, – повысил он голос, – сейчас мы разведем под ним огонь и приготовим, как дичь! Переведи! – крикнул он толмачу.

Услышав родную речь, урусут опять выругался.

– Эй, Зульфат! – сказал сотник. – Не надо огня! Надрежь ему запястья, ступни, шею и сдери кожу! Пусть его обнаженное мясо жарится под последними лучами осеннего солнца!

Пленник, послушав перевод, долго смотрел на арактырца единственным глазом. Затем на нижнем веке стала набухать капля, упала на землю, после слезы закапали одна за другой. Урусут что-то горько бормотал.

– Что он говорит? – заинтересовался юз-баши.

– Ругается, – пожал плечами Фаттах.

– Подробнее, не бойся, у меня не женские уши.

– Он сказал, что все мы – дети собаки. Что мы – будущая падаль. Что гнев бога падет на наши головы, и мы будем гореть в аду и после земной смерти.

– Как это?

– Не наши тела. Наши души. Всегда. Вечность. До скончания времен.

– Скажи ему, что христианский бог карает собственных слуг. У меня же есть другой небесный повелитель. Давай, сдирай кожу, нечего болтать!

Урусут завыл, только увидев узкий нож в руках палача. Затем взял обещание, что его убьют быстро и выложил все, что знал.

После поражения Мамая по наущению московского князя нижегородцы, рязанцы и новгородцы принялись строить на своих восточных рубежах сторожевые засеки – чтобы обезопаситься от неожиданно быстрого нападения со стороны Орды. Евстафий – так звали молодого пленника – являлся подданным старого князя суздальского и нижегородского Дмитрия. Место, где воин нес службу, именовалось «Земки» и располагалось на противоположном берегу Суры.

Это очень удобная для наблюдения за восточной землей точка, потому что через реку от селения стоит высокая черная скала, на которой посменно находятся ратники. Если они вдруг завидят врагов, то будут бить в железо и палить костер, дабы застава могла послать вестонош в Нижний, Рязань и Москву. Пока завоеватели наладят переправу, гонцы доскачут, по крайней мере, в Нижний Новгород. Евстафий со своим напарником находился в дозоре. Они уже давно ездят в степь, но на «татарву» – он так и сказал – нарвались в первый раз. Поэтому и не знали, как себя правильно вести.

– И всего-то? – удивился сотник. – И стоило из-за этого с жизнью расставаться? Ну и народ!

– Ты донесешь оглану новость? – спросил Фаттах.

Туглай помнил, что Илыгмыш вчера помимо кумыса пил генуэзское вино, и решил, что у хозяина утреннее настроение не будет добрым – можно и под горячую руку попасть. Зачем? Он посмотрел в хитрые арабские глаза в паутинках морщин и ответил:

– Пусть Зульфат отправляется.

– Я? – опешил мясник. Ему было гораздо проще ломать кости и прикладывать раскаленное железо к соскам жертв, чем с глазу на глаз разговаривать с повелителем. – Нет, почему я?

– Давай ты, Фаттах, – подвел черту в ненужном споре юз-баши. – Оглан тебя любит.

– Далеко пойдешь, – буркнул проповедник и поплелся к главному юрту.

Палач, поддержав Егору голову, дал тому попить.

Позже арактырец узнал, что властитель только отмахнулся – урусуты еще год назад признали себя подданными великого хана Тохтамыша, прислали ему дары и ясак – кому нужно срываться с пастбищ и отправляться на них в поход? Да пусть своими засеками застроят Суру, Итиль, Оку и все прочие известные им реки – лишь бы не лезли за чужие границы!

Но с урусута все равно содрали кожу и оставили умирать на солнце.

Через полгода, когда кочевье, достаточно легко перезимовав, отметило праздник весны «карга буткасы», эта история вернулась. Сотника вызвал оглан.

Увидев вошедшего Туглая, повелитель отослал личную стражу – нукеров Наиля и Ильдуса. Если хозяин хочет говорить наедине, значит, то, что он скажет, важнее важного. Арактырец, поудобней устроившись на ковре, полностью обратился в слух.

Повелитель показал на ломившийся от яств дастархан, гость из приличия взял горсть изюму.

– Есть люди, – откусив кусочек вяленой дыни, сказал повелитель, – у которых душа барса, но ум овцы и язык птицы. Насколько ты можешь, если понадобится, укоротить свой язык?

– Я могу сделать вид, будто у меня его нет вовсе, – ответил юз-баши.

Оглан задумчиво пощипал свою узкую бородку и добавил:

– Ты хитрый, как волк. Кажется, еще ты и умный, как змея. Что ты будешь делать с языком, если тебя схватят враги на своей земле, как мы урусута прошлой осенью? Расскажешь ли ты им все, что знаешь, если с тебя начнут сдирать кожу?

– Тогда, наверное, будет лучше, если я выполню приказ, не зная, зачем он нужен?

– Тогда ты можешь выполнить приказ не полностью. Или просто недостаточно хорошо.

– На месте урусута, – заерзал на ковре Туглай, – я бы твердил, твердил и твердил, что заблудился. Если же бы мне не поверили и начали пытать, я бы открыл им «стра-а-ашную», – тут он скорчил гримасу, – тайну. Например, что мы ищем какого-то бежавшего к соседям с чужой казной боярина.

– Боярина?

– Ну, в нашем случае – мин-баши. Или нойона. Чем ложь нелепей, тем ей охотней верят. Начнут искать нойона, сокровища, ничего и никого не найдут и отпустят. Или просто убьют.

Теперь повелитель дергал себе ус.

– Великий хан Тохтамыш задумал поход на Москву.

– Когда? – разинул рот арактырец.

– Ну, сейчас пройдет кастрация жеребят-двухлеток, и можно собираться. Но мы не должны повторить ошибку Мамая – тот трубил о своих целях на всю Вселенную, и когда наконец вышел из Орды, урусуты уже собрали большое войско. Нет, надо все делать в тишине. Мы хотим захватить их купцов на Итиле, забрать корабли, переправиться на Русь и очень быстро войти во Владимирский улус.

– Не гневайся на меня за вопрос, – склонив голову, произнес Туглай, – а зачем нам Москва? Ведь это, если так можно назвать – самый мирный из всех наших врагов?

– Не гневайся? – усмехнулся оглан. – Как раз гневаюсь. Надеюсь, ты не будешь обсуждать приказ?

– Не буду. Все сделаю, как надо, и умру, если нужно.

– Я скажу честно. Я сам не понимаю. Повод есть – коназ Дмитрий отказался ехать в Орду. Причина? Может, царь царей, кесарь и владыка мира хочет забрать все московское серебро? Может, ежегодного ясака уже мало? Еще говорят, что Дмитрий так осмелел после Саснак кыры, что хочет сам пойти войной на степь.

– Кто говорит?

– Урусуты. Другие урусуты, которые его не любят.

– Ха! Да коназ Дмитрий на Саснак кыры еле живой остался! Сам говоришь – недруги. Они там грызутся между собой, как голодные псы. Нашими руками хотят Москву наказать…

– Откуда ты все знаешь? – оторопел оглан.

Туглай испугался – не сболтнул ли чего лишнего? И вправду – язык птицы!

– С Фаттахом часто разговариваю, – смутился он.

– Да, – кивнул повелитель, – слуга Аллаха весьма осведомлен. Может, он здесь не по повелению своего бога, а по приказу какого-либо мусульманского шаха?

Сотник внимательно смотрел на своего хозяина – думал, говорить, не говорить? А когда еще представится возможность вот так, с глазу на глаз, беседовать с огланом? Да, возможно, никогда.

– Может быть, не шаха, а эмира? – сглотнув слюну, сделал он неуклюжий намек.

– Да, – согласно улыбнулся хозяин, – только одному мусульманскому владыке есть дело до Орды – Тимуру.

Туглай, ошалев от собственной смелости, уставился на цветные узоры расстеленного на земле самаркандского ковра.

– Пусть так, – хлопнул себя по колену Илыгмыш, – но сегодня задача – уничтожить заставы урусутов. Ты ведь присутствовал при разговоре с осенним пленником?

«Разговор»? Вроде это была пытка.

– Да, хозяин, – ответил арактырец.

– Найдешь ту скалу и селение, о которых он упоминал?

– Очень просто найду.

– Сколько дней пути понадобится?

– Если как обычно, по три коня на воина возьмем, за три дня дойдем. День-два на разведку. На бой, самое долгое – сутки. Никакой осады. Если нас обнаружат – возьмем штурмом – что поделать? Но нас не обнаружат.

– Так бери свою сотню и выступай! С тобой поедет Наиль. В схватку его не пускай. Не смотри так – то, что расскажет о вылазке он, должно совпасть с тем, что расскажешь ты. Да, соглядатай! И что? Зато, если все правильно сделаешь и всех урусутов в этой засеке вырежешь – так, что ни одна душа не узнает, что ты там появлялся – награжу и к себе приближу. Сотником до старости тебе не быть.

Туглай сразу упал на колени, коснувшись мягкого ворса ковра лбом.

– Спасибо, повелитель! – искренне поблагодарил он.

– Ну, ну, рано выражать радость. Выполни приказ, затем поговорим. Самое главное – не дать себя заметить раньше времени. Второе – как можно быстрее вернуться назад. Поэтому если брать рабов, то только девиц и детей старше десяти лет, чтобы не нагружать коней. Всех других – на встречу с предками!

– Слушаюсь, хозяин.

– Никакого огня. Будет пожар – все, неудача. В ночи пламя далеко видно. Станешь уходить, залей все печи. Если кого из твоих людей убьют, забирай трупы с собой и закапывай на другом берегу Суры. Найдут разоренное поселение – ну и что? Кто это сделал? Да кто угодно! Те же урусуты – рязанские, например. Или разбойники новгородские, булгарские, мордвинские. Верно?

– Верно.

– Завтра сможешь выступить?

– Смогу сегодня.

– Молодец! О будущем походе на Москву – молчать. Ясно?

– Ясно.

– Я помню тебя у Отрара. Ты храбро сражался.

– Спасибо.

– И в Самарканде ты меня повеселил.

Арактырец смутился – не знал, что ответить.

– Иди, – Илыгмыш махнул рукой и откинулся на подушки.

Юз-баши, пятясь, задом вышел из юрты. Стоявшие снаружи нукеры, скользнув по нему равнодушными взглядами, вернулись к оглану.

Туглай шел к себе, победоносно подняв кулак. Вот оно! Ему, именно ему поручено важное задание!

Через два часа сотня арактырца, принеся положенные жертвы и с объятьями расставшись с женами-отцами-матерями-детьми, вышла в степь. Наиль трусил на замечательном аргамаке караковой масти, насвистывал под нос песенку, а встретившись глазами с юз-баши, улыбался.

После двух ночевок сотник приказал воинам устроить привал и ждать его появления в течение двух дней. Если к этому моменту он не вернется, выслать на разведку еще бойцов, но ни в коем случае не идти к Суре всем вместе – пыль от трехсот лошадей хорошо будет видна с Черного Камня! А это именно то, для чего застава существует – заранее высмотреть врага.

Наиль пытался вяло возражать, но и он скоро согласился с доводами юз-баши.

И вот – Туглай со своим постоянным помощником Айдаром лежит в овраге в четырех часах пути от сторожевой скалы и ждет темноты. Спаси, Тэнгер, и даруй удачу!

IV

Когда Олежка вернулся домой, солнце стояло в зените. В полдень – обед, маманя расстраивалась, если он приходил не вовремя. Отец уже спал за печью, накрывшись худым лоскутным одеялом с головой – видать, очень внимательно «посмотрел церкву». На столе лежал свежеиспеченный хлеб, как только сын уселся, Евдокия из чугунка набрала ему кислых щей. Он потянул воздух носом и заерзал от нетерпения.

– Ешь, ешь вдоволь, – погладила она буйну головушку. – Фу! – вдруг наморщилась маманя. – Опять от тебя кострищем несет! Закоптился весь, как рыба!

«Точно, как рыба!» – подумал про себя юный ратник, а вслух сказал: – Мамань, это… Клобук вечером придет, с отцом баять будет. Ты уж сготовь чего-нибудь такого-эдакого…

– Вот так новость! – всплеснула она руками. – И что я сготовлю, только Пасха прошла – и то съели, чего и не имели… Ладно, буду думать…

Насытившись, то ли рыбак, то ли пловец вышел прогуляться – дойти до дружины, перекинуться парой слов, да заодно новости послушать. По дороге его нагнал Колька.

– Олег, вертайся назад! – заговорщицки улыбаясь, сказал он. – Новые поселенцы прибыли, аж две семьи. Всю ночь в поле простояли, заплутали, не могли Земки найти. Так что вам с отцом работа будет. Здорово?

– Здорово, – согласился юный ратник.

– Ну, их покормили да по избам пока определили. А ишшо там трое пацанов, мы уж познакомившись. Сереня, Михайло и Севка. Михайло здоров, точно боров! А Севка, как и ты, читать умеет! Нет, скажи, а?!

Новые люди – это хорошо. Побежали с ними потолковать. Михайло и вправду крупным оказался, ну так ему и четырнадцать годов – что удивляться? Серенька мелкий, как щенок – это Митрохе новый друг. А вот с Севкой сразу общий язык нашли. Хотя, конечно, многого он не знал. Да, Священное Писание читал и даже пытался толковать, Евангелие помнил почти назубок, о житие святых что-то баял, но как Олежка о народах отцовы сказки стал вспоминать, так Всеволод только рот открыл и слушал, пока они все вчетвером, сидя на завалинке, коротали время до ужина. Васятка и Колюнька, глядя на новосела, хихикали да толкали друг друга в бока – они-то слышали все это не в первый раз. А плотницкий сын, воодушевленный неискушенным вниманием, вынимал из памяти все, что мог, и ярился на любое возражение.

– Да как же это – откуда мне ведомо? Не мне ведомо, а в книгах написано! А кто прочитал, иным сказывает. Так правда по землям и идет! Повторю: каждый народ имеет закон письменный, а у кого не письменный, так тот живет по навычаям, и навычаи те передаются из поколения в поколение. Вот мы – христиане, и наш закон – Евангелие, так?

– Так! – замирая от напряжения, отвечал Всеволод, не желая попасть впросак перед новыми знакомцами и каждую минуту готовясь избежать словесной западни.

– А есть иудеи, их закон – Ветхий Завет, особливо Моисеевы заповеди, так?

– Так!

– У древних татар – Яса, у нынешних – Магометов коран. А вот за татарами живут сирийцы. Закон у них устный, но понятный – не заниматься прелюбодеянием, не красть, не убивать и вообще не делать какое зло. Магометане же пусть не едят свиного мяса и не пьют вина из благочестия, зато блуд творят, по нескольку жен имея, и человека убить, если он не их веры, для них не грех, а даже доблесть. Султан Мурад, подавив восстание, заставлял отцов провинившихся убивать сыновей собственноручно, и смотрел на сие, любовался! А кто отказывался, то связывали их попарно и топили! А другой султан во время похода приказал воинам, штоб обоз облегчить, удалить жен, так те, чтобы супружницы и наложницы неприятелю не достались, поубивали их всех! Ну и чем тогда письменный закон лучше устного?

– Письменный не забудешь, особливо, коль он справедлив! – кричал Севка.

– Да полно! – возражал Олег. – У индийцев справедливо, когда едят людей и убивают путешественников. А чудь всякое бесстыдство считают добродетелью!

– Едят людей?! – охнул новосел. – Да нешто бывает такое?!

– Едят, едят, ишшо и кости обгладывают! – все более воодушевлялся Олежка. – А жил такой народ – гилии, так у них жены и пахали, и дома строили, и по нескольку мужей имели. А начиналась война, брали в руки копие, и с ворогами-мужчинами сражались. А помимо татар, есть и иные степные народы, так они едят мертвечину и всякую нечистоту – хомяков и сусликов, и нету у них вообще никакого закона, окромя закона силы!

– Хомяков? – отплевывался Севка. – Какая же гадость! Бабы с копием? Да в жисть не поверю!

– А латиняне? Они же даже Триединого разделили, противопоставивши сына отцу! У них миряне и духовные в причастии тела Христова не равны! Церковники людей на кострах жгут во славу Божью, а грехи за мзду отпускают – да мыслимо ли такое?! И закон письменный, и такой же, как у нас! А вот справедливость – где?

– Ну-у, – тут уж новичок соглашался, – про латинян и разговору нет. Бают, у них и сами короли на людях с ногами голыми ходют…

Затем близнецы расхвалили плотницкое умение соседа, и, не спросив Олега, пообещали новым приятелям, что тот изготовит Всеволоду лук со стрелами. Проговорили до вечера. Едва ошарашенные новоселы, наконец, ушли, набычившийся древоделя толкнул друзей:

– Ну и какого рожна вы тут про лук баяли? Тут и дерево особое нужно, и умение оружейное!

– А ты ему, енто, – нашелся Колька, – копие сделай. Конец заострим, на огне закалим, да и все!

– Рогатину я ему сделаю. Пущай на тот берег в лес за медведем сходит.

Хохотали в три глотки.

Когда Олежка переступил порог дома, там уж трапезовали. Клобук старательно жевал с полным ртом, а батяня пил принесенный гостем хмельной мед и радостно улыбался во все лицо. Перед ними стояли только что напеченные шанежки горкой, растопленное масло, квашеная капуста, сало с темными мясными полосками, огурцы, соленый лещ, грузди, моченые яблоки, морошка, хлеб и квас – щи, видно, уже съели. Морда у воеводы была раскрасневшаяся – тож, видно, не одна кружка внутрь влилась. Мать сидела в стороне, в каждую минуту готовая унесть-принесть чего надо.

– О-о! – заорал отец. – Заходь, ратник!

Отрок с поклоном перекрестился на красный угол, осторожно присел рядом с Андреем и потянулся за пирогом. Батяня стукнул его по руке.

– Помолись, нехристь!

Мальчишка быстро прочитал шепотом «Очи всех на Тя, Господи, уповают…», взял шанежку, обмакнул ее в масло и принялся жевать, переводя взгляд с одного взрослого на другого. Кметь потрепал ему вихры и сказал, видимо, продолжая прерванный разговор:

– А нож метнул в анчихриста – дак тот до половины встрял!

Олежка чуть не подавился, кашлянул и быстро хлебнул квасу. И вовсе не с первого раза, и объяснения слушал, и не до половины…

– Дак в кого твердая рука?! – батяня аж привстал. – Я ж его с малых лет струмент приучил держать! И глаз дедов! Я ему коль накажу вдоль ствола пройтись, дак он ни на палец не отступит!

– Ага! – перебил его Клобук. – Только дай ему саблю в руки, так он, что тот черкес, ею рубит!

– Ну так! – кивнул отец. – С семи лет топор в руке! Кажен день аз-буки с утра до вечера! Вверх-вниз, вверх-вниз! Представляешь, какая силища в плечах и руках накопилась?! Я, даром что телом хилый, дак в пятнадцать лет на Масленицу, когда бились слобода на слободу, на лед выходил и ентим кулаком – оть, зри! – тут он показал свою колотушку, – агромадных взрослых мужиков валил. Веришь, нет?

– Отчего ж не верю? Когда кажен день тяжесть в руках, так и сила растет!

– Во! Давай ишшо по глотку!

Стукнулись кружками, отхлебнули, отец отерся, посмотрел на сына строго, затем отвернулся к воеводе:

– Но вот, стервец, он же не со смирением подходит, а кажный раз прю затеять норовит! Персты возденет, главу подымет, и давай с родителем спорить! А что Василий Великай потомкам пишет?

– Что? – изумился восхищающийся любой ученостью Клобук.

– «При старых молчать, премудрых слушать, старшим покоряться, с равными и младшими любовь иметь, без лукавства беседуя, а побольше разуметь, не свиреповать словом, не хулить в беседе, не смеяться много, стыдиться старших, глаза держать книзу, а душу ввысь, избегать суеты…» и как-то там ишшо…

– «Очам – управление, – продолжил Олежка, – языку – воздержание, уму – смирение, телу – подчинение, гневу – подавление, помыслам – чистоту, добрые делам – побуждение. Лишаемый – не мсти, ненавидимый – люби, гонимый – терпи, хулимый – молчи, умертви грех свой».

– Вот оно как! – ошалело произнес воевода.

Батяня, глядя на отпрыска, довольно крякнул, но сразу взял себя в руки.

– «Старшим – покоряться»! А он бунтует!

– А как же, – возразил наследник, – «уму – смирение, и гневу – подавление»? Енто уже тебе!

– Цыц! – хряпнул Иван по столешнице. – Мое слово – первое!

Сын опустил очи к долу, но потом вдруг выпалил:

– А вот в монастырь уйду!

– Испужал! Да кто тебя при живых отце и матери туды возьмет?!

– Чернецом? Отрок читает и пишет что по-гречески, что по-славянски? Не возьмут?! Да завтра уйду!

– Коль воли от родителев хотца, тоды уж на Волгу аль за Каму!

– Тихо, тихо! – вскочил ратник. – Малый, охолонь! Ну и ты, Лександрыч, того, не ярись! Все одно он пока мал для дружины! А в завтра ни ты, ни я не заглянем! Давай выпьем! – и подлил хозяину избы.

Батяня тут же сделал несколько дюжих глотков, но кружку на место не поставил, а начал молча дном водить по столу. Наконец молвил:

– Давай, Андрюха, так. Пущай, коли тебе делать неча, науку ратную постигает, но не в ущерб работе. Есть заказ – трудится топором, нет заказа, скотина ухожена, накормлена, огород прополот – машет саблею. А уж решать, кем становиться и чему жисть посвящать, будет не раньше пятнадцати годов. Чичас мал пока, и я по нему панафиду стоять не тороплюсь.

– Да какая панафида! – поморщился гость. – Што про пятнадцать годов баешь – верно. А про панафиду – брось! Ворог у нас был – Мамай, так ему голову, как куренку, Тохтамыш свернул. Сей хан ярлык нашему князю дал? Дал. А Митрию Кстинычу с татарвой даже замиряться не надо. Тохтамыша не хаял, на Мамая биться не ходил. Этта пущай Димитрий Московский разбираитьси. На княжество наше нападать некому. Разве что разбойники лихие, мордва иль булгары – так затем и мы здеся! Наши стены прочныя, руки твердыя, сабли вострыя – держать оборону долго могём, а пока ее держим, так из Нижнего и помочь придет!

– А вот жонки сказывали, – оторвалась от шитья маманя, – что бродники из Волги дитя выловили, так у него заместо лица срамные части…

– Ну, и чаво? – скривился отец.

– И еще звезды сверху падали, а зимой на Москве вихрь кровли посрывал и дрань носил, аки сухой лист, а в небе стоял столп огнен и звезда копейным образом. Все это к лиху, бают…

– Тьфу, – древоделя стукнул в сердцах кружкой о стол. – Бабские россказни! Я не про то! Я штоб не сбежал он отсюдова куда на службу!

– Да куды он сбежит! – засмеялся Андрей. – Ему здеся хорошо! Моя правда, Олег?

– Угу, – буркнул плотницкий сын и полез за новой шанежкой.

– Мож, чаво ишшо принесть? – привстав, робко спросила маманя.

– Не надоть! – сказал Клобук. – И так наемшись от пуза. Месяц так не пировал!

– Так заведи хозяйку, – посоветовал отец.

– И правда! – тут же молвила маманя, услышав интересную тему.

– Есть одна на примете, – важно произнес воевода и откинулся спиной к стене. – Церкву закончим, поеду в Нижний свататься.

– Ух ты! – не выдержал Олежка. – И кто она?

– Дед Пихто! – нахмурился Клобук. – Мал ишшо такие вопросы задавать! Много будешь знать, скоро состаришься!

– Ну, а коли Мамай вернетси? – вдруг спросил батяня.

– Да сгинул, бают, Мамай, – и Андрюха отпил из кружки. – И что его страшиться, нас, вона, в два, а то и в три раза меньше стояло, и што?

– И што? – поддакнул старший Белый Лоб, а Евдокия подвинулась ближе.

– Да то! Гнали мы тово Мамая до берегов Ахтубы!

– А чаво не догнали? – съязвил отец.

– Да нужон он нам!

– Да как не нужон! Пленили бы!

– Да, пленили! Наших половина полегла, а я со своим обрубком, – и тут Андрей махнул в воздухе культей, – главный догоняла!

– Не серчай! – батя даже подпрыгнул. – Взял бы да рассказал, как дело состоялось! Олегу баял, так и мы с Евдокией послухать хотим! Вечер длинный, ежели, конечно, спать не торописси! А меду и мы в погребе найдем, а, жана?

Маманя вздохнула, поднялась и вышла из избы. Андрей захохотал и погрозил Ивану пальцем.

– Ну, ну… – засмущался хозяин. – Для дорогих гостей и бережем…

Воевода потянулся, поставил локти на стол, поднял глаза к потолку, будто что-то вспоминая, и начал свою повесть.

– Ну, мы, нижегородцы да суздальцы, сами напросились – Митрий Кстиныч на ратьице отправляться не захотел, но сына Василия с полками послал. Да другого князя дал в придачу – Симеона Михайловича. Вот я и увязался с ними. Поначалу, что и говорить, было боязно, но пока шли, рать росла, а как услыхали, что игумен Сергий русское воинство на битву благословил, да двух иноков Димитрию Ивановичу прислал, мы духом и воспряли. Дошли до Дона. Пока князья с боярами спорили, как правильно перед сражением встать, мы молились и оружие готовили – наше дело не думы думать, а ворога разить. Потом решили реку вброд перейти. Ну, и перешли. Там ишшо Ягайло мечом грозился, и подумали – ну его к лешему, а то в спину вдарит – кто знает? Ну, вот и вышли на поле Куликово всем войском. А месковляне, они ж, черти, хитрые, заприметили там бор. Так они в эту чащу засадный полк поставили, с братом великого князя Владимиром Андреевичем да боярином Димитрием Боброк-Волынским во главе. А сам Димитрий Иванович сражался среди ополчения, во как! Сначала вместе со всеми преклонил колени и молился перед золотым образом Спасителя на черной великокняжеской хоругви за христиан и Русь, затем сел на коня, сам торжественный, в сияющем колонтаре, в алом опашне, а за ним воеводы в драгом оружии на разукрашенных конях, и объехал все войско, называл нас милыми братьями и верными товарищами, укреплял нас в мужестве и обещал славу, коль живыми останемся, или мученический венец за гробом…

– Ишь ты! – старший Белый Лоб уселся поудобнее, взял кружку, взглянул в нее, убедившись, что она пуста, поставил обратно. Олег под шумок слопал еще одну шанежку.

– Ну так! – подбодряемый вниманием, пуще расходился рассказчик. – Как встал перед всеми, да как крикнет: «Братья мои! Прославим жизнь свою миру на диво! Испытаем крепость рук наших и остроту сабель! Реку Дон заполним кровью за веру христианскую! Вы, храбрецы, не рождены на обиду ни соколу, ни ястребу, ни кречету, ни черному ворону, ни поганому этому Мамаю!»

– Вона как! – вскликнул уже младший. Раньше Андрей о речи великого князя не упоминал. – А сам ты слышал?

– Я – не слышал! – сверкнул очами Клобук. – Я в задних рядах стоял, куда поставили! Но другие – слышали!

– А-а-а… – протянул юный ратник.

– Ну вот! Сначала послание игумена Сергия читали – такую силушку нам сие придало! – а затем и сам великий князь говорил. «Братья! – кричал он войску. – Бояре и воеводы и дети боярские! Тут вам не ваши московские сладкие меды и великие места! Добывайте на поле брани себе места и женам своим! Тут, братья, старый должен помолодеть, а молодой чести добыть!»

– Знатно… – умилился плотник.

– Ну! – согласился воевода. – А потом отошел в сторону, и сказал так тихо: «Господи боже мой, на тебя уповаю, да не будет на мне позора вовеки, да не посмеются надо мной враги мои!» И помолился он Богу и Пречистой Его Матери и всем Святым, и прослезился горько, и утер слезы… А туман опустился какой! Острия копья свово не видать, коль в руке его вытянуть! А как рассеялся, то увидели мы неприятеля. Ох, скажу я вам, и тьма тьмущая! А Димитрий, значит, одел латы простого воина и пошел в ряды. Давай его бояре отговаривать, а он им бает: «Где вы, там и я. Скрываясь назади, могу ли сказать вам: “братья! умрем за отечество”? Слово мое да будет делом! Я вождь и начальник: стану впереди и хочу положить свою голову в пример другим».

– О-го! – восхитился древоделя.

Открылась дверь, вошла мать с туеском. Недобро посмотрев на мужа, поставила мед на стол. Александрович разлил по кружкам хмель, выпили, отерлись, гость продолжил:

– На самом деле с татарами пришли и фряги с арбалетами, и ясы, и касоги, и конница еврейская, и киликийские армяне, и караимы, и готы… А меня поставили с суздальцами в отряд Глеба Брянского, в запас. Находился бы я впереди, не разговаривали вы бы сейчас со мною, потому как почти все, кто там бился, полегли. А ты не перебивай, малолетка! – и он шлепнул дланью младшего Белого Лба по затылку. – Значит, незадолго до полудня расположились мы друг напротив друга. И каждый, значит, в непременной чистой льняной рубахе, чтобы, ежели такая судьба, отойти к Господу, как положено. И тут выезжает посреди поля татарский богатырь Темир-Мурза роста невиданного, и давай силушкой похваляться – мол, кто тут не боится со мной сразиться? Да вы для меня, русские, что мураши для копыта вельблюда! Я вас, мол, ногтем, как вошь! А ему, значит, навстречу инок Пересвет, которого Сергий прислал – ну, я вам скажу, агромадный, как бык! И сели они на коней, и взяли копия, и сшиблись посреди поля, и пробили щиты друг другу, и повалились наземь оба мертвыя! Ну, тут загремели цымбалы, гусли, затрубили рога, и мы, опустив заборолы шеломов, читая псалом «Бог нам прибежище и сила», кинулись на ворога!

– И ты? – недоверчиво спросил Олежка.

– Ну «мы» – в смысле русичи! Я, говорю, стоял про запас! В запасе, смыслишь? Ну тут сеча такая пошла, что ор на всю Вселенную, а в небе уже стервятники кружат – добычу учуяли, наши кони хрипят, мы в бой просимся, а Глеб ревет: «Стоять! Стоять! Не сейчас!» Бают, что в засадном полку то же самое Боброк своим воинам орал. И стрелы, стрелы, стрелы нам на головы! Ну, и начали ордынцы передовой полк теснить. Нашлись у нас и такие, што с мокрыми портами бежали с поля боя… По правде, конницы у татар имелось больше – а конный татарин страшен, это пеший он валок. Чуть княжеские хоругви не захватили, еле отбились. А потом как латные фряги внапуск пошли, так весь передовой полк пал – весь, не шутя говорю! Лег, как скошенное сено! Ну и дал Глеб Брянский сигнал, и как понеслись мы татарву сечь! Центр назад отодвинули, но наше левое крыло ворог-то к Непрядве погнал, бают, личный тумен Мамая, да тыл засадному полку и подставил! И как молвил Боброк-Волынский: «Теперь наше время!», и как ударил по нему, и резал и топил бесермен в Непрядве сотнями! А потом, видя такое, все татарское войско побежало! И гнали мы их пятьдесят верст до реки Красная Мечь! А сам Мамай, видя такое, терзаемый печалью и гневом, воскликнул: «Велик Бог христианский!», и бежал за остальными.

– Ну скажи! – кряхтел возбужденный хозяин, его супруга также внимала не дыша.

– Ты сам, што ль, Мамая слышал? – удивился младший древоделя.

– Нет, но народ так бает… Помыслите! Всего убили два с половиной десятка князей и восемь сотен бояр! А я… Ну, што я? Мы в бой пошли конницей напрямки по трупам и чужих, и своих… Кто и живой еще оставался, а мы – поверх. Кровь лилась, как вода, на десять верст вперед, лошади не могли ступать по трупам, ратники гибли под копытами… – Андрей положил ладонь на глаза и замолчал. После паузы продолжил: – Молодой я был, глупый, славу себе хотел неземную добыть. Меня-то уже отличали, а почему я в запасе оказался – сказали, вот Клобук в быстрой сече незаменим, а на долгий бой сил не хватит. Значит, хотел наверстать. И, вправду, мах направо, мах налево, лишь бы ухи собственному коню не отрубить – сколько ворогов положил, я и не ведаю. Только и читаю сквозь зубы: «Упование мое – Бог, прибежище мое – Христос, покров мой – Дух Святый», «Упование мое – Бог, прибежище мое – Христос, покров мой – Дух Святый», прямо по кругу, больше ничегошеньки упомнить не могу, и рублю, рублю, рублю… Но в горячке от своих оторвался, вперед смотрю – неприятель уже не бежит, назад гляжу – наших нет никого. И взял фрязин в сверкающих латах арбалет, да пустил в меня болт… А какой у меня был конь! Нет, какой конь! Никогда уже не будет такого коня! Бедокур его звали! Так заслонил меня Бедокур, верно говорю! Почуял стрелка, встал на дыбы, и в грудь железную стрелу принял! И упал замертво, да и я вместе с ним!

– Ужасть! – вскрикнула маманя и перекрестилась.

– Енто што! – воевода схватил кружку и сделал несколько добрых глотков. Оторвавшись и выдохнув, продолжил: – Сабля – в сторону, щит – в сторону, и как конь меня ишшо не придавил – Бог спас. И мчится на меня татарин с саблею, но не мастеровитым оказалси, нет, замахивался так, будто десятерых православных задумал повалить, а не одного. Я и уклониться успел, и отпрыгнуть, и свой клинок схватить. Он во второй раз взмахнул, я у него под рукой проскочил и прямо по спиняке с разворотом полоснул. Кольчужка слабая оказалась, рассек я ему оную. Тут фрязин в сторонке затрясси, начал другой болт вставлять, а я кинжал из пояса – сегодня Олегу как раз показывал, как енто деится – швырнул, да сразу ему в горло, как раз поверх лат. Пока ишшо двое татар подбежали, я и щит успел поднять. От первого вбок ушел и – на! – ему по ногам, а следующим махом – по черепу! И смотрю – уже наши наезжают, а последний татарин, дура, видит, что все равно смерть, лучше б уж пощады попросил, мож, я бы и смилостивился, хотя не знаю – может, и нет; так вот бился он секирой, да как даст ею по мне! Ну, я спокойно щитом заслонился, да подвел меня щит, а секира, знать, была добрая. Так разбил он мне щит и отрубил руку, и так я близко вдруг смерть увидел, и пеленою от боли глаза заволокло, что я и не защищался боле, убил бы он меня вторым ударом, точно говорю… Но тут Алешка, земеля мой, только перед походом и познакомились, на полном скаку ему голову сносит! Кровища хлещет, я ору, думал, изойду ею, но догадался руку зажать и побежал к ихнему обозу, а тот уж горел. И сунул руку в костер, и держал ее там, пока не обуглилась. Уж и одёжа тлеть на мне начала, и власы чуть не запалились – я другой рукой все себе по макушке хлопал, ну, думаю, хватит. Дружок спешился, орет там что-то, я в ближайшую юрту нырнул – думаю, ну хоть бурдюк найду какой, хочь с водой, хочь с вином, полью на руку охладить – а там на земле раненый бесермен лежит, стонет… Бурдюк я отыскал, вылил на рану, и только потом на татарина посмотрел. Платье такое богатое – ну, мурза какой-то, точно. Он показывает – добей, мол, меня, мучаюсь мукой страшною… Добить? Да завсегда пожалуйста. Валялась там сабля в ножнах – ну, та самая моя, я ее с собой опосля забрал – я ему в сердце…

– Ой, не могу, пойду за околицу! – вскрикнула Евдокия. – Все внутрях кровью обливаитси…

– Да, война – не бабское дело! – шлепнул ладонью по столу заметно опьяневший хозяин. – Сходи скотину посмотри!

– Да што ее смотреть! А ты, енто, не пей боле!

– Кто пьян да умен, два угодья в ём! – заулыбался Александрович.

– Ох… – махнула рукой супруга и вышла.

– И что дальше? – замирая, спросил Олег, хотя и знал конец истории.

– А? – повернулся к нему Клобук и захлопал веками, будто очнувшись от морока. – Ну… Эт-та… Да, вышел я из юрты, только на пояс новую саблю нацепил, да хлопнулся оземь без чувств. Ребята думали, что дух испустил, а у меня, того, обморок. Ну, Алешка меня поперек седла да к нашим обозам. Там лекарь какую-то траву чудодейственную пожевал, на рану мне наложил, тряпицей обмотал, после я в телеге бредил, затем уж в Нижнем отлеживался. Алешка, значит, про меня Симеону Михайловичу рассказал, тот – Василию Кирдяпе, а последний – отцу. Как я выздоровел, призвал меня к себе Митрий Кстиныч и молвил: «А правду бают, што ты скакал по полю Куликову, аки ветер, и разил ворогов беспощадно, будто молнией, а когда конь под тобою пал, пешим четверых бесерменов зарубил, руки лишился, сунул ее в огонь, как римский герой, а напоследок мурзу заколол?» «Ну, – отвечаю, – сколько я их на коне порубил, не считал, уж больно все быстро шло-вертелось. И убил, альбо токмо ранил – в бою не видно. А вот когда Бедокур пал, да, набежали вороги. Только бесерменов явилось трое, четвертым оказался латинянин с арбалетом, я ему в горло нож метнул. Из татар одного мой друг Алешка кончил, чем меня и спас. А уж про мурзу хвалиться и вовсе нечем – он и так уж при издыхании находился, лишь от земных мук просил ослобонить себя, я ему и помог». «Вот это кметь! – воскликнул князь. – Сослужи мне службу, прошу! С бранным опытом мало у меня людей, а ты еще и герой! Назначаю тебя воеводою строящейся на Суре Поганой заставы! Тебе и честь, и почет, и жалование! А как укрепления понастроишь да службу наладишь, женю тебя на дочке боярской!» Ну, так я здесь и оказалси…

– А как дочка боярская? – с замиранием сердца задал вопрос Олег.

– А зачем нам боярская? – засмеялся Клобук. – Я осенью себе другую присмотрел. Рода простого, но красавица! Я ж говорю – церкву закончим, поеду свататься.

– Возьми меня с собой! – попросил мальчишка. – Ни разу в Нижнем не был!

– Возьму, – согласно кивнул Андрюха. – Если тятька разрешит.

– Езжай, – промычал Александрович. – Все одно уже от рук отбился. Ратник… – хозяина качнуло, он схватился за стол.

– Иван! – строго произнес гость. – Давай, почивать ложись.

– Чичас, тут ишшо есть… Вот допью…

– Давай, давай, не рассусоливай! – воевода поднял плотника с лавки, опустил его руку себе на плечо и понес за печь на топчан.

– Ой, при лужку, при лужке,

При широком поле,

При знакомом табуне

Конь гулял на воле-е-е… —

неожиданно запел Александрович.

Клобук уложил его, укрыл одеялом, отец повернулся к стене и сразу захрапел.

Мальчишка выскочил за матерью – та болтала у плетня с соседкой.

– Мамо! – позвал он. – Батя спит!

– Ой, ну слава те, Господи, – перекрестилась Евдокия, попрощалась с подругой и вернулась домой. Младший Белый Лоб остался во дворе. Небо серело, на нем уже начинали зажигаться звезды. До лета неблизко, дул зябкий ветер. Он поежился, потер себе плечи. Да… Нож метнуть, на саблях сражаться – понятно, хоть и страшно. Но руку в огонь, или добить беззащитного… Это тебе не в древесину клинком тыкать, а в живую плоть… Возмог бы Олег так? Ох, да не приведи Христос! Пусть забавы забавами и останутся.

На крыльцо вышел Андрюха, широко зевнул.

– Я провожу тебя, а? – спросил у него младший товарищ.

– Что я, девица – провожать? Вот удумал! – рассердился княжеский кметь.

– Не девица, но во хмелю, – возразил плотницкий сын.

– Был бы во хмелю, уже бы на полу валялся. Я еще столько же выпить смогу! Только незачем.

– Правильно.

– Правильно. Только ты, енто, не приходи завтра. Я буду отсыпаться.

– Хозяин – боярин.

– Ну да. Тятька тебе ухи теперича драть не будет, – утвердительно произнес Андрюха и вскинул кверху голову. – Ни облака… Коль дож вскоре не пойдеть, капусту и лук вручную поливать придетси.

– Река рядом, польем! Знаешь, а у меня мысля такая – чтоб без дела не сидеть, давай древодели тебе за отдельную плату по защитным стенам колышки острием наружу вобьют?

– Как это? – не понял воевода.

– А так. Я с батей поговорю – вот увидишь, получится. По всем стенам в полсажени друг от друга будут узкие закаленные колья торчать. Полезет ворог на стену – и сразу брюхо себе вспорет.

– Ну, Олежка, – воевода снова потрепал его за вихры, – ты – точно талан. Завтра все вместе будем баять… Ну и вкусные у твоей мамани пироги!

– Да, руки у нее на сей счет – золотые.

– Да у вас, Белых Лбов, – гость опять широко зевнул, – у всех они золотые… Почивать… Немедля почивать…

Он хлопнул мальчишку по плечу и не слишком твердой походкой пошел к себе.

– Ты гуляй, гуляй, мой конь,

Пока твоя воля,

А как поймаю – зануздаю

Шелковой уздо-о-о-ю-ю… —

донеслось до плотницкого сына из-за домов – зацепила, видать, кметя песня.

Пацан сбегал в нужник, по дороге обратно в избу ополоснул у рукомоя лицо, вернулся, лег на топчан, зажег лучину.

Затем осторожно взял в руки свое главное сокровище – греческое, времен Константина IV Погоната, Священное Писание – и стал читать.

– Олег, – раздался из-за печи мамкин голос. – Спи ты, што ли?

– Я скоро, – сказал он, – Книгу Пророка Иезекииля почитаю чуть, и все.

Но только Иехония сдал Навуходоносору Иерусалим, только тот вывез сокровища дома Господня и дома царского, как нещадно начали слипаться глаза и ослабели члены. Он лишь успел отложить увесистый том в сторону и задуть огонь, как сразу провалился в беспамятный сон.

V

Сотник пихнул Айдара ногой – стемнело. Тот вскочил, сразу схватился за саблю, но посмотрел на командира узкими глазками на опухшем ото сна лице и довольно ощерился.

– Пора?

– Сначала коней подготовим.

Боец отвернулся, помочился, еле слышно присвистнул, кони навострили уши и начали взбираться наверх.

– Кольчугу надевать? – спросил Айдар.

– Не надо. Нам на скалу лезть. И тяжело будет, и звенеть нельзя. Обмотай коням копыта тряпками.

– Угу, – старый товарищ достал из притороченных к седлам мешков грязные лоскуты. Он умело перевязал ноги всем скакунам, арактырец ему помог. Вокруг скалы небольшой лес, надо бесшумно подъехать к нему, спрятать в листве коней, найти тропу на вершину, неслышно взобраться и перерезать стражу. Прошлогодний пленник говорил, что всего там должно быть четверо воинов. Значит, двое спят, двое таращатся в темноту. Хотя почему таращатся? Или пьют хмельное, или в кости играют – это же урусуты! Но правильно считать, что никто не спит, и им нужно быстро убить четверых опытных нукеров. Вот такая задача.

Сначала двигались рысью, затем аятом, затем шагом. Хорошо, что ночь безлунная. Ну, а заметили бы их – ну и что? Мало конников в степи? Это же не войско? Без луков, без копий – так приказал Айдару Туглай – зачем их бояться?

У края рощи спешились. Рядом медленно текла Сура, на другом берегу виднелись очертания защитных стен засеки. До рассвета оставалось часа три – как раз самое сонное время. Коней завели в чащу, прямо на расправу комарью. Сердце кровью обливалось – а что делать? Если не привязать, уйдут вдруг в поле, увидят противники, поднимут тревогу… За остальных он оставался спокоен, но Казар – такой горячий! В бою очень хорош, но на отдыхе не слушается, все по-своему делает!

Животных привязали на самые длинные арканы – вдруг хозяев убьют, будут пастись несколько дней, пока всю траву и листву с деревьев вокруг себя не выедят. А там, глядишь, и Наиль подоспеет.

Неслышно ступая мягкими ичигами, пошли тихонько через лесок – лишь бы ветка не хрустнула. Но ветка – это может быть и зверь, зачем обязательно монгол? Добрались к подножью горы спокойно, только Айдар оцарапал себе лицо колючим кустом до крови, но ни звука не проронил. Да, юз-баши знал, кого брать с собой!

Подошвы соскальзывали с мокрого мха, чувствовалась близость воды, земля была мягкой. Тропу не могли найти, подъем казался почти отвесным. Стоп. Туглай выставил руку перед грудью спутника. Наверх вели выдолбленные в камне глубокие ступени. Вот оно.

– Готов? – еле слышным шепотом спросил он товарища.

Нахмурившийся боец кивнул. Оба сняли сабли с поясов, чтобы не бряцали о скалу, просунули их под ватные бешметы, ножи сунули в ичиги, сотник взялся рукой за одну выемку – не влажная, не скользкая – отлично. Как ящерицы, поползли вверх. Арактырец не спешил: выпадет камень из-под ноги – быть беде. Обошлось. Перед самым верхом прислушался. Голосов не слышалось – только внизу пыхтел Айдар. Снял шапку, еле-еле, чуть-чуть приподнялся на цыпочках, одним глазком посмотрел на стражу.

Верхушка горы, видимо, снималась вручную – кто-то долго долбил породу. В центре, опираясь друг на друга, вертикально стояли сосновые бревна, под которыми навалили хворост и сухой мох. Вся эта пища для огня укрывалась добротным навесом, защищающим ее от дождя. Умело устроено – одна искра, и полыхать будет так, что и из Москвы увидят, не то, что из Нижнего. На деревянной перекладине висел огромный плоский кусок железа, рядом стояла прислоненная к опоре кувалда. Потом шел еще один навес, под которым сопели три воина, укрывшись кудрявыми овчинами, еще дальше навалили строительный лес – неужели собрались еще и стены ставить? Непостижимо! В стороне, справа, удобно пристроившись меж двух бревен, схватившись за копье, сидел четвертый боец. По его сгорбленной спине Туглай понял, что он если и не спит, то глубоко дремлет.

Юз-баши медленно залез на площадку и остался лежать, прилипнув к земле. Когда к нему подобрался напарник, он прошептал ему на ухо:

– Тому, с копьем, перережешь глотку. Ножом! Так, чтоб ни звука! Сначала смотришь на меня. Как только я встану, режь!

Айдар кивнул и отполз.

Туглай гуськом, переваливаясь, направился к спящим. Посередине лежал невероятно большой человек с густой бородой, если такой проснется до того, как холодная сталь вонзится ему в грудь, будет очень плохо. По правую руку от него, то с рокотом, то переливами, храпел ратник обычного телосложения с редеющими на голове волосами, а по левую, только что не слюни пуская, посвистывал юнец с бледной полупрозрачной кожей. Этого можно вообще не опасаться.

Сотник присмотрелся к здоровяку – есть кольчуга на нем, нет? А, нет – одна рубаха. Посчитал, что после тревоги успеет в нее облачиться. Твоя ошибка, воин!

Вынул нож, повернулся к помощнику – тот внимательно всматривался в сторону командира. Выпрямился, махнул рукой – давай! – и прыгнул на старшего, с лету вонзив ему лезвие в сердце, и навалился всем телом сверху, чтобы клинок вошел до перекрестья. Тот только выдохнул струей крови. Лысеющий мужичок вскочил, но так, очевидно, ничего и не понял спросонья – арактырец выхватил саблю и следующим махом разрубил ему череп надвое. Когда юз-баши повернулся, третий урусут щупал землю рукой, ища оружие, но у Туглая глаза уже несколько часов, как привыкли к темноте – свой окровавленный клинок он воткнул молодому воину точно в горло. Тот похрипел чуть-чуть, и затих.

– Я думал, будет труднее! – крикнул, расплываясь в улыбке, старый товарищ, отталкивая труп так и не успевшего проснуться копьеносца.

– А я не думал, – ответил Туглай. – Хотя бы собак завели, не знаю. Сторожа! Осмотри их, если найдешь на поясах кошели, снимай. Больше ничего не бери. Дальше: спускайся вниз, оставляй одного Казара, других коней забирай и иди к сотне. Как можно быстрей. Коней не жалей, как всегда, пересаживайся с одного на другой, спеши. Наилю скажешь, что встретимся в тридцати полетах стрелы ниже по течению реки. Жду его там к сегодняшнему вечеру. Переправимся ночью, с ходу возьмем селение.

– Зачем ниже по течению? Вода еще дальше унесет – как до заставы добираться будем?

– Дурак! А если кого-то утянет, и он прямо к урусутам приплывет? Подумал?

– Не-ет! – хлопнул себя по лбу помощник.

– Давай, торопись! А я посплю до утра, пока время есть. Не сорвись, когда будешь спускаться.

– Постараюсь…

Арактырец снял с трупов овчинные шкуры, подошел к спуску. Он решил спать именно на этом месте, с которого все хорошо видно – вдруг наверх станут забираться соратники убитых, кто знает, как они тут часто меняются? Улегся, укутался и, начиная дремать, смотрел, как ободравший трупы Айдар лезет по ступеням обратно.

Когда юз-баши открыл глаза, солнце уже взошло. Он перевернулся, потер кулаками веки и взглянул на тот берег. Тут же он про себя посмеялся. Это не сторожевая гора, это лучшее место для наблюдения за крепостью! Одно дело – атаковать укрепленную заставу наудачу, не зная, как расположены защитники, где стены толще, где уже, где много воинов, где мало, другое – заранее ее изучить с такой высоты, когда всё, как на ладони!

Над селом стелился дымок из печей, мычал выгоняемый на пастбище скот, по улочкам туда-сюда сновали маленькие фигурки. Засека занимала довольно большое пространство – не пожалели нижегородцы ни сил, ни времени. Одна сторона защитной стены выходила на крутой обрыв реки – это чтобы с воды не атаковали. Понятно. Чуть ниже имелся узкий причал с тремя большими лодками. Ворота располагались с северной стороны. На южной высилась узкая башня, на самом верху которой висел колокол и виднелся человечек – еще один наблюдатель. Кочевников, видимо, ждали именно оттуда. Ну, и правильно! На углу южной и западной стен башня возведена ниже, но толще – очевидно, чтобы на ней уместить в случае чего как можно больше лучников. Умещайте. За башней шли два длинных строения, совсем непохожих на другие, и совершенно одинаковые избы, во множестве рассыпанные внутри городища. Назначение еще одной большой постройки, справа от ворот, Туглай понял быстро – это была церковь, дом христианского бога. Он бы догадался раньше, но на ней не стояли обязательные купола и кресты. Значит, ее пока не закончили.

К причалу спустились бабы с лоханями. Подоткнув юбки, полоскали в воде белье и били его вальками. Стрекотали меж собой, как птицы. Чуть поодаль на горке показалось четверо ребятишек. Спустились по тропе вниз, двое принялись удить рыбу, двое других пошли вдоль берега, затем самый маленький зачем-то полез в реку, и спустя мгновение уже дико визжал, уносимый течением. Последний мальчуган бросился за ним, схватил за волосы и потащил за собой. Бросив удочку, на крик прибежали рыбаки. Наградив незадачливого ревущего пловца тумаками и обнявшись с мокрым спасителем, все вместе поднялись по склону и скрылись за внешней стеной.

Внутри же заставы с криком и шумом на площадке у продолговатых строений собирались вооруженные люди, причем большинство выходило именно из дверей того дома, что находился слева. Так-так. Это дом, где или спит, или ест основная часть воинов! Вот куда нужно нанести главный удар! Ночью! Застать врасплох! Пока одни монголы будут резать спящих урусутов – ну как сегодня на скале, очень просто! – другие изнутри откроют главные ворота и впустят конницу! Да пусть гром и молнии падут Туглаю на голову, если при такой разведке он потеряет больше пятерых людей! А то и троих.

Пока солнце не встало в зените, арактырец наблюдал за жизнью городка. Изучил каждое свободное пространство, все улицы, рассчитал, как распределить бойцов, куда направить самых отчаянных головорезов, где поставить засаду для возможных урусутских беглецов, где расположены амбары, в которых, вероятно, хранится сено, которое может вспыхнуть в первую очередь. Вторая длинная постройка, как он понял – конюшня. Следил очень внимательно, только раз отполз попить найденной у мертвецов воды и пожевать свой курт. Холодную телятину и свиное сало покойников аккуратно завернул в суму – надо взять с собой, пригодится, если голод прижмет.

После полудня он разрешил себе еще поспать, с запасом на ночь – заслужил. Да и секретов у засеки не осталось. Не больше трех десятков воинов, еще столько же смердов, да если взять их тепленькими… Великий Бари’н, даруй победу своему слуге Туглаю, и он принесет тебе в жертву лучших, самых толстых и жирных баранов! Он молился, уже сомкнув веки.

К вечеру юз-баши проснулся. Не терпелось вниз – когда-нибудь Казару надоест стоять, и он начнет звать хозяина. Наконец, стемнело. Только бы смена проводилась завтра! Внутри он уже готовился к тому, чтобы запустить наверх четверых урусутов, но справился бы он с ними – вопрос. А раз никого не появилось, так и не будет – не станут же они ночью меняться? Значит, сторожили здесь по два-три, а то и дольше, дня.

Уже не боясь звона оружия о камни, надел саблю, аккуратно сполз вниз. Задрав голову, посмотрел на темный силуэт вершины скалы на звездном небе. Да, сорваться с такой кручи – верная смерть. Раздвигая рукой ветки, пошел через лесок. Увидев хозяина, Казар хотел сначала возмущенно заржать, но сотник обнял его за шею и, шепча ласковые слова, погладил. Затем обтер ему морду, стряхнув с терпеливого животного кровососов – комаров, слепней и мух, удалил с крупа пауков, прочих насекомых конь сгонял хвостом. Побыстрее вывел его на простор, дал пожевать черствую – все одно лакомство – лепешку, вскочил в седло с высокими луками, сжал бока скакуна пятками, направил в степь. Сначала шел шагом, точно по линии между скалой и селением – мало ли, углядят что в темноте, пусть им будет закрыт обзор. Затем, отъехав на безопасное расстояние, ускорил четвероногого друга и поскакал вниз по течению.

Вскоре уже видел разъезд Кекина и Очирбата – они так радовались арактырцу, будто вечность его не видели. Наиль молодец, хоть и имел приказ в бой не вмешиваться, все сделал правильно – воины уже оголились, снаряжение затянули в кожаные мешки, наделали жердей из хвороста и камышовых связок для переправы. Туглай собрал десятников, уселись в кружок, рядом пристроился Илыгмышев нукер, юз-баши взял в руки прут и при бледном свете зажженной ветки принялся чертить на влажном песке схему заставы.

– Я иду первым, – сказал он. – Со мной – десятки Гасана, Айдара и Тучака. Копыта коней обматываем, двигаемся шагом. Стены обходим за два полета стрелы. Затем здесь, – он взрыхлил песок, – коней оставляем, берем кошки и бежим пешими. У стен разделяемся. Тут, – он снова указал, – ворота. Тучак со своими воинами открывает их и, если надо, держит оборону, не давая закрыть. Но считаю, что держать ее будет не от кого.

– Почему? – расстроился десятник.

– Потому что основная часть урусутских воинов спит в длинном строении у башен. Мы перелезем стену и перебьем их сонных.

– А если нас заметят и поднимут тревогу? – побеспокоился Гасан.

– Тогда, – Тулгай поднял голову, – как только зазвенит колокол, другие семь десятков его услышат. Они должны сразу, галопом, скакать к заставе – если ворота открыты, въезжать в них и резать всех без разбору.

– А как же рабы? – подал голос Назим.

– У нас не будет времени гнать их пешим ходом в Орду. Можем брать только тех, кому можем дать своих коней. Это лишь девицы и дети старше десяти лет. Хотя, думаю, дети тоже обуза.

– Ясно, ясно, – закивали десятники.

– Если кто увидит малейший огонь – тушить. Это важнее добычи. Сначала дело. Понятно?

– Понятно, понятно…

– Каждый берет боевого коня, оставшихся скакунов пусть гонят к черной скале дожидаться войска. Аяз! – крикнул он в толпу бойцов.

Никто не откликнулся.

«Аяз, Аяз!» – понеслось по рядам.

Подбежал юный мальчишка, в одной рубахе – уже приготовился к переправе. Бывалые вояки попрятали улыбки в усы.

– Аяз, – произнес Туглай. – Поведешь табун из двухсот коней к Черному Камню. Вдоль этого берега против течения. Иди медленно, не спеши. К завтрашнему полудню – раньше не надо.

– Но я хочу драться! – крикнул паренек, сжав кулаки, его губы тряслись от гнева.

– Верь, твой клинок еще не раз обагрится кровью врага! Но сейчас мой приказ – вести табун. Ты хочешь ослушаться?

– Нет, – вздохнул юнец.

– Тогда за работу, – приказал арактырец, и юн-баши пошли к своим воинам гнать их в воду. Понимая, что он не может при всех давать указания личному оглановскому нукеру, сотник взял его за руку и отвел в сторону. Наиль, как всегда, улыбался.

– Слушай, – прошептал Туглай. – Проследи, пожалуйста, чтобы при первых звуках колокола все без остатка поскакали к крепости.

– Конечно.

– А сам не спеши.

– Да, – нукер улыбнулся краем губ. – Я подъеду позже – посмотрю, что у вас получилось.

– В путь?

– В путь.

Крик и гомон потревоженных лебедей и уток не были настолько шумными, чтобы выдать. Переправились быстро – лишь два неумехи из десятка Энебиша отцепились от лошадиных грив, и течение унесло их за собой. Зная, что нельзя привлекать внимание, они не звали на помощь, но десятник сам заметил пропажу и нашел криворуких прибившимися к берегу невдалеке.

Отряхивались кони, бойцы проверяли, не намокли ли стрелы и луки – влажная тетива в битве не помощница, надевали хуяги, облачались в снаряжение, поправляли шишаки и мисюрки, выдвигали-задвигали сабли – смотрели, не попала ли в ножны вода.

Наконец, выстроились в шеренги. Копыта коней воинов выбранных десятков уже обмотали тряпками.

– А ведь скоро рассвет, – показал на едва светлеющий восточный горизонт Наиль.

– Успеем. Чо! – Туглай ударил пятками мокрого Казара, и тридцать бойцов отделились от основного отряда.

Наблюдая за селением со скалы, арактырец понял, что немногие деревья рядом с ним недавно вырубили, дабы облегчить защищающимся обзор, но на западе осталась маленькая рощица, окруженная кустарником. Сейчас, в темноте, она являлась хоть каким-то заслоном, там они и оставили коней вместе со старым Эгде. Да, он еще хорохорится и рвется в драку, но пора ему уже угомониться. Пусть успокаивает скакунов, не дает им ни ржать, ни разбегаться.

По команде, пригнувшись, быстро побежали к стене. Достигнув толстых заостренных бревен в ряд, привалились к ним спинами, чтобы отдышаться. Сотник показал направление рукой, Тучак кивнул и повел своих людей к воротам. Двадцать бойцов осторожно пошли в другую сторону. Не доходя до башни, Туглай всех остановил, и принялся делать знаки пальцами, кто с какой стороны ползет на стены. Кошки бросили одновременно – только одна не зацепилась, – дружно поползли наверх. Арактырец первым шагнул на дощатый настил, идущий вдоль всех стен. Очирбату и еще двум воинам указал на высокую башню. С другими молниеносно спустился по лестнице, через несколько мгновений небольшая толпа скопилась у входа в длинное строение.

От главных ворот донесся ужасный предсмертный крик, и как-то разом зашлись злобным лаем все собаки заставы.

– Вперед! – скомандовал Туглай и, стиснув зубы, ударил ногой незапертую дверь.

Спящих ратников резали, как волки стадо. Кровь летела брызгами, попадала на стены и на потолок. Даже те, кто успел схватиться за оружие, без доспехов являлись слабыми противниками, да и бились спросонья плохо. Доски под ногами стали скользкими. У дальней стены несколько человек, закрывшись щитами, отбивались копьями, на которые безуспешно лезли монголы. Особенно выделялся здоровый, как медведь, урусут с двойным топором. Размахивая им из стороны в сторону, он уже успел раскрошить череп Шоне и надвое разрубить Тархана.

– Стоп! – остановил сотник своих бойцов. – Назад!

Недоумевая, воины отодвинулись. Защитники крепости, тяжело дыша, с ненавистью выглядывали противников в едва проникающем в мутные окна слабом свете утренних сумерек. Юз-баши сделал знак, подчиненные выстроились в шеренгу и начали одну за другой пускать стрелы. Со стонами и проклятьями поверженные валились на пол. В «медведе» торчало около десяти стрел, но он еще дышал. Арактырец подошел, присел, взглянул в наполненные жаждой мести злые глаза и добил могучего ратника ударом ножа под подбородок.

Вдруг истерично забил колокол.

– На улицы! – грозно прокричал Туглай.

С боевым кличем «Хуррра!» – таиться уже не имелось смысла – бойцы выскочили наружу и побежали вдоль улочек, разя все на своем пути, забегая во дворы и в дома. Сотник вытер саблю и нож о холщовую рубаху мертвого урусута, вложил их в ножны, спустился с крыльца, поднял голову.

На площадке высокой сторожевой башни один враг яростно дергал язык колокола, другой тыкал в ползущего вверх Ердена копьем.

– Очирбад! – зло заревел юз-баши. Лезущий за Ерденом боец оглянулся на зов. Туглай снял с плеч лук и показал его воину. Тот радостно заулыбался – понял. Тут же съехал с покатой крыши. Выстрелили одновременно – копейщик получил две стрелы разом, но раненый Ерден уже летел вниз головой. Звонарь забил в колокол еще ожесточенней. Пусть зовет остальной отряд, пусть – грохот копыт уже раздавался внутри стен. Командир показал рукой – кончай, и Очирбад поразил урусута, после чего полез по веревке наверх – добивать и грабить неудачливого защитника крепости. Арактырец направился к воротам, тут, очевидно, у Тучака вышла заминка, раз кто-то криком скорой гибели всполошил местных псов.

Но в открытые ворота вливались конные, меж домов бегали ошалевшие жители, всадники забавлялись, рубя мужчинам головы, а женщин хватая за волосы и забрасывая на крупы лошадей. Вдоль защитной стены он пошел по вытоптанной улочке дальше, и тут увидел изумительное зрелище: в образованном двумя поставленными под углом друг к другу домами пространстве, тем самым обезопасив себя с тыла, стоял настоящий баатур и, легко обращаясь с клинком, одним-двумя ударами обездвиживал всякого, кто на него кидался. Вокруг него уже лежало семь трупов, ползли в сторону двое раненых, и это явно не являлось пределом. В отличие от своих соратников он находился в полном вооружении, доспехи, казалось, сверкали даже в слабом утреннем свете, сабля выглядела невесомой и разила быстрее молнии. Из-под крепкого шелома выбивались пряди светлых волос, глаза своей синевой походили на воды Иртыша. А какой у него был халх! Нет, что он вытворял со своим щитом! Тот словно приклеили к руке смолой – урусут вертел им и так, и сяк, и влево, и над головой, и вправо, отбивал удары, отбивал стрелы, а одного монгола краем ударил в шею, и тот, хрипя, свалился навзничь, после чего удалец без труда пронзил его насквозь и снова принял боевую стойку. На него кинулись двое – отбив очень умелый – ничего не скажешь! – выпад Худербе тупой стороной сабли, он разом поставил щит под удар Сэрея и, присев, не делая следующего замаха, полоснул первого по ногам, пока тот падал, вонзил клинок Сэрею в пах под кольчугу и, выпрямившись, двумя резким взмахами достал кадыки и стоящему бойцу, и уже лежащему. Бармица не спасла ни одного, ни второго – чудесный клинок урусута вспорол железные кольца, будто кожу на животе ягненка.

Еще два покойника. Пора вмешаться – а то так весь отряд перебьет. Но сотник не мог взгляд оторвать от волшебного воина. Это же его, Туглая способ ведения сабельного боя – обращать силу защитного удара в удар наступательный! Однако, почему его разом не осыплют стрелами? Зачем поодиночке бросаются под умелую руку? И тут он все понял. Он узнал в руках урусута легендарную саблю пропавшего на Саснак кыры знатного мамаевского вельможи Тибир-бека. Этот кавказский булат бек выкупил у царя касогов за прозрачный индийский камень размером с персик, табун из ста лошадей и пять хорасанских наложниц. Клинок клали перед покупателем поперек двух камней, и телохранители касогского властителя поочередно плясали на нем, а он не ломался. Затем царица брала свой волос и пускала его по воздуху, тот, едва коснувшись лезвия, разрезался на две половины. Его сварили из нескольких тончайших полос разных видов стали, потому он был так крепок и легок. Шел слух, что его заговорили местные шаманы, а царь касогов потом за прозрачный камень забрал у османского султана тысячу своих соплеменников, ранее уведенных в рабство. В набалдашнике сверкал рубин, на рукояти блестели самоцветы, а ножны покрывали бирюза и серебро. Так вот кто, оказывается, сразил Тибир-бека!

Тем временем на коне подъехал Наиль и, глядя на гору трупов и светловолосого удальца, раскрыл рот от удивления.

Раздался боевой клич – громадина Цырген, который мог схватить за рога быка и, закручивая их в сторону, повалить животное на землю, размахивая густо усеянной шипами палицей толщиной с ногу, кинулся на ратника. Один могучий удар пришелся по щиту, второй… Светловолосому не хватало силы одной руки, третий удар он остановил саблей, подпирая ее халхом. Монгол давил, касалось, еще миг, и защитник крепости не выдержит, но тот вдруг ударил нападающего ногой в колено, Цырген потерял равновесие и тут же получил рукоятью клинка в нос, а на шаге урусута назад лишился головы.

Ратник снова встал в боевую стойку – щит защищает почти все туловище, на голенях – поножи, над верхним краем халха злые синие глаза внимательно следят за противником, правая рука поднята вверх, чуть отведена за плечо, острие окровавленной сабли направлено вперед.

В атаку ринулся с копьем Чугте – и урусут сам кинулся навстречу, ударил древко носком ичига снизу вверх, наконечник вонзился в стену дома, а монгол неожиданно оказался с врагом лицом к лицу. Светловолосый прижал его к стене щитом, так сильно, что тот даже не мог высвободить руки, встретился взглядом с Туглаем, признал в нем главного, просунул саблю под щит, воткнул ее в живот Чугте и принялся туда-сюда поворачивать рукоять, не отрывая взора от арактырца. От воя побежденного кровь стыла в жилах, наконец он затих, обмяк, и урусут отнял щит. Тело брякнулось оземь, ратник вновь принял стойку.

– Никому не вмешиваться! – рявкнул юз-баши.

Он отдал ненужный халх ближайшему воину, снял с головы шишак, чтоб в неподходящий момент тот не сполз на глаза и не закрыл обзор. Показал свободную руку урусуту – мол, смотри, я без халха, и ты свой брось. Тот рассмеялся и повернул щит тыльной стороной. У защитника крепости отсутствовала кисть, и халх держался на руке с помощью хитроумной системы тонких ремешков, а верхний край оказался и вовсе пристегнут к опоясывающему грудь ремню особым ремнем с двумя крючками. Туглай уважительно кивнул – да, замечательные у тебя мастера. Но шелом урусут снял.

Сотник жестом показал – выходи, сразимся, не стой в углу. Тот приблизился и снова принял стойку. Монгол прошелся туда-сюда, вынул из ножен оружие, со звоном коснулся кончиком своего лезвия тибир-бековского клинка. Окружившие их воины радостно заревели и принялись стучать по щитам айбатами, палашами и буздыганами. Туглай рванулся влево, тут же качнулся вправо, подбил вверх вражескую саблю и ударил сбоку – но только стукнул о мгновенно выставленный щит. У-у, какой быстрый баатур!

Потом повторяемыми однообразными приемами арактырец, наступая, пытался выбить клинок из рук светловолосого, рассчитывая на его усталость – но куда там. Рукоять лежала в его ладони, как влитая. Сотник отступил, раздумывая, что предпринять, и едва не пропустил ответный выпад – кавказский булат звякнул о прочный наручень. Толпа вновь заревела, подбадривая командира. Да, нужна хитрость – именно так. Иначе остается только град стрел. Сблизился, – раз, раз! – лишь намекая на атаку, и вдруг подставил левое плечо – знал, что наплечник не выдержит лишь секиру. Обрадованный урусут ринулся в ловушку, поднял правую руку, открыл печень. Лопнул от удара наплечник монгола и одновременно разошлись кольчужные кольца на урусуте, но последний непостижимым образом успел качнуть корпусом, и клинок Туглая лишь взрезал кожу врага. Но так как появилась кровь, воины радостно издали победный вопль. Рано.

Юз-баши показал, что наносит колющий удар, но сместился вправо, присел над сверкнувшей над головой сталью и, поднимаясь, полоснул по ремню, на котором крепился щит. Ремень лопнул, тяжесть щита полностью оказалась на предплечье баатура. Тот замешкался лишь на миг, такой короткий, что, наверное, и муха не успела бы сделать полный мах крылышком, но ратник опустил халх, открыл грудь, и Туглай вонзил в нее саблю… И еще, и еще!

Светловолосый качнулся и упал на колени, затем пытался замахнутся клинком, но ничего не вышло. Он опрокинулся навзничь, на устах выступила кровавая пена, потом разжал пальцы, и булат Тибир-бека, переливаясь самоцветами, покатился в пыль.

Пока многоголосая толпа восторженно ревела, арактырец наклонился к поверженному и произнес:

– Ты очень храбро сражался! Ты – настоящий баатур!

Ратник криво улыбнулся и плюнул кровью Туглаю в лицо. Сотник вынул платок с бухарской вышивкой, вытерся, засунул его обратно и только потом перерезал урусуту горло.

Снял с пояса мертвеца ножны, нацепил на себя, затем поднял булат и принялся его тщательно вытирать травой. Вытер и свой клинок. Встретился взглядом с Наилем, тот показал – мол, молодец, я все видел. Арактырец кивнул.

– Берчек! – позвал он молодого воина из Тучаковского десятка. – Обдери урусута – у него отличные доспехи и исключительный халх. Сложишь в мешок и отдашь мне позже.

– Слушаюсь, – ответил боец.

Одел шишак, расправил по плечам бармицу, вложил клинки в ножны. Подумать – у него та самая сабля Тибир-бека!

– Я здесь еще не был у юго-восточного угла. Вы, все – забирайте трупы наших и несите к причалу, – развернулся и пошел вниз по улочке. Айдар и Тучак бодро засеменили следом.

Наиль шагом направил за ними коня.

VI

– Олег! Олег!

Плотницкий сын с трудом открыл веки. Над ним с горящей лучиной стояла маманя в рубашке и дрожала.

– Чей-то, а? Чей-то деиться? – теребила она мальчугана за плечо.

Он удивленно уставился на Евдокию и вдруг понял: заполошно бил колокол.

– Батя!!! – изо всех сил заорал пацан.

– Спить, не добудисси! – крикнула мать и зарыдала в голос.

Олежка вскочил в порты, обвязал пояс, схватил со стола кувшин, помчался к печи и вылил его на отца.

– М-м-м-ба!.. – заревел тот и сел на топчан. – Что творите, бесы?!

– Колокол на веже! – закричал младший. – Вороги у ворот! Всем на стены надоть!

– Ох-хо-хоюшки! – завыл батяня и принялся наматывать онучи.

– Времени нет! – крикнул Олежка, выругался, схватил свой топорик и выскочил наружу босым. Утро едва разгорелось. На стенах не стояло никого! Только на хорошо видной отовсюду башне истошно бил в колокол дружинник, еще один рядом тыкал копьем в маленькую черную фигурку, ползущую наверх. Фигурка сорвалась и упала. Тут же в копейщика вонзились две стрелы. Затем сразили и звонаря. Со всех сторон неслись крики. Из-за дальнего в конце улицы дома показался низкорослый кривоногий человек в шеломе с кистью, в кольчуге с пластинами на плечах и груди. На круглом лице хищно сверкали узкие глаза. В правой руке он держал окровавленную саблю, левой тащил за волосы визжащую Настасью, молодую жонку дружинника Дорофея. Встретившись взглядом с мальчишкой, человек захохотал и потряс оружием.

Плотницкий сын рванул обратно.

– Бесермены! – закричал он с порога. – Бесермены на улицах!

– У-у-у!.. – завыла мать.

– В погреб! – отец схватил топор, затем вытолкнул мать наружу. – В погреб хорониться!

Втроем они выскочили из двери, забежали за дом во двор, батяня открыл крышку, крикнул:

– Олег, сено дай, вход засыплю!

Мальчишка кинулся в хлев, там жалобно мычала корова, схватил, сколько смог в охапку, сухой соломы и побежал, по дороге ее рассыпая. Матушка уже спускалась по земляным ступеням. Поняв замысел отца, он закричал на батяню:

– А ты как же?!

– Лезь, ядрена мать! – заорал тот в ответ.

Не успели.

Во двор зашел татарин и ощерился. Он молча смотрел на Белых Лбов и играл обнаженной саблей.

– Чичас, сынок, чичас… – бормотал старший и разбрасывал солому вокруг входа. – Ты полезай, я и крышку забросаю…

У пацана вдруг полились слезы.

Ордынец что-то гортанно выкрикнул.

– Батя… – простонал Олег.

– Я справлюсь, полезай!

Сын ступил в яму, Иван выхватил топор и с криком кинулся на бесермена. Тот ловко увернулся от маха, вонзил саблю древоделе в бок, потом для верности следующим толчком вогнал ее еще глубже и повернул, насколько смог, вокруг оси. Будто намеренно показывая отца сыну, ворог, не вынимая клинок, сделал шаг в сторону, отчего батяня оказался лицом к Олежке. На губах показалась кровь, недвижимые глаза были уже мертвы.

– А-а-а! – не помня себя, бросился мальчишка на убийцу. Тот не успел вытащить саблю и ударил отрока кулаком свободной руки, снизу вверх. Удар пришелся в висок, плотницкий сын упал на спину, топорик больно надавил на позвоночник.

Ужасающий вопль раздался из погреба. В нем соединилось все – и плач по погибшему мужу, и осознание неизбежной смерти и своей, и сына. Татарин, распознав женский голос, заулыбался, выдернул клинок из трупа и зашагал к погребу.

Олег сквозь слезы видел, как окровавленное тело отца упало на землю, как мать вышла наружу, и как сменилась гримаса на лице разбойника с радостной на сердитую – это он увидел маманин огромный живот. Пробормотав бесерменские проклятья, тать вонзил клинок прямо в него и начал вырезать плод из чрева.

Слезы вдруг высохли.

Олег поднялся, взял топорик, прицелился, размахнулся и метнул его. Лезвие воткнулось ордынцу чуть ниже затылка, а сила броска оказалась такова, что топор вошел до основания. Ворог повалился на мать, и два трупа легли рядом. Мальчик не думал ни о чем, он не хотел думать, он не хотел смотреть. Но он подошел к отцу, закрыл ему вежды, снял дедовский крест и повесил на себя, он подошел к матери, закрыл вежды ей, он вынул топорик, вытер его от крови соломой, засунул за спину за пояс, вытащил из мамани татарскую саблю, ее вытирать не стал – она звала новую кровь. На улице бесчинствовали ордынцы, он направился в другую сторону. Перелез через плетень к соседям, спрыгнул на землю, и сразу нога поехала на чем-то склизком. Он опустил глаза и увидел разрубленное надвое тело Митрошки. Внутренности вывалились на траву. Невдалеке лежал труп Васятки – видно, тот пытался побежать, когда сабля отсекла ему голову – так он лежал, вытянув вперед руки, а перед ними находилась голова. Казалось, Вася хотел ее взять и вернуть на место. Из-за амбара раздался визг. Олег забежал за угол – татарин, спиной к нему, держал лежащую Анфиску одной рукой, а другой задирал ей рубашку – рвал так, что в стороны летели лоскуты. Рядом, прислонившись к амбарной стене, сидел Тимофей – будто присел отдохнуть. Только недвижимый взгляд был направлен в небо, а в груди зияла красная дыра.

Олег на бегу приноровился, пристроился к новому оружию, и одним махом снес разбойнику голову. Она гулко стукнулась о стену, упала на землю и, разбрызгивая кровь, откатилась в сторону. Тело татя опрокинулось на спину. Анфиска не переставала кричать. Мальчишка пытался взять ее за плечо, она начала царапать ему руку.

– Анфиса! – проорал он ей прямо в ухо.

Девушка посмотрела на него взглядом сумасшедшей.

– Беги в наш погреб! Крышку закрой за собой! И сначала трупы ближе подтяни! Тогда не найдут! – кричал древоделя. – До вечера не вылезай! Потом иди в Курмыш – до Нижнего пешей не доберешься! Давай, беги! Ну!

Она вдруг кивнула, вскочила и понеслась в соседский двор.

Олег подержал саблю на весу с закрытыми глазами, поводил клинком вправо-влево, осмотрел ручку – удобная, ничего не скажешь. Деревянную основу сначала обмотали проволокой, затем обтянули кожей – с ладони не соскользнет, как ни руби.

Вышел за ворота – трое бесерменов, сидя на корточках, раздевали трупы двоих дружинников. В отдалении стояли еще несколько ворогов, лаяли на своем наречии. Увидев Олежку с окровавленной саблей, один из татар показал на него пальцем и захохотал. Другие тоже схватились за животы. Те, что грабили мертвецов, обернулись, заулыбались, но даже не попытались встать.

А зря.

Как можно меньше движений – это юный ратник запомнил хорошо. Отточенный клинок, принесший смерть отцу и матери, со свистом отсек голову ближайшему татю и взрезал бедра начавшему вставать второму. У того отсутствовали сабля и щит, удобней всего следующим ударом было бить его в живот, только Олег боялся, что лезвие застрянет. Не застряло. Как и обещал воевода, кольчужные кольца лопнули и разошлись. Третий, без щита и мисюрки, успел выхватить оружие, пацан принял удар на заставу и сразу, снизу вверх, полоснул разбойнику острием по лицу – попал по глазу. Татарин взвизгнул, отпрянул, опустил от неожиданности саблю, Олег одновременно с шагом вперед повернул в воздухе ушедший ввысь клинок и опустил его на неприкрытую броней шею, потягивая на себя – сабля дошла ворогу до груди, и древоделя, не останавливая движения, выдернул ее.

От кучки уже отделился еще один, орал на бегу, поднимая над головой оружие. Мальчишка шагнул вправо, давая разрубленному трупу упасть, выставил вперед левое плечо, и как только очередной противник с ним сблизился, резко присел на разъехавшихся в стороны ногах, одновременно перебросив клинок из правой руки в левую и сделав движение острием снизу вверх. Можно сказать, татарин сам на саблю наткнулся – она вонзилась ему в живот. Плотницкий сын хотел ее уже вытащить, но краем глаза заметил, как другой ворог, теперь не пытаясь подойти, натягивает лук со стрелой. Мальчишка ухватился за рукоять обеими руками и сдвинул хрипящего бесермена на полсажени в сторону, из-за чего стрела попала тому в спину. Белый Лоб сразу отпустил саблю, выхватил из-за спины топорик и швырнул его в стрелка. Лучник даже успел взяться рукой за топорище, но поздно – из горла несколькими струями била кровь, он сначала упал на колени, затем завалился набок, несколько раз дернулись ноги, и тело затихло.

Ор стоял сильный, несколько татар тоже схватились за луки, Олежка понял, что жить осталось несколько мгновений, и вдруг властный начальственный крик перекрыл прочие голоса. Из уже сгущавшейся все более и более толпы вышел широкоплечий воин с грудью колесом, поднял руку, и все замолчали.

У него доспехи казались во много крат дороже и лучше, чем у других. Поверх короткой черной кольчуги шел халат с прикрепленными золочеными наплечниками, причем один был разрублен. На груди сверкал золоченый круг. Покрытые серебром продолговатые пластины на кольчужных рукавах защищали руки. На них красовались какие-то выбитые надписи – Олег понимал, что это долгая и кропотливая работа. С кончика купольного шлема с носовой стрелкой спадала тонкая кисточка. Кольчужная бармица защищала уши и шею. На широком золоченом поясе справа висела кожаная черно-желтая тула со стрелами, слева – сразу две сабли, на одной из них плотницкий сын узрел самоцветы на рукояти и с болью узнал булат Клобука. Если и Андрей не уберегся, значит, младший Белый Лоб сейчас сражается последним.

Татарин смотрел ему в глаза и почему-то улыбался. Не отводя взгляда, пацан сделал шаг назад, взялся за саблю, вынул ее из омертвевшего тела и два раза махнул клинком перед собой – мол, хочешь, иди, побьемся – кто кого!

Но ордынец не захотел биться. К нему вдруг подлетел невысокий короткошеий воин и принялся в чем-то горячо убеждать на своем наречии. Главный только качал головой и изредка возражал. Потом он твердо проговорил тому что-то в лицо и посмотрел на Олега. Мальчуган встал с оружием наизготовку. Татарин опять заулыбался и показал в сторону – отойди, мол, от кучки трупов. Ну, мальчишка отошел. Татарин показал – дальше. Олег сделал еще три шага, толпа откатилась назад. Вокруг юного ратника образовался круг. Он вдруг понял, что они хотят – устроить поединок! Еще не наглумились, пожелали скоморошье представленье посмотреть! Ну, будут вам скоморохи! Сколько он сегодня ворогов на тот свет отправил – семерых? Восьмой будет на закуску. Хоть и крепок, боров, но что-нибудь да удумаем! Как-то само собой выскочило изнутри:

– Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй мя! Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй мя!

– Хо! – крикнул бесермен-карла и выхватил короткую, по росту, саблю левой рукой.

«А вот с левшой я-то и не бился!» – мелькнула в голове боязливая мысль…

VII

Туглай, довольно улыбаясь, шагал по улочке урусутского селения, изредка на ходу давая указания. Резня заканчивалась, воины тащили из домов скупую добычу, почти плюясь от обиды – не набег, а какая-то пустая трата времени, даже в церкви не нашлось ни золотых, ни серебряных окладов икон, подсвечников, чаш, крестов. Тут и там раздавались женские крики – казалось, на пределе человеческих сил. Навстречу из кустов выбежал седовласый длиннобородый старик с безумными глазами и с торчащими в спине стрелами, с залитой кровью льняной рубахой, сотник поставил ему подножку, тот упал в траву, идущие следом Айдар и Тучак его добили – уже из-за спины арактырец услышал предсмертные хрипы.

В месте, где улочка раздваивалась и свободного пространства имелось больше, стояли кучкой бойцы десятка Гасана и оживленно болтали – слишком легкая победа, ни устать, ни озлобиться, ни войти в жестокий раж битвы никто не успел. Трое воинов обдирали лежащие на земле два трупа урусутских дружинников.

Из ворот ближайшего терема вышел угрюмый крепко сбитый подросток, в заляпанной кровью рубахе, с белым, как снег, лицом. За собой он волочил монгольскую саблю. Увидев его, все заржали, как кони. Тоскливые глаза мальчишки вдруг стали прозрачными, будто вода в скальном бурнаке, на ладонях, обхвативших рукоятку клинка, вздулись жилы.

Взмах – и упала голова с плеч молодого Ильшата, второй – и взрезан живот опытному Аюпу. Отбив неуклюжий выпад добряка Магсума, юный урусут снизу «внутренним ударом» лишил его глаза и, тут же повернув вверху кистью лезвие вниз, «протягивающим ударом» рассек своего противника от шеи до груди.

Юз-баши опешил. Опять его, Туглая, прием! У-у-ух, какой баатур! Настоящий баатур! А ты, Магсум, сам виноват – зачем шлем на вражеской земле снял? Пока не дома в степи, жди беды со всех сторон – а так, гляди, и помогла бы бармица…

Пока эти мысли проносились в голове командира, из кучки Гасановского подразделения отделился известный забияка и драчун Юлдаш, не пропускавший ни одной стычки, и с гортанным криком занес оружие над собой – казалось, он сейчас разделит подростка на две половины, не иначе. Но тот сделал что-то вообще невообразимое: приседая, перекинул клинок из одной руки в другую, и пока вражеский палаш свистел у него над головой, воткнул лезвие в противника – да как! – чуть ли не до половины.

«Пленить и мамлюкам в Египет на Кафском рынке продать! Это же мешок денег! За такое чудо сколько угодно отдадут!» – мелькнула в голове алчная мысль.

Тут он в мгновение мог лишиться возможного приработка – посражавшийся и за Урус-хана, и за Мамая ветеран всех возможных для двадцативосьмилетнего мужчины войн известный стрелок Юзим, попадающий с семидесяти шагов в голову бегущего суслика, схватил лук. Однако, он сделал самый обидный промах в своей жизни – мальчишка заслонился телом поверженного Юлдаша, а потом вдруг пустил выхваченный из-за спины топорик прямо в горло знаменитому лучнику. Тот, сипя, завалился набок и задергал ногами. Почти все воины с криками схватились за свои луки.

– Стоять! – властно крикнул Туглай, подняв руку и сделав шаг вперед. – Теперь это мой раб! Я запрещаю его убивать!

Бойцы забрюзжали, но опустили руки. Сотник внимательно разглядывал урусута. Взгляды встретились. Тот выдернул клинок из трупа Юлдаша и повел им из стороны в сторону, знаком приглашая на бой. Ну, смельчак!

С перекошенным лицом подлетел коротышка Раиль.

– У него сабля моего брата! – утробно зарычал он. – Обезглавленное тело Сабира лежит во дворе ближайшего дома! Это не человек, это джинн! Может быть, воплощение самого Иблиса! Дай мне убить его!

Воины одобрительно загудели. Почувствовав поддержку, Раиль продолжил:

– Разреши прирезать волчонка! В него вселился шайтан – дети так не сражаются! Если заберем его с собой – у нас будут несчастья! Давай убьем неверного!

Горячность новообращенных последователей Махаммада всегда раздражала Туглая. Бывших мамаевских подданных, конечно, не выгонишь из Орды, еще хан Узбек насадил в улусе Джучи ислам, и теперь на левом берегу Итиля проповедников больше, чем воинов – вот и замутили разум боевому соратнику. Ты веришь в Аллаха, а не в чистое небо, мать-землю, добрую душу «кут» и злую «орэк» – ну и на здоровье! Тебе, что, мешают?

– Я тоже «неверный», – сказал он.

– Это другое! Ты монгол, язычник! Ты еще можешь ступить на праведный путь! А он – христианин!

– Раиль, – спокойно ответил сотник, – я не веду богословские споры. Не мое право судить, кто грешен, а кто праведен. Но мои предки веровали в Тэнгер, а я уважаю своих предков.

– А я, что, не уважаю своих предков?!

– Я не об этом. Я о том, что мне все равно, христианин этот мальчишка, или мачинец. Но ты храбро сражался со мной в битве у Сейхуна, у Хаджитархана твой щит остановил пущенную в мою спину стрелу джэте – я не могу запретить тебе отомстить за смерть родственника. Однако, если ты не сможешь его сразить, – тут он повернулся к все прибывавшим и прибывавшим воинам, – больше никто не посмеет попытаться убить урусута!

– Да, да! – послышалось с разных сторон. – Давай, Раиль! Прирежь шакаленка!

Туглай встретился глазами с подростком, улыбнулся и показал ему рукой, раз, другой – отойди в сторону, освободи место для поединка. Тот понял. С трех сторон света стояли шеренги ожидающих развлечения воинов, и только с четвертой урусута защищал забор.

Коротышка Раиль, бившийся в сотне бок о бок с арактырцем уже три года, имел хорошее для воина качество – отсутствие трусости. Но эта храбрость была храбростью больной бешенством лисицы, которая могла кинуться и на буйвола, не заботясь о том, чтобы не оказаться насаженной на его рога. Два удара не нужны там, где достаточно одного, в схватке главное – обезопасить свою жизнь и только потом постараться забрать чужую. Петушиные прыжки или медвежьи замахи – вещи непрактичные. Опешивший от напора монгола юнец только отбивался и даже отступил к забору, но постепенно что-то начал понимать – его сабля сначала со звоном скользнула по шлему врага, а затем оставила заметную вмятину на панцире. Изумленный Раиль отскочил назад, толпа охнула.

Туглаю понравилось, что подросток держит оружие перед собой, подняв рукоять чуть выше точек возможного соприкосновения клинков – не хочет, чтобы сабля противника, соскользнув вниз, отрезала ему пальцы. Умный мальчишка! И кто научил? Не тот ли беловолосый бааутур? Да, точно – одни и те же приемы, тот же стиль!

Но урусут устал – если монгол резал смердов и спящих дружинников, то юный боец уже разложил на земле несколько бывалых воинов. Пот лил с него ручьем, попадал в глаза, подросток жмурился, отирал рукавом лицо, пошатывался и тяжело дышал.

Подбадриваемый друзьями, Раиль кинулся в новую атаку – теперь его план почти сработал – парнишка уклонился недостаточно резко, и наточенное лезвие вспороло ему щеку – сотник увидел кровь и белые зубы сквозь образовавшуюся рану. Зрители обрадовано заревели, их старый товарищ бросился добивать юного наглеца, прижал к забору, занес руку для, казалось, последнего, колющего удара и вдруг остановился, как вкопанный, опустив руки, полностью закрыв своим телом мальчишку. Пока другие недоумевали, Туглай сразу понял, в чем дело. Ай да волчонок!

С головы Раиля сполз шишак и повис на бармице – толпа выдохнула. Из макушки торчал окровавленный кончик Сабировской сабли. Мальчуган выполнил единственно возможный в его положении удар – снизу вверх. Острие вошло под подбородок и проткнуло мозг нападавшего насквозь.

«Деньги! – радовался юз-баши. – Хорошие деньги!»

Пот застилал глаза, рот наполнила кровь, дрожащие от напряжения пальцы судорожно сжимали черен сабли.

«Почему они молчат? – думал Олежка. – Почему не кидаются толпой убивать? Или не пускают стрелы?»

Он вытащил клинок, и труп коротышки грохнулся в пыль. Ноги в черных ичигах согнулись в коленях, руки раскинулись в стороны, застывший взгляд удивленно рассматривал безоблачное небо.

Главный бесермен непонятно чему радовался – он широко улыбался, а круглое лицо радужно цвело. Плотницкий сын пытался глядеть ему в глаза с ножевым разрезом прямо, но не выдержал и опустил взгляд, который упал на ноги погибшего ордынца. Тут в голове пронеслась догадка: бывший противник – левша, значит, засапожник у него в левом ичиге, как раз под Олежкиной рукой!

Он присел, стащил с мертвяка правый сапог и натянул себе на ногу. Бесермены показывали на него друг другу пальцами, верещали и хохотали. Только один, с чеканом, проорал что-то злое, но его быстро заткнули. Юный ратник взялся за второй сапог, но тащить на себя не стал, только просунул руку за голенище, нащупал рукоятку – есть! Он резко выпрямился и из последних оставшихся сил без замаха метнул нож прямо в улыбающуюся харю напротив.

Но засапожник подвел Олега – его клинок был по-восточному изогнут, о чем пацан заранее помыслить не мог, и кинжал просвистел в пальце от левого виска главаря, глухо ткнувшись в защитную стену засеки у того за спиной.

Ордынец побледнел, выхватил одну из сабель, древоделя, в свою очередь, поднял свое, влажное от крови, оружие, но бесермен вдруг пальцем показал на его ноги – одну босую, другую – обутую в сапог, и принялся хохотать. Подручные захрюкали за ним. Но веселились недолго.

Сурово сдвинув брови и оскалив пасть, начальник рявкнул:

– Алыб барын!

Олег сделал шаг вперед, но тут на его плечи, прижав руки к туловищу, упал аркан, а ноги туго оплел ременной кнут с тяжелым завершением. Кнут дернули на себя, и он повалился наземь. Главарь подошел ближе, поставил ему ногу в сверкающем хромовом ичиге на шею и принялся душить, сквозь зубы бросая бесерменские проклятья. Когда у плотницкого сына уже начали закатываться глаза, татарин снял ногу, отвернулся и вновь пролаял какой-то приказ.

Олега принялись умело вязать веревками – и руки скрепили, и ноги. Знали, видно, бесы, что по своей воле он никуда не пойдет. Сапог стянули обратно – самим пригодится. Двое ворогов, схватившись за завязь, потащили его к воротам. На улицах повсюду лежали трупы детей, стариков, взрослых женщин и мужчин.

Скоро его выволокли за стены и бросили в круг возле хилого кустарника к плачущим девицам. Всего их сидело шестеро, от тринадцати до шестнадцати лет: Окулина, Агафья, Аксинья, Евпраксия, Любава и Алена. Последняя была вся исцарапана, а левый глаз Аксиньи закрывал огромный багровый синяк. Сарафан Агафьи оказался изодран, а Любава зачем-то дико хохотала и порывалась убежать. Получив два удара плетью по спине, она упала навзничь и принялась тихонечко подвывать.

Олег заметил, что нет Анфисы – дай Бог, жива, и дай Бог, не поймана.

Рядом ходили оседланные татарские приземистые скакуны и, вытянув губы, щипали траву. Вот бы разорвать путы, вскочить на коня и…

В круг зашел щуплый татарский старичок, дал попить юному ратнику воды из бурдюка, затем полил водой на рану, вынул из мешочка на поясе сухой травы, пожевал ее, положил на разрез и умело замотал голову чистой тряпицей.

Встав и отряхнув халат, ордынец на очень корявом русском сказал:

– Йстинный Эрлик! Ай, холёший гулям будишь!

– «Хренам» я тебе буду! – ответил, как мог, не разжимая зубов из-за повязки, Олег.

Дед захихикал и ушел.

Просидели-пролежали до полудня. Только когда солнце оказалось в зените и кусты перестали отбрасывать тень, девиц и Олежку погнали к реке. Их погрузили на узком причале в одну из лодок, в нее налезли, сколько могли, татары, пока края почти не опустились в воду. Оставшиеся две также забили полностью и, связав за узды по нескольку коней, погребли на противоположный берег.

Лошади плыли, как собаки, задрав головы над речной гладью – Белый Лоб раньше такого не видел. На середине Суры Любава вдруг со связанными руками прыгнула из лодки вниз головой. Ордынцы заорали, но спасать товар никто не захотел. Головушка девицы два раза показалась над поверхностью, и – все.

Татары хватали друг друга за грудки, ругались, но быстро успокоились и начали грести снова. Вылезли на берег, ударами отогнали пленников подальше от воды. Вернулись на лодках за другой половиной оставшихся в живых и раненых, последними перевезли трупы. Лодки оттащили в рощу – пригодятся для возможной переправы, если придется потом идти на Нижний через это место.

Мертвяков закопали чуть дальше меж деревьев, свежую землю забросали травой и ветками.

Олега, как куль, кинули на круп толстоногой длинногривой лошаденки, жилистый монгол сел в седло с высокими луками и удобно пристроил руки с уздой на спине полонянина. Девиц сажали на лошадей по двое, туго обвязав арканами.

Главарь скомандовал, и поредевший отряд легкой рысцой затрусил вперед. Вскоре наездник над спиной мальчишки заскучал и затянул унылую и бесконечную, как сама степь, песню.

Раненая щека ныла, передняя лука седла жестоко натирала бок, сменить положение было невозможно. И ведь даже не соскочишь, не бросишься под сабли, чтобы затушить боль физическую, и ту, что горше тысячекратно – душевную. Ну что еще сделать? Укусить бы татарина за ляжку, да челюсть онемела и зубов не разжать. Жесткая тряска и усталость сделали свое дело – Олег впал в туманное забытье, а когда открыл вежды, уже опускался вечер.

Старший бесермен объявил привал. Стреножили коней, собрав кизячные лепешки и хворост, развели костры. Полился из бурдюков кумыс, из мешков вынули курт, сунули в угли свежатину – забить и разделать несколько коров в Земках не забыли. Долго пировали сами, лежащим на земле пленникам бросили несколько лепешек. К плотницкому сыну подошел утренний старичок и принес ему на дне небольшого закопченного медного котелка мясного бульону – лекарь понимал, что разгрызть черствые лепешки с такой щекой не под силу.

Живот сводило, ничего не лезло, но не отпихнешь ведь лекаря ногой. Кое-как совместно залили в глотку пахучий отвар. Затем мальчишке и девицам накинули на шеи арканы, чтобы ночью не убежали в степь, и попадали спать на войлочные подстилки, подложив под головы седла.

Утром, совершив солнцу моление и возлияние кумысом, монголы оседлали коней. Старик размотал повязку, удовлетворенно поцокал языком и сделал новую. Но Олегу становилось все хуже и хуже. Как они преодолели оставшуюся часть пути, он не помнил. Только когда ордынцы принялись оживленно перекликаться, кричать, и всадник-сторож ускорил уже третьего по счету скакуна под ними, Белый Лоб догадался, что кочевье близко. Только б усыпить внимание, только б освободить руки, только б добраться до чьей-нибудь сабли! Да проткнуть кому-либо сердце – а там уж пущай рубят на куски и бросают остатки в чистом поле, без могилы и креста, чтоб голый череп омывали дожди и поселилась в нем змея, как у коня знаменитого князя, чье имя дал сыну искусный Иван-древоделя…

Часть 2

Апрель 1382-го года

Золотая Орда

I

Тут и там начали попадаться объеденные волками трупы павших животных, засохший навоз – они приближались к своему временному пристанищу. Завидев купола юрт, Наиль переглянулся с сотником, криво усмехнулся и, не спросив разрешения, погнал коня к стойбищу. У Туглая даже печень заболела. Задание выполнено, во время собственно взятия заставы, по сути, погибло только четыре воина, но потом… Какие злые духи – убуры или албасты – прислали светловолосого ратника и не по годам умелого юного баатура? Кто знает?

Когда въехали в стойбище, арактырец не побежал к оглану с донесением – пусть с Наилем наговорятся, может, гнев Илыгмыша и минует юз-баши. Сразу пошел к себе, бойцы также разбрелись по юртам – уже раздавались и радостные крики в честь прибывших, и вой по погибшим, оставшимся в сырой земле рядом с Сурой.

Пленников затолкали в загон для жеребят, не дали воды, грязные, уставшие девицы испуганно жались друг к другу, исподлобья встречая алчные оценивающие взгляды немедленно набежавших отовсюду ордынцев, от мала до велика. Олег тер наконец освобожденные от веревок руки и ноги. Щека, десны и язык ныли, он лег рядом с жердевым плетнем, подобрав колени – его била лихорадка.

Туглай только снял пояс, халат и принялся одаривать счастливую Хадию привезенными подарками, как от повелителя примчался хмурый гонец. Арактырец взял добытый в бою клинок, завернул его в чистую материю и понес подмышкой.

Солнце припекало. Боковые войлоки главной юрты откинули на крышу, под куполом медленно стелился дым и лениво вытекал в круглое отверстие. Наиль сидел недалеко от входа. Илыгмыш лежал на подушках на возвышении и жевал изюм. Сотник знал, что если оглан в злобе, то он мечется меж стен, как раненый барс, никогда не присядет и уж точно не будет есть, поэтому мигом успокоился. Он сразу упал на колени, пробормотал необходимое приветствие и с позволения сел напротив. Но оглан начал именно с самого больного.

– Скажи, Туглай, сколько воинов ты потерял?

– Много, повелитель, – вздохнул Арактырец.

– Была ночь. Сторожей ты убил заранее. Крепость застали врасплох. Что за чудо унесло жизни моих бойцов?

– Два урусутских баатура. Старший сражался вот этим, – он развернул на ковре сверток, отраженный самоцветами свет солнца брызнул вокруг.

Илыгмыш тут же вскочил, приблизился, взял оружие в руки, повертел ножны, вынул клинок, рассек им воздух, вставил обратно и отдал юз-баши.

– Легендарная сабля Тибир-бека! – восхищенно проговорил он.

– Прими в дар, хозяин, – смиренно склонил голову провинившийся.

– Ну, Туглай! – лицо оглана скривила гримаса. – Не разочаровывай меня. Ты добыл его в честном бою, и он по праву принадлежит тебе. Не нужно неуклюжей лести. Ну и знай – говорят, горские шаманы заговорили его так, что пройдя через множество владельцев, он должен вернуться к прежнему хозяину, и каждый, кто им до этого обладал, погибнет. Смотри: уже есть двое – сам Тибир-бек и урусут.

– Я не стану третьим! – покачал головой сотник. – Да и царь касогов слишком далеко отсюда. И воевать с ним мы не собираемся. А булат этот, – тут он привстал, – заберут у меня лишь в сражении! И хотел бы я прежде посмотреть на того, кто это сделает!

– Ладно, – казалось, Илыгмыша позабавила горячность арактырца. – Наиль мне рассказал, что ты был очень хорош. Жаль, что все зря. В Сарае два сына нижегородского коназа. Уговорили хана Тохтамыша через Рязань идти. Так что Сура нам не нужна. Через Дон переправимся. Зря воины погибли.

– Кто ж знал? – с пренебрежением махнул рукой Туглай, хотя у него внутри все закипело от бешенства.

– Ладно, – продолжил оглан. – И заставу вы взяли быстро. Но почему погибли мои воины? Да ты ешь, угощайся – путь домой долгий…

– Спасибо, – поблагодарил гость и взял горсть вяленых абрикос. Хотелось уйти к боевым товарищам, которые после похода восстанавливали силы бараниной и кониной, ну да ладно. – Первой ночью мы с Айдаром вырезали сторожей на горе – четверых…

Он намеренно сделал паузу, чтобы хозяин оценил по справедливости его умение – найти в кромешной темноте дорожку на отвесную скалу, неслышно по ней взобраться, одержать верх в быстрой стычке…

Тот удовлетворенно кивнул.

– Затем мы встретились с остальными и ночью достигли вплавь другого берега. Разделились на два отряда. Первый повел я. Приблизившись к крепости, спешились и оставили коней. Тихо преодолели стены. Охрану нашли спящей и всю перебили. Рядом со мной погибли двое. У Тучака, который открывал ворота – один. Еще одного закололи на башне. Когда в селение вошли конные, в ней были только смерды и… один баатур.

– С клинком Тибир-бека?

– Да, именно так. Воины хотели завладеть саблей, поэтому его не накрыла туча стрел. Кто-то выпустил несколько штук, но все баатур отбил халхом. Затем он поразил, одного за другим, одиннадцать человек, но тут я вызвал его на поединок и…

Оглан взглянул на нукера, тот кивнул.

– Молодец! А что за второй?

– Ты не поверишь, повелитель…

– Почему же? – тут хозяин издал смешок. – Наиль говорит, что это карлик?

– Это не карлик. Это подросток, мальчишка.

– Мальчишка? Мальчишка убил несколько моих бойцов?

– Это необычный мальчишка…

– Сколько?!

– Восемь, мой повелитель.

Илыгмыш стал часто щипать бородку, надулся, на щеках выступили пятна.

– Ты знаешь, что я никогда не меняю решений? – спросил он Туглая.

– Знаю.

– И решение я приму сейчас!

– Конечно, мой повелитель.

– Что мне сделать со змеенышем, отправимшим к предкам восьмерых моих людей? – тут он бросил взор на нукера. Тот развел руками и поднял глаза кверху. – А ты что скажешь? – повернулся хозяин к арактырцу.

– Хороший товар. Мамлюки много денег за него дадут.

– Больше, чем за булат Тибир-бека? – зло произнес оглан.

Собеседник насупился.

– Булат Тибир-бека я не продам!

У Илыгмыша играли желваки.

– Хороший, считаешь, будет воин?

– Лучше – только первый баатур, – приложил руку к сердцу сотник. – Они наносили одинаковые удары, одинаково защищались. Думаю, старший как раз и учил младшего.

– Вот так, да? – повелитель не оставлял в покое бородку. – Так, может, не отвозить в Кафу, а оставить у себя на службе?

– Посмотри на него сначала, – подал голос Наиль. – Это даже не волк, это настоящий Эрлик. Вряд ли он согласится – а мамлюки умеют заставлять, у них никто не отказывается. И оставлять здесь… Как мы справимся с самым древним обычаем монголов – не спать под одним небом с убийцей кровника?.. У павших остались братья, отцы…

– Я не хочу на него смотреть. Боюсь, если сейчас увижу наглого волчонка, то прикажу привязать его к хвосту лошади и гнать ее по степи, пока и сами кости урусута не изотрутся в пыль. А не согласится служить – тогда перед другими рабами привяжем к четырем коням и пустим их в разные стороны, будет остальным на будущее наука. Что касается кровной мести, то мое слово в Степи еще что-то значит! Пока повелеваю посадить его в зиндан, и непременно с колодкой! С колодкой! И пусть там пробудет дней пять. В яме гордость как-то съеживается, а иногда и вовсе пропадает.

– Он ранен, – заметил сотник. – Если не лечить, может умереть.

– Еще лучше, – кивнул Илыгмыш. – Тогда пусть небо решает, жить ему, или нет. Если продержится пять дней, возьму на службу. Если сдохнет – так тому и быть. Ступай!

Туглай, кланяясь, вышел из юрты. Как хорошо! В гибели бойцов – не виноват, Наиль подтвердил его отвагу (а сомнения в искренности нукера нет-нет, да появлялись), захваченного в бою клинка не лишился, только вот денег за мальчугана не видать. Ну и ладно! Хотя если за ним не ухаживать, то оглан и возможного воина потеряет. Пошел к своим солдатам. Отозвал Айдара, попросил заняться пленником, не просто бросить в зиндан, но и прислать лекаря, и кормить хорошо. Только так… Не бросаясь в глаза. Тот, глупец-глупцом, а понял, убежал выполнять приказ.

Юз-баши уселся в круг, выпил кумысу и сразу получил баранью ногу. Жадно вгрызся зубами в мясную плоть, разом позабыв поход и сражение. Только мысли о предстоящих ласках Хадии занимали его ум.

Олега схватили за плечи и потащили два крепких бесермена. Он вяло попытался отмахнуться, но сил никаких не нашлось. Его привели на открытую площадку, очень похожую на место для казней. Подошел местный мастер, ловко и споро набил на шею колоду, больно оцарапав шею, но освободил руки. Затем приподняли прямо с земли плетеную круглую крышку и знаками показали – лезь вниз. Он покачал головой, и один из вражин принялся легонько тыкать его ножом, подталкивая к яме. Плотницкий сын заглянул вниз – она казалась довольно глубокой, и смердило оттуда ужасно. Ордынец пролаял что-то, и древоделя понял, что его просто кинут вниз – так можно и руку, и ногу сломать. Вдоль стены шло тонкое бревно с набитыми поперечными сучьями. Он по ним спустился. Зажимай нос, не зажимай – все одно.

Под ногами плескалась жижа из кала, мочи и огрызков еды. Видно, это место редко пустовало. Ох, Господи! Что же делать? Почему не убили, ироды? Зачем он им вообще нужен?

Сверху раздался крик, он поднял голову – в грязь полетели засохшие лепешки. Жрите сами – он решил умориться голодом. Христос сказал: отчаяние – грех. Но если не есть лежащий в дерьме хлеб, это же не будет самоубийством, ведь правда?

Ноги не держали, но падать в жижу не хотелось. Он раскачал нижний сук, оторвал его от бревна и, собрав волю в кулак, принялся долбить стену. Пальцы уже не разжимались и приросли к дереву намертво, но он, стиснув зубы, все работал и работал, углубление расширялось, падающая вниз земля впитывала влагу, он, переступая с ноги на ногу, одновременно утрамбовывал ее и читал про себя молитву:

«Да воскреснет Бог, и расточаться врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут: яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением и в веселии глаголящих: радуйся, пречестный и животворящий кресте Господень, прогоняяй бесы силою на тебе пропятого Господа Иисуса Христа, во ад сшедшаго и поправшего силу диаволю и даровавшего нам тебе, крест наш честный, на прогнание всякого супостата. О, пречестный и животворящий кресте Господень! Помогай ми со Святою Госпожою Девою Богородицею и со всеми святыми во веки. Аминь».

В конце концов углубление оказалось достаточно большим, чтобы он мог в него забраться, свернувшись калачиком. Завтра с противоположной стороны он выкопает яму с уклоном вниз – для своих дерьма и мочи, а из глины слепит для нее крышку. Земля под ногами уже подсыхала. Вони станет меньше. Он хлопнул себя по плечу – да, вот только вшей и клопов не убудет. Да пусть пьют его кровь! Все равно помирать. Он втиснулся в углубление, прислонил край колодки к стене, и так, с головой на весу, уснул.

– Урусут! Урусут! – услышал он сквозь сон. С трудом разлепил веки, шагнул на дно, выпрямился, поднял голову. На фоне сумеречного вечернего неба виднелась голова. Прищурился, пригляделся, узнал старика-лекаря.

– Еда! – шептал тот. – Вкусный еда! Надо есть еда!

Вниз на веревке опускался маленький жестяной жбан. Олежка схватил его, но сразу отдернул руки – тот оказался горячим. Сжал веревку, поставил котелок вниз, развязал узел. Через какое-то время рядом таким же образом оказался бурдюк с водой.

– Завтра внучка! – шипел лекарь. – Внучка завтра! Алтантуяа! Имя! Алтантуяа!

Раз, и исчез. Олег не понял ничего, кроме того, что до завтрашнего вечера, кроме лепешек, ничего не ждать. Снял крышку – в густом бульоне плавали корешки растений и мелко нарубленные кусочки мяса. Принялся потихоньку, глоточками пить. Мясо проглатывал – жевать он не мог. Корешки решил тоже есть, не выплевывать – поскольку ордынец лекарь, значит, трава лечебная. Хуже все равно не будет.

К утру замерз дико. Разогреваясь, весь следующий день рыл себе «ложе» и отхожую яму. Даже не яму – ямку. Оторвал еще два сучка, их перекрестье послужило основанием крышки – земля липла к дереву и засыхала хорошо. Но из-за постоянного движения колодка растерла на шее рану, к ней уже присосались мухи-кровопийцы. Если отложат личинки – все, смерть мучительная и долгая. Но раз монголы кормят, значит, он им зачем-то нужен? Может, ждут кого-то совсем главного, без которого не властны решить судьбу полонянина?

Вечером бульон принесла девчушка лет одиннадцати. Смотрела на него так изумленно, что узкие глаза округлились и казались похожими на обычные. Когда забирала один жбан и подавала другой, вниз свисли две длиннющие косы. Он даже хотел ради забавы подпрыгнуть и ухватиться за одну, но быстро передумал – мало ли что там баяли про мальчишку-злодея, с саблей наперевес бросающегося на храбрых татар? Все ж не вытерпел, получив еду, скорчил потешную злодейскую рожу, зарычал – девчонка вскрикнула и убежала, правда, жердевую крышку не забыв вернуть на место.

Постепенно рана на щеке заживала, силы возвращались, ложе углублялось. С девчонкой познакомились, она учила его ордынским словам. Повязку снял и иногда осторожно щупал, чувствовалось, толстенный рубец…

II

Однажды его разбудил ужасный вопль. Пока он вставал со своего ложа – то есть полз наружу – в яму c бешеным ревом спрыгнул татарин, которому показалось, что пленник сбежал.

– Да тут я, тут, не ори, бесовское отродье! – успокоил его Олежка.

Тот долго тряс мальчугана за колодку, даже хотел ударить, но плотницкий сын выставил край той же колодки, подперев ее снизу ладонью, и бесермен лишь хряпнул кулаком по самой деревяшке.

Ругаясь, начал его выталкивать наверх, толкая снизу в зад. Только юный ратник высунул наружу голову, зажмурившись от яркого света, как его, схватив за руки, вынули из ямы и быстро связали. Закончив, потащили меж юрт и допетляли, наконец, до самой большой. У входа с копьями стояли два здоровых ордынца.

Внутрь затолкнули чуть ли пинком, так, что он упал на мягкий расписной ковер. Сразу отодвинулся, прислонился спиной к стенке.

Поджав под себя ноги, почти в одинаковых позах сидели – слева смуглый старик с узкой седой бородой и в островерхом головном уборе, чудном расписном зипуне с желтой вязью и синих широченных штанах, чуть дальше – два татарина, одного из которых он видел в Земках, в центре, видимо, самый главный. На нем красовалась оранжевая шапка с белыми перьями цапли, а по рассказам Андрея он знал, что это отличительный знак рода хана Чагониза. Справа же с клобуковской саблей на боку сидел личный враг – тот самый бесермен, кого уберегла лишь кривизна восточного засапожника.

Старший что-то пролаял, и старик почти на чистом русском произнес:

– Перед огланом нужно встать на колени, раб!

– Не хочу, – ответил древоделя. – И не раб я тебе.

Седобородый перевел, тот, которого назвали «огланом», зашелся в истеричном крике, а потом вдруг рассмеялся, прочие захихикали тоже. Олег переводил взгляд с одного на другого, думая, у кого сподручнее выхватить клинок. Со связанными руками и в колодке особенно не помашешь, но успеть воткнуть в кого-либо лезвие можно.

Но далее разговор потек плавно.

– Безумный, ты мог умереть обычной смертью, а теперь будешь подыхать тяжело, мучительно и долго! – заорал Илыгмыш, но вдруг внимательно присмотрелся к мальчишке и вдруг произнес: – Знаете, а мне его смелость по нраву. Может, пускай перед гибелью с кем-нибудь сразится? Мне хочется посмотреть на его умение.

– Да, да! – заверещали остальные.

– Глупец, ты и вправду не боишься расстаться с жизнью? – спросил оглан.

Старик старательно и четко переводил, за всеми поспевая вовремя.

– Царство небесное ждет мучеников.

– О, как же от тебя воняет!

– Не думаю, что от меня должно пахнуть цветами после недели в зиндане. Не ты ли приказал посадить меня туда?

– Я.

– Ну вот. От вас тоже не благоухает. Насколько я знаю, бесермены даже своих котлов после варки еды не моют. А про баню вам вообще неизвестно.

– Почему ты называешь нас «бесермены»? Мы – монголы.

– А что, есть разница?

– Есть, – сказал толмач. – Они не праведные, они не мусульмане.

– Да, – кивнул Туглай, – мы поклоняемся Великому Духу Неба – Тэнгеру. Но мы снисходительно относимся к другим верам. Это вон Фаттах, – показал он араба, – ходит, грозит карами каждому, кто не склонится перед его Аллахом.

Когда длиннобородый переводил это, его передернуло.

– Они еще не знают истины, – добавил он от себя.

– А что такое истина? – усмехнулся Олег.

– Эй, о чем вы говорите? – нахмурился Илыгмыш.

– Об истине, – повернулся к нему араб.

– Мальчишка имеет представление о таких сложных вещах? Эй, волчонок, что такое истина?

– Слово Божье. Оно дано человеку в Евангелие.

– Как будто ты мог прочитать его, – заметил Наиль.

– Читал, и не раз.

– Ты умеешь читать? – встрепенулся оглан.

– А что тут такого? И читать, и писать. На славянском и греческом.

Илыгмыш посмотрел на соратников.

– Я не буду убивать урусута. Хотя это точно не человек. Несчастный! – обратился он к древоделе. – Кто научил тебя так сражаться?

– Наш воевода. Хозяин этого клинка, – показал подбородком Олег на красавицу-саблю.

– Теперь я его хозяин, – выпятил грудь сотник.

– Ненадолго. Я тебя убью и заберу его обратно.

Ордынцы хором захохотали.

– Смелый боец, – утвердительно произнес повелитель.

– Я же говорил – настоящий баатур, – подтвердил арактырец.

– На, ешь! – чингизид кинул плотницкому сыну баранью грудинку. Кусок мяса шмякнулся под ноги.

– Я тебе, что, пес? Как я со связанными руками буду эту кость грызть?

– А ты, что, не настолько голоден, чтобы грызть с земли кость?

Олежке хватило ума не рассказывать о лекаре с внучкой.

– Даже если бы я провел в пустыне сорок дней и ночей, я все равно не стал бы жрать перед ордынцами с пола, ползая на коленях. Сам жри! – и отпихнул баранину ногой.

– Ты что! – зашипел Фаттах. – Нельзя отвергать дар оглана!

– Пускай, – усмехнулся Илыгмыш. – Мальчишка торопится в свой рай. Эй, юнец! Если я прикажу снять колодку и развязать веревки, ты не будешь на нас бросаться, пытаясь укусить?

– Не знаю, – честно ответил юный ратник.

– Урусуты, – дал совет араб, – всегда исполняют клятвы, если в подтверждение их целуют крест.

– Хорошо. Будешь целовать крест, что не попытаешься нас убить?

Плотницкий сын подумал и кивнул.

– Ладно. Сегодня – не попытаюсь. Насчет завтрашнего дня никаких клятв не дам.

Оглан засмеялся и хлопнул себя по ляжке.

– Наиль, позови кого-нибудь – пусть освободят наглеца от колодки и веревок.

Нукер выбежал из юрта.

– Думаю, – зевнул чингизид, – что мой предок не для того пронес девятибунчужное знамя через полмира, чтобы я смотрел, как спорят мусульманин с христианином. Но вы продолжайте – а то мне скучно.

– Зачем? – спросил Олег. – Мы никогда не найдем общего языка. Он не верит в божественность и распятие Христа, в сущность Троицы и в истинность Откровения, я не верю в рай с девственницами и в лжепророка Магомета.

Фаттах не возмутился. Наоборот, он довольно улыбнулся и торопливо прокашлялся.

– В Благородной Книге, – подняв кверху палец, назидательно произнес он, – нет ни одного проклятия в адрес христианства. И там дается понять, что мы признаем ваших пророков. Как написано? «Мы даровали Мусе Писание и отправили вслед за ним череду посланников. Мы даровали Исе, сыну Мириам, ясные знамения и укрепили его Джибрилем». Вы же отвергаете Господина Пророков Махаммада. А что гласит Священный Свиток? «Неужели каждый раз, когда посланник приносил вам то, что было вам не по душе, вы проявляли высокомерие, нарекали лжецами одних и убивали других?» Сура «аль-Бакар» (Корова), аят 87!

Араб все это перевел другим на тюркский.

– Ну и что? – ответил Олег. – В крест не верите, иконы не почитаете. И вообще – говорят, Магомет являлся не шибко грамотным и потому просто неправильно записал Библию. Понадобилось непременно стихами, вот он ради совпадения размера строк и исправил Иисуса на Ису. И для вас Христос – человек, а для нас – Бог. У вас все заранее предопределено, у нас свобода воли и ответственность человека за свой выбор.

– Ислам дал человеку право на свободный выбор даже в делах вероисповедания: «Кто хочет, пусть верует, а кто не хочет, пусть не верует». Сура «аль-Кахф» (Пещера), аят 29!

– Ну да! У вас положена смертная казнь за переход в иную веру! В 796-м году арабы-разбойники напали на лавру святого Саввы Освященного в Палестине и убили большую часть братии. При этом преподобномученика Христофора, который в прошлом являлся мусульманином, но обратился в христианство, грабители взяли с собой и отвели в город, где передали судье, и Христофора после пыток казнили как вероотступника! Еще можно упомянуть шестьдесят мучеников Иерусалимских, которые являлись византийскими паломниками, что отправились в 725-м году на поклонение в Святую Землю. Магометане захватили их в Кесарии. Их принуждали принять ислам. Из семидесяти паломников семеро не выдержали и стали мусульманами, трое умерли по дороге, а шестьдесят предпочли сохранить верность Христу и приняли мученическую смерть в Иерусалиме. Сорок два мученика Аморийских – это захваченные в плен магометанами при взятии Амория византийские офицеры. Халиф обещал им жизнь даже в том случае, если они согласятся всего лишь притвориться, что приняли ислам, и предстанут на общественной молитве вместе с ним. Мученики отвечали посланным: «А вы поступили бы так, будь вы на нашем месте?» – «Конечно, – ответили мусульмане, – потому что нет ничего дороже свободы». – «Коль скоро речь идет о вере, – заявили христиане, – мы не примем совета от тех, кто нетверд в своей!» И после семи лет ужасного плена и отказа принять ислам их, по приказу халифа, казнили!

Пока араб возмущенно жаловался монголам, вошедший в юрту мастер быстро сбил колодку и развязал веревки. Олег, которому ради этого пришлось встать, облегченно плюхнулся обратно на ковер.

Оглан крикнул, нукер вынул саблю.

– Целуй крест! – рявкнул обиженный мусульманин.

– Обещаю сегодня никого не убивать! – произнес древоделя и дотронулся губами до дедовского креста, висевшего у него на груди вдобавок к маленькому своему.

– Три лица в одном – самое глупое, что можно себе представить! – погрозил Фаттах кулаком. – Я закончил самое большое медресе в Багдаде, потом – мазхаб, я – факих, я десятки лет несу свет заблудшим душам, я готов вести многочасовую полемику с любыми научными мужами, но не с желторотым птенцом!

– А я бы послушал, – возразил оглан. – Этот птенец лишил жизней восьмерых опытных воинов. Что мешает ему лишить тебя твоей надутой спеси? И дайте урусуту поесть! – крикнул он уже куда-то за спину.

– А я верую в святую Троицу и в единое крещение. Я крестился во Христа и во Христа облекусь. Я не буду представлять себе триединство, я просто верую, и все.

– Бог один – Аллах! А вы придумали себе Ису, Мириам и огромное количество святых! Вы – суть многобожники! Такие же язычники, как и эти, – проповедник обвел окружающих, глаза его недобро засверкали.

– Это вы язычники – делаете жертвоприношения, как будто Бог останется голодным без ваших баранов и вельблюдов!

– Ха! А вы едите тело своего Бога и пьете его кровь!

Вбежала рабыня с кожаной тарелью, на ней лежали разварные куски мяса и свежие тонкие лепешки, подала пленнику. Олег поставил ее на ковер и принялся осторожно отрывать горячие куски баранины. С них на ковер капал жир – ну и пусть. Воспользовавшись вынужденным перерывом, Фаттах даже вскочил и начал кричать, ритмично взмахивая правой рукой, будто находился на менбаре мечети.

– В Коране нет жестокости, убивать нужно только тогда, когда нам, мусульманам, не дают исполнять свои религиозные предписания, и когда нас притесняют! Кто начал крестовые походы? Мы? А что это за ваши похороны с поминанием погибшего пьянкой? А какое имеют право ваши попы или кто еще там, прощать грехи людям? Они боги, что ли? Я уж не говорю о том, откуда у вашего Бога может быть сын, если у него не имелось жены?

Сын древодели отложил кость и вытер губы.

– Зятя лжепророка Магомета калифа Отмана зарезали в Медине в возрасте восьмидесяти двух лет во время чтения корана кто – крестоносцы, што ли? Или же свои братья-мусульмане?

– А-а-а! То был мятеж!

– Угу – мятеж, так стариков режь. Я только что упоминал – семь лет держать в плену и казнить за отказ принять ислам – это не жестокость? Как же слова «Рай находится в тени ваших мечей»? Как же «Сражайтесь с ними, пока не исчезнет искушение и пока религия целиком не будет посвящена Аллаху»? И оружие ислама – меч, оружие православия – слово. Вот, в «Житии преподобного Илариона Грузина» рассказывается, как чудотворец во время паломничества в Палестину подвергся нападению арабов. Они обнажили мечи, но руки их окаменели. Тогда мусульмане пали в ноги святому, умоляя простить их. Помолившись, преподобный Иларион исцелил их.

Фаттах, уперев руки в боки, сверлил мальчишку уничтожающим взглядом.

– Это глупые сказки для таких же несмышленышей, как ты! Каждый человек с рождения мусульманин и лишь потом родители обращают детей в свою заблудшую веру! Ты – слепец, и прозреешь не скоро!

– Кто пророчествовал о Магомете? Никто. А сколько имелось пророчеств о появлении Христа? И вообще – все религии говорят о том, какие жертвы приносят люди богам, и только православие – о том, какую жертву Бог принес человеку. Изыди!

– Ты! – борода проповедника затряслась. – «Ашхаду ан ля иляха илль Аллах ва аашхаду анна Махаммадан абдуху ва расулюх»! – «Нет Бога, кроме Аллаха, и Махаммад – пророк его»! Наглый кяфир! Будет тебе бехешт! Тебя ждет кинжал мести, копье гнева и меч расплаты! Я уже вижу Азраила у тебя над головой! Что вы, христиане, можете вообще понимать! Вы даже думаете, что Земля стоит на слонах, китах и черепахе! А между тем – она круглая и в пути огибает солнце!

– Фаттах, угомонись! – властно осадил его Илыгмыш. – Это самое смешное, что я вообще когда-нибудь слышал. Всем известно, что Тэнгер вбил во Вселенную Алтын Теек – Золотой Кол, соединив тем самым Небо и Землю. Вокруг этой оси кружатся Луна, Солнце и звезды. А на конце этой оси – Полярная звезда, ее всегда можно видеть в небе.

– А этот кяфир родился под Зухрой – планетой дьявола! – указал пальцем на юного ратника факих, раз речь зашла о мироздании.

– Не рождался я под планетой дьявола, – возразил пацан. – И по мне Земля должна плавать в эфире. Но не это суть главное! Пусть каждый верит в то, что ему больше нравится, и не надо другим народам ничего своего навязывать.

– Кроме ясака, – ляпнул Туглай, и все заржали.

– А молитва часто помогает в битве с врагом, – продолжил развивать свою мысль оглан. – Вон, Джучи во время осады Ургенча помолился Дайыку – Воде, и Желу – Ветру, Джейхун вышел из берегов и затопил крепость.

– Вообще-то, Джучи с братьями разрушил плотину, – съязвил араб. – Потому река и ушла на город.

– Вот прикажу тебя на кол посадить, – спокойно парировал повелитель, – и тогда рассказывай, в чьих словах больше правды.

Фаттах покраснел до кончиков ушей и теперь только переводил.

– Кумысу принесите мальчишке!

Вбежала та же девушка, налила огромную чашу из бурдюка и поднесла Олегу.

– Хмельное? – с сомнением спросил юный ратник.

– Конечно, – удивился чингизид.

– Только до дна – в знак уважения к хозяину, – добавил Наиль.

– А я, что – гость? – оскалился мальчуган, но чашу взял и принялся глотать дурно пахнущую жидкость.

Голова чуть закружилась.

Наиль вдруг пожал плечами и сказал:

– Спорьте, не спорьте, а сколько я поклонников богам не видел, все – похоже. Вот у нас есть такие основы:

Три божественные заповеди:

– верь в Бога Небесного, в Тэнгер, ибо других богов нет;

– не придумывай идолов, есть вера одна – в Бога;

– рассчитывай только на себя и на Его помощь.

Шесть человеческих заповедей:

– чти отца и мать, через них Бог дал тебе жизнь;

– не убивай без нужды;

– не блуди;

– не воруй;

– не лги;

– не завидуй.

Девять заповедей блаженства:

– верь в Божий суд;

– не бойся слез, сострадая ближнему;

– чти адаты своего народа;

– ищи правду и не бойся ее;

– храни добрые чувства ко всем людям;

– будь чист сердцем и делом;

– не допускай ссор, стремись к миру;

– помогай страдающим за правду;

– верь душой, а не разумом.

Сильно это от ислама и от христианства отличается?

– Конечно! – взвился Фаттах. – На словах все правильно, но нужно еще видеть истину!

– Истина – все боятся умереть, – сказал Илыгмыш. – А ты, волчонок – боишься смерти?

– Боюсь, – ответил древоделя. – Кто ж ее не боится?

– И ислам под страхом смерти примешь?

– Нет, конечно. Святой Михаил Черниговский при вашем Батые кусту отказался поклониться и сквозь огонь пройти, так чрез то головы лишился, но сразу на небо и вознесся. Кусту, идолу! А ты говоришь – ислам!

– Батый?.. Это Бату-хан? – оглан оглянулся на соратников, Наиль кивнул.

– А что за Михаил такой?

– Князь. Его Батый призвал и заставлял обряд пройти, прежде чем до себя допустить. Все русские князья и бояре прошли, а он отказался, ответив им словами Христа: «Какая польза человеку, если он приобретет царство мира всего, а душу свою погубит? И какой выкуп даст человек за душу свою? Кто будет чтить меня и слова мои в роде сем и признает меня пред людьми, того признаю и я пред отцом моим небесным. От того же, кто отречется от меня пред людьми, отрекусь и я пред отцом моим небесным». Ну, и разгневался хан, и велел Михаила убить. И теперь сидит князь, – Олежка почувствовал опьянение, – одесную… или ошую… не помню… Господа, в радости бесконечной, в свете неизреченном, и подавая дары исцеления русской земле, и всех приходящих с верою из иных стран исцеляя: хромым давая ходить, слепым давая прозрение, болящим выздоровление, закованным освобождение, темницам отверзение, печальным утешение, гонимым избавление…

Когда факих переводил это, то, казалось, вот-вот расхохочется – но на кол не хотелось, и сопровождать собственными замечаниями услышанное он не посмел.

– Упрямый вы народ, – утвердительно произнес повелитель, сделал знак, и плотницкому сыну принесли сладости.

Тот, не стесняясь, принялся есть.

– Пойдешь ко мне служить? – после короткой паузы спросил оглан.

Олег чуть не подавился.

– Как это? – еще не прожевав как следует, спросил он с полным ртом.

– Ну как – гулямом в мое войско. Женим тебя на красавице, скот дадим, а остальное ты сам в походах завоюешь.

– А вдруг обману?

– А ты крест целуй.

– А не соглашусь?

– Тогда к четырем коням привяжем и пустим их во все стороны. Но учти, если дашь обещание служить, веру менять принуждать не станем.

– А как же я на язычнице женюсь?

– А в Сарае есть ваш этот…

– Архиепископ, – подсказал Наиль.

– Ну, вот. Окрестит как-нибудь.

– Рано мне еще жениться.

– Ну, жену найдем сейчас, а жить вместе станете, как время подойдет. Будешь десятником, затем сотником, а если сможешь всегда сражаться храбро и умело – кто знает, до кого дослужишься?

– И что это – на всю жизнь?

– Ну да.

– Десять лет, – выставил Олег вперед ладони с растопыренными грязными пальцами. – Десять лет, а потом – вольную. И служу я только тебе. Нет тебя – нет и хозяина. И того хитроглазого, – кивнул он на Туглая, – ко мне не подпускайте. Зарежу ненароком.

Ордынцы захохотали, и юз-баши – пуще всех.

– Через десять лет, если доживешь, сам уходить не захочешь. Такой баатур завоюет и славу, и богатство. По рукам?

– Большой камень, – без перевода для мальчишки, зло зашептал повелителю Фаттах, – ты хочешь положить в свой ичиг…

Тот только отмахнулся.

Язык у мальчугана стал вязким, голова помутнела. Вот и побратался с татарами, или как там правильно – монголами… ну их… Убийцами отца и матери… И нерожденного брата… И Андрюхи… И Митрохи, и Колюни, и Васятки… Разбойниками, насильниками… Но хоть отречься не заставляют… А и к черту! Десять лет – не вся жизнь! А там и на родину…

– По рукам, – ответил.

– Еще кумысу! – скомандовал Илыгмыш…

Проснулся Олег на земле в потемках. Через круглое отверстие над головой виднелись звезды. Вокруг, лежа вповалку, сопели люди. В животе урчало, бурчало и шумело. Голова казалась куском чугуна. Хорошим таким, большим куском. Пошатываясь и наступая на руки и на ноги возмущавшихся сквозь сон ордынцев, он пробрался к выходу, откинул полог и отбежал от него как можно дальше. Нашел мелкую канавку и наклонился. Его вывернуло. Раз, другой. Старательно вдохнул в себя как можно больше воздуху. Воды! Сейчас бы воды! А где ее ночью взять? Схватишь чей-нибудь бурдюк – еще руку отрубят, как вору. Или откроешь, а там опять – фу, даже думать противно! – кумыс.

Направился обратно. Еще бы юрту не перепутать. Нет, своя. Свыкшиеся с темнотой глаза углядели, что дрыхнут одни коротышки. Посмотрел внимательней – так и есть, детвора! Дом такой у них, што ль, для сироток?

Решил не думать ни о чем, постарался заснуть.

Утром всех разбудил грозный окрик. Толкаясь, начали выбегать наружу. Олег держался последним – чего торопиться? На него с удивлением косились, но никто ничего не сказал. Немолодой ордынец в меховой шапке и с кнутом покрикивал на ребят, подгоняя. Пошли гуртом в сторону. У одного из костров с котлом дети уселись в отдельный кружок, получили по миске, в которые две женщины в платьях до пят принялись наливать какое-то варево. Белый Лоб в замешательстве остался стоять.

Монгол ткнул его кнутовищем и сказал:

– Я – Дэлгэр. Твой учитель. Ты – ученик. Или меня слушаешь, или не ешь. Все они, – показал он на мальцов, – мои. Отцов нет, матерей нет. Самые злые воины будут. Ты тоже.

– Русский откуда знаешь? – спросил плотницкий сын.

– С послом в Киеве был. Один год был. Иди есть.

– Как я сюда, – Олежка показал на юрту, – попал?

– Туглай принес. На плечах. Иди.

Древоделя подошел к сиротам, расположился рядом. Одна из баб сунула ему миску в руки. Олег посмотрел на соседей. Они пили варево, оставшиеся на дне кусочки мяса и лапшу брали пальцами и совали в рот.

– Бешбармак! – улыбнулась тетка.

Ну, бешбармак, так бешбармак.

– Амарбат! – ткнул себя кулаком сидящий слева пузатенький мальчишка.

– Наран! – выглянул из-за его плеча ушастый паренек с обожженным лицом без бровей.

– Олег! – ответил новичок. Вот и познакомились.

После завтрака все побежали за стойбище. Около «своей» юрты из рук Дэлгэра юный ратник получил ватный зипун, штаны, драную старую шапку из облезлой белки и лапти с суконными чулками. Догнал прочих. У всех имелись луки, они метко стреляли в крепко связанные пучки хвороста, стоймя расположенные в поле.

– На, – сказал учитель, подавая лук и стрелу.

Отрок натянул, стрельнул – позорно задребезжала тетива, стрела улетела куда-то вправо. Небольшая толпа маленьких разбойников дружно захохотала.

Наставник терпеливо объяснил, как класть стрелу, как тянуть – левая рука в суставах неподвижна, правый локоть «смотрит» вверх, – когда отпускать пальцы, как учитывать ветер, как держать лук. Оставил на месте, пока не попадет в цель. Будущих бойцов повел дальше – они подозвали лошадей, вскочили на животных без седел, и, ухватившись только за гривы, помчались в степь.

Сжав зубы, Олег стрелял и стрелял в пучки, пока с переменным успехом не начал попадать. Чем сильнее он уставал, тем яснее проявлялась мечта – бросить все к чертям, прокрасться ночью к этому «Туглаю» и перерезать ему горло… А крест зачем целовал? Спьяну, но целовал?

Нынешние «друзья» вернулись веселым табуном. Похвалив за то, что из предложенных пяти раз плотницкий сын попал в цель хотя бы три, Дэлгэр дал ему оседланного коня. Тот недобро посмотрел на урусута и показал огромные зубы.

– На коне ездил? – строго спросил монгол.

Юный ратник согласно кивнул. Ездил? Да не то слово!

Попытался залезть, крикнул:

– Подсоби!

Учитель забросил его на скакуна, помог всунуть ноги в короткие – по росту – стремена, всунул в руки узду и вдруг – к-а-а-ак на того крикнул! Понесся по степи старый – скоро на бешбармак – конь! Как мог, Олег старался удержаться в седле, болтался ванькой-встанькой, вроде урезонил вздорное животное, но вскоре его догнал лихой Наран, схватил за уздцы чужого скакуна и повел обратно. Все лежали и покатывались со смеху. И чего это они? Не видят – коняка бешеный?

Дэлгэр под общий хохот только покачал головой.

– Вы, урусуты, все одинаковы. Не надо его все время дергать за поводья! Отпусти! Дай ему самому лететь по степи! Слушай его бег! Слейся с ним! Конь – крылья монгола! Лети!

«Ну я же не монгол?» – подумал Олежка и вытер нос.

Учитель, не глядя, сунул загнутый носок ичига в стремя, без какого-либо видимого усилия взмыл в седло. Послушный умелой руке хозяина, скакун преобразился: пошел наметом, потом дважды встал на дыбы и, наконец, перешел в ровную рысь. Наездник сидел легко и красиво, чуть откинувшись назад.

– Чо! – погнал он коня галопом, на скаку перевернулся задом наперед, обратно, коснулся ладонью земли, держась за переднюю луку, ударил о землю ногами и снова взмыл на круп. Благодарно пошлепывая животное по шее, подъехал к мальчишкам.

– Понял? – спросил он у плотницкого сына.

– Понял… – сквозь зубы ответил тот.

В обед снова ели вареное мясо. Старший собственной рукой ножом разрезал на части и каждому давал кусок сообразно положению ученика. Естественно, древоделе достался самый маленький. Когда, сытые, валялись в траве, учитель рассказывал что-то веселое в лицах, будущие покорители Вселенной покатывались со смеху.

Солнышко как следует прогрело воздух. Теперь начали бороться – оголились по пояс и, кряхтя, сопя и ругаясь, хватаясь за кушаки, принялись валить друг друга в изъеденную скотом до голызины траву.

– Корэш, борьба! – сказал Дэлгэр юному ратнику. – Хватать за кушак, не бить! Амарбат!

Подбежал давешний знакомец, принял стойку. Наставник сделал знак, и тот кинулся Олегу под руку, стараясь ухватить пояс за спиной, юный ратник повернулся боком, подцепил Амарбата за кушак спереди и, продолжая движение маленького монгола, сильно толкнул его в первоначальном направлении, подставив бедро. Мальчишка кубарем полетел в пыль, прочие загалдели.

– Хорошо! – похвалил учитель. – Очень хорошо!

Тут к занимающимся подлетел еще один пацан – наверное, сын какого-то мурзы – слишком хорошо и ярко был одет. Что-то бойко проорал на своем, Дэлгэр сделал знак рукой, и все поспешили в стойбище.

Заметив недоумение юного ратника, учитель произнес:

– Будет казнь. Надо смотреть, – и зашагал вперед.

– Какая казнь, кого? – спросил древоделя, семеня за кривоногим, раскачивающимся из стороны в стороны – ясно, что тот в седле проводил больше времени, чем на земле – монголом.

– Как это на русском? – сделал умелый всадник руками неприличный жест. – О! Прелюбодеяние!

За прелюбодеяние? Казнь? По пять жен и десять наложниц имеют, и все равно – преступление? Скорей всего, какой-либо не слишком знатный супругу кого-то слишком важного соблазнил.

Недалеко от очень памятного Олежке зиндана одной веревкой повязали шеи молодого крепкого парня и совсем юной девицы с изящными подвесками на косах, множеством серебряных монет, связанных меж собой, на груди, и блестящими серьгами в ушах. Можно сказать, что она выглядела очень красивой.

Под ор многочисленных зрителей трое палачей перекинули веревку через горб лежавшего на земле вельблюда, хрипящего, плюющегося, и принялись его яростно стегать, хотя он не желал вставать вовсе. Наконец он выпрямился на своих длиннющих ногах, и тела жертв повисли по обе стороны туловища животного. Парень отчаянно дергал конечностями и синел лицом, высунув язык, девица висела плотно, очевидно, сразу сломала шею. Со ступней трупов капала жижа. Зрители, как ни в чем не бывало, разбрелись, возвратившись к своим делам, вельблюда со страшной ношей палачи погнали в степь – зарыть тела.

Вечером дрались на палках, опять жрали бульон, подходили знакомиться другие малолетние ордынцы – Олег сидел, с тоской смотрел на темнеющее небо и думал – неужели, Господи, это теперь жизнь моя на многие лета? Степь, трава, кони и конина, вонь спящих вповалку тел, сизый дым под закопченным куполом юрты и кровавые набеги на чужие племена и народы? Жуть, жуть, жуть!

Когда укладывался почивать на войлок, ему знаками показали – выйди наружу, зовут. Уже зевая – загоняли за день, нехристи! – ступил за порог и развеселился – стояли старик-лекарь и его внучка. Девчонка прямо-таки нарядилась – в цветастом халате, шапочке с кисеей и бусинами, на груди – монеты в связках, на ногах – красные ичиги. Она сунула ему в руку мешочек, вспыхнула и убежала.

– Гостинец! – пояснил старичок открывшему рот от удивления парнишке. – Сухой слива, сладкий!

– Ну-у… – потер плотницкий сын макушку дланью, – спасибо…

– Станишь жену выбирать, выбирай Алтантуяа! Ты холёший гулям будишь, очень холёший! Ты ей нравишься!

– Да я как-то не тороплюсь пока…

– Завтра поход! Илыгмыш уходит! Войско уходит! К Тохтамышу! Оглан хочет, чтобы ты жену при нем выбрал! Вдруг не вернется?

– А куда поход? – живот почему-то заскребло изнутри.

– За Дон, на Москву!

– Почему на Москву?! – похолодел Олежка. – Зачем на Москву? Тохтамыш с Димитрием не в которе!

– Не знаю! – ответил лекарь. – Совсем не знаю! Тоже ухожу! Убьют – возьми Алтантуяа, самый холёший жена будет!

Олег развернулся и пошел в юрту. Какая, к чертям, жена, когда ордынцы опять на Русь лезут?! Он упал на войлок, подложил под голову шапку, уткнулся лицом в облезлый беличий хвост и беззвучно и горько зарыдал. Соленые слезы текли по свежему рубцу на грязной щеке, плечи тряслись. Война! Да устоит ли Москва?..

Часть 3

Апрель 1982-го года

Москва

I

Если сновидение становится отчетливым и понятным – наступило утро. В последнее время ему постоянно снились вьючные животные. Невиданные в реальной жизни мулы, буйволы, ослы… Сейчас Олег почему-то скакал на коне, приземистом, с длинной гривой, в маленьком седле, воздух становился полупрозрачным и водянистым из-за поднимающегося солнца – он от кого-то или чего-то отчаянно бежал. Страх ощущался ясно, настолько, что он проснулся. Пробуждение до нудного звона огромного будильника – вообще-то, в радость. Сразу можно включать фонарик и под одеялом читать очередную книжку – сейчас фаворитами являлись Любавский, Павлов-Сильванский и Допш на английском – пока механическое чудовище противным рыком все же не подаст сигнал, что пора на пробежку. И после этих двадцати пяти интенсивных минут физического развития в противовес духовному (Допшу данное время тоже не являлось лишним) можно собираться в школу. Но сегодня, едва он разомкнул веки, юный ученик увидел на фоне разгорающихся утренних заоконных сумерек фигуру брата в кресле. Уши на голове стали непропорционально большими – из-под наушников пробивался манящий звук, на проигрывателе «Электроника» горела красная лампочка. Новая пластинка!

Олег выпрыгнул из кровати, подбежал к Игорю. Тот со вздохом стянул наушники.

– Ну и что тебе не спится?

– А тебе? – разобиделся младший. Братец, наверное, пришел вчера слишком поздно – сначала тренировка, потом альбом выменивал – вот Олег раньше нужного и заснул. Мог бы Игореша, однако, разбудить, похвастаться. Не-е-ет, все себе, единоличник! И ночью обязательно раз прослушал, и утром раньше обыкновенного поднялся.

– «Цеппелины»! – гордо ответил тот. – 79-й, свежак!

– «Вход через выход»! – восхитился соня. – С обложкой?

– На, – Игорь взял со стола четырехугольный конверт и протянул его брату.

Тот жадно схватил искомое в руки и, отодвинув штору, поднес к окну. На обложке изображался человек, сидящий за стойкой бара. В руке он сжимал клочок почти полностью сожженной записки. Рядом стояло еще пять посетителей. Олег восхищенно присвистнул.

– А самое интересное, – заерзал в кресле старший, – что если вкладыш смочить водой, то он станет цветным! Я вчера еле вытерпел, так хотелось это сделать! Но я решил, что тогда ты меня точно убьешь.

– А за что еще я должен тебя убивать? – изумился ученик, и вдруг страшная догадка вонзилась в мозг. – Ты «Лед Зеппелин» не просто так взял послушать?

Брат, скорчив расстроенную мину, покачал головой.

– Ну конечно! – продолжил развивать дедукцию Олег. – Иначе кто б тебе дал конверт и разрешил эксперимент с вкладышем! И не купил – откуда деньги?!

Старший молча кивнул.

– Обменял! – ахнул соня. Все проспал!

– Ну, он пятьдесят рублей стоит! – оправдываясь, заговорил Игорь. – А не забрать я его не мог…

– На что выменял, рожа? – заскрипел зубами Олежка.

Старший виновато развел руки:

– На «Династию» «Кисс» и на квиновский «Джаз».

Юный меломан со стоном рухнул на соседний стул.

– Две за одну! Дурак!

– Сам дурак! – обиделся старший. – «Кисс» попиленный – максимум четвертак…

– «Квин» – сороковник! – чуть не заплакал Олег. – И причем тут деньги, это же моя любимая пластинка…

– Твоя любимая, но покупал ее я, и за свои! – рассердился Игорь. – Она тоже пиленная, так что – тридцатник. Итого – 55, все по-честному. Пятерку сдачи мне дали. Значочками своими занимайся, а в мои дела не лезь.

– Ну конечно, – Олег поднялся со стула и побрел было из комнаты. Обернувшись, выдавил из себя: – Я бы «Квинов» у тебя сам выкупил. Почему не предложил?

– Я «Джаз» переписал всем, кому можно, – приложив ладонь к сердцу, что означало крайнюю степень искренности, ответил брат. – Как и «Династию». Одна запись – трояк. Я на «Цеппелинах» минимум двадцатник сделаю. А то и тридцатник. А «Джаз» на мафоне можешь слушать.

– Спекулянт! – уже у двери пробормотал младший, впрочем, уже совсем не зло.

– Сам такой! – улыбнулся брат.

– Я умоюсь и вернусь – без меня вкладыш не трогай!

– Только ты в темпе.

– Ланна!

Олег юркнул через коридор в туалет, затем зашел в ванную и принялся долго плескать себе в лицо холодной водой, потер за ушами, смочил затылок и шею. Вытерся, тихо выполз, закрыл за собой дверь, шпионом прокрался на кухню. Открыл холодильник, как назло, звякнули бутылки. Наклонился, взял бутылку кефира, осторожно, прокрутив, снял зеленую крышечку из фольги, отпил из горлышка. Вот тебе и окончательное пробуждение. Заскользил вдоль стены обратно. В узком коридоре между стен была укреплена отполированная труба из нержавейки – домашний турник. Он подпрыгнул, ухватился поудобнее, начал подтягиваться. Раз-два-три… Десять… Восемнадцать… Слез, опять не дойдя до двадцати.

«Лентяй! – подумал Олег. – Ты не достоин носить гордое имя ригориста…»

Войдя в комнату, зажег свет. Только тут он заметил стоявший на письменном столе стакан с водой и кисточку. Да, брат уже вчера готовился совершить преступление века. Есть у него все-таки совесть – вовремя остановился.

– Поехали? – спросил младший. Игорь стащил наушники, повернулся к проигрывателю, осторожно снял иглу с крутящегося диска.

– Какой-то неправильный «Лед Зеппелин», – удивленно протянул он. – Мягкий, как дискач.

– Да ну! – в свою очередь изумился Олежка. – Хорошо, вечером вынесу вердикт.

– Вынесешь, вынесешь… Садись.

Юный ученик устроился на стуле, брат, стоя, окунул кисть в воду и начал медленно водить нежной щеточкой по бумаге.

– Что-то не расцвечивается… – мигом погрустнел старший.

– Может, время нужно? – повернулся к нему Олег.

– Да какое время! – начал кипятиться Игорь. – Надули, гады!

«Ригорист» взял в руки главный конверт, перевернул, долго изучал текст, затем ткнул в него пальцем.

– Место производство – Индия! По лицензии. Ну, и чего ты хотел?

– А мне сказали – «фирма’»! И что теперь делать? – брат запустил пальцы в густые волосы и сдавил себе голову. Да какую уж теперь «голову» – башку дурную!

– Бабки отбивать! – гордо отсоветовал Олежка. – На перепродаже денег уже не сделаешь. Только запись! Лицензионные – не дороже тридцатки!

– А-а-а!.. – застонал старший.

Только тут юный ученик понял, что говорят они не как обычно по утрам, шепотом, а во весь голос. Дверь отворилась, и вошел заспанный отец.

– Ну почему у всех дети, как дети, – щурясь на свет электролампочки, сказал он, – любят поспать, поваляться, а у меня ежедневное «и вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос»? Ну что вас заставляет вскакивать ни свет, ни заря?

– Кто рано встает, тому бог дает, – спокойно ответил Игорь.

– Морока мне с вами, – произнес папа, широко зевнув. – И маму разбудили… Значит, надо провести лишние минуты с пользой!

– Ага, – ответил Игорь и включил проигрыватель. – А мы чем занимаемся?

Младший поднял руку, как перед учителем на уроке.

– Я пойду, побегаю?

– Пойдешь или побежишь? Что за построение фразы – «пойду» и одновременно «побегаю»? Как так можно поступать с русским языком? Два! Кол!

– Извини, пап… – Олежка опустил глаза, не зная, куда деться от стыда.

– И?..

– Я, пожалуй, отправлюсь на утреннюю пробежку…

– Отправляйся. Три с плюсом, – отец опять зевнул, развернулся и ушел.

Младший одевался под хихиканье брата, что только добавило скорости. Олег взял с полки ключи, вышел в коридор, быстро натянул кеды, открыл дверь и шмыгнул наружу. Сразу прыгнул на лестницу – лифт для больных и пожилых. Пятый… Третий… Первый. Выбежав на улицу, принялся делать махи руками, так и засеменил трусцой вдоль Ломоносовского. Привычный маршрут – до Николая Коперника, и по этой улице мимо цирка и музыкального театра до Университетского, затем, уже с ускорениями, обратно.

Домой он ввалился мокрый от пота. Скинув кеды, помчался под душ в ванную комнату. Как хорошо, что Игорь не успел ее занять – видимо, исследование идеологического врага продолжается.

Только, вытирая волосы полотенцем с космической скоростью, вышел, как по квартире покатился мощный зов мамы:

– Дети, завтракать!

– По дороге съем! – прокричал он в ответ, заходя в комнату. Брат по-прежнему сидел в наушниках – все правильно, с первого раза музыку никогда не распробуешь. В прошлом году, летом, Олег даже отказался от поездки в пионерский лагерь, когда Игорь притащил сразу две пластинки «Дип Перпл». Слушал все композиции подряд, пока, думается, каждую песню наизусть не выучил.

В дверях появилась мама.

– Что означает «по дороге?» А чай?

– Уже на столе? – Игореша стягивал наушники.

– На столе. Марш на кухню!

Старший легко поднялся из кресла и вышел вслед за мамой. Олег торопливо надел школьную форму, повязал пионерский галстук, открыл-закрыл портфель – все ли учебники и тетради вчера сложил, не ошибся?

Остальные уже собрались за кухонным столом. Папа, поправляя очки у переносицы, читал (очевидно, взятый на работе) свежий «Новый мир», не глядя, брал чашку и отпивал маленький глоток. Игорь роботообразно (мысли находились в плену у музыки) жевал. Мама, увидев младшего, улыбнулась, подвинула ближе к нему тарелку, на которой лежал стандартный бутерброд – белый хлеб, сливочное масло, сыр.

– А колбаса? – разочарованно произнес вошедший.

– А колбаса в гастрономе после обеда, – улыбнулась мама. – Готов к подвигу? В прошлый раз я простояла в очереди два часа.

– Не-е-ет! – возмутился Олег. Два часа драгоценного времени! Сто двадцать минут! При том, что старшего братца не будет дома, а в нем, в этом доме, лежит новый альбом «Лед Зеппелин»!

– Не надо ему в гастроном, – отец отложил журнал в сторону и сосредоточился на чае. Сделав два больших глотка, добавил: – Вечером Константин Сергеевич в гости приходит, помнишь?

– Забыла! – всплеснула руками мама.

– Наверняка копченую колбасу принесет, как обычно.

– И коньяк, – растянула губы в улыбке мама.

– И кофе! – поднял указательный палец папа.

– Обожаю кофе! – супруга сдавила ему бицепс – ну, то место, где он должен быть.

– Молодежь! – воззвал глава к младшим членам семьи. – Какие планы на вечер?

– Никаких! – немедленно отреагировал Олег. Ожидаемый сегодня гость – папин начальник, если он приходит к ним домой – значит, только что вернулся из очередной загранкомандировки, а это, в свою очередь, говорит о том, что он привез в подарок лично ему иностранный футбольный значок. А Олежка, между прочим, собирает значки на футбольную тематику с восьми лет, прошло уже четыре (ничего себе!) года, на шести вымпелах не умещаются, пора покупать седьмой…

– У меня – тренировка! – заявил Игореша.

«И свидание с Жанкой», – чуть не ляпнул «ригорист», но вовремя прикусил язык.

– Лариса, – вопрошающий обратился к супруге. – Объясни, откуда в семье ученых этот чемпион мира?

– Я нормально учусь, – пробормотал брат. – А спорт я люблю.

– И какой спорт! – не приняв во внимание замечание об учебе, продолжил папа. – Пентатлон! В шестнадцать лет – пять видов спорта! Да я на коня и не залезу! Я не стрелял ни разу!

– А еще шпага, – поддакнул младший. – Тут все просто – думаю, он в деда по маме. Раз тот закончил войну командиром разведроты, значит, до этого он просто служил, допустим, лейтенантом. Допустим, командиром взвода. А раз так, надо было переходить линию фронта и добывать языков. То есть вынимать нож и резать врагов. Четверых зарезал, пятого – в плен.

– Олег! – возмутилась мама.

– Это ты у нас – книжный червь, – продолжил юный меломан, обращаясь к папе, – а твой отец, мой дед Александр Андреевич, между прочим, на Курской дуге воевал. С одним противотанковым ружьем с двумя патронами и одной обычной винтовкой системы Мосина с пятью пулями на десять человек против двух «Тигров»! Если бы его за водой не послали, и его мина не накрыла с ранением в ногу, не появился бы на свет ни ты, ни я, ни Игорь.

– Болтать твоему Александру Андреевичу надо поменьше, вот что! – закипел папа. – Смущает мне, понимаешь, тут юные умы антисоветской пропагандой! Это он от старости уже сказки сочиняет! Что он тебе еще говорил?

– Папа! – вскочил со стула Олег. – Ты отлично знаешь, что это не пропаганда, а настоящая правда! Ты имеешь доступ почти к любой исторической литературе. Даже в твоей домашней библиотеке можно много сведений о любом периоде истории почерпнуть, в том числе и текущего века!

– Сядь! – махнул рукой Иван Александрович. – Ты же понимаешь, что для некоторых такое знание может быть обременительным?

– Понимаю! – буркнул сын и разом допил чай.

– Поэтому, – продолжил папа, – вне стен этого дома, – и он обвел вокруг рукой, – не нужно про одну винтовку на десять человек. Вырастешь, поймешь.

– Да я и сейчас уже понимаю, – «ригорист» отвернулся и стал смотреть в окно.

– А дедушка твой – тоже книжный червь. Просто война прервала его учебу. После победы он вернулся в университет и занялся наукой.

– Вот и славно, – подвела черту мама. – Дети, идите в школу, а то опоздаете.

Ребята потолкались в коридоре, взяли свои портфели, попрощались с родителями, вышли из квартиры и по лестнице сбежали вниз. Затем бодро потопали по направлению к школе.

– А-а-а-а! – крикнул Олежка, сжав и подняв вверх левый кулак. – Ненавижу его лицемерие!

– А я его понимаю.

– Слушай, я в доме уже все книги прочел, кроме тех, которые на латыни и древнегреческом. В том числе и про революцию, и про войну.

– Все – это невозможно! Их там три-четыре тысячи штук!

– Во-первых, меньше. Во-вторых, все. Еще раз: все. Некоторые по два раза. Некоторые – втайне от папы. Стащил, прочитал несколько десятков страниц, аккуратно вернул на место. На следующий день опять стащил-вернул.

– Ты даешь!

– И там столько свидетельств, что они просто количественно не могут все быть ложью. Вот я Гудериана в прошлом месяце за четыре дня проглотил. Да, он фашист – это понятно. Но ведь читаешь коммунистов, а тем более независимых исследователей, некоторые события описываются почти одинаково – черным по белому. И отнюдь не соответствуют нынешним версиям. Та же оборона Москвы. А мамин самиздатовский Гроссман, которого она прячет под кроватью? Там Сталинград немножечко другой…

– Слышишь, ты, гений малолетний! Дед на пенсии, может что угодно вспоминать. У отца же вся карьера впереди. И такие разговоры ты можешь вести только со мной!

– Или с дедом.

– Или с дедом.

– А у папы какую карьеру ты имел в виду? Он уже лет пятнадцать – обычный препод.

– Он кандидат исторических наук!

– А его начальник Константин Сергеевич, на два года младше – доктор исторических наук!

– Ну, раз они дружат – может, чем и поможет. Хотя мне он совсем не нравится. Даже противен, пожалуй.

Олег внезапно остановился.

– Ты знаешь, я с тобой почти всегда согласен. Но тут – вряд ли. Вполне себе человек.

– Ну, – Игорь почесал затылок, – может, это субъективное. На подсознательном уровне. Просто не нравится.

– Меняем тему, – младший вновь перешел на быстрый шаг. – Вчера так поздно явился, потому, что ходил на свидание с Жанкой?

– Сейчас подзатыльник получишь!

– Ах-ах-ах! С Жжжжанной!

– Ничего не буду рассказывать.

– Молчу-молчу.

– Ну да. У Грабецкого обменял пластинку – нет, гад, это же надо, так надуть! – а потом смотался с ней в кафе-мороженое. А поздно пришел, так как расстаться не могли.

– Это почему?

Старший гордо посмотрел на брата сверху вниз.

– Целовались!

– Ух ты!.. – завистливо протянул Олег. – В губы?

– Конечно, в губы. А как еще целуются?

– Долго?

– Да минут сорок.

– Заливаешь!

– Зачем? Только если скажешь кому, – Игорь поднес к его носу свой спортивный кулак, – убью.

– Я – могила! – пообещал завистник.

Повернули за ближайший дом, показалось здание школы.

– А ты ей в любви признался? – задал Олежка вопрос.

– Конечно! Думаешь, она просто так стала бы целоваться?

– А она тебе?

– Она мне – нет. Может, стесняется?

– А может, не любит?

– Да ну! Мы уже полтора года через день видимся… Не может быть.

Игорь заметил стайку своих десятиклассников у входа, ткнул младшего в плечо и сказал:

– Ладно, до вечера. С пластинкой осторожней!

– «А то убью!» – противным донельзя голосом пропищал Олег и сам засмеялся. – До скорого!

Пока брат здоровался с друзьями, ученик шестого «А» вбежал по ступенькам в школу.

II

Первым уроком сегодня поставили химию, которую Олежка люто ненавидел. Не преподавателя – нет, что вы! – именно предмет. Даже скучные физика, алгебра, биология – в случае чего, полистал десять минут учебник на перемене, и все, готов. А химия не поддавалась, и ее приходилось зубрить, в чем он никому не признавался – так этого стыдился.

Учительница появилась в классе раньше всех, каждого входящего с улыбкой направляла по одной ей понятному принципу за определенную парту. Юный меломан сначала удивился, потом сердцем почувствовал – готовится недоброе.

Никто не рассаживался так, как приказала в начале учебного года классный руководитель Оксана Витальевна, кроме, естественно, тех уроков, которые она вела лично – Истории средних веков и Истории России – с древнейших времен до начала XVI века.

Олег всегда садился рядом с Леной Гончаровой. Как-то, розовея, краснея и пунцовея, она на выходе из здания школы сама попросила донести ей до дома портфель. Что на языке школьников означало – ты мне нравишься. Мальчик поначалу был ошарашен и смущен, но постепенно это вошло в ежедневную привычку. Затем они оказались вместе за партой, а закрепил их необъявленный союз какой-то праздник. После торжественной части состоялось так называемое «пионерское чаепитие» – ученики принесли с собой печенье, выпечку, конфеты, кипятили воду в пузатом электросамоваре, заваривали «Трех слоников» и танцевали (конечно, одни девчонки) под музыку кассетного магнитофона. В тот раз Олежка впервые появился при одноклассниках в привезенных родителями из курортной поездки в Болгарию джинсах (которые оказались потом и не джинсы вовсе, ибо не «терлись» ни от стирки, ни от носки, а непотертые джинсы – или «самопал», или вообще туфта) «Ли Купер», и чувствовал себя первым красавцем на деревне. Лена пригласила его на «медленный» танец, и во время него он едва касался ее талии выпрямленными дрожащими руками, отодвинувшись на максимально возможное при таком расположении партнеров расстояние. В течение этого четырехминутного страшного и волнующего приключения он позабыл обо всем на свете, но что происходило в последующие дни! Ребята ему не давали расслабиться ни на секунду – «жених и невеста», и все тут! Доведенный до умопомрачения, он кидался в драку с каждым, кроме Астафьева – тот занимался хоккеем в «Спартаке» и выглядел не шестиклассником, а, скорее, выпускником ПТУ, с ним драться – что паровоз руками толкать. Друзья решили «бешеного» (Олег скорее бы сказал о себе того периода – «взрывной и излишне эмоциональный») оставить в покое. То есть получилось, что он с Гончаровой «ходит» – а это вызывало только уважение.

Но сейчас школьников рассадили по принципу равенства интеллекта – отличников с отличниками, а двоечников – с двоечниками, чтобы не списывали. Юный меломан догадался, что будет контрольная. Выстрел из-за угла, засада, снег летом. Когда учительница подтвердила его догадку и принялась выводить крошащимся мелом на доске задание, он не вытерпел.

– Руфь Натановна! – громко выкрикнул Олежка. – Перед любой контрольной сначала объявляют тему, и предлагают начинать подготовку минимум за три дня! Так, как делаете вы – нечестно!

Класс одобрительно загудел.

Химичка повернулась, отложила в сторону мел, потерла ладони и, улыбнувшись, ответила:

– Белолобов, я понимаю, что ты ярко выраженный гуманитарий, и мой предмет интересует тебя в гораздо меньшей степени, чем, например, Крымская война, но тем не менее, ты справляешься. А кое-кто, – тут она повысила голос, – не справляется! И этот «кое-кто» на прошлой контрольной был задержан со шпаргалкой! То есть, как ты правильно заметил, «заранее подготовился». Так что теперь – только экспромт. Знания или есть – тогда у вас не будет трудностей, – или их нет. Так что «спасибо» говорите не мне, а… – тут она сделала паузу, – ну же, смелее! А Жене… – класс молчал, только противная Зырянова пискнула:

– Астафьеву!

– Правильно! Еще раз!

– Жене… Астафьеву… – раздалось еще несколько нестройных голосов.

– Ну же, еще смелее! Я понимаю, урока «Пение» у вас уже нет, но навыки не должны пропасть так быстро! Итак, хором, три-четыре!

– Жене Астафьеву!!! – заревело почти две трети класса.

Сашка Лапшин по естественной кличке «Лапша», примерно совпадающий с хоккеистом в размерах, обернулся, показал тому кулак и прошипел:

– Ну, Астафа, козел!..

Жека молча сидел один за последней партой, сложив руки на груди, насупившийся и нахмурившийся, на его щеках выступили два розовых пятна.

– Итак, – Руфь Натановна посмотрела на часы, – у вас ровно сорок минут. Начали.

Рядом с Олегом она определила отличника Тригновского по кличке «Тренога», тот, не более чем за тридцать секунд изучив написанное на доске, мертвой хваткой сжал ручку и принялся яростно строчить всеми этими ненавидимыми буквами-символами-закорючками в своей тетради в клеточку.

Юный меломан тяжело вздохнул, пытаясь вспомнить рецепты получения соляной, серной и прочих кислот, что-то открылось в голове сразу, что-то позже – мучаясь, высунув язык, кусая нижнюю губу, потирая кончик носа, испачкав пальцы чернилами, он все же дописал ответы вовремя и сдал тетрадь вместе со всеми. Выйдя из класса, вдохнул полной грудью. Младшеклассники уже носились вдоль стен, играя в «сифона» – бросание друг в друга грязной губкой, предназначенной для стирания со школьных досок следов мела, девчонки прыгали через растянутые резинки, кто-то лихорадочно сверлил взглядом страницы учебника перед уроком – вчера оказалось некогда, хулиганы сбивались в стайку, чтобы спрятаться за лестницей для азартной игры на деньги «чу», десятиклассник с красной повязкой на рукаве, что означало «дежурный», отвешивал подзатыльники разбегавшимся «сифонистам», пятиклассники довели «слона» до двенадцати человек, пока все вместе не рухнули на пол с визгом и хохотом, восьмиклассники прямо на потертом паркете делили разбросанные почтовые марки.

К Олегу подошли Шило – Жорка Шиляев, и Кипиани – Леха Данилин из параллельного, получивший свое прозвище за не по-детски мудрое умение играть в футбол. Дружески ткнув соседа по подъезду в плечо, последний сообщил:

– Вождь! Я тут с ребятами из пятого дома разговаривал, они предлагают на ящик лимонада схлестнуться.

– У пятого очень приличная команда. И там двое семиклассников, – заметил Белолобов.

– Ну и что? – возразил Жорка. – И не таких гоняли.

– Когда?

– Начнем сразу, – продолжил разговор Кипиани. – Играем до двух побед, если понадобится, проводим три встречи. Первый матч – сегодня.

– Во сколько?

– В четыре.

– Нормуль. Кого еще берем?

– Думаю, – ковырнул в носу Леха, – тебе в нападение Борьку Коренева в подмогу, в защиту Шурку Гладилина, Демосфена, Жорку, – тот согласно кивнул, – а мне в центр Щетинина.

– Да Щетка же деревянный, прости, господи! – всплеснул руками Олег.

– Больше некого. Леня болеет, а если Бышу в поле выпускать, тогда в ворота никто не встанет.

– А кто в запасе – ну, на всякий случай?

– Новиков.

– Новиков без очков дальше трех метров не видит ничего, а в пенсне ему мама бегать не разрешает!

– Ребзя! – поднял руку Шило. – Давайте Астафу позовем!

– Дохлый номер! – возмутился Кипиани. – Он не из нашего дома, а это – запрещено. Да и наверняка у него в пять тренировка в «Лужниках».

– Не подумал, – почесал макушку Жорка. – Ну что, Вождь, будешь?

– Спрашиваешь.

– Тогда в 15:45 на площадке.

– Договорились.

Друзья, обнявшись, отошли в сторону, Шиляев дернул за косичку Ирку Нарубину, та глухо шлепнула его тяжелой папкой по голове. Шило сразу упал на пол и принялся дергать ногами, изображая умирающего. Ирка сначала прокричала безвременно павшему что-то нелицеприятное, потом отправилась по своим делам, пряча улыбку.

Раздалась трель звонка. Держа портфель подмышкой, Олег пошел на физику.

Лена уже заняла их обычную «третью» парту. Он плюхнулся рядом и прошептал:

– Привет! С этой контрольной даже поздороваться нормально не мог!

– Привет! – прошептала она в ответ. – Пойдем сегодня в кино?

Олежка чуть не икнул. Кино! Оказавшись рядом с ним в темноте, Гончарова всегда брала его ладонь в свою и так и сидела до окончания сеанса – даже если у ее друга от волнения эта самая ладонь начинала предательски потеть. Иногда невзначай касалась его коленкой, тогда он вовсе воспарял над миром. С ужасом он понимал, что когда-нибудь наступит момент, когда они окажутся на местах в последнем ряду, и ее придется поцеловать. Поцелуй! Он даже зажмурился от страха.

– Не могу, – ответил Олег. – К нам папин друг приходит в гости – они работают вместе. Напившись коньяку или водки, эта пара начинает яростно спорить между собой на актуальные темы исторической науки, и после двух-трех часов таких прений я у них выступаю мировым судьей или выдвигаю третий, свой, взгляд на проблему – тогда они набрасываются на меня сообща.

– Ладно, – грустно улыбнулась Лена. – Может, завтра?

– Завтра – с удовольствием.

Она пожала его руку и отвернулась – в помещение стремительной походкой ворвался учитель Федор Федорович. Он всегда считался добрым, никому не ставил «двоек» и терпеливо объяснял по двадцать раз одно и то же даже самому тупому учащемуся. С Белолобовым он любил обсуждать астрофизику, и когда вдруг на ровном месте начиналось погружение в непонятные большинству темы, большинство радостно откладывало ручки в сторону, ибо знало, что уже до конца занятия переходящая все на более и более высокие тона беседа не прекратится. Но неделю назад преподавателя смертельно обидел его же подшефный любимый 10-й «Б». Неизвестно, кому именно пришла в голову идея злой шутки, но выполнили ее с блеском: новенький «запорожец» классного руководителя на руках перенесли со школьной стоянки на газон и втиснули – очень аккуратно, без малейших повреждений – меж двух молодых, но уже крепких берез. Понятно, что самостоятельно Фёр Фёрыч выехать из западни не смог – пришлось через ГАИ вызывать спецтехнику. На следующий день учитель заводился с пол-оборота, ругался со всеми и вся, а половину Олежкиного 6-го «А» назвал за непонимание простейших уравнений, объясняющих взаимодействие тел в Солнечной системе, «одноклеточными». Затем вдруг замкнулся в себе и объявил всей школе своеобразный бойкот. Его класс в прошлом году оборудовали по последнему слову техники – одним нажатием тумблера окна закрывали тяжелые шторы, а поверх письменной доски опускался белоснежный экран, на который проецировали слайды с фотографиями и схемами, и металлический голос, воспроизводимый через огромные динамики бабинным магнитофоном, объяснял эти изображения – даже из других районов приезжали смотреть, «перенимать передовой опыт».

Теперь Федор Федорович для всех без исключения заводил свою механику – следите, не следите, мне все равно, – а сам удалялся в лабораторную. Первоначально свобода пьянила – кто вовсе убегал из класса, кто болтал, кто выполнял задания по другим предметам, но потом до всех дошло, какая глубокая обида залегла в когда-то давно прооперированном сердце старого педагога, и школьники сидели, будто воды в рот набрав, понимая, что только таким поведением можно добиться от преподавателя прощения для всех учащихся.

– Тема урока – давление в жидкости и газе. Смотрим, наслаждаемся, – сказал Фёр Фёрыч, переключил несколько тумблеров на панели управления, все вокруг задвигалось, зашумело; когда на экране спроецировался первый слайд, он удовлетворенно крякнул и пошел к себе в подсобку, даже не обернувшись.

Габела с Друяном – главные хулиганы-двоечники – тихо сползли со стульев и вдоль стеночки пошелестели на выход – курить. Астафа вскочил, яростно дошагал до двери и толчками отправил прогульщиков обратно на места. Тем не хотелось получать подзатыльники, они согласно уселись за свою парту, но тут же достали карточную колоду и принялись тихонечко перекидываться.

Олежка перерисовывал основные темы слайдов в тетрадь.

– У Дашки Филипповой горе, – зашептала Лена. – Она подобрала на улице щенка, гладкого, без шерсти, а это значит, от него появилось бы мало хлопот – ну там, волосы, все такое, – с мамой напоили его молоком, она сложила в картонную коробку старые тряпки – то есть сделала ему место для сна, а вечером пришел папа с работы, грубо взял его прямо за кожу над шеей, вынес на улицу и швырнул в кусты. Щенок до утра пищал, а Дашка ревела перед окном.

– Как можно быть таким жестоким? – скорее самому себе задал Олег вопрос.

– Он у нее главный инженер какого-то предприятия, и так постоянно на работе, а у него это второй брак, и Дашка говорит, что он с бывшей женой проводит больше времени, чем с ними.

«Ну, это уже мне неинтересно», – подумал юный меломан, но вслух сказал: – Ленчик, не сердись, но я в физике – ни бум-бум.

– Лжец, – по-доброму отреагировала подруга.

– Нет, астрономию я действительно люблю. Но эм-си-квадрат, электролиз – сама понимаешь. А нам еще годовую контрольную писать. Давай лекцию о жидкостях послушаем, а?

– О газе забыл.

– И о давлении.

– Не прощу.

– Я за тебя алгебру завтра сделаю.

– Правда? – Лена аж вспыхнула, но сразу свела брови вместе. – Это ты мне уже пообещал.

– Да? Не помню.

– Я помню…

Тут механический голос лектора пропал – случайно порвалась пленка. Из своего кабинета выбежал Федор Федорович, гневно вращая глазами и топая ногами:

– Кто?! Кто?! Кто?! Это!! Сделал?!! Одноклеточные!

Все разом заверещали:

– Никто, никто… Пленка сама порвалась…

Учитель на минуту остановил смену слайдов, поковырялся в магнитофоне, вставил пустую бабину, намотал на нее часть пленки, включил аппарат, быстро прощелкал три фотографии, убедился, что изображаемое соответствует повествуемому, и удалился.

– У Шилы овчарка, – вдруг произнес Олежка, – давай завтра вечером вместе погуляем с собакой. Пригласим с собою Дашу. Жорка расскажет ей о дрессировке животных, о том, как важно рано утром выводить питомца на улицу, во сколько вставать, как правильно кормить – может, узнав все это, у нее желание заводить собственного пса пропадет? По крайней мере, надеюсь, не так будет переживать.

– Ты гений, – Гончарова осторожно сжала его локоть, да так и оставила свою ладонь на его руке.

Проболтали до конца урока.

III

На перемене к Олежке подошел длиннющий, худой, с прыщами на лице незнакомый восьмиклассник.

– Это ты – Вождь Белый Лоб?

Юный меломан захлопнул Любавского и засунул книжку в стоявший на подоконнике портфель.

– Ну, я, – ответил он.

– Говорят, – противно и сопливо шмыгнул носом старшеклассник, – ты значками фарцуешь?

– Молодой человек! – жестко ответил Олег. – Фарцуют джинсами, кроссовками и пластинками – товарами, в основном, иностранного производства. Я же – коллекционер-любитель. Область приложения моих интересов узка – не просто значки на спортивную тематику, но именно на футбольную. И ценность значка определяется не местом его выпуска, а годом – отечественный, не отечественный, все равно. В основном я их обмениваю. Да, иногда продаю, но отнюдь не в спекулятивных целях. Наоборот: расстаешься с надоевшей вещью, чтобы приобрести что-то более ценное и интересное. Это хобби, а не фарцовка. – Глядя в пустые глаза оппонента, он добавил: – Сечешь?

– Да мне по фигу, – протянул восьмиклассник. – У меня есть два значка ГТО и два значка юношеского разряда по ходьбе. Будешь брать?

«Украл у родственников», – быстро сделал вывод Белолобов.

– Еще. Один. Раз. Узкая. Специализация. Футбол.

– А-а-а-а… – разочаровался парень.

– Бесплатный совет. В любой выходной день едешь на Никитский бульвар, ищешь дом «десять». Там в подвальном помещении торгуют значками и монетами. Вокруг толпятся коллекционеры. Ничего не показывай, ни к кому не подходи – стой час, два – сами спросят, что у тебя есть. Расскажи. Тебе предложат цену, смехотворную. С возмущением отказывайся, стой, жди. В конце концов, кто-нибудь захочет забрать оптом. Ходьба – редкий вид спорта, могут дать и пять рублей, но скорее всего три – три пятьдесят. ГТО – полтора-два.

– Ну, спасибо, просветил, – прыщавый юнец благодарно пожал Олегу руку и вдруг осклабился. – А чего это тебя все «Вождем» зовут?

– Играли в первых двух классах в индейцев и ковбоев. Имелись у нас и «Сёма – Быстрый Кольт», и «Шурик – Свистящая Пуля». А я был «Вождь – Белый Лоб», потому что фамилия – Белолобов. Прозвища ребят со временем из памяти стерлись, а мое – видишь – прилипло.

– А-а-а… Ладно, пошел я. Достану футбольные – сразу к тебе.

– Без вопросов.

Пока долговязая фигура удалялась, Олег вывел резюме: «Неопрятность, наглость, развязность, навязчивость, глупость. Трудно ему придется в жизни. Сдаст он свои значки по рублю – терпения не хватит».

Затрещал, заверещал звонок. Следующим уроком в расписании стоял труд.

В их классе интеллектуалов или просто эрудированных болтунов стучать молотком и снимать стружку рубанком не любил почти никто. А ему – нравилось. Маме об этом не говорил, иначе сразу бы началось: повредишь пальцы, ай-яй-яй, а как же фортепиано! Или вдруг заноза?! И-и-и! Ну что тут объяснишь? А если талант, шестое чувство? Когда Лапша, сколачивая настенную полку, чуть не отшиб себе палец, юный меломан показал ему способ: высверливаешь ручной дрелью маленькое углубление, вставляешь туда гвоздь – вот и стоит прямо, не шатается. Тогда и бей.

Трудовик в Белолобове души не чаял. На прошлой неделе школьникам показали, как изготавливается табурет, так Вождь сначала вытесал из заготовки сиденье, затем отправился в соседнюю комнату, где старшеклассники терзали за токарными станками тупыми резцами ржавые болванки, и выточил себе вместо параллелепипедных ножек длинные конусообразные. Сразу же здесь, за станками, ему помогли разделить пополам два восьмимиллиметровых винта. Он обработал края напильником, Николай Павлович оторвал от сердца электродрель, Олежка сначала выточил четыре широких углубления с обратной стороны сиденья, затем по одному – вверху каждой ножки, вставил в них подходящие по размеру гайки, соединил все вместе винтами – табурет готов. То, на что отводилось два урока, он сделал за тридцать минут.

Поэтому сегодня он сперва обработал свое изделие наждачкой-нулевкой, а потом принялся вырезать по заранее подготовленному трафарету коротким сапожным ножиком, заточенным, как бритва, замысловатый узор во всех четырех углах табурета. Осталось лишь покрыть лаком. Увидев финал работы, Никей Палыч только замычал – для выражения восхищения не хватало слов.

– Белолобов, пять с плюсом, – наконец, прорвало его. – Нет, теперь ты понимаешь, как мне трудно с твоими друзьями? – он выдернул из рук Шила деревянную скульптуру – четыре ножки разной длины, прибитые гвоздями к кривому сиденью – и показал ее Олегу. – Нет, этим только печь топить! А окажись ты один в лесу? (учитель являлся страстным любителем походов). Погиб бы на следующий день! А вот Белолобов – он бы и убежище нашел, и костер развел, и на оживленную дорогу вышел!

– Так он Вождь – сын прерий, – огрызнулся Жорка. – Ему это действительно раз плюнуть.

– Ставлю «три». Единственно за то, что не прогулял. Ну, и за старание.

– Николай Павлович?.. – вежливо, но с небольшим давлением произнес Олег.

Учитель оглядел их двоих, покачал головой.

– Ух уж эти мне друзья-побратимы… Белолобов, твой плюс переходит к Шиляеву.

– И превращается… – продолжил юный меломан.

– Ладно, ладно – в один балл. Итого – «четыре».

– Спасибо, – удивился Жорка.

– Но дипломная работа в этом году – рабочий стол. С выдвижными ящиками. Сделаете один на двоих.

Олежка поднял руку, учитель вопросительно вскинул брови.

– Стол – скучно, – произнес школьник. – По сложности то же, что и табурет, только еще допсекция для ящиков. Давайте мы лучше дачное кресло сплетем – я такое видел.

– Понимаю, о чем речь. Но плести – трудно.

– Знаю. Но я составлю чертеж и поэтапный план, а Шиляев под моим руководством будет плести. Мне, видите ли, нельзя подвергаться риску повредить пальцы – я играю на фортепиано. А тут работать нужно именно пальцами.

– Резонно, – кивнул Никей Палыч. – Даю добро. Но к лету должно быть готово!

– Сделаем, обещаю.

Педагог удовлетворенно хмыкнул, направился к другим ребятам, но вдруг повернулся и сказал:

– Я, Белолобов, про твои пальцы все знаю. Но ты же не Лапшин – самому себе их отрывать?

– Не Лапшин, – ответил за друга Шило.

– Белолобов, – вдруг задумался учитель. – Ты хоть раз, хоть по одному предмету, хоть одну «четверку» получал?

– Да по истории постоянно! – опять встрял Жорка. – Трунова хочет уничтожить его как личность!

– Георгий! – зашипел Вождь.

– Да, я скажу, а то все молчат трусливо, а ему гордость не позволяет рассказать! Оксана Витальевна его измучила! Они каждый урок спорят, а в конце классная объявляет: «Ты не прав!», и – «бах»! – «четверка»! А однажды вообще «пару» залепила – вроде как он ее оскорбил. Хотя что это за оскорбление – Белый Лоб ей говорит: вы, мол, ошибаетесь, такой и такой-то ученые писали об обсуждаемом событии по-другому. Она ему: ты еще мал, чтобы подобные вещи понимать, он ей – тут и не надо понимать, надо только читать – оп! – цитату! оп! – другую! А она ему: садись, «два»!

Николай Павлович задумчиво почесал себе подбородок огромной лапищей в опилках.

– Но это ведь хорошо, когда школьник самостоятельно изучает материал, а спор – удивительно хорошо! Не автоматически зубрит наизусть абзацы учебника, а думает, ищет… Белолобов, я с ней поговорю.

– Не надо! – зашипел Вождь.

– Поговорите, поговорите! – опять встрял Шило. – В гроб ведь загонит, как пить дать!

– А! – хлопнул себя по лбу учитель, оставив на нем несколько мельчайших стружек. – У тебя же отец в МГУ преподает, и как раз историю, да, Белолобов?

– Угу, – только и выдавил Олег.

– Тогда мне все понятно.

– Что вам понятно, Николай Павлович? – заинтересовался Жорка.

– Детям такое не говорят, – отрезал учитель и ушел к старшеклассникам.

– Ему понятно, – произнес Вождь, – что ей завидно. Пока предмет, которому она посвятила пять лет своей жизни, кто-то преподает в университете, она в средней школе сей предмет, с одной стороны, вдалбливает в головы одноклеточных Габелко с Друяном, с другой еле-еле отбивается от нападок Белолобова – а желторотый мальчик специальной литературы прочел к своим двенадцати годам раз в десять больше, чем она.

– Ерунда это все. Ей тридцать лет, а она все не замужем. Вот и бесится. Даже любовника нет. А сиськи хорошие!

– Георгий!

– Ладно ты, совесть мировой интеллигенции, пошли. Только, может, ты бы и вправду к ней не цеплялся?

– Ну она же врет! Все, что она «лепит» – неправда!

– Она говорит, что «лепит» по учебнику. А раз ты видишь почву для спора, то учебник – туфта.

– Он и вправду туфта.

– Ты договоришься до того, что тебя из пионеров исключат.

– Не посмеют. Я лучший ученик школы.

– Ты пока – лучший ученик школы. Настроишь против себя своим правдоискательством всех учителей, станешь лучшим троечником.

– О, ты прав, мудрый Улисс…

– Что?

– Ничего. Пошли на перемену.

Разговор расстроил Олега, он дал себе обещание на сегодняшнем уроке быть немым. И глухим. И слепым. Ну ее в баню! Влияние физиологии на психику неоспоримо.

Жорка увидел приятеля из параллельного, убежал.

Вождь прошелся по коридору, затем поднялся по лестнице на свой этаж, по пути в класс попил воды из фонтанчика, вынул из нагрудного кармана пиджака платок, тщательно вытерся. Только поднял с пола портфель – прямо по курсу директор. Наверное, столовую решил посетить. Вот те на!

– Здравствуй, Белолобов!

– Добрый день, Владлен Борисович!

– Как дела, Белолобов?

– Отлично, Владлен Борисович!

– Как родители?

– Отлично, Владлен Борисович!

– Как дед?

– Лучше всех, Владлен Борисович!

– Ходит?

– Потихоньку, с палочкой, но во двор почти каждый день выбирается.

– Увидишь, привет передай!

– Послезавтра увижу.

– Вот и славно. Ты в этом году в какой Олимпиаде участвуешь?

– В районной по литературе.

– А как же история?

– Два года подряд одного и того же ученика победителем не выбирают. Это закон, пусть и негласный.

– Ну что я тебе скажу? Главное не победа, главное – участие.

– Не согласен. Если нет возможности победить во всем, надо сконцентрировать силы на определенном участке.

– Хм. Стратег, тоже мне… О ком писать будешь?

– О Толстом.

Долгая пауза.

– А по плечу ли задача? Это не программа 6-го класса!

– Ну, Гоголь в программе. Что, легче?

– Да не сказал бы. Но Толстой…

– А я его еще не всего прочитал – слишком много, девяносто один том. Все впереди. А главное – мне интересно.

– Ладно, – довольно хмыкнул директор и посмотрел на часы. – Беги, хвастун.

IV

На историю он опоздал – еще побывал в туалете. Все давно находились в классе. Он виновато застыл на пороге – спрашивать разрешения войти было непозволительной слабостью, а просто прошагать и усесться на свой законный стул рядом с кривлякой Полубабкиной – наглостью. Оксана Витальевна даже не подняла голову – что-то писала в журнале. Наконец учительница торжествующе взглянула на вошедшего.

– А потом, – обратилась она к классу, – Белолобов возмущается излишним вниманием к своей неординарной персоне. Опаздывать хорошо или плохо, Белолобов? Почему никто себя не выделяет из коллектива и не противопоставляет коллективу, Белолобов? Почему все ученики на местах до звонка, и только ты – после? Объясняй, Белолобов, мы тебя слушаем!

Вождь, сглотнув немедленно появившийся от незаслуженной обиды ком в горле, ответил:

– Меня задержал Владлен Борисович.

– Ах, ну да – всем нужна царственная особа по фамилии Белолобов. Ты зачем так нагло врешь? Ты не думаешь, что я это могу проверить? Ты надеешься спрятаться за авторитет директора? Не выйдет!

– Я не прячусь. Он действительно меня задержал.

– Зачем?!

– Для разговора.

– О чем?

– О будущей Олимпиаде по литературе. Заодно привет деду передал.

– Ах, ну да, – Витальевна принялась покусывать кончик ручки, – деду… Деду… Ладно, садись, раз так.

Олег выдохнул и быстро прошел к своей парте.

– Приветики-салютики, – шепнула Светка. – Давно не виделись. Все равно она тебе «уд» за поведение влепит.

– А тебе-то что?

– Переживаю за соседа, – скроила на своем красивом личике удивление Полубабкина. – Ты – мой принц, ты мне дорог…

– Разговорчики! – рявкнула классная. Все затихли.

Она поднялась с места и прошлась туда-сюда вдоль доски.

– Домашним заданием у нас стояла тема… Какая тема, Нефедова?

– Культурно-историческое значение Куликовской битвы!

– Правильно! И отвечать сегодня на этот вопрос будет у нас… Будет у нас… Как всегда, лес рук…

Все старательно прятали глаза.

– Мальчики! Но ведь это сражение! Война! Это же должно быть интересно! Неужели никто не готов? Викштейн?

– Войну мы проходили на прошлом уроке, – буркнул Йося, – а это не описание самого сражения, а четкий итоговый анализ события во всем комплексе взаимодействия…

– Так, все согласятся – Викштейн готов. Впрочем, кто бы сомневался. Поэтому к доске пойдет… – она заглянула в журнал. – Пойдет… Нет вы посмотрите, я Щипачева месяц не вызывала! Щипачев, к доске!

Витька вздохнул, как будто узрел впереди десять наказаний египетских, и с трудом вынес свое тучное тело из-за парты. Добравшись до доски, сцепив пальцы, как монах в молитве, он начал:

– Культурно-историческое значение Куликовской битвы трудно переоценить…

– О да! – с ядовитейшим сарказмом вставила учительница.

– Она явилась сигналом для объединения русской нации…

– Конечно!

– С этого момента позиции Золотой Орды в России оказались серьезно подорваны… Куликовская битва продемонстрировала мощь и силу Москвы как политического и экономического центра борьбы за свержение монголо-татарского ига и объединения русских земель… Размер дани серьезно уменьшился… Разгром золотоордынцев в Куликовском сражении значительно ослабил их мощь…

– О-о-о… – невольно сам для себя простонал Олег и тут же закрыл лицо руками, поняв, какую непростительную ошибку он только что допустил.

Оксана Витальевна даже подпрыгнула от радости.

– Щипачев, стоп. Умница, садись, заметно – готовился, «пять». Белолобов, к доске!

Полубабкина хихикнула. Радостный Щипа колобком покатился на место, юный меломан, ссутулившийся от навалившегося несчастья, побрел на эшафот. Исключительность данного вида казни состояла в том, что отрубленная голова по окончании урока возвращалась обратно, и через несколько дней ее можно было рубить снова.

«Но ты же ригорист, Олег! – сказал он самому себе. – Сдашься один раз – значит, сдашься и во второй. “Выше – только истина”, – как говорит дед. Все остальное – от лукавого».

Решился. В очередной раз решился.

– А что это раздался за стон, Белолобов? – начала свой очередной жандармский допрос классная руководительница. – Ты не согласен с утверждениями Щипачева?

– Не только с утверждениями, даже с самой терминологией не согласен.

Ученики заерзали – во-первых, очередной раунд борьбы титанов, во-вторых, продлится он, как обычно, до конца урока, в-третьих, это означает, что больше никого к доске не вызовут. Ну и послушать интересно – даже Друяну.

– А подробнее?

– Не существовало тогда никакой России.

– А что же существовало? – и Оксана Витальевна повернулась к классу, лукаво улыбаясь – что нам новенького спорщик отморозит?

Часть учеников в ответ тоже заулыбалась.

– Существовали Белая Русь, Черная, Малая и Великая. То есть последняя – Московское княжество, Нижегородско-Суздальское, Тверское, Рязанское, Смоленское, Ростовское. Ну, там еще мелкие удельные княжества – Мосальск, Козельск, Одоев, Ржев… Киев, Корсунь, Чернигов, Минск, Борисов, Брянск, Курск – под Литвой. Новгород, Псков – сами по себе.

– Белолобов, ты никого не удивил. Но княжества объединились, чтобы выступить против общего врага!

– Особенно Рязанское…

– Конкретнее, Белолобов!

– Собирание русских земель под рукой сильной Москвы – процесс, начатый Иваном Калитой и продолженный Симеоном Гордым. Но только начатый и продолженный – никак не оконченный. О Московской Руси как о самостоятельном государстве можно говорить только начиная с Ивана III, и то с оговорками. Далее: правление Дмитрия Донского – одна из самых несчастных эпох в нашей истории.

«Ох!» – вздох удивления прошел над классом.

Витальевна снисходительно улыбалась.

– Бесконечные междуусобные войны, глупая попытка силой одолеть Орду – Дмитрий Иванович являлся только воином, а не политиком. А на его месте, месте царя, должен был находиться именно политик. Иван Калита не стеснялся ездить к хану Узбеку, Симеон Гордый дружил с ханом Джанибеком и побывал в Орде по одним данным восемь раз, по другим – одиннадцать, – Олег понял, что излишне волнуется и попытался взять себя в руки. – От татар откупались серебром – и ничего страшного в этом никто не видел, все равно серебро приходило в основном из Новгорода. Александр Невский первый понял, что нашествие с Запада страшнее, чем с Востока, поэтому с Тевтонским орденом он сражался, а монголам платил. Пока Дмитрий размахивал мечом за Доном, Литва расползлась от Балтики до Черного моря. Исторический итог Куликовской битвы – возросшее самомнение, из чего выросла ссора с Тохтамышем, сожженная в 1382-м Москва, двадцать четыре тысячи убитых и неизвестно сколько уведенных в рабство горожан, «покаянное посольство» к тому же Тохтамышу и все одно выплаченная дань, однако уже не только серебром, но и золотом, чего раньше даже в самые унылые времена не бывало. И дань-то татарам до Мамая почти десять лет собиралась, просто никуда не отправлялась, оставаясь в великокняжеской казне! А Тохтамышу помимо денег обязались поставлять войска, так что сражались русские потом на стороне той же Орды.

– Нет! – крикнул наивный Астафа.

– Да! – спокойно ответил Олег и продолжил: – Итог Куликовской битвы – ослабление позиций Москвы и, как следствие, принятие Литвой, до того крещеной в греческой православной вере, Кревской унии с Польшей, из чего выросла колонизация земель бывшей Южной и бывшей Западной Руси поляками, перевод правописания на латынь и распространение в этих областях католицизма. До брака литовского великого князя Ягайлы и наследницы венгерской и польской корон Ядвиги девять десятых населения Литвы являлись православными! Недовольный немцами-союзниками двоюродный брат Ягайлы Витовт крестился по православному обряду под именем Александр. Тут бы заключить с ним соглашение! Так нет же, Дмитрий – не политик, он – воин, ему бы подраться с тем же Витовтом. Ревенжь, ревенжь! И к битве Куликовской привело не желание сбросить иго татар, а долгая распря с тверским князем Михаилом Александровичем, внуком Михайлы Святого. Могли бы жить в мире изначально! Для этого нужны: слово, убеждение, союз – а они резали и резали друг друга. Дмитрий Мамая обидел, одновременно с ним поддерживая и других ханов – вот потому хозяин Золотой Орды выдал ярлык на Великое княжение Владимирское Михаилу. Потом, после визита московского князя, извинений, подарков и десяти тысяч рублей за сына князя тверского Ивана, бывшего в плену, выдал ярлык Дмитрию. То есть это борьба за власть внутри русских земель, а вовсе не противостояние иноземцам…

– Да ладно! – крикнула Зырянова.

Не обращая на нее внимания, он продолжил:

– А фактически войну развязали мы сами в 1375-м, умертвив в Нижнем Новгороде татарских послов с тысячью воинов. Зачем? В следующем году воевода князь Дмитрий Волынский с детьми Дмитрия Суздальского по наущению Москвы взял город Булгар, сделав его своим данником и заставив выплатить откуп в пять тысяч рублей. Обыкновенный грабеж, понимаете? Если бы не чума в Орде как раз в это время, Мамай вышел бы раньше! Самое интересное, что и ему эта война была без надобности – Московское княжество вполне себе могло стать его союзником в борьбе с Тохтамышем! Нет, средневековая гордыня мешала! Затем пошла цепочка: битва на реке Пьяне, гибель россиян – сожжение Нижнего Новгорода татарами и мордвой – опустошение нижегородским князем Борисом Константиновичем мордвинских земель – вторичное сожжение Нижнего – победа русских на реке Воже над мамаевским мурзой Бегичем – разорение монголами Рязани – поле Куликово, как следствие, излишняя вера в свою силу и слабость Орды – и, наконец, Тохтамыш. Кстати, уже позже – устояла бы Москва перед Вильной и Витовтом, когда возник союз Литвы с католической Польшей, без помощи татарского Сарая – еще вопрос… А культурный итог обсуждаемой битвы – сожжение нескольких тысяч книг, которые свозили отовсюду под защиту белокаменного Кремля. Книги тогда были рукописными, то есть чаще всего существовали в единственном экземпляре. Представляете, какого наследия, каких многочисленных свидетельств той эпохи мы лишились? И почему Симеон Гордый во время эпидемии чумы ни сам не оставил Москву, ни семью не отпустил – хотя кто бы его за это осудил? Видите ли, хотел и в беде быть рядом со своим народом! А его племянник взял, да уехал перед приходом Тохтамыша!

– Дмитрий Донской уехал собирать войска! – сверкнула ровным рядом белых зубов учительница.

– Какие войска? Ни в одной летописи нет указания на то, что он хоть кого-то там собрал. И зачем собирать войско в Костроме или в Вологде? Да пока эти рати добрались бы до Москвы, татары десять раз ушли бы в степи! Просто сбежал! И семья княжеская сбежала. И митрополит Киприан сбежал. А находись великий князь в городе – ну кто бы открыл татарам ворота после клятв о мире? Со времен Калки монголы предавали свои клятвы и еще смеялись над русскими: надо же – дал какое-то там обещание, а они и поверили, глупые! Героев поля Куликова в городе не осталось, чернь…

– Какая такая «чернь»? – удивленно вскинула брови педагог.

– Ну, извиняюсь, народ… принялся грабить дома бояр и богатых горожан. Вытащив из их подвалов хмельной мед, перепился. Когда войска ордынцев пошли в атаку на стены, лили на них кипяток и швыряли камни «жонки», то есть женщины – мужчины мучились похмельем…

– Ага! – вскричала начинающая феминистка страшила Бирюкова. – Слышали? Слышали?

– А вот тут написано, – тыча палец в учебник, подала голос Зырянова, – «население города организовало оборону Москвы, восстав против феодалов, в панике устремившихся из столицы…»

– Сопротивление организовал не народ и даже не какой-то русский герой, а «литвинский» князь Остей, внук Ольгерда, а тот с русскими воевал всю свою жизнь – поэтому хоть четыре дня продержались. Подводя же черту под темой о Мамае, скажу, что хотя я не то что не сторонник конспирологических теорий, а более того – их противник, но в данном случае мне представляется вполне справедливым мнение, что этого возвысившегося темника направили на Русь генуэзцы, ведущие кровавую войну с Венецией и Константинополем. Византия сильно зависела от московского серебра, и Генуя хотела пресечь этот источник. Не зря же после всех поражений Мамай бежал именно к ним, своим бывшим союзникам. Правда, они же его и умертвили – но это, уж извините, сам виноват – не оправдал ожиданий, да еще с собой казну таскал, а кому лишние деньги не нужны? Что касается личности татарского полухана – его сын потом уехал служить в Литву, где уже дальнейшие потомки выдвинулись в ряды аристократии, став князьями Глинскими. А Елена Глинская, кстати, являлась матерью Ивана IV Грозного. Вопрос – стоило ли огород городить?

– Ну что же, – подвела черту Витальевна, – пусть и ошибочный, но интересный рассказ мусье Белолобова. Очередной.

– Это не мой «рассказ». Тут нет ничего моего личного, кроме эмоций.

– А чей же это тогда рассказ?

– Да любого историка почитайте, и найдете подобные мнения.

– Историков мы почитаем позже… – учительница взяла со стола учебник и показала его Олежке. Продолжила она тоном выше: – А вот учебник ты читал? Тут нигде не написано, что Куликовская битва – ошибка!

– Учебник я не читал и не собираюсь.

– Вы слышали, – Оксана Витальевна опять обратилась к классу. – Человек признается, что не читал учебник! И при этом рассчитывает на положительную оценку! – она взглянула на мальчика. – И что же, о великий из великих, вы читали?

– Труды ученых и первоисточники.

– Каких ученых именно?

– Назову только тех, кого смогу сразу вспомнить. Приселкова, Голубинского, Хонигмана, Вернадского, Карповича, Грушевского, Покровского, Ключевского, Лихачева, Милюкова, Довнар-Запольского, Смирнова, Яковлева, Аристова, Шахматова, Савицкого, Соловьева, Рожкова, Третьякова …

– Хватит! Ты нагло врешь! Ребенок не может столько одолеть!

Когда Олега обвиняли во лжи, это его возмущало особенно больно.

– Ребенок – не может. Я – могу. Всех вышеупомянутых при желании можно «одолеть» за один летний месяц. А читаю я каждый день, и по нескольку часов.

– Дети! – учительница вновь повернулась к классу, выставив в вытянутых руках перед собой учебник, как священник библию. – Белолобов только что признался, что изучает империалистических исследователей. Это не наш взгляд на историю. Читайте учебник. А тут черным по белому написано: «Куликовская битва – величайшая победа русского оружия и отправная точка в освобождении от татаро-монгольского ига и исчезновении Золотой Орды»!

– Да! Я не спорю, что битва на поле Куликовом – славнейшая победа русского оружия! Но она, в конечном итоге, оказала на ход истории не просто нейтральное, а отрицательное воздействие! Тема-то урока – не сама битва, а ее итоги! Мы же понимаем, что победа Наполеона при Бородине в стратегическом смысле ему ничего не дала? Что первоначальные успехи Третьего Рейха в Европе и Африке, а Японии в Тихом океане во Второй мировой войне – ничто по сравнению с падением Берлина и ужасом Хиросимы? Хвастаться одномоментным успехом при общем провале избранной политики – глупость! А Орду в конечном итоге победили не русские, а Железный Хромец Тимур, и наше счастье, что при походе на Москву Тамерлан повернул после Ельца обратно, ибо сжег бы всё! При нем города сравнивались с землей, жители убивались и уводились в плен все до единого! От Москвы, Твери, Суздаля и, кто знает, Новгорода не осталось бы ничего! Вообще ничего, понимаете?

– А может быть, – Витальевна сама завелась не на шутку, – у величайшего из великих есть версия, почему Тимур ушел?

– А что написано в учебнике? – уже Олег вкладывал в слова сарказм.

– Что, узнав о выдвижении ему навстречу большого соединения русских войск, Тамерлан был вынужден отступить!

– Ха! Ха! Ха! Тимур – самый жестокий и беспощадный завоеватель всех времен и народов! Он, даже не сражаясь, «перестоял» Урус-Хана, пока тот сам не снялся с места! Он отступал только в начале своего пути, во время сражений с Ильяс-Ходжой, и только потому, что у него насчитывалось меньше людей! И лишь для того, чтобы перегруппироваться и снова напасть! Соединение русских войск? Да! Восстание черкесов и осетин в глубоком тылу Тамерлана? Да! Икона Владимирской Пречистой Богоматери, доставленная в Москву именно в тот день, когда полчища Хромца отступили – да!..

– Белолобов, – скривилась учительница, – причем тут это? Религия – опиум для народа!

– Сейчас – опиум, а тогда Дмитрий Иванович являлся проводником политики митрополита Алексия и игумена Сергия Радонежского… Да. Вернемся к нашим баранам.

Класс захихикал. Шило воздел сжатый кулак – мол, так держать. Гончарова, гордо выпрямившись, оглядывала одноклассников – мол, мой вон каков? Габела отрывал у майского жука лапки, прочие с интересом следили за полемикой.

– Наступала осень, а там и зима не за горами. Главные войска Тимура – конница. Коней-лошадей у него – ну очень много! На каждого воина приходилось три: вьючный, походный и боевой. А боевого коня мало что на одном подножном корму не продержишь – требуется еще и овес, и ячмень, то есть фураж – так если снег землю накроет (а Россия не его родной Туркестан, снег бы вскоре выпал), то и подножного корма не останется. Война – это не только регулярные части, но и обоз, и тыл, и обеспечение как боеприпасами, так и питанием. Боеприпасы мы в данном случае не рассматриваем – копье, сабля, лук, в обозе только запас стрел, все понятно. Но обоз – это тоже кони! Жен и наложниц везут тоже кони! Осадные машины везут тоже кони! Один раз Тамерлан уже ходил через Арал за Тохтамышем на огромное расстояние, но то происходило весной, хоть какая-то свеженькая травка росла… Так что генерал Мороз спасал нас не единожды. Он погубил большую часть армии Наполеона, он остановил фашистов у Москвы…

– Что ты мелешь? – взревела классная. Олежка от неожиданности вздрогнул. – Гитлера остановили советские войска!

– Да, остановили! Да, ценой собственной крови! – глупость и непонимание очевидных вещей его дико раздражали. – Конечно, вечная память героям! Только если бы Сталин не заключал сепаратных договоров, а готовил боеспособную армию, никто бы не дошел до столицы СССР! А ведь и дошел, и мог бы взять, если бы: «а» – план Барбаросса не изменили, и танковые корпуса в разгар кампании не направили бы на Киев – на этом фрицы потеряли очень много драгоценного времени, вообще они в ходе войны не могли определиться с приоритетами – то ли Ростов-на-Дону, то ли Крым, то ли Кавказ, то ли Москва, «б» – в осенней распутице не увязли бы войска обеспечения – топливо и боеприпасы, каково? «В» – не ударил бы ранний мороз. Фашисты, рассчитывавшие взять Москву быстро, даже не имели запасов зимнего обмундирования! Двигатели их танков работали на бензине, наших – на солярке, иначе – мазуте. При низких температурах немецкие бензиновые двигатели нужно было довольно сложным образом прогревать, чтобы разогрелось масло, так как в противном случае прорывало маслопровод и двигатель выходил из строя! А двигатель Т-34, работавший на менее горючеопасной солярке, можно было разогреть, просто поставив под него ведро с зажженной ветошью, пропитанной той же соляркой! От таких манипуляций немецкие, а точнее, чешские Т-IV, просто взорвались бы! Их бронетехника не могла выйти в бой! Их танки просто встали! А замерзший полуголодный фриц без танка – не вояка!

– А это чей взгляд на события?!

– Да кто об этом только не писал!

– Нет, но кто именно?

– Ну вот хотя бы недавно я читал Гейнца Гудериана… – в запальчивости проговорился Олег.

– Гудериана? – классная начала увеличиваться в размерах и заполнять собою все пространство. – Немецкого генерала бронетанковых войск? На каком языке?! Где ты взял антисоветскую литературу, отвечай!!

– На русском, – отчеканил Вождь. – «Воспоминания солдата», Воениздат, 54-й год. Доступно в любой библиотеке.

– Откровения фашистского генерала не могут служить основанием для советской исторической науки! – она сильно ударила ладонью по столу. Ученики вжали головы в плечи. – Теперь мне понятно, о чем в вашей семье якобы ученых ведутся разговоры! Я, простой советский учитель, выведу вас на чистую воду! Я напишу докладную записку в районо и в районный комитет КПСС! А ты – садись на место! За то, что пытался опорочить память героев Куликовской битвы и защитников Москвы 41-го года – «два»!

– Не надо передергивать! Я не пытался опорочить память героев! Я давал объективную оценку событий со стороны, холодным взглядом историка!

– Ты не историк, ты мальчишка! Наглый мальчишка, ставящий себя выше коллектива и оторвавшийся от него! На каждом уроке пытающийся вывалять в смоле и перьях своего учителя! Открыто издевающийся над одобренным Министерством просвещения СССР учебником по истории России! Антикоммунист! На педагогическом совете я буду ставить вопрос об исключении тебя из пионеров! «Два»! – Оксана Витальевна перешла на визг. – За опоздание на урок и нарушение дисциплины – остаешься сегодня дежурным! Полы должны быть выдраены до блеска!

Вождь, не в силах слышать этот ор, добежал до парты, схватил портфель и пулей вылетел в коридор. Он добрался до туалета, открыл кран с холодной водой и подставил под него голову – казалось, что соприкасаясь со спасительной жидкостью, она шипит, как раскаленная сковородка. Заодно и попил. Олег вынул платок и принялся вытирать лицо и шею. Волосы решил оставить мокрыми – пусть кумпол остывает. Так и стоял в туалете, не выходя в коридор – еще, чего доброго, наткнешься на дежурного по этажу, отведут к тому же Владлену Борисовичу. Хотя какая разница – все равно при первом удобном случае историчка-истеричка настучит о самовольно покинутом уроке, пусть и осторожно, пусть и через завуча.

– Олег! Олег! – снаружи раздался тонкий девичий голосок.

Елки-палки, Лена! Для чего?!

Выскочил – напротив двери, переминаясь с ноги на ногу, стояла Гончарова.

– Ну зачем ты здесь, – чуть не простонал он. – Над тобой все же теперь хихикать будут! И классная зуб наточит!

– Да мне на всех наплевать. Я отпросилась, вот и все. Хотела тебя поддержать.

– Я твердокаменный. Меня убьет только отравленная бронебойная разрывная пуля. Ну, или стрела в пятку.

– Какая стрела?

Он вздохнул.

– Лен, я в норме. Возвращайся в класс, не давай повода над собой насмехаться.

– Я и не даю…

– Да ладно. Иди, потом поговорим.

– Уверен?

– На все сто.

– Хорошо, – девочка опустила голову и понуро побрела вдоль стены обратно.

Белый Лоб вернулся к водным процедурам.

Вскоре затрещал звонок.

Постепенно помещение заполнилось народом – подошли Шиляев, Викштейн, Данилин, Лапшин, Астафьев, Тригновский.

– Ты, это… – Астафа тронул его за плечо. – Завязывай с ней бодаться. Она при всех пообещала тебе итоговую тройку по поведению.

– Тебе на следующий год следует перевестись в другой класс, – добавил Викштейн. – «Б», конечно, козлы, а «В» – нормальные.

– Сие означает – сдаться, – ответил Олежка. – Этого не будет никогда.

– Конечно, краснокожие не сдаются, – вступил в разговор Шило. – А если мозг включить?

– Я в мае все равно никуда не переведусь. А за лето, может, отойдем друг от друга.

– Хе! – вскрикнул Лапша. – Да она только что про исключение из пионеров орала!

– Ребят, – спокойно произнес Вождь. – Ну, вы что? Пока дед жив, а директором у нас сын одного из его лучших друзей, никто ничего никуда не напишет, никто никого ниоткуда не исключит. Это она для вас орет, чтобы вы не соглашались с объективными вещами.

– Но про фашистов ты зря, – заметил Лапшпа.

– Согласен, – кивнул Олег. – Завелся.

– А что, правда – Москву могли взять? – спросил напрягшийся Тренога.

– Ну, посуди. Авиации нет. Она полностью уничтожена. В небе – только «Люфтваффе». Регулярные части Красной Армии разгромлены. У нас каждый октябренок знает, что под Сталинградом мы взяли в плен 300 тысяч немцев. А фрицы под Киевом взяли наших в 41-м – 665 тысяч! Представляешь масштабы? Да, конечно, формируется множество новых дивизий – но все это неопытные солдаты без должной экипировки и вооружения: Сталин просто бросал в мясорубку свежее мясо. Дыры затыкал. Эвакуированные заводы до Сибири и Средней Азии еще не доехали, а если и доехали, то не собраны и не запущены. В штатном режиме работает только Урал. Весь армейский архив и командование – уже в Куйбышеве. Просто чудо. Чудо и мороз.

– Пошли на улицу, проветримся, – скомандовал Шило. – А то сейчас литература, опять начнется насилие над моим серым веществом.

V

Зоя Васильевна всегда витала в облаках, а сегодня она находилась в особо романтичном настроении. Несмотря на то, что темой нынешнего занятия являлись статьи Белинского, ученикам последовало предложение почитать по памяти или Лермонтова, или Пушкина. Олег, встретившись с ней взглядом, испуганно покачал головой – «нет-нет, меня поднимать не надо!» Читать вслух гениев «с выражением», когда на задней парте Габела тычет иголкой в найденную на улице гусеницу – увольте. Тем более все прекрасно знали, что как только вызванный к доске школьник запнется, Васильевна тут же продолжит стихотворение за него, а увлекшись, начнет декламировать не включенных в программу поэтов Серебряного века. А юному меломану сейчас было уж точно не до Пушкина.

– Белолобов, ты что, не в настроении? – удивилась учительница.

– Да я… – начал оправдываться Вождь, но Полубабкина его опередила.

– Зоя Васильевна, – крикнула пионерский лидер, – у него психологическая травма после спора на уроке истории!

– И о чем шел спор? – заинтересовалась преподаватель.

– О Куликовской битве! – поведал хмурый Викштейн.

– Ах, как замечательно! – радостно вспыхнула Зоя Васильевна и сразу принялась читать наизусть Блока.

Река раскинулась. Течет, грустит лениво

И моет берега.

Над скудной глиной желтого обрыва

В степи грустят стога.

О, Русь моя! Жена моя! До боли

Нам ясен долгий путь!

Наш путь – стрелой татарской древней воли

Пронзил нам грудь.

Наш путь – степной, наш путь – в тоске безбрежной —

В твоей тоске, о, Русь!

И даже мглы – ночной и зарубежной —

Я не боюсь.

Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами

Степную даль.

В степном дыму блеснет святое знамя

И ханской сабли сталь…

И вечный бой! Покой нам только снится

Сквозь кровь и пыль…

Летит, летит степная кобылица

И мнет ковыль…

И нет конца! Мелькают версты, кручи…

Останови!

Идут, идут испуганные тучи,

Закат в крови!

Закат в крови! Из сердца кровь струится!

Плачь, сердце, плачь…

Покоя нет! Степная кобылица

Несется вскачь!..

Кто-то жидко похлопал, учительница, вдохновившись собственным чтением, рассказала подопечным несколько эпизодов биографии Сан Саныча, объяснила эстетику символизма, прочитала несколько стихотворений Цветаевой и Ахматовой, да отпустила их со звонком.

Последним уроком в расписании стояла физкультура. Физкультура до обеда означала, что Святослав Всеволодович еще не выпил пива, и всем будут определены упражнения на время и количество. Если же она проводилась последней, физрук запирался в своем кабинете, а школьников выгонял на улицу – мальчишек играть в футбол, девчонок – в пионербол на волейбольной площадке.

Поэтому половина класса убежала домой – и ой как зря! «Слава-кирпич» то ли простудил горло, то ли ему просто не хотелось, но пиво он сегодня не употреблял. Всех построил в спортзале, выписал на бумажку фамилии прогульщиков, а с пришедшими провел полноценное занятие.

Разделив ребят на две части, одних заставил лазать по канату – до потолка и вниз, других – прыгать через «козла». Олежка, имея сильные руки, канат любил, и иногда даже красовался перед девчонками, забираясь вверх без помощи ног, а то и вовсе «уголком». Так он из-под потолка и увидел, как Астафа, отталкиваясь перед прыжком, задел левой ногой матрас и до конца не долетел совсем чуть-чуть, больно ударившись о снаряд копчиком при приземлении. Больно ему стало так, что у него выступили слезы. Астафа и слезы – две вещи несовместные, поэтому оторопевший физрук отправил его домой.

– Сдался мне этот «козел»! – орал Женька. – У меня сегодня тренировка, а завтра – игра! Что я тренеру скажу, если не смогу откатать, как надо?!

Физрук, ценивший в этом классе только троих учеников – Астафьева, Лапшина и Белолобова, прочих презрительно называя «шахматистами», сам не на шутку испугался. Он предложил раненому довести его до медпункта. Тоже, блин, взрослый человек, а простых вещей не понимает – какой мальчишка согласится перед женщиной-медсестрой обнажать ягодицы, что бы там копчик и как бы сильно не болел?

Викштейн уселся точно посередине снаряда, а Тренога, наоборот, перелетел с огромным запасом, но носом вперед. Шлепнулся на мат так, что очки упали. Всеволодович потерял настроение, поставил всем «пятерки» и отправил восвояси.

Вождь, опустив бестолковую (ну зачем он сцепился с классной!) голову, пошел мыть полы. Занятие предстояло не только безрадостное, но еще и физически противное – тряпка воняла так, что впору нос прищепкой зажимать.

«Ригорист, ригорист… Пустился в сражение длинною в несколько лет, чтобы не казаться самому себе тряпкой – и вот она в руках, тряпка настоящая. Драй палубу, юнга! У Оксаны Витальевны власть, и она этой властью задавит тебя, пройдется катком туда и обратно… Но если не ты, то кто?»

От размышлений оторвал голос Гончаровой:

– Хочешь, помогу?

Белолобов, наклонившись над ведром с грязной водой, как раз отжимая смердящий рваный кусок материи, засмущался – он не хотел, чтобы подружка застала его в таком неприглядном виде.

– Лен, ты прости, – сказал юный меломан, – иди домой одна. Я не смогу тебя сегодня проводить. Пока я закончу, уже репетитор придет, а еще перекусить надо. Кто знал, что так сложится?

– Все говорят, что тебе нужно в другой класс переходить, иначе Трунова тебя съест.

– Летом подумаю.

– Я тогда тоже перейду!

– Лен, – скривил губы Вождь, – не надо крайностей! Все равно будем видеться каждый день, а то, что на уроках не придется сидеть вместе – ну и что? Может, так я по тебе еще сильней скучать буду?

Гончарова хихикнула, подошла к нему вплотную, неожиданно чмокнула в щеку, вспыхнула и убежала. У Олежки в руках была мокрая тряпка, поэтому он не смог подружку остановить. Ну и ладно. Хотя и сам засмущался.

Закончив унизительную работу, он тщательно вымыл руки и отправился домой, вновь и вновь прокручивая в голове детали спора с Оксаной Витальевной. Зря она семью задела, и отцу об этом не расскажешь – всполошится и станет зеленым на неделю. Но с дедом обязательно надо поделиться – все по полочкам разложить, он подскажет, что делать, а, может, и сам какие-то действия предпримет.

В квартире ученик-двоечник неожиданно встретил маму.

– Оп-па! – засмеялся он, увидев ее в кухне. – С работы сбежала?

– Не сбежала, а отпросилась! – мама выкладывала из хозяйственной сумки свинину, квашеную капусту, хлеб, соленые огурцы – значит, рынок посетила, выбросила на ветер лишнюю копеечку.

– Банкет по поводу прибытия высокопоставленного гостя?

– Олег! – она отряхнула ладони. – Но мы ведь не можем в грязь лицом ударить, правильно? Константин Сергеевич всегда с подарками приходит, ну так и мы его накормим, угостим. К тому же он не просто папин друг, а еще и его начальник…

– А это очень важно для его карьеры! Знаю, знаю… – сказал Вождь, сбрасывая обувь. Вдруг вспомнив что-то важное, стремглав бросился в свою комнату, открыл шкаф – вот она, пластинка «Лед Зеппелин», на месте – не забрал брат, не отнес к кому-то на запись. Испугавшись, что тот, может быть, просто еще не появлялся дома, помчался обратно.

– Мам, мам! Игорешка приходил уже, нет?

– Приходил, – задумчиво произнесла она, руками исследуя здоровый кусок мяса – не спрятана ли внутри незаметная глазу кость? Мясники, они же, нэпманы, так разрубят тушу, что поначалу не видишь ничего, а потом – бац! – половина куска – кости. – Ни минуты дома не сидит, постоянно куда-то бежит. Когда он уроки делает?

– Не ко мне вопрос, – Олег плюхнулся на стул. – Я сам еле успеваю. Покорми сына, а?

– На плите разогреты макароны «по-флотски». Выложи себе на тарелку, съешь.

Он снял крышку с огромной сковородки, по помещению сразу поплыл густой масляной запах.

– У-у-у, – голодным волком провыл Белый Лоб, – мои любимые!

Устроившись удобнее, принялся поглощать пищу, быстро орудуя вилкой.

– Ешь, как деревенщина! – сделала замечание мама. – Не торопись!

– Просто, – жуя, ответил сын, – я боюсь до прихода Аллы Игнатьевны не успеть.

Алла Игнатьевна являлась его персональным репетитором и занималась с Олегом игрой на фортепиано шесть дней в неделю. Переговоры с родителями проходили очень долго, мировое соглашение включило в себя их обязательство отпускать его на улицу для игры в футбол, несмотря на риск травмы рук и пальцев из-за возможных столкновений или падений («Да палец можно и дверью дома прищемить! – кричал тогда Вождь. – Ножом порезать во время чистки картошки!»), и данное Олежкой слово относиться к музыке серьезно, и, само собою, не пропускать занятия.

На самом деле он торопился с обедом, чтобы кинуться в свою комнату и пустить «Цеппелинов» через колонки, так «вставляло» по-настоящему – при папе рок разрешалось слушать только в наушниках. Но пока под присмотром мамы он сначала ел как «порядочный человек», потом пил чай как «порядочный человек», пришла репетитор, и начались гаммы, исполнение вчерашней пьесы, ошибка, исполнение вчерашней пьесы снова и разучивание новой пьесы.

Окончив занятие и сдержанно похвалив его за усердие, Алла Игнатьевна отправилась болтать к маме на кухню, а Белый Лоб врубил на всю мощность – пределом считался момент, когда колонки начинали дребезжать – пластинку «Вход через выход». Общее впечатление оказалось вовсе не на «пять с плюсом», но «Олл Май Лав» он прослушал три раза подряд – ни фига себе вещь!

Когда он вертел в руках старую папину гитару, на которой уже давно не имелось струн, изображая настоящего рокера, в комнату постучала мама. Он снизил громкость и вышел.

– Там к тебе Георгий с визитом.

Ох, ты – футбол! Ой-ой-ой, как он забыл!

Выключил проигрыватель, пулей вылетел в коридор. Пока он натягивал кеды, Шило змееподобно шипел:

– Пять минут пятого, а тебя нету! Гад! Я думал, может, случилось что?

– Мам! – крикнул Олег. – Я во двор!

– Хорошо! – прокричала она в ответ.

– Все пришли? – спросил Вождь уже по дороге.

– Новикова нет, да он нам и не нужен. Давай быстрей!

Добежали до площадки – ребята уже вовсю разминались. Когда все оказались в сборе, столпились кучкой, обсудили приз, правило замен, количество полевых игроков – площадка раскинулась не особо широко, свыше семи в поле и одного в «рамке» ну никак не получалось – ударили по рукам, разошлись.

Из-за плотности футболистов разыгрывать мяч приходилось в основном в одно касание, иначе сразу «накрывали», зато никто не «водился», и если комбинации проходили, получалось очень красиво – здесь не дилетанты собрались. Возиться со снарядом разрешалось одному Демосфену, единственному четверокласснику в команде – но он являлся прирожденным дриблером, так что пусть. Прозвище свое он получил за не прекращающуюся ни на секунду болтовню. Иногда казалось, что он и спит с открытым ртом, откуда раздаются все новые и новые объяснения, комментарии и поучения. Кипиани умело дирижировал игрой и «плел кружева», Щетинин раз за разом разряжал свою пушку, правда, в основном, по воробьям, нежадный Борька Коренев финтами уводил неприятеля в сторону и выкладывал друзьям «круглого» как на блюдечке, но вечные друзья-соперники из пятого дома по Университетскому проспекту тоже не лаптем щи хлебали. К тому же дом у них был больше, соответственно, рабочего материала имелось предостаточно. Так что их возможность сбить крепкую команду выглядела лучше.

Первый тайм закончили при равном счете – 3:3, в перерыве спорили до хрипоты, играл ли рукой Шиляев и фолил ли Данилин, пили воду, отдыхали. Быша рвался на поле, но в ворота вставать никто не хотел, а Демосфен убеждал товарища, что такая у него карма. Оказался он, как всегда, на высоте, и Серега Бышко вернулся в «рамку».

Второй тайм начался еще жестче первого – лимонад-лимонадом, но главное, что за разговоры потом пойдут по дворам – кто кого «сделал», да еще с каким разрывом в счете – все имело значение. На нескольких балконах ближайшего дома расположились зрители, и ударить перед ними в грязь лицом никому не хотелось. Минут за пять до конца Борька в самоотверженном броске забил головой в падении, при этом расцарапав себе локти – 7:7. Все поняли, что следующий гол в любые ворота станет последним, и принялись осторожничать. Нетерпеливому Щетке это надоело, и он неожиданно так дал по мячу, что тот перелетел и заградительную сетку спортплощадки, и забор стоявшего по соседству детского садика.

– Куда лупишь? – заорал Шило. – Беги за мячом!

– Рикошет был! – закричал, в свою очередь, Щетинин.

– Был, – подтвердил нападающий соперников Валька Дементьев.

– Ну так бегите вдвоем! – завелся Жорка.

Начались крики, кто-то кого-то толкнул в грудь, Щетка и Валя отправились за мячом, Олег пошел за ними – не любил бесполезный ор. Быстро перемахнули через ограждение, начали рыскать по кустам – «круглого» не нашлось. Вдруг в павильоне Вождь заметил двух здоровенных ребят и одну девушку. Юнцов Белолобов не знал, они казались явно не местными, девушка – тем более. На вид каждому можно было дать лет шестнадцать-семнадцать – или десятый класс, или последний курс училища. Один – в щегольской куртке, настоящих клешах и в кепке, из-под которой свисали длиннющие патлы. Второй – в настоящей водолазке, рыжем пиджаке, тоже в клешах и в остроносых ботинках на широком толстом каблуке. Девушка, несмотря на погоду, надела мини-юбку и обтягивающий свитер. Грудь у нее торчала в таком свитере – заметней заметного. На дощатом полу стояла пустая бутылка из-под портвейна – видимо, только что «вмазали» – за этим в садик и зашли. «Кепка» держал в руках их спортивный снаряд.

– Спасибо, ребята! – бодро сказал Шило. – А мы уж испугались, что не найдем.

– Что не найдем?

Девица хихикнула, «кепка» ощерился, «водолазка» вынул из пачки «Аэрофлот» сигарету и закурил.

– Ну, мяч, – удивился Жорка. – Отдайте его, это наш.

– А не хочу.

Девица заржала в голос. Щетка все понял и побежал за ребятами.

– Не поступайте опрометчиво, – выступил вперед Олежка. – Мяч принадлежит нам, и присвоение чужого имущества – не повод для шуток. Не зовите беду.

– Смотрите, мальчик нам угрожает, – театрально протянул хулиган, а девушка просто зашлась хохотом – видимо, портвейну ей досталось больше других, или он на нее лучше действовал.

– Да какие шутки! – не выдержал взрывной Жорка. – Мы тут живем! Да, он мальчик, но у него старший брат – спортсмен, он из тебя за минуту котлету сделает! Нас тут четырнадцать человек, и у каждого второго есть старшие братья! У Быши вообще – боксер-разрядник!

Второй здоровяк в модных ботинках вдруг отдал сигарету подружке, одним прыжком оказался рядом с футболистами и дал Шиле мощный щелобан – тот даже на метр отлетел в сторону. Олег сразу встал между ними:

– Эй, эй, полегче! Ровесников не пытались найти силушкой меряться?

– А нам по фигу, – заявил «кепка», – что с ровесниками, что не с ровесниками… Хочешь защитить своего друга – подерись с моим. Ссышь?

– Вождь – не такой! – Георгий чуть не плакал. – Он никогда не ссыт! Но ему на кулаках драться нельзя – он на пианино играет! Иначе бы вы все люлей получили!

Хохот «кепки» был оглушителен. Веселился он искренне, даже схватился за живот.

– Драться нельзя! Ха-ха-ха! Потому что! Ха-ха-ха! Он играет на пианино! Я такой отмазки ни разу в жизни не слышал! Ох-хо-ха-ха!

Хихикали и девица, и «водолазка».

Тем временем через забор посыпалось подкрепление. Ребята заговорили наперебой, требуя вернуть снаряд, а Борька полез отбирать его силой, но хулиган так грубо и сильно ударил его ногой, что Корень упал.

– Так, мелюзга! – крикнул здоровяк. – Будете визжать, сейчас вообще всех отметелим!

– Вы в этот двор больше не зайдете! – орал Борька, потирая ушибленное место и одновременно отбегая на безопасное расстояние. – Вас тут уроют вместе с вашей бабой!

«Водолазка» швырнул в него камнем, тот просвистел мимо, и Коренев отбежал еще дальше.

– Предлагаю следующее решение проблемы, – пристроив мяч подмышкой, сказал «кепка». – Вы можете свой мяч выкупить.

– Это как – «выкупить»? – нахмурился Быша.

– Ну, вам хочется играть, а нам – выпить портвейну. Бутылка – рубль семьдесят, две бутылки – три сорок. Ну, сорок копеек мы как-нибудь найдем, так что с вас трояк. Или, – тут он вытащил из кармана и раскрыл перочинный ножик, – я его вообще проколю.

– Как проколешь? – заорал Жорка. – Это «олимпийский» мяч, настоящий, кожаный! Он двадцать пять рублей стоит! Мы на него всем домом скидывались!

– А вот так и проколю, – спокойно ответил хулиган и картинно занес ножик над снарядом.

– Братья! – выкрикнул Демосфен. – Нас – почти полтора десятка человек! Бросим вызов асоциальным элементам, соберем силы в кулак, одолеем супостата, без приглашения шагнувшего на нашу землю! Объединим силы и обуздаем…

«Кепка» мячом ударил Демоса в лицо, и так умело, что тот отскочил пришельцу обратно в руки, оставив на носу и лбу мальчишки красные пятиугольные отпечатки.

– Стоп! – сказал Данилин. – У меня есть трояк.

– Откуда? – удивился Шило.

– Мать просила купить одну вещь.

– Тебе влетит!

– Не влетит. Я ей все объясню, она у меня добрая.

– Мы, – обернулся Олег, – завтра скинемся, отдадим.

– Ну да, я понимаю, – Кипиани полез в карман и вынул зеленую бумажку. – Держи, – протянул он деньги хулигану.

Тот спокойно, как будто все, что происходило, являлось обычным делом, забрал трояк и кинул «круглого» Шиле.

– Давайте, мелкие, двигайте домой, скоро передача «Спокойной ночи, малыши!» начнется, – подвел «кепка» черту.

«Водолазка» забрал у подружки дымящийся окурок обратно и с удовольствием затянулся, заводила обнял девицу, и все вместе они пошли на выход.

– Тебе кранты, все, капец! – орал из своего дальнего далёка Борька.

Главный хулиган бросил через плечо:

– Гуд бай, мелюзга! – а потом еще, не оборачиваясь, помахал рукой.

Демосфен тер лоб, Олег спросил его:

– Федь, ты как?

– Да с лицом ерунда, но до чего ж обидно, а?

На площадку вернулись поникшие, продолжать игру настроения не нашлось ни у кого. Договорились этот матч считать ничейным, а если по результатам двух оставшихся игр тоже будет ничья, например, каждый выиграет по разу – бить пенальти. С тем и разошлись.

С Жоркой и Лешкой направились к дому, Шило строил страшные планы жестокой мести, но Вождь понимал, что продолжения не будет – где негодяев искать? А все прошло, может, лучше, чем могло сложиться. Допустим, выпили бы до встречи наглецы не одну бутылку, а три, а «кепка» бы еще и ножиком принялся размахивать…

«Откупились серебром, как Иван Калита и Симеон Гордый, – пронеслось в голове. – Все живы, все здоровы. Нет, но прав Федька – зато как обидно!»

VI

Дома его ждал сюрприз.

– А к тебе Славик пришел, – сообщила мама.

Юный меломан хлопнул себя по лбу – что за денек суматошный, как он мог забыть!

Кинулся в свою комнату. Славка, единственный приятель, разделявший его страсть к значкам, сидел в кресле и листал альбом с фотографиями орденов ХIХ века. Награды они не собирали – не по Сеньке шапка, безумно дорого – но если есть альбом, то почему бы не полюбоваться?

– Здоров! – крикнул от порога Белолобов. – Давно ждешь?

– Ерунда. Минут десять, не больше. Хвастайся, что у тебя нового? Я по телефону ничего не понял. Ты, что, марки начал собирать? Это же не наша тема!

– Ха! Тема, не тема… – Олежка полез в свой шкаф, вынул коробку из-под конфет, раскрыл ее, протянул уже завернутую в полиэтилен открытку. На ней изображалась эмблема предстоящего чемпионата мира по футболу в Испании, ниже была приклеена огромная почтовая марка с той же эмблемой, а еще ниже стоял автограф.

– Ри… Ри… Да… – пытался разобрать надпись, склонив вбок голову и высунув от напряжения язык, гость. Наконец, до него дошло, – Ринат Дасаев! Подпись настоящая?! – и, не дожидаясь ответа: – Где взял?!

– Сам офонарел. Читал «Советский спорт», там объявили конкурс знатоков футбола «Испания-82», всего пять туров, пятый вообще – игра в угадайку, то есть победитель определится только в июле. Я прошел два тура, а на третьем засыпался на вопросе, кто у голландцев попал аргентинцам в штангу на прошлом мундиале…

– Ренсенбринк! Спросил бы у меня, тупица!

– Ну, Ренсенбринк, так Ренсенбринк, дело прошлое. И вот неделю назад почтовый ящик открываю – и тут такое чудо. Видимо, редакция решила меня поощрить, потому что я в каждом письме указывал: «Олег Белолобов, 12 лет».

– Ну ты моща, я обалдеваю… Сколько стоит?

– Не буду продавать. Ни за какие деньги.

– Ладно, – Славка стал развязывать особый бархатный мешочек и извлекать оттуда значки. – Зырь: тамбовский «Спартак», Универсиада в Риме и «Гурия», Ланчхути. На что махнемся?

Олег, стараясь не касаться лицевой стороны, поднес значок Универсиады ближе к глазам.

– Этот могу взять, – произнес он. – «Гурия» у меня есть – ты просто не помнишь. А тамбовский «Спартак» не хочу.

– Ты же болела «Спартака»!

– Заметь! Московского, а не тамбовского, и тем более не всего спортивного общества «Спартак»! Ты мне еще ленинградский баскетбольный предложи!

– Но этот-то – футбольный! – сделал друг обманный маневр.

– Не катит.

– Скидка!

– Нет.

– Двойная!

– Все равно ресурсы отсутствуют.

– Заливай. Ты у нас главный буржуй!

– За оскорбление и Универсиаду не возьму.

– А я и не отдам.

– Ну и ладно!

– Это не оскорбление, а констатация факта. Пять рублей!

– С ума сошел! Ему два цена!

– Обмен!

– Выбирай!

– Доставай!

Белый Лоб вздохнул и полез за вымпелами с коллекцией. Все, что он имел, Славик помнил наизусть, видимо, хитрец, что-то заранее присмотрел. Сейчас начнет крутить-вертеть, а потом будто невзначай скажет: «А это что за фигня? Могу на него обменять». А между тем «Лед Зеппелин» томится и ждет.

– Слава…

– Что?

– Говори, что нужно, не юли, у меня времени в обрез.

– «Фортуну» из Дюссельдорфа.

– Ты рехнулся! Это же «фирма’»!

– Универсиада – тоже «фирма’»! Сам знаешь, это вещи равноценные! А Универсиады у тебя ни одной нет!

«Верно, – подумал Олежка. – Но что он затеял? Не зря же ехал через пол-Москвы? С другой стороны, мне что до этого за дело?»

– Уболтал, – махнул он рукой. – Сейчас найду.

Три вымпела с наиболее ценными значками висели на стене – их трогать вообще запрещалось, другие, аккуратно свернутые, лежали в шкафу. Он взял первый снизу, развернул, тяжело вздохнул над потерей и отцепил «Фортуну» от красного атласа.

– Держи.

– Ух ты, – расцвел гость. – Зыковско!

Обменялись. Славик спрятал свои ценности в мешочек.

– Стой! – дошло до хозяина. – У тебя – заказ! «Колись»!

Приятель рассмеялся.

– Один чудик только немцев собирает, – сообщил он.

– И сколько он за Дюссельдорф дает?

– Чирик.

– То есть ты меня надул.

– Почему надул? Мы ведь обменялись – все «по чесноку».

– Конечно. Но рубля два ты бы еще добавил.

– Только так! Но тебе же некогда торговаться?

– Да, обвел вокруг пальца, – жадная печаль кольнула сердце, но Вождь прогнал ее силой воли. – Я не настроился. День поганый сложился.

– Бывает. Но ты не бзди – все будет хорошо. Так ведь в твоих книжках пишут?

– Смотря в каких. Вообще-то, в умных книжках пишут, что хорошо не будет никогда.

Олег услышал, как хлопнула дверь – Игорь на тренировке, значит, папа тоже раньше обычного с работы вернулся. Будут вместе готовить, чтоб имелось чем Сергеевича удивить.

– Отец пришел, – сказал он гостю. – Посему – надо за уроки садиться. Ты уж извини.

– Да ладно, у меня у самого так же.

– Пойдем, провожу.

Вместе вышли в коридор, Славик вежливо поздоровался с главою семьи, тот лишь кивнул – спекуляцию он не одобрял, пусть даже и значками. Когда друг оказался за дверью, Олежка поприветствовал папу и быстро скрылся с глаз долой, чтобы не отвечать на скучные вопросы.

Эх, «Цеппелин» на сегодня закончился. Что ж – быстренько разделываемся с домашним заданием, а затем можно и за Допша браться.

«Быстренько» не получилось – задача по геометрии не решалась, хоть лопни. И кефир успел попить, и чай. Наконец нашел верный путь, освободился от бремени. Полистав биологию и позевав над физикой, сразу схватился за наушники – оставшиеся географию и русский язык даже смотреть не стал, в этом не имелось никакого смысла, все давно изучено в факультативном порядке. Разрешил себе прослушать одну сторону, после чего принялся терзать не сдающегося Допша.

Через какое-то время трелью пропел звонок – вот и долгожданный гость.

Олежка выскочил в коридор – Константин Сергеевич как раз целовал руку хозяйке. Явился он в коричневом костюме в белую полоску, белой рубашке, с наимоднейшим ярким галстуком желто-оранжевого цвета с зелеными узорами и в ослепительно прекрасном бежевом двубортном плаще. До блеска начищенные ботинки он уже снимал, а папа кричал, что не надо – все, как обычно. Вождь подошел, поздоровался. Гость пожал и потряс ему руку, затем снял плащ. Все вместе прошли в кухню, где давно был накрыт кружевной скатертью и сервирован стол – Олежка с обидой заметил, что только на троих. Визитер поставил на стул портфель, открыл его и начал доставать оттуда чудеса – любой фокусник со своими кроликами удавился бы от зависти.

– Лариса Николаевна! – произнес гость, вынимая завернутый в алую с золотым орнаментом бумагу подарок. – Не откажите в любезности принять венгерский презент.

Мама разорвала упаковку и вынула фиолетовый шелковый шейный платок.

– Костик! – расцвела она от радости. – Ну зачем ты…

– Лариса Николаевна, для меня это удовольствие! Иван Александрович! – следующим кроликом оказался миниатюрный радиоприемник.

– Кость! – папа развел руки в стороны. – Полдня вместе провели. Зачем до вечера ждал?

– Чтобы сейчас не нарушать торжественность момента. Олег Иванович?

Белый Лоб подошел ближе. Гость достал из бокового кармана пиджака значок в целлофане, вынул его из пакетика, подышал на лицевую сторону, потер о пиджак, вручил мальчишке.

– Ты же еще занимаешься этой, как ее…

– Фалеристикой!

– Да, точно.

– Конечно! – Вождь повертел подарок в руке. – «Ференцварош»…

– А что огня не видно в глазах? Почему без энтузиазма? Да, «Ференцварош». Но я ведь летал в Венгрию – откуда там возьмется «Реал», Мадрид?

– Все верно. Да вы что, я все равно доволен.

– Ну и славно. Ах, да, – папин начальник выудил из другого кармана упаковку жвачки «Риглис Спирминт».

«На всех друзей не разделишь, – сразу мелькнуло в голове у Олежки, – придется каждую пластинку ломать на две-три части…»

– Спасибо! – поблагодарил он.

– Лар, старший сын дома? – следом спросил гость.

– Куда там, – нахмурился отец. – У него «первая любовь». Вчера вообще за полночь вернулся.

– Но первая любовь, – сказал Константин Сергеевич и внимательно посмотрел на маму, – это ведь прекрасно!

– Да, в десятом классе, за месяц до экзаменов и получения аттестата!

– Вань, не греши на сына – он у тебя отличный парень.

– Отличный… – пробормотал папа, но младший Белый Лоб заметил, что похвала ему приятна.

Показался очередной кролик, плоский и четырехугольный.

– На, – произнес визитер и протянул подарок Олежке. – Передашь Игорю.

Юный меломан посмотрел на альбом – гэдээровский «Пудис». Что ж, не так и плохо.

– Спасибо.

– А теперь… – и гость улыбнулся загадочно-загадочно.

– Что теперь? – кокетливо переспросила мама, хотя в семье все уже давно знали отгадку – папа не выдержал, проболтался.

– Кубик Рубика!

Ну, тут вздохи, ахи, восклицания, охи, крики.

Далее последовали: копченая колбаса, банка растворимого кофе (мама ахнула) и бутылка азербайджанского коньяку (папа довольно улыбнулся). Вождь ушел к себе и сразу поставил новую пластинку. Читать по-английски под немецкое пение невозможно, поэтому он взял в руки Любавского. Через десять минут появилась мама с тарелкой свинины с гарниром из тушеной кислой капусты. Олег снял наушники и засмеялся.

– Ты что? – удивилась мама.

– У меня сегодня немецкий день получился. Сначала споры о битве под Москвой в Великую Отечественную, затем значок с футбольной командой из Дюссельдорфа, после – рок-группа из ГДР, теперь баварское национальное блюдо. Горчицу принесешь?

– Конечно, – сказала мама. – Ты не обижайся, что мы тебя вместе с собой не усадили, но мне не нравится, когда взрослые выпивают при детях, а потом еще и спорят между собой.

– Да я все понимаю.

– Правда?

– Ага. Подрасти надо.

– Ну, не сердись. Сейчас горчица будет.

Он так и поел – в наушниках перед раскрытой книгой. Готовила мама вку-у-у-сно!

Часа через полтора она вернулась, забрала тарелку и позвала сына на кухню.

«Началось», – подумал Вождь.

– Ни одна из частей исторической науки не является настолько простой, чтобы ее можно было понять и управлять ею без абстракции. Абстракция – это замена рассматриваемого периода некоторой моделью, моделью схожей, но более простой структуры! Таким образом, построение моделей формальных, или идеальных, с одной стороны, и моделей материальных – с другой, по необходимости занимает центральное место в процедуре любого научного исследования! – кричал Константин Сергеевич.

– Построение математических исторических моделей, выяснение познавательных возможностей данного класса моделей, прикладное применение моделей в специальных исторических работах недопустимо! – отвечал папа. – Каждое событие подготавливается стечением долгого ряда обстоятельств, и формализация и количественная оценка согласно принятой заранее модели ведет к забвению одних реальных фактов и выделению других, даже менее значимых, а то и вовсе не имевших место быть!..

Тут он заметил вошедшего и предложил присесть.

– Над чем сейчас работаете, Олег Иванович? – спросил гость, блестя влажными глазками – коньяку в бутылке осталось на донышке.

– Над монетарной политикой Киевской Руси, – с готовностью ответил Вождь.

– У нас студенты, – повернулся начальник к Ивану Александровичу, – и то завоеванием Центральной и Южной Америк испанцами интересуются, или там, не знаю, Столетней войной, а твой сын – монетарной политикой русского государства начала второго тысячелетия. Ну не умница?

– А что подвигло к такой теме? – удивленно спросил отец.

– Да как-то читал Георгия Вернадского, а он высказался в том смысле, что общественный строй того времени правильней интерпретировать не как феодализм, а как торговый капитализм, частично базирующийся на рабстве. Так как по Марксу капитализма раньше феодализма не бывает, я заинтересовался. Читал, читал, вот и до товарно-денежных отношений дошел.

– Ух ты, – всплеснул руками визитер. – Тебе и «Капитал» знаком?

– Мне и ленинская работа «Развитие капитализма в России» знакома. Третий том полного собрания сочинений.

– Ну, тогда по экономике Киевской Руси тебе Довнар-Запольский нужен.

– Не нужен, – оборвал его коллега. – Только лишнюю воду лить… У мальчишки каждый день по минутам расписан. Запомни, Олег: Аристов, Греков и Юшков – все, достаточно. А потом двигайся дальше, сколько душе угодно.

Константин Сергеевич бросил на папу тяжелый взгляд, Вождю показалось, что в нем мелькнула злоба. Мама сидела раскрасневшаяся от коньяку и разговоров, ничего не замечала.

– Ладно, – кивнул гость. – Но что за нонсенс: «торговый капитализм»? Да еще при рабовладении?

– А что за феодализм, – отец сложил руки на груди, – без приоритета сельского хозяйства? А торговали города-государства каждый день! Заметь, города-государства, а не множество феодальных поместий в одном государстве!

– Но это противоречит здравому смыслу!

– Здравому смыслу противоречит попытка подогнать средневековую жизнь под теории, появившиеся спустя тысячу лет!

– Но с этими теориями все согласны!

– Хорошо – скажи тогда, какой строй был у Аттилы – первобытно-общинный или рабовладельческий?

Константин Сергеевич напрягся и вдруг выпалил:

– Переходный!

Папа расхохотался. Олег, боясь, как бы полыхавший между коллегами огонь не перекинулся на него, сославшись на усталость, откланялся, умылся, почистил зубы, нашел в родительской библиотеке Юшкова на украинском, вздохнув, вернул на место. А Грекова он уже давно прочел. «Мы пойдем своим путем», как говорил великий Ульянов-Ленин. Допш при направленном свете от настольной лампы на подушку Олежки – лучшее снотворное и способ достойно завершить день.

Как в комнату проскользнул, быстро разделся и юркнул под одеяло на свою кровать Игорек с распухшими и посиневшими от поцелуев губами, младший брат уже не видел – он крепко спал.

Часть 4

Июнь 1391-го года

Великая Орда

I

Олег сам, до последней детальки, до петушка-флюгера, до оконного ставца, до резного крылечка выстроил себе такие хоромы о нескольких этажах с переходами во все стороны, что слава о них задолго до окончания строительства по земле покатилась. Со всех стран, знаемых и заморских, стекались посланцы на это диво-дивное глазеть да восхищаться. И вот как вбил он последний медный гвоздик, пришла пора вводить в терем хозяйку. Ну, перво-наперво, кота пустили, тот с шипеньем прыгнул в угол и затих. А затем уж в свежую, истекающую смолой горницу плавно, словно лыбедь сказочный, вошла сама Анфиса Тимофеевна. Величавым, строгим, но довольным взглядом из-под ровного полукруга бровей водит по сторонам, улыбается – угодил супруг, значит. А как ради такой жар-птицы и не расстараться! На ней парча, жемчуга нитями, изумрудные и золотые браслеты, серьги с рубинами, перстни с сапфирами. По плечам струится голубой китайский шелк в серебряных узорах, в руках – беличий коротель с вишневым бархатом. Повернулась, прошлась туда-сюда. Концы красных выступок горят из-под подола, все каменья будто разом при повороте вспыхивают, пышные палевые рукава схвачены у запястий парчовою оторочкой, вышитой мелким жемчугом. Вдруг озорно улыбается – гости еще не вошли, подходит к Белому Лбу, берет его грубую плотницкую ладонь и кладет себе на грудь. Только грудь маленькая и парча с шелком – грубее холста. А в улыбке среди почему-то желтых зубов он замечает справа вверху две дырки.

– А-а! – кричит Олег и просыпается.

– Дурной сон? – зевая, спрашивает Алтантуяа, поворачивается, втыкая свой теплый зад ему в живот, а ладонь супруга, которую держит своими маленькими пальчиками, запихивает себе за пазуху, ближе к небольшим острым грудкам. – Всю ночь ворочаешься…

На второй половине шатра раздается не плач, не вой, а требовательная команда:

– Уа!

Так как ответ не последовал, сила команды удваивается:

– Уа-уа!!

– Ну вот, – встает жена, – опять не выспалась. Если Ильсия злится – надо ее козлиным молоком поить – видно, нездоровится.

– Я наружу… – вяло сказал древоделя.

– Если соберешься уйти куда – предупреди, ладно?

– Ладно…

Только шагнул из юрты – Туглай навстречу.

– Никак субх вышел делать? – ухмыльнулся тот.

– Ага. И зухр заодно. Просто отлить.

– Давай провожу. Все равно я к тебе для разговора.

– Ну, пошли.

«Отлить» в монгольском стойбище или походном лагере – дело не простое. Если совершить сие в пределах оных, наказание – смерть. Ну, или заплатить шаману-колдуну уйму денег, чтобы «очистил» место.

У шатра сотника Юлгиза второй день стояло воткнутое копье с черным войлоком – метка умирающего.

– Как нормальный боец, так подхватит болезнь и помрет перед боем. Как болтун-краснобай – бочку арака выжрет, двух баранов слопает – и хоть бы что, – заметил Олег.

– Кого ты имеешь в виду? – захохотал арактырец.

– Не тебя, мин-баши…

Последнее слово русский ратник произнес с сарказмом, не ускользнувшим от монгола.

– «Мин-баши»! – передразнил тот боевого товарища. – Вот убьет меня Тимур – станешь на мое место.

– Мне наплевать на все ваши степные: карьеру, грабежи, золото, наложниц и прочую хрень. Мне год остался. Даже десять месяцев. Пройдут – только меня и видели.

– Мы к этому разговору еще вернемся.

– Вернемся, – согласился плотницкий сын, когда они, уже миновав часовых, зашли в лес и сделали свои дела.

– А вот давай на пенечки присядем, пока время есть, – предложил Туглай.

– Давай. Только зачем тебе чужеземец понадобился?

– Ты не простой чужеземец. Ты умный чужеземец. Посоветуемся?

– Да почему нет? – урусут сорвал травинку и начал ее жевать.

– У одних утренний намаз, другие по бараньей лопатке гадают, а мы пока тут поболтаем.

– Болтай.

– Тохтамыш больше не станет уходить от Тимур-Ленга. Сегодня он даст бой.

– Он даст бой, только опять, как заяц, сбежит, как и из Дербента четыре года назад, и из Ак-Орды – два. Только наши головы в поле оставит.

– Я сейчас направляюсь на джанкы. Там будут почти все тысяцкие и самая верхушка – Тохтамыш, огланы Таш-Тимур, Бек-Ярык, наш Илыгмыш, Бек-Пулад, и найоны – Актау, Урусчук-Кыят, Иса-бек, Кунче-Бугу, Сулейман-Суфа, Науруз, Хасан-бек. И все хотят драться! Тохтамыш неприкосновенен, он новый Бату, объединитель Белой, Синей и Золотой Орды. Чингисхан завещал все эти земли чингизидам! Разобьем здесь, потом в Хорезм! Загоним чагатаев за Ходжент! Отберем Арран! Имеретию! Картли! Земли вайнахов! И будет всегда одна Орда, Великая Орда!

– А до Чингисхана народы как-то со своими землями справлялись? Тогда никто никаких завещаний не издавал? У Тохтамыша и так вся Степь – неужели ему мало? Можно остановиться! Сколько Увечный йигачей прошел, чтобы сюда добраться? Ему отступать некуда! Для него поражение – смерть! А для наших – вон, весь Дешт-и-Кипчак для бегства! Сытые, довольные, отъевшиеся, в поход девок и скраб взяли – если уж решил этого Защитника Веры, Меч Ислама измотать – так каждый день несколько кошунов выделяешь – и в бой! На следующий день – другие в бой, и сразу назад!

– Ну, ты тоже, Искандер Двурогий, что-то в Тебризе мы тебя не видели!

– Ты знаешь, меня каракурт укусил – значит, Бог отвел от участия в том, что вы там с людьми творили. Зато в Зенджир-Сарае видели! – сказал он и пожалел, тут же сплюнул. Тохтамыш устроил там обычную резню, и Олег почел бы за счастье не вмешиваться, но два десятка из его сотни полезли от жадности за добычей в сторону от основных сил и попали в настолько хорошо организованную засаду, что приходилось, их выручая, так рвать и метать лично, что жилы, на самом деле, лопались, а глаза вылезали из орбит. Не разбирал, правое дело, левое, только рубил, колол и резал. Ну и пожаловали Белого Лба за храбрость хвостом яка, черт его дери, что теперь болтался на шее его трехлетки Бедокура, названного в честь клобуковского коня. Прежний, Буран, утонул от слабости в Самуре. Кавказские реки только сатана преодолеет, и то, по валунам прыгая – настолько они быстрые. А тут у загнанного животного три стрелы в крупе – попробуй, выберись.

– Это война! Мы выполняем завет Чингисхана!

– А Тимур несет «зеленый свет ислама». И что с той, что с другой стороны – обычный грабеж. Вот и все объяснение.

– Ладно, пошли. Вчера уже два тимуровских тумена дрались с нашими. Сегодня будет большой бой. Я – на совет, ты рядом посидишь у юрты, как мой лучший сотник.

– Только мимо жены пройдем, я хоть пару лепешек возьму.

– Давай…

Бегство по Синей Орде выказывалось Тохтамышем и приближенными как традиционный способ ведения степной войны. Измотали переходом, неожиданно появились, отступили, оставили выжженные земли без припасов, опять наступили, но выглядело это обычным восточным пустозвонством. Планов не имелось, целей не ставилось, командиры спорили, а злодей и убийца, повелитель стран и народов, эмир эмиров, Железный Хромец, гроза неверных, меч Аллаха, защитник правой веры, повелитель Самарканда, Бухары, Кеша, Ургенча и сотен других больших и малых городов гурген-эмир Тимур вел вышколенные войска прямо и непреклонно к победе над бывшим другом. Перешел он Голодную степь. Подвиг? Да какой! Ну и бить бы чагатайцев на выходе, истощенных, обессиленных, а не «заманивать в глубь»! Вояки, елки-палки! Эх, по-хорошему рвануть бы на родину, но степь без ордынской пайцзы не пройти, а даст ее только Илыгмыш, и не раньше, чем через год. И к Алтанке прикипел, а в маленькую Ильсюшку вообще влюбился без памяти. Словам русским учит, но пока маленькая лапочка бодро произносит одно: «Тятя!» Да и куда бежать, если, по слухам, сам великий князь Василий русское войско на помощь татарам ведет? Не говоря уже о горе-братьях суздальских?

Перед огромным золотым шатром Тохтамыша расстались, и Олег принялся ходить взад-вперед, обдумывая возможности сегодняшнего дня. Рядом толпились такие же юз-баши, что-то вспоминали, хихикали, но он к ним и не подумал подойти – дружбу ратник водил лишь с бойцами своей сотни и всех знал по именам, ибо в сражении только они тебе спину и прикроют. А эти… Разок что-то там ему высказали за гордыню и пренебрежительность, пары-тройки зубов от плотницких кулаков недосчитались (оружие – уже чересчур!), да и отстали быстро. Что с ними обсуждать? Эх, хорошо бы убить Тимура, забрать его коней, а оставшихся в живых воинов продать в рабство! А потом еще пойти на кого-нибудь войной, забрать табуны, а людей продать в рабство! Отдохнуть годик, и опять – табуны и рабы! И так – до конца дней своих! Тьфу!

Древоделя нашел примятую травку на пригорке, сел поудобнее. Алтанку жалко. Илыгмыш сказал: «Если не берем с собой жен и детей – значит, проявляем неуверенность в победе». Вот и тащат все свои семейства. Ну, а коли наоборот? Олегу – череп надвое, а супружница – уж и не первой юности, и не красавица писаная, вряд ли в гарем султанский попадет – холопкой на кухню к какому-нибудь купцу, и вся недолга.

Белый Лоб – заложник всех своих обещаний. Пообещал служить хану – вот и сабля, не раз обагренная кровью таких же чужеземцев, как и он сам, висит на боку. Выходившему раненого юнца в вонючем зиндане старику пообещал взять в жены его внучку – вот она, поит лечебным козлиным молоком правнучку лекаря. Хорошо, говорят, старикашка кипяточком на стене Кремля белокаменного получил! Уж потом не помогли ни травки, ни заклинания!

А девка – что, девка годная. И любит, как кошка, и в руках все горит. У них, у монголов, бабы весь быт на себе и держат, пока мужики то скот на дальние пастбища гоняют, то народы соседние рубят. И до чего же людишки странные, иногда как дети! Нож в огонь не то, что бросить – так, пламени коснуться – смертный грех. Наступил на порог юрты – сразу голова с плеч. Опереться на кнут, умертвить птенца, вылить молоко на землю, выплюнуть изо рта пищу, тронуть хлыстом стрелы, дать кость собаке, мозжечок перед этим не высосав – грех несмываемый. А убивать безоружных людей, да что там – детей и стариков – прямо забава какая-то. Увидев плохой сон, монгол может вскочить на коня и мчаться в степь, от него убегая. Половина – мусульмане, а пьют каждый день, да так, что потом валяются в щедро разбросанном по стойбищу зеленом конском навозе. Захотел – исполнил намаз, забыл или лень – ну и ладно. О загробной жизни считают, что так же у них будут там табуны и наложницы. А пуще всего боятся сглаза. Оружие шаману заговаривать свозят повозками. У всех есть миски, но поесть из общего котла руками – нормально. «Помыть» в общем котле свою миску – тоже нормально.

И всюду лесть, почитание начальства, ползание на животе, падание ниц, стояние на коленях. Из юрты бека, кроме как ползком и жопой назад, и сотник не выберется. Олег сразу прикинулся дурачком, у моего народа, мол, другие нравы, ваших я не знаю и по-вашему не умею. Заставили бы, конечно, со временем, но оглан его любил, и он это помнил. Как только бесерменская рать вернулась с Руси, Илыгмыш возжелал на свою поросль воочию наблюдать. Оказывается, из тех сирот, что тренировались рядом с древоделей, готовили будущих смертников-баатуров – прослышал повелитель, что у Тимур-Ленга подобный отряд есть, вот ему и своего захотелось. Олежка, зная, что поганые Москву дотла сожгли и людей вырезали, пришел в такую ярость, что устроил не представление, а побоище. Одной деревянной палкой переколотил всех других пацанов, а когда, кто постарше, ворованным во Владимирском княжестве фряжским вином опившись, полез свою удаль доказывать, то тут уж начал бить в смерть – своих-то соучеников вроде всех знал и кое с кем дружил.

Остановил жестокую драку Туглай – сгреб в охапку и все бормотал где-то выученное русское слово «прости» на ухо мальчишке, все «прости» да «прости», так что и обмяк плотницкий сын, скорее от удивления. А Илыгмышу что – ревел от счастья, хлопал себя по бедрам, приказал напоить Белого Лба пшеничной бузой, так и проспал он двое суток кряду. А потом уж и была одна только мечта – чтобы десять лет минули быстрее.

Сначала шли постоянные занятия, два-три года, одинаковые, пустые, никчемные дни. Если дети в силу возраста еще могли игры устраивать, то Олег просто сидел и смотрел в степь, размышляя о своем. Одно развлечение, правда, придумал. Целый котел ему бы никто не дал, так он вырыл яму, укрепил стены обожженной глиной, чтобы жидкость не пропускала – натаскает воды, потом разом набросает раскаленных камней, разденется, плюхнется и сидит, радуется. Еще тройку камушков на берегу оставит и одёжу на них положит – пущай вши жарятся, не все же ногтями, как варвары, выковыривать. Хихикали над ним, хихикали, да оставили в покое. Что уважал этот дикий народ? Силу. А сила у него имелась. Только свое плотницкое умение старался никак не выказывать – ну их к лешему, иначе обязательно придумают какую-либо замятню.

И не такое у них оказалось богатое богатство – да, табуны скота, да, кажется, еды на тысячелетия, но скот-то в основном – беков да нойонов, простой степняк утром просяную кашку сварит, да вечером еще разок – вот и вся пища. Летом мяса стараются не есть, одним молоком обходятся, а уж если непогода какая… Вот, один старик сказывал: выпал у них как-то град, сыпал и сыпал, навалил в человеческий рост – сгнила вся трава, не говоря, сколько от холода скотины полегло. И одну лошадку забьют, сожрут потихонечку, а косточки ее перетрут – и на корм другой скотинушке, вот год и пережили.

Так стройте дома, вашу мать, пашите землю! Нет, «степной обычай» мешает – легче собрать ватагу удальцов, да отбить худобу у соседнего племени, а людей перебить. А после появился такой Темучин, позже известный как Чингисхан, так он решил, что не монголы друг у друга будут скот уводить, а, наоборот, объединятся степняки, и завоюют все народы, и заберут у всякого, что есть ценного – у кого и вправду табуны, а у кого рабов-рабынь, серебро-золото да ремесленников-умелые руки. Эх, ну до чего же паразитные паразиты! Холодно-голодно им, тудыть-растудыть…

II

Однажды оглану понадобилось в Сарай, и взял он с собой Олежку – ну, это не диво, мало ли для каких нужд? – но еще и Алтантуяа. Ох, тут у Белого Лба сердечко и защемило! Обещали архиепископа – будет архиепископ! А и вправду – пятнадцать годов, скоро шестнадцать, не одна, полторы косых сажени в плечах, а век воинский короток, не успеешь наследие заделать, как в сырую землю червей кормить ляжешь. Но девка же верит в духов, в бесов, если вещи своими словами называть! И напросился урусут тогда через Туглая к ней в кибитку, хоть это и грех по их обычаям. Но грех грехом, а просветить-то надо!

И вот устроились они рядом, бочком к бочку, свернутый войлок им валиком под спинки, буйвол повозку тянет, ритмично трясет, рука касается руки. И совсем другие, далекие от христианского просвещения, мысли голову занимают, но дорога дальняя, и суть веры будущая венчанная жена постигнуть должна. Повел разговор плотницкий сын с самой основы:

– В начале, в первый день, сотворил Бог небо и землю…

– А до этого что было? – наиболее волшебной улыбкой, какая только может быть в мире, улыбнулась Алтан.

– Да подожди! Не перебивай! Ничего не было! Это… Хаос! Ну вот! Во второй день сотворил твердь посреди воды. В тот же день разделились воды – половина их взошла на твердь, а половина сошла под твердь…

– Как этот – «под твердь»?

– Ну, земля на чем-то держится? На воде плавает, значит…

– А…

– Вот. Нет, ты не перебивай, слушай. В третий день сотворил он море, реки, источники и семена. В четвертый день – солнце, луну и звезды. И украсил Бог небо. Увидел все это первый из ангелов – старейшина чина ангельского, и подумал: «Сойду на землю, и овладею ею, и буду подобен Богу, и поставлю престол свой на облаках северных».

– Нет, какой плохой!

– Ну! Вот – и тотчас же был свергнут с небес, и вслед за ним пали те, кто находился под его началом – десятый ангельский чин. Имя враг имел – Сатанаил, а на его место Бог поставил старейшину Михаила. Сатана же, обманувшись в замысле своем и лишившись первоначальной славы, назвался противником Богу. Затем, в пятый день, сотворил Бог китов, рыб, гадов и птиц пернатых. В шестой день сотворил Бог зверей, скотов, гадов земных; создал и человека.

– Человек – как гад?

– Ну, в каком-то смысле… В седьмой же день, то есть в субботу, почил Бог от дел своих. И насадил Бог рай на востоке в Эдеме, и ввел в него человека, которого создал, и заповедал ему есть плоды каждого дерева, а плодов одного дерева – познания добра и зла – не есть. И был Адам в раю, видел Бога и славил его, когда ангелы славили, и навел Бог сон на Адама, и уснул Адам, и взял Бог одно ребро у Адама, и сотворил ему жену, и ввел ее в рай к Адаму, и сказал Адам: «Вот кость от кости моей и плоть от плоти моей; она будет называться женою».

– Жено-ю-ю… – зевнула девушка. – Интересно…

– Слушай дальше! И нарек Адам имена скотам и птицам, зверям и гадам, и дал имена даже самим ангелам. И подчинил Бог Адаму зверей и скот, и обладал он всеми, и все его слушали. Дьявол же, увидев, как почтил Бог человека, стал ему завидовать, преобразился в змия, пришел к Еве и сказал ей: «Почему не едите от дерева, растущего посредине рая?» И ответила жена змию: «Сказал Бог: “Не ешьте, если же съедите, то смертью умрете”». И сказал жене змий: «Смертию не умрете; ибо знает Бог, что в день тот, в который съедите от дерева этого, откроются очи ваши и будете как Бог, познав добро и зло»…

– Иншалла! – согласно ответила Алтантуяа, положила ему голову на плечо и заснула.

С того вечера попытки просветить спутницу жизни Олег оставил. Раз, правда, много позже, он повествовал ей о Христе, и после такой части рассказа, как:

– … В Египте же явился Иосифу ангел и произнес: «Встань, возьми младенца и мать его и иди в землю Израилеву». И вернувшись, поселился в Назарете. Когда же Иисус вырос и исполнилось ему тридцать лет, начал он творить чудеса и проповедовать царство небесное. И избрал двенадцать, и назвал их учениками своими, и принялся творить великие чудеса – воскрешать мертвых, очищать прокаженных, исцелять хромых, давать прозрение слепым – и иные многие великие чудеса, которые прежние пророки предсказали о нем, говоря: «Тот исцелил недуги наши и болезни наши на себя взял»… – она оторвалась от шитья и искренне высказалась:

– Вот бы и сюда такого шамана! А то наш совсем лживый – обещал Тюшбике, жене кузнеца, сломанную ногу выправить – дергал, дергал, травами опаривал – так нога посинела, опухла, а Тюшбике через два дня умерла. Ох и бил его Рафис, ох и бил! «В другое племя, – кричал, – беги, не будет тебе здесь жизни!» Но колдун хитрый, быстро договорился с родителями красавицы Мадины о замужестве, и кузнец, увидев ее, успокоился…

Зато когда родилось крохотное чудо с малю-ю-ю-ю-юсенькими пальчиками, с розовенькими пяточками, с пузырьками слюны на губках – тут он ей ежевечернюю сонную сказку читал; и сам с удовольствием, и чудо радовалось во весь свой беззубый рот. Больше всего чуду понравилась история об архангелах. Как начнет папашка свой рассказ, так Ильсюшка (по-русски в Сарае при крещении нарекли, ясное дело, Елизаветой – но кто здесь станет такое выговаривать? Так и пошло – Ильса, а чтоб не по-мальчишески получалось – Ильсия. Да он и не противился) глазки свои узенькие распахнет, пальчик в ротик – и слушать.

Он ей грозно так, для начала:

– …Тогда выступил против Сатаны один из высших ангелов Божиих, архангел Михаил, и сказал: «Кто равен Богу? Никто, как Бог!» И произошла на небе война: Михаил и ангелы его воевали против Сатаны, а Сатана и бесы его воевали против них.

Однако не могла злая сила устоять, – и тут он сбавил тон, – против ангелов Божиих, и упал Сатана, вместе с бесами, как молния, вниз, в преисподнюю, в ад. «Адом» называется место вдали от Бога, где и пребывают теперь злые духи. Что смотришь так удивленно? Да, очень нехорошее место. Но мы туда не собираемся. Давай, давай, улыбнись, – ратник потрепал девочку по щеке, и она загугукала. – В аду злые духи мучаются во злобе, видя свое бессилие перед Богом. Все они, по своей нераскаянности, так утвердились во зле, что уже – представляешь? – не могут быть добрыми. Ну, как Чингисхан в свое время, ты меня понимаешь. Они стараются коварством и хитростью соблазнить каждого человека, внушая ему ложные мысли и злые желания, чтобы погубить. Так возникло зло в Божьем творении. Злом называется все, что делается против Бога, все, что нарушает волю Божью…

– Уа! – сердито сказала Ильсия.

– Ты согласна? – обрадовался Олег, но тут же уловил носом знакомый запах. – Алтан! – крикнул он. – Дочурка описалась – поменяй пеленку!

– Сейчас! – донеслось с другой половины, тут же появилась супружница и мигом перепеленала девочку, сунула ей хлебный мякиш и с улыбкой уселась рядом.

– Так вот! – продолжил хозяин юрты, глядя прямо в прекрасные глаза Елизаветы. – А те ангелы, кто остались верными Богу, с тех пор живут с ним в непрестанной любви и радости – ну вот как мы с мамой. И они теперь так утвердились в добре и любви Божьей, что уже просто не могут творить зла – не могут грешить, потому и называются святыми – слышишь? – святыми ангелами. Слово «ангел» означает по-русски «вестник». Бог посылает их возвещать людям свою волю, для этого ангелы иногда принимают на себя видимый, человеческий, образ. И каждому христианину Бог дает при крещении ангела-хранителя, который незаметно охраняет человека во всю его земную жизнь – мало того, не оставляет его душу и по смерти.

– Гу! Гу! – улыбалась дочка и била ножкой по войлочному покрывалу – понравилось, значит.

Жена смотрела испуганно.

– И у меня есть свой ангел? – спросила недоверчиво.

– Конечно!

– И он может отогнать злых духов?

– Да. Только помолиться надо. Помнишь, я тебя учил: «Отче наш, иже еси…»

– Помню, помню! Так я теперь с утра до вечера молиться буду!

– Ну и правильно. А теперь все, спать-спать-спать…

Резал дочке из мягкой сосны игрушки – самых разных животных, набралось с Ноев ковчег. Разузнав об этом, начали прибегать и другие дети, так что досуг у него был один: то петушка-свистульку, то мышку с глазами-бусинками сделать. Вся малышня стойбища его поделками игралась.

А нынче Алтанка снова оказалась на сносях, ратник часто гладил ей живот и думал: вот бы теперь и сына!

Если бы не поездка в Сарай, не появилась бы у Олега и эта небольшая, но аккуратная юрта. У Илыгмыша он вроде как и ходил в любимчиках, но деньги ордынцы завоевывают в бою. Да, кто-то и на торговле, но это совсем долгий и сложный путь.

Вместо архиепископа оказался больной катарактой поп, у которого постоянно слезились глаза, и он уж так настроился на уход в мир иной, что обряды нынешнего исполнял спустя рукава в обоих смыслах. Алтантуяе дали крестных отца и мать, получивших по такому поводу на выпивку, почему-то трясущуюся от страха девушку быстро ввели в лоно православной церкви, окрестили Анной, причастили, да на этом же месте на скорую руку пару и обвенчали. Повелитель спешил. Оказывается, он побился об заклад со знаменитым Бек-Ярык огланом, бесстрашным воякой, что выставит против его лучшего баатура пятнадцатилетнего мальчишку, который побьет того одной левой, и в подтверждение страшной угрозы долго тряс увесистым мешочком золотых монет.

– Кызыка из меня сделать решил? – разобиделся урусут.

– Будет у тебя еще первая брачная ночь, не торопись. А пока одолей очередного татарина – я же понимаю, ты их не любишь. Иначе на что юрту будешь ставить, подумал? Алтантуяа – сирота с бабкой и тремя страшными сестрами. У них станешь жить? Иди и добывай деньги и славу!

Гладиаторские бои Рима были далеко в прошлом, но забава прилюдно за деньги бить морду останется на века. В вонючем, в катышках постоянного навоза под ногами, пыльном, грязном Сарае Илыгмыш не повел их поражать великолепием построенных вывезенными из захваченных городов ремесленниками дворцов. Трое мужчин сразу направились на ристалище. Оно представляло собой четырехугольный павильон с верхом, подпираемым двенадцатью колоннами. Верх натягивался колесами, которые постоянно подкручивали полуголые рабы. В центре, наполненная уже плотным, сбившимся от пота и крови, песком, красовалась площадка поединщиков. Вокруг толпился всякий – иначе и не скажешь – сброд: авантюристы всех мастей, народов и вероисповеданий. От яркости и пестроты одежд рябило в глазах. Оглан оставил их вдвоем с арактырцем на входе и отправился кого-то искать.

– Это будет страшный соперник, – произнес сотник.

– А мне насрать, – флегматично ответил Олег.

– Когда-нибудь ты проиграешь.

– Только когда умру.

– Так зачем торопиться приближать этот день?

Плотницкий сын повернулся к спутнику, скрестил руки на груди и, глядя в хитрющие монгольские глаза, кивнул:

– Говори.

– Дерутся голыми, только в набедренных повязках. Для сложности обмазываются маслом. Твой враг – самый огромный человек на свете. В Индии водятся слоны – так он такого же роста. Единственное, что можно сделать с ним – сильно, очень сильно ударить по болевой точке. Но бить в глаза и в пах запрещено.

– И что же тогда предпринять?

– Не знаю. Я – предупредил. Ты – думай.

Вскоре вернулся Илыгмыш с толстым и темным, как ночь, арабом, в чалме и с большущей золотой серьгой в ухе.

– Этот? – вместо приветствия, брезгливо спросил подошедший.

Древоделя почувствовал, как у него уже наливаются кулаки.

– Хочешь, – предложил он, – пойдем, попробуешь?

– Я похож на ишака? – возмутился тот. – Я свое отпробовал тридцать лет назад, и выглядел помощнее тебя, нахал!

– Ну, ну, – вступил оглан. – Что скажешь?

– Бек-Ярыковский Ахмед-баатур против никому неизвестного мальчика? Зрителям это неинтересно. Какой дурак будет деньги ставить?

– Я, – ответил повелитель и потряс волшебным мешочком.

Белый Лоб был готов поклясться, что в глазах тучного сына пустынь сверкнули две очень яркие искры.

– Десять процентов от любого исхода. Ахмед-баатур здесь. Пусть твой щенок готовится. Когда ему оторвут лапку, я плакать не буду.

– Бьют, пока побежденный сам не попросит пощады, – пояснил оглан. – Так что если будет очень больно, ты того, не геройствуй – ори.

– Страх жениться еще и на трех старших сестрах законной супруги придаст мне сил. Они ведь ужасней албаст.

Спутники захохотали и повели бойца «готовиться» – раздеваться и намазываться маслом.

Тем временем о каменный край площадки, под восторженный рев толпы, смачно стукнулся макушкой какой-то невезучий, расколов себе череп и обдав ближайших кровяной массой.

– Эй, – показал на крестик на снурке Туглай, – не помешает веревочка? Может, пока снимешь?

– Только вместе с головой, – ответил Олег.

Соперники вышли на бой. Ахмед не походил на слона. На Черную Скалу напротив бывших Земок – да, на слона – нет. Какая женщина смогла родить такого сына? Глядя на древоделю, толпа похихикала-похихикала, да принялась свистеть. Сам Белый Лоб растерялся. Он прекрасно помнил, как учил его воевода – ноги-руки сами принимают верное решение, чем чаще занимаешься, тем это проще. Но что можно удумать против этого убийцы? Его и не каждая катапульта на поле боя свалит.

Вдруг плотницкий сын услышал в толпе родную до сердечного скрежета речь двоих соплеменников. Хоть и ругань, а как порадовала!

– Шухло! Вывертень поганый! Гад ползучий! – кричал некто, очевидно, из-за проигранных денег.

– Сам такой! – раздалось в ответ. – В дугу бы тя искривило да оземь хлопнуло! Крыса! Тухляк! Выдра вонючая!

Ахмет-баатур сделал шаг, Олег отпрыгнул. Еще шаг – еще прыжок. Два шага – два прыжка. Свистом закладывало уши. Человек-гора, разведя руки, стал красоваться перед зрителем: ну что я с трусом, да еще с таким маленьким, могу поделать?

Урусут наметил левое колено соперника и молился: только б не промахнуться. Пяткой, с махом кувалды, ударил Ахмета в коленную чашечку, а пока тот, взвыв от боли, переживал случившееся, инстинктивно наклонившись к ушибленному месту, Олег подпрыгнул, и с такой силой, на какую только был способен – подозревал, что если все получится, кулак потом дней десять будет болеть – ударил татарина в кадык.

Древоделя уже отбежал в сторону, а бесермен все продолжал стоять и держаться за горло. В тишине павильона он хрипел, хрипел, потом вдруг раздался короткий булькающий звук, и великан рухнул на землю, испустив дух. Тут же поднялся шум, ор, на площадку выбежали люди. Туглай обнял ратника и повел его наружу. Олега даже не трясло. Никогда не думал стать убийцей без войны, без ратьица – а вот надо же: приходится заниматься самым мерзким Богу делом. Причем удачно.

Подбежал Илыгмыш и с ходу кинул своему формальному слуге знакомый мешок с золотыми.

– У меня теперь таких еще пятнадцать! – крикнул он и захохотал.

Плотницкий сын натягивал ичиги, и тут его по-настоящему начало трясти – он знал, что в Сарае можно купить не просто всё, а всё – сейчас же он отыщет книжную лавку и заберет все книги на греческом! Все – на сколько денег хватит. За три с лишним года ни одной страницы не прочел!

Подошел нарядно одетый человек благородного вида в окружении внушительной свиты. Ратник догадался, что это соперник по закладу – Бек-Ярык.

– Ты и есть тот урусут, который в двенадцать лет в равном бою убил восемь воинов в полном вооружении?

Олег уже полностью оделся и вскочил, постукивая каблуками сапог – хорошо ли сели?

– Мог и девять.

– И что же помешало? – заинтересовался оглан.

– Да была б рожа у этого, – он показал на арактырца, – чуть пошире, то стало бы и девять.

Хихикающий Илыгмыш наклонился к уху недоумевающего друга-соперника и поведал историю о неожиданной кривизне восточного засапожника. Бек-Ярык ржал как конь-ахалкетинец, сотник из-за спины, впрочем, не зло, показывал Белому Лбу кулак. Тут оглан резко замолчал и осторожно – примета: не оскорбить хозяина – дотронулся до оружия Туглая.

– Это и есть знаменитый булат Тибир-Бека?

– Он.

– Можно?

Юз-баши нехотя щелкнул замком.

Бек-Ярык взял ножны, повертел в руках, вынул клинок, застонал от восхищения и вставил обратно.

– Я о вопросе продажи даже не заикаюсь.

– Не надо, – кивнул Туглай, уже чуть оттаяв.

– Ну, прощайте, соратники. Встретимся на пути в Азербайджан!

– Это же секрет! – скривился Илыгмыш.

– Друзья-нукеры! – обернулся к свите Бек-Ярык. – Оказывается, в Сарае есть секреты!

Все захохотали. Предупредив готовое сорваться с уст приятеля оскорбление, Бек-Ярык взял его за руку и прошептал:

– Не сердись, я это сделал нарочно! Надеюсь, что лишний шум и беготня Тимуровских шпионов оттолкнет Тохтамыша от этой ненужной затеи.

– Тогда извини, друг.

– И ты извини, друг.

Попрощались.

Им подвели коней, все проворно вскочили и продолжили путь верхом. Лицо у древодели светлело ярким солнечным зайчиком.

– Что цветешь? – спросил на ходу оглан.

– Три года книг не видел. Сейчас на все золото накуплю.

Илыгмыш, не останавливая скакуна, поднял голову к небу и произнес:

– Тэнгер, ты это слышал? – а затем уже слуге: – Белый Лоб, ты не баатур, ты точно кызык. Тебе нужна новая юрта – небольшая пока, но хорошая. Платье, как достойному своего хозяина гуляму. Настоящий боевой конь. Еще – хороший вьючный конь. Полное вооружение, полное – потому что на войне недочет в одно звено кольчуги – и здравствуйте, предки. Пару вельблюдов для перекочевок. Быка, коров, отару – семью кормить. Детей родишь, но уйдешь на войну, тебя убьют – всякое бывает, твоих детей мать кормить не сможет, в рабство продаст – этого хочешь?

– Нет… – опешил ратник, – но книжка-другая…

– Только что я слышал про весь кошелек. Ну, ладно. Именно сейчас благодаря тому, что ты убил Ахмед-баатура на глазах всего Сарая, весь Сарай знает, у кого теперь их, сараевцев, деньги. У меня, мальчик. А теперь еще подлецы из свиты Бек-Ярыка – сам-то честнее честного – заприметили легендарный клинок Тибир-Бека. Дошло?

– Дошло… – непроизвольно оглянулся Олег.

– Сколько их, Туглай? – спросил оглан у неоглядывавшегося юз-баши.

– Три на этой улице, большая часть на следующей.

– Урусуту нужна сабля, – проскрипел Илыгмыш, – даст Бари’н, отобьемся.

– Не нужна ему сабля! – спокойно ответил арактырец. – Идем к себе, у всех на виду вызываем продажных девок, обязательно танцовщиц, набираем вина бочками, жареных фазанов, лебедей, теленка ставим на вертел, и пока они будут ждать, что мы обопьемся и ослабеем, мы Алтан под руку, на коней – и в степь. Кто же меня конного в степи догонит, тому я булат Тибир-Бека сам отдам.

– Решено! – повеселел оглан.

Так Белый Лоб пока остался без книг, но почти вовремя провел брачную ночь.

Свадебные порядки, как он понял, у всех народов похожи до безобразия. «Безобразие» – и не подберешь иного слова. Приехали к дому Алтантуяи – уже венчанной по православному обряду! – и принялись пить арак. За неимением тестя «стрелу счастья» дарил Туглай – Илыгмышу праздновать как бы со слугой было как бы неловко. Пили-пили, потом уселись в украшенные лентами повозки – жена с сестрами и подружками, муж с друзьями – будущими смертниками, объехали юрту супруги, как положено, три раза. Потом поехали пить в юрту мужа. Что-что, жилище удалось на славу. Пили-пили там, причем обычай странный – если выпивка предлагается кем-то со стороны «невесты», то – до конца, до самого донышка. Как будто, если следовало предложение «встряхнуться» (Белый Лоб постепенно вводил в обиход улуса самые важные слова на ином языке) со стороны гостей «жениха», кто-либо мельчил. Но самый замечательный обычай – что последние трое суток молодоженов оставляют в покое. И самому выходить никуда не надо. Лепота!

С хозяином решил: оплата по обстоятельствам, то есть грабить не будет и напрасно души губить, но и своих в обиду не даст. Так что поход в Азербайджан, где он потерял коня, а сам чуть концы из-за ядовитого паука не отдал, за работу не считался. Хотя и десяток перед Тебризом получил, и головорезы в нем собрались на зависть всему мягкотелому тохтамышевскому войску.

В Мавераннахре же насмотрелся всякого. Знал, что люди – животные, но что до такой степени… Зато набрал никому не нужных – истинно так, из огня же вытаскивал, весь в золе! – книг на арабском. Подожгли монголы медресе вместе с пожилым то ли муллой, то ли сеидом – разберись, поди, кто там кто! – так он сначала старика вывел, а как понял, что тот маленько оклемался, так они вдвоем принялись манускрипты таскать. Бороды обгорели у обоих, но спасли больше половины рукописей. Расчувствовался старый, да отдал ему почти все книжки, а затем еще и золотые слитки, в пояс зашитые, заставил «в дар» принять. Белый Лоб и не понял поначалу, что это такое, а то б ни в жизнь не взял. А мудрец седобородый – бери, мне без надобности, все одно помирать не сегодня-завтра.

Так и получилось: у всех – по три арбы наложниц, шелка и позолоченной посуды, а у него книжки на чудеснейшей бумаге. Вот и арабский пришлось выучить. Главное же – начать! «Алиф», «Баа», «Таа» – ну, «Аз», «Буки», «Веди» иному арабу тоже нелегко даются! А сколько пленных жителей песчаных пустынь, и среди них – вполне себе грамотных улемов (ну, факихов-то во всяком случае) осело в Орде! И никуда не делись новейшие сочинения Хисама Кятиба – «Джумджума-султан», Харазми – «Махаббат-намэ», Рабгузи – «Кисса-и-Рабгузи», Махмуда ибн-Гали – «Нахдж ал-фарадис»…

И везде же авторы – глашатаи честной, справедливой жизни, осуждают многие порочные явления на земле, с восторгом описывают жизнь и деятельность пророков от Адама до Магомета, все эти мударрисы – профессора-преподаватели, шакирды – учащиеся и студенты медресе, ученые-богословы, благочестивые старцы, историки, философы, поэты и все те, кому дороги справедливость, честность, красота и гармония мира – почему же среди вас, прикрываясь вашим именем, да и по вашим головам шествует воплощение ада, архитектор пирамид из черепов, убийца пленных и проклятие всего человеческого рода?..

III

Из Тохтамышевского чудо-шатра, крича, ругаясь и рассылая вокруг проклятия, поочередно начали выбегать огланы и нойоны. Показался и Туглай. Наклонив голову, играя желваками, шел быстро – не попадайся на пути.

– Где много пастухов, там все овцы передохнут, – буркнул он сотнику. – Идем, еще есть время.

– Куда?

– В сторону! – заорал начальник, но тут же прошипел: – Извини.

Нашли поваленную ель, присели.

– Наверное, главной темой на совете стоял размер гана? – пытался пошутить Олег.

– Что? А? Нет… – как-то растерянно ответил старший товарищ – ему было явно не до зубоскальства. – Скажи, что ты знаешь о Тимур-Ленге? – спросил он.

– Ну и вопрос! То же, что и все.

Мин-баши скрипнул зубами.

– Ты читаешь, ты говоришь по-арабски, ты говоришь по-тюркски, ты говоришь по-русски, ты болтал с каждым встречным-поперечным в Мавераннахре, ты постоянно ездишь в главное скопище слухов Орды – Сарай…

– Я за книгами езжу…

– Короче!

– Дьявол. Что слухи? Обычная восторженность земной мишурой: шатры в сто метров длиною и в два десятка метров шириною, покрытые бархатом или шелком и поддерживаемые тридцатишестиметровыми столбами, расписанными белой краской и золотом; пышные приемы, где столы ломятся от яств и напитков и в продолжение которых играют лучшие музыканты; ночные празднества с множеством разноцветных фонарей; меха, шелка, драгоценные украшения, золотая и серебряная посуда; металлические деньги и самоцветы, дождем сыплющиеся на гостей, расцвет наук и ремесел, чудо-дворцы в Самарканде, школы богословия, исчезновение преступности, рост торговли…

Но я думаю о другом – как осажденные едят своих младенцев и стариков, как толкут кости мертвецов, смешивают их с землей и пытаются печь лепешки, а те, кто сдаются, надеясь на милость победителя, все равно умервщляются. Так произошло в хорезмийском Ургенче, который он сравнял с землею и засеял ячменем. Думаю о семнадцати шейхах, приглашенных на пир, где их поочередно вызывали «по нужному делу» и убивали. Об Исфагане, где сдавшихся и выплативших дань отблагодарили тем, что из семидесяти тысяч отрубленных голов с помощью извести сложили чудовищные «башни». О взятии египетского города Халеб, где Тимур обещал не пролить ни капли мусульманской крови. Свое обещание он якобы «сдержал» – всех христиан перерезали, а всех мусульман заживо зарыли в землю. Если во время битвы кто-то пытается притвориться мертвым, следует приказ обезглавить трупы – в живых не остается никто. Еще помню о замурованных живьем в стены. Еще…

Туглай посерел лицом.

– Меня больше интересует искусство войны.

– Доведено до совершенства. Армия – формальное ополчение, как мы, но на самом деле, так как войны не прекращаются, давно превратилось в регулярное войско. Преданы своему предводителю до обожествления – иначе что может объединить такую свору волков, как кашгарцев, хищных горцев с Гиндукуша, воинственных потомков пограничных монголов и ордынцев, иранского воинства Хорасана и арабских бедуинов? Дисциплина – железная. Каждый знает свои приемы от и до. При штурме крепостей участки прорыва метятся красной краской. Постоянные хитрости. Если надо, греческий огонь делают из вытопленного жира у человеческих трупов. Стреляют из катапульт человеческими головами для устрашения. Однажды взяли город испугом – привязали к хвостам коней кусты, чтобы во время скачки поднималось больше пыли и войско выглядело огромным. Так же он разжигал вдвое больше, чем нужно, костров перед битвой с Ильяс-Ходжой. Большое значение придается пехоте, которая роет окопы против конницы, прикрываясь высокими щитами-чапарами, таким образом оттягивая на себя большие силы. Все войско делится на семь кулов, и наиболее боеспособная часть всегда находится в резерве, чтобы в решающий момент ударить туда, куда нужно. Есть баатуры-смертники. Ни один, кто отличится, не останется без награды – они это знают и дерутся отчаянно. Тимур пользуется услугами астрологов, и в войске считают, что звезды благоволят ему. Иначе чем еще объяснить его бесконечные победы? В юности он сразился пятьюдесятью всадниками против тысячи – и разбил их всех! Правда, в живых осталось лишь шестеро – но осталось! Чем, кроме как не вмешательством неба, объяснить взятие неприступных стен Герата? Туглай, вы – пастухи, не обижайся. Они – профессиональные воины.

Мин-баши оторвал руки от лица, поднялся, потянулся и сказал:

– Значит, у нас совсем нет надежды?

Олег тоже вскочил.

– Ты скажи, что именно вы решили на совете?

– Что решили? Да, что решили… Два ворона выясняют, у кого из них крылья чернее, а тысячи монголов гибнут. Ну, что решили… Нас больше. Встаем полукругом и атакуем. Где враг даст слабину, навалятся прочие.

– И это – все?!

– Да, Олег. Все.

Урусут развернулся и побежал к своему шатру.

– Сбор через полчаса! – проорал Туглай вдогонку.

Когда плотницкий сын влетел в палатку, Алтан кормила грудью Ильяску, та довольно чмокала. Едва Олег присел на корточки, она скосила на отца любопытные глазенки, но своего важного дела не прервала.

– Алтан! Алтанушка! – зашептал муж, целуя ее щеки, нос, губы, уши. – Слушай внимательно, не перебивай и не причитай. Сейчас мы соберем самое необходимое. Как только я уйду на построение, ты, улыбаясь и не показывая никакой паники, берешь Ильяску, скарб весь бросаешь, уводишь трех коней…

– И твоего запасного?!

– Я же сказал, не перебивай! Трех! Трех! – он стал торопливо снаряжаться, натягивал на войлочный зипун кольчугу, панцирь, наручи, поножи, кольчужную юбку отбросил – только движения сковывает – и все это время говорил. – Главное – поясом с золотом так обмотайся, чтобы сверху него как можно больше тряпья висело – самого простого. Не наряжайся! Сутки гонишь, вообще не оглядываясь! Вдоль Итиля до первой переправы – и там на караванную тропу, постарайся прибиться к тем, кто на Москву через Нижний идет. Ты – крещеная, по-русски немного говоришь, будут вопросами доставать, всем отвечай: жена пленного ремесленника-древодели, к родственникам мужа за выкупом едешь. Ну, а наткнешься на татар, больной прикидывайся, рассказывай, что будто направляешься в Булгар к именитой знахарке. Настоящая цель – добраться до Москвы. Там находишь плотницкую артель – тебе каждый покажет, постарайся отыскать Георгия Губу, если жив еще, или потомков его. Скажешь: жонка Белого Лба – младшего, который в войске Тохтамыша воюет, но обещался возвратиться…

– И-и-и… – завыла супружница.

– Ну, ну, не ной, не надо. Даст Бог, все наладится. Коли я за год не вернусь – не жди меня, сама жизнь устраивай, второго рожай спокойно, у тебя денег еще на пять веков хватит, если с умом.

– И-и, как же я без тебя…

– Будет, будет! Лизку напугала.

Та и вправду сморщила лобик, стараясь понять, о чем спорят родители и стоит по этому поводу соединиться в плаче или лучше все же закончить обед. Когда младенец оторвался от груди, Олег прижал дочку к себе и, качая, целовал ей лобик и пел:

– Не ложися на бочок, придет серенький волчок… – и по его щекам ползли крупные слезы. Второй раз в жизни.

– Юз-баши! – послышалось снаружи. – Перед боем нам ничего не скажешь?

– Прощай, Алтантуяа, – прошептал он. – Ты была мне отличной женой, – чмокнул еще раз – получилось как-то неуклюже – Елизавету, снял висевший на стене колчан со стрелами, взял пояс с саблей и вышел к боевым друзьям.

У юрты стояли десятники – знакомые с детства баатуры Амарбат, Нарат с лицом вяленой груши, страшный пращник Черген, свинцовый шар пращи которого мог за один раз вывести из строя троих-четверых врагов, бешеный в драке Халик, лучший на свете копьеметатель Чертыш, который и дрался дротиками, и швырял их едва ли не дальше стрел, здоровяк-весельчак Чук, вечный стратег, будущий, не иначе, полководец Задир, абсолютно бесстрашный – в самом плохом смысле этого слова – забияка Ташик, и близнецы Малик и Гарык, очень толковые и послушные воины.

– Юз-баши, – без предисловий начал на правах самого старого друга Амарбат, – не для того мы с тобой плечом к плечу росли, сражались и чуть ли мышей не ели, чтобы в этот, возможно последний час, слова лукавства услышать. Вопрос: Тохтамыш предложил войскам что-нибудь, кроме как орать сурен и лезть на отборную конницу Миран-Шаха?

– Люди Тимура сильны единством, – ответил Олег, – его приказ – закон, а видели бы вы, с какими перекошенными от злости лицами, ни о чем не договорившись, выбегали из шатра хана наши огланы и нойоны! Все хотят славы и богатства, но почему-то считают, что Хромец проделал весь это путь лишь за тем, чтобы положить Мавераннахр и Азербайджан к нашим ногам.

Чук хихикнул, на него зашикали.

– В эту последнюю минуту я не боюсь лишиться языка за свои речи, – продолжил сотник. – Знайте: Тохтамыш – царевич, а не полководец. У Хромого тоже сидит во дворце чингизид – для закона и порядка, а Луч Славы – он здесь и не прячется. Если надо, сам запрыгнет на коня и будет разить степняков негнущейся рукой. Мы – не плохие воины.

– Мы – лучшие! – проорал Ташик.

– Не о нашей сотне речь. Мы – сироты, наш единственный отец – Дэлгэр…

– Упокой Тэнгер его душу… – хором проговорили бойцы.

– У нас не паслись табуны, и мы только и делали, что воевали. А что за молодцы у Бек-Ярыка!

– Да, да! – подтвердили ребята.

– Но все другие – в основном болтуны. А там, где все же есть храбрецы – нет единоначалия, воли и трезвого расчета, без чего не выигрываются сражения!

– Правильно!..

– Конечно, мы не побежим с поля боя. Если я буду видеть, что победа близка, мы будем биться, пока не умрет последний из нас. Но если станем проигрывать, я не допущу пустого геройства, особенно твоего, – ратник указал на хмурого Халика, и все улыбнулись. – Если дело станет плохо, будем выходить с наименьшими потерями, и не за всей толпой, как бараны.

– Грустная речь, юз-баши, – произнес мрачный Черген. – Ты должен зажигать наши сердца стремлением к победе, а не вселять в них уныние и печаль…

– Я, мой верный друг, бьюсь за своих товарищей, и должен говорить то, что думаю и знаю, а не лизать трусливую задницу…

Все с удивлением посмотрели на него.

– …сами знаете кого, – закончил командир.

– А как же Илыгмыш? – подал голос Малик.

Зазвенели цимбалы, завыли трубы, застучал огромный барабан, отсчитывая время до построения.

– Вокруг него одних братьев, сыновей, племянников и прочих родственников – семьдесят человек, – ответил Белый Лоб, вскакивая на снаряженного в броню глухим ординарцем Гулеем любимого коня Бедокура. – Два тумена, среди которых наша сотня в тысяче Туглая. Я не буду давать ему советы – у него друзей и без меня хватит. Строй, главное, держать, строй! Кто выбьется – хоть вперед за славой, хоть назад за позором – лично топор в спину пущу!

Все знали об умении юз-баши метать топоры, и никто не принял это за пустую угрозу.

Собрав людей, четкими шеренгами подъехали к месту сбора и заняли свои ряды в подразделении мин-баши.

Посередине огромного поля стоял тохтамышевский туг – главный конехвостый штандарт войска, вокруг него с тугами поменьше гарцевали другие знаменосцы. В центр вывели быка, которого за рога держал жрец – алгысчан кижи. К большой берцовой кости животного был привязан лоскут белой ткани. Хан Тохтамыш и его огланы под рев двухсоттысячного войска принялись плескать кумысом на хвосты штандартов, зазвучали барабаны и трубы; издав хором громкое восклицание, огланы и добавившаяся к ним знать закружились на лошадях вокруг главного туга, испуская вопли, похожие на завывания.

Наконец, жрец поднял руки и стал читать заклинание, звуки которого из-за расстояния не доносились до сотни бойцов Белого Лба, но каждый из воинов знал эти строки наизусть:

– Для того, чтобы Земля, на которой жили предки и живу я, не оскудела,

Для того, чтобы живущий народ не перевелся,

Для того, чтобы не забывались традиции,

Как старики наши кланялись,

Так и я своей головой и обоими плечами:

Своим правым плечом,

Своим левым плечом – кланяюсь,

Свое правое колено согнув…

Я обвожу круг моей правой рукой,

Спрашиваю мою левую руку,

Склонив голову в молитве,

Направляю свои мысли к Небу…

Золотая сила, подобная голове коня,

Да проникнет теперь в мой спинной хребет!

Коричневая сила, подобная голове овцы,

Да проникнет в мой позвоночник!

Да соединятся Они в моей пуповине,

Да сплетутся Они в клубок,

Да наполнят Они меня упругою силою.

Да освободят Они меня от черных мыслей,

Чтобы сердце мое всегда было здорово,

Чтобы дышалось всегда легко,

Чтобы печень моя никогда не почернела!

Знаменосец Тохтамыша стал тяжело размахивать тугом, и все вновь заревели. Что ж, сражение начиналось. Пока имелась лишняя секунда, подъехал Туглай. Когда Олег видел клобуковский щит, так же, только теперь не из необходимости, а из щегольства, пристегиваемый ремнем к обвязке на груди, у него сжималось сердце, но арактырец никогда не понимал причины этой грусти.

– Готов? – прищурился старший товарищ.

– Тебе больше нечего спросить?

– Похоже, хан Тохтамыш решил сегодня всех нас пригласить на свой вечерний ёг! – оскалился Туглай.

– Не дождется!

Они расхохотались и разъехались в стороны.

По обширному полю выстраивался огромный полукруг кипящей, черной массы конного монгольского войска, рвущегося в бой.

IV

Тимур смотрел на разворачивающиеся боевые порядки тохтамышевой конницы, но радость не стучалась в его сердце. Казалось, многомесячный поход подошел к логическому завершению, и совсем скоро порок будет наказан – волк настиг петляющего зайца. Но эмир был просто спокоен. Он имел краткосрочную цель, он ее достиг. Осталось сделать окончательный шаг, и тот будет сделан – а иначе не выходило никогда.

Жаль, однако, что сегодня ночью ему ничего не приснилось. Тимур любил сны. Однажды он видел, будто бы закинул невод в большую реку, сеть охватила ее всю, эмир неводом одновременно вытащил на берег всех населяющих воды рыб и животных. Этот сон снотолкователи объяснили ему как предвещающий великое и славное царствование – настолько славное, что все народы Вселенной будут ему подвластны. И что? Так пока и получается.

А когда Тохтамыш, забыв все дружеские услуги, сделанные ему в разное время, с бесчисленным войском пришел, намереваясь воевать с Тимуром, то рассчитывая усовестить его, эмир написал ему письмо, в котором советовал не платить злом за сделанное добро, иначе жестоко уязвит его за неблагодарность. В это же время гургену приснилось, будто бы луч солнца, с востока, упал ему на голову, но как бы потух и исчез. Снотолкователи разъяснили, что это сновидение знаменует полное поражение Тохтамыша. Тогда Тимур возблагодарил Бога и прочел главу Корана «Табарак».

И вот он, мальчишка, единственным достоинством которого является текущая в нем кровь Чингисхана, перед ним. И он будет бит.

Еще Тимур слышал голоса из мира тайн. Перед сражением с Ильяс-Ходжой, когда они расположились в виду чужого войска и приготовили военные орудия, пришло время молитвы, и эмир тоже стал молиться. Когда он сделал земной поклон, он услышал чей-то голос, который сказал ему: «Тимур, тебе дарована победа». Подняв голову, он осмотрелся, и оказалось, что подле него никого нет. Сообразив, эмир понял, что голос звучал свыше.

Гурген любил гадать на Коране. Он открывал первую попавшую страницу и читал начальную суру. Сегодня первым был стих: «Бог уже помогал вам во многих битвах». Зачем Тохтамыш не придет и не попросит благородной смерти без пролития крови? Его отведут в степь и сломают позвоночник, а все эти степняки разъедутся по стойбищам, где будут пить кумыс, плодиться и радоваться жизни.

Звездочеты, которые всегда находились рядом с ним, сегодня сказали то же самое, что и всегда – «Юпитер вошел в облако Сатурна», «звезды предсказывают победу», что-то там еще, и сегодня – счастливый день для любого предприятия. Так иначе никогда и не бывало.

Однако несколько лет назад астрологи озадачили его по-настоящему. Когда он вел персидский поход, после избиения в Исфагане жители Шираза сами, что неудивительно, открыли ему ворота. Пока он там пребывал, Тимуру сделали визиты Музаффарид из Кирмана по имени Шах-Ахмад и Музаффарид из Язда, именем Шах-Яхья, которые, совершив ритуальное коленопреклонение, запечатлели поцелуй на краю царского ковра, признав от него вассальную зависимость. Но самые удивительные гости последовали позже – это оказались ассирийцы-огнепоклонники, симпатизирующие исламу. Они сообщили, что имеют нечто, и тот, кто этим обладает, не может быть подвержен никакой болезни и тем более смерти, ибо как только к обладателю предмета подступает любое страшное событие, то человек переносится в другое место. Гурген услышал именно «место», но в буквальном переводе, утверждали толмачи, звучало «другое время», что правильно объяснить невозможно. Заинтригованный Щит Ислама попросил показать эту ценность, но ею оказался обычный камень, правда, очень точной овальной формы – будто две миски соединили, одну поставили правильно, а другую – перевернули. По поверхности шли надписи – много-много букв непонятного шрифта – персидские жрецы рассказали, что это магическое заклинание ассирийского царя Тиглатпаласара I, при котором в стране осуществлялся необычайный подъем, а сам Камень – небесного происхождения, ибо упал со звезд и состав его никто по сей день разгадать не смог. На нем имелась еще клинопись древнеегипетская, так как сей предмет побывал и там, и представлял он якобы самое необыкновенное чудо на Земле. Когда Тимур поднес к нему руку, тот заискрился зеленым цветом, на его поверхности выскочили какие-то значки, жрецы пали ниц в суеверном ужасе и принялись умолять убрать голую ладонь от ценности – касаться ее, оказалось, можно только в перчатке, а вот обнаженной дланью трогать именно в случае «той самой опасности или болезни».

За этот подарок жрецы просили больше никогда не разорять Персию и увести из нее войска. Солнце Ислама подарок с почтением принял, но удалившихся радостных огнепоклонников, равно как и толмачей, приказал перерезать, чтобы пресечь даже наималейший слух об этом возможном чуде. С тех пор Камень он возил с собой, его в особом неброском – зачем лишнее внимание? – ящике охраняли гвардейцы-сансыз. Со времен Шираза Тимур только раз доставал его из ящика и вынимал из кожаного мешка, и тот гудел, как живой, да еще переливался зелеными лучами.

Может, он и вправду удачу приносил, может, вовсе и не в нем – а скорее, это так и было – заключались успехи достойного сына Тарагая, но талисман всегда находился рядом.

Решение наказать Тохтамыша на его землях далось тяжело. Еще никто не переводил войско через Голодную степь. Но, отправляясь в походы на запад или на юг, всегда иметь за спиной это змеиное жало, готовое вонзиться в Мавераннахр в любой момент – нет, нет, и нет! Тимур никогда не воевал на своей земле – раз. Он никогда не оборонялся – два. И он всегда атаковал настолько стремительно, насколько мог – три.

По поводу свадьбы своего сына Умар-Шейха эмир созвал курултай, на котором и объявил об этом решении. Он назвал имена правителей и высших чиновников, коим предстояло присматривать за державой во время его отсутствия, которое, как ему представлялось, могло быть долгим; он сделал смотр войскам, пополнил их вооружение и экипировку, назначил командиров и выслал вперед эмиссаров, лазутчиков и передовые отряды с заданием подготовить пути следования, а также собрать сведения о позициях, занимаемых противником. Затем эмир отправился в Ташкент, где должны были собраться все его войска, для чего там загодя сделали запасы хлеба и фуража.

Здесь, расположившись со своим войском в местности между Паренном и Чинасом, гурген и провел зиму. Из Ташкента он между прочим отправился в Ходженд, чтобы совершить поклонение гробнице шейха Маслахата. Раздав десять тысяч кепекских динаров, Тимур вернулся обратно. Здесь он захворал и в течение сорока дней проболел то ли малярией, то ли какой-то костно-суставной болезнью. Хотел приложиться к Камню, но вспомнил, что огнепоклонники говорили о том, что прибегать к его помощи следует лишь в крайнем случае. Смерть же он пока не видел. Позже он почувствовал себя лучше и начал готовиться к дальнейшему походу. Он сделал большие подарки приближенным и эмирам войска, отправил жен и царевен домой в Самарканд, за исключением своей жены Чулпан Мелик-ага, которую решил взять с собой.

Закончив подготовку распределением проводников-качарчи между главными эмирами войска, Тимур пятнадцатого Сафара покинул Ташкент и двинулся по направлению к Отрару. Когда он прибыл в местность Кара-Саман, к нему явились послы от Тохтамыша. Гнусный хитрец! Пока Тимура занимали завоевания в Иране, тот делал все, чтобы навредить ему, вплоть до похода в Мавераннахр и ограбления его городов! Теперь же, когда Луч Славы выступил против ордынского хана с огромными силами, последний испугался и решил отложить генеральное столкновение до более благоприятного времени.

Обильный снегопад с дождем не позволял двигаться дальше – что ж, можно и развлечь себя встречей с посольством. Гонцы неблагодарного преподнесли ему девять роскошных коней и сокола в бриллиантовом ожерелье. Эмир посадил птицу на руку, но не смотрел на нее, давая понять, что ему безразличен подарок. Послы долго вели льстивые речи, после чего он позволил зачитать письмо Тохтамыша.

«Во имя Аллаха, милостивого и милосердного! – писал тот. – Хвала Аллаху, который по благости своей сделал нас братьями и соединил нас под своей властью, как неразъединяемые корни, как побеги одного дерева!

Силою Аллаха Всевышнего и благодатями веры мусульманской!

Отправлено это письмо его величеству достославному, Щиту Ислама и защитнику правоверных Тимуру Гургену!

Ты, Великий и высокодостойный султан, – да благословит каждое твое слово всевышний Аллах, – поистине заменил мне отца, и права твои на меня и на мое почтительное повиновение превышают все, что можно исчислить и определить. И я, как преданный и покорный сын, униженно молю тебя: проведи теперь драгоценным пером своего прощения по листу моих прошлых ошибок! В мудрости и великодушии, которыми Аллах отметил твое рождение, забудь мою недопустимую вражду и те недостойные действия, в которых я горько раскаиваюсь и на которые осмелился только из-за несчастной судьбы своей и по коварному подстрекательству низких людей, да покарает их за это справедливый Аллах!

И если я получу теперь твое милостивое прощение, которое будет для меня подобно благодатному дождю, пролившемуся на иссушенный зноем сад, я обещаю всегда и во всем быть послушным твоему непререкаемому величеству. Я ни на один волос не отойду от прямого пути повиновения и ни одной мелочи не упущу в соблюдении моих обязанностей и условий почтительного и благопристойного послушания.

Прощайте. Искренне расположенный Тохтамыш».

Тимур усмехнулся, даже не скрывая своего сарказма. Он уже представил этих самых «низких людей», под указку которых наемный мастер изысканного слога водил золотым пером по данному листку бумаги. Время! Ордынцам нужно время! Собрать как можно больше войска, кинуть клич по всем племенам, надавить на все улусы!

Он провел пальцами здоровой руки по усам и бородке и продиктовал ответ:

«Во имя Аллаха, милостивого и милосердного!

Силою Аллаха Всевышнего и благодатями веры мусульманской!

Великий хан Тохтамыш в своем письме много говорит о моей мудрости, а сам считает меня глупцом, если думает, что я поверю его обещаниям. Ты давал их мне уже не раз и всегда после этого нарушал. У плохого дровосека всегда виноват топор, а у хана Тохтамыша всегда виноваты дурные советники!

Я принял тебя как сына, дал тебе много больше того, на что ты мог рассчитывать. А чем ты мне заплатил? Тем, что захотел отнять у меня Азербайджан, потом поднял против меня Хорезм, потом взбунтовал моих эмиров и, наконец, нанес мне предательский удар в спину и напал на Мавераннахр. А теперь, когда я повернулся к тебе лицом, ты просишь меня забыть все это и пишешь столько хороших слов! Я не верю этим словам! Хан Тохтамыш не отбросил свой кинжал, а только обмазал его медом. Не думай, что я стану этот кинжал облизывать!

Султан-Джамшид Тимур-Гурген».

Повисло тягостное молчание, послы понуро опустили головы. Обведя взглядом шатер, эмир весело добавил:

– Впрочем, если он искренне желает мира, то пусть пришлет Али-бея на переговоры с моими военачальниками.

Пока послали гонца, пока ожидался уже ордынский ответ, Тимур устроил богатый пир, одарил послов, однако не отпустил их, а оставил при себе в качестве проводников.

Али-бей, главный советник хана Великой Орды, естественно, не приехал, и поход на север продолжился. Войско Тимура вышло из под защиты гор в Белые Пески.

Солдатам заранее раздали жалование, чтобы поддержать их боевой дух, но деньги не побеждают природу. Путь по Голодной степи должен был занять два-три месяца, и на это время провиант нужен не только людям. Войско двигалось «вслед за весной» – на пути следования всегда поспевала свежая трава, но понятно, что ее не хватало.

Шла огромная толпа бойцов, каждый из которых имел лук и тридцать стрел, колчан с налучьем, щит. На каждых двух воинов имелась в запасе заводная лошадь и на каждые десять человек – одна палатка, два заступа, одна мотыга, серп, пила, топор-тишу, шило, сто иголок, веревка, одна крепкая шкура, один котел.

Серая пыль застилала солнце, забивала рот.

Если кто-то отставал, ему насыпали в сапоги песок, привязывали их к шее провинившегося и заставляли весь следующий переход двигаться босым. Если он снова плелся сзади, то умерщвлялся.

Вскоре у каждой мало-мальской лужи скапливались солдаты в борьбе за воду. Доходило почти что до драк.

Для подбадривания воинов, начинавших испытывать муки голода, военачальники ели с ними из общего котла. Дисциплина – прежде всего.

Войско двигалось установленным строем, разбивать который не полагалось. На привале этот строй сохранялся. Каждый командир обязался находиться в определенном месте и на четком расстоянии от штандарта эмира. Поэтому беспорядка не возникало даже в темноте. Хотя конный строй двигался свободно, командующие туменами поддерживали постоянную боевую готовность всадников.

Еще через три недели войска вошли в зону сплошного массива колышущихся трав, где в оврагах бродили облака тумана. Здесь на берегу полноводной реки сделали привал, в котором очень нуждались и люди, и животные. Ее назвали Сары-Су, Желтая Вода.

Воины поражались беспредельности степей, напоминавших монотонно волнующееся море. Подойдя к двум горам, названным Большая и Малая, армия снова сделала привал. Тимур с приближенными взобрался вверх по крутому подъему и оттуда принялся обозревать зеленый простор, тянувшийся до горизонта. Он решил оставить здесь память о своем походе. Для этого он приказал своим бойцам нанести в нужное место больших камней, а каменотесам – высечь на верхнем камне надпись с его именем и упоминанием проходившей здесь армии:

«В стране семисот черных токмак в год овцы, в средний весенний месяц султан Турана Тимур-бек шел с двумястами тысяч войска, имени своего ради, по кровь Тохтамыш хана. Достигнув этой местности, он воздвиг этот курган, дабы он был знаком. Бог да окажет правосудие! Если Богу будет угодно! Бог да окажет милосердие людям! Да вспомнит о нас с благословением!»

Пошли дальше. Прошли Иланчук, через восемь дней достигли местности Анакаркуюн. Здесь, на привале, его известили, что после четырех месяцев пути запасы провианта сильно оскудели. Благодаря обильным пастбищам лошади находились в довольно неплохом состоянии, но еды для людей не осталось. Многие начали роптать о возвращении назад, что явилось бы поистине самоубийством. За ними, как и за любым войском во все времена, следовали маркитанты, в том числе продавцы скота, муки, масла и других продовольственных продуктов. Овца стоила уже сто кепекских динаров. Один ман хлеба большого веса, равный шестнадцати манам шари, доходил также до ста динаров. Учитывая все это, Тимур собрал эмиров войска и взял с них подписку в том, что никто не будет из муки делать ни хлеба, ни лепешек, ни лапши, ни пельменей, ни других кушаний, за исключением мучной похлебки – затирухи. Пшеничная мука уже почти кончилась, и похлебку предлагалось готовить из муки ячменной. К последней должны были еще примешивать «мутр» – сухую зелень. Из одного мана муки амбарного веса, равного восьми манам шари, выходило шестьдесят мисок похлебки. На воина в день приказали тратить не более одной миски. Покорители Вселенной могли пасть от голода, даже не дойдя до врага.

И Лев, Завоеватель, Властелин Счастья объявил облавную охоту – черге. Воины, образовав огромный круг, начали движение навстречу друг другу, постепенно его сужая. Перепуганные звери оказались в западне. Били только крупных – настолько много оказалось всякой живности. Чагатайцы открыли для себя животных, дотоле не виданных, например, таких, как олени. Состоялся большой пир: изголодавшиеся люди обжирались до одури, многие заболели, однако заготовка вяленого мяса продолжалась. Настроение поднялось, и гурген приказал устроить двухдневный смотр.

Когда все тумены оказались готовы, выехал и сам Тимур с окружением. Он показался в белой шапке из горностая, на которой сверкали рубины. В руке эмир держал жезл из слоновой кости с золотым набалдашником в виде головы быка.

При появлении Луча Славы командиры туменов спешивались и следовали за его стременем пешком, обращая внимание повелителя на подтянутость и боевитость своих воинов, а также на хорошее состояние их оружия. Гурген всматривался в знакомые смуглые лица барласов, сулдузов, воинственных джалаиров, темпераментных горцев Бадахшана, с которыми он еще недавно сражался на Крыше Мира, и сдержанно улыбался.

Эмир не довольствовался смотром войск. Позже у его штандарта загрохотал большой барабан, представлявший собой бронзовую основу, на которую натянули дубленую шкуру быка. Его грохот подхватили и другие барабаны в лагере. Воины немедленно образовали боевые порядки. Командиры заняли свои места, и от края и до края выстроившихся на несколько фарсахов бойцов пронеслось мощное эхо голосов:

– Хур-ра-а!!!

Его внук Мухаммед Султан, сын Джахангира, юноша шестнадцати лет, испросил разрешение командовать авангардом. Тимур позволил. Армия, находившаяся в отличном боевом и моральном состоянии, на следующий день возобновила поход.

Неутомимые лазутчики, в продолжение четырех месяцев рыскавшие во всех направлениях, возвращались с одним и тем же докладом: следов прохождения многочисленного войска нет, как и не обнаружено никаких признаков присутствия какого-либо отряда или арьергарда.

Через некоторое время авангард дошел до реки Тобол в Западной Сибири, переправился через нее и увидел множество кострищ, но следов армии не нашел, сколько мирза Мухаммед Султан ни высылал сторожевых отрядов. Пока царевич занимался поисками, подошли главные силы с Тимуром во главе. Гурген отдал приказ преодолеть водную преграду в убеждении, что противника надо искать в этом направлении.

Леса стали более частыми и густыми, рати вязли в болотах. Началось лето, и реки пересекали вплавь, когда не имелось брода. Наводить гати и строить плоты времени не хватало. Снова началась жизнь впроголодь. Женщин не видели уже целую вечность. Грабить было нечего. Забрались черт знает куда, и людям казалось, что домой они больше не возвратятся. Сколько фарсахов уже пройдено и сколько пройти еще предстояло?

Наконец Тимур шагнул на земли, где во время летнего солнцестояния заря зарождается до того, как рассеиваются сумерки, и день длится бесконечно. Читать молитвы возможности не имелось. Муллы собственным решением отменили вечерний намаз. Поскольку появились следы противника, требовалось ускорить движение, чтобы как можно быстрее войти в контакт с арьергардом или по меньшей мере с тем или иным отрядом врага, ни разу еще не увиденным, но, как все понимали, постоянно находившимся где-то рядом, подкарауливавшим и шпионившим. Наконец удалось взять пленников. Их пытали, и они заговорили. Выяснилось, что Тохтамыш находился ближе, чем думалось, западнее Урала.

Они показали, что хан хорошо осведомлен о войске чагатайцев, так как два нукера эмира Идигу, ранее ушедшего от Тохтамыша к Тимуру, бежали обратно и сообщили о нем все, что сами знали. Гургену стало теперь ясно, где враг и что нужно делать. Он прекрасно понимал, что ему немедля необходимо взять инициативу в свои руки.

Властелин Счастья решил, что нужно двигаться в сторону реки Яик. Через нее имелось три брода, однако эмир из осторожности счел более разумным перейти ее в верховьях. Войско шло быстрым маршем и через шесть дней достигло реки Самары. Выслали разведку во главе с испытанным эмиром шейхом Давудом. Она добыла полезные сведения.

Ввиду близости Тохтамыша особо напряженная работа выпала на долю авангарда, караулов и разведки – хабаргири. Одно за другим приходили известия об отрядах противника. Однажды разведка, поднявшись на гору, обнаружила тридцать вражеских кошунов, одетых в латы, засевших в засаду в ущелье. Ику-Тимур с десятком воинов отстреливался; когда под ним убили коня – пересел на другого, потеряв его, дрался саблей, пока его не убили. Тимур-Джелаль, сын Хамида, в это время удерживал переправу, отбиваясь от трех кошунов врага. Он бил в барабан, подвешенный на шею коню, и засыпал противника стрелами. Гурген и эмир Сейф-ад-Дин тем часом успели переправиться через реку, но боя опять не произошло. Татары уходили и уходили в беспредельную степь.

Все яснее обнаруживалась тактика ордынского хана – он явно стремился измотать войска противника, исходя из правильного положения, что чем дальше уйдет эмир от своих баз и чем меньше у него останется продовольствия, тем меньше сил будет у его воинов. Щиту Ислама нужно было как можно скорее остановить Тохтамыша и заставить его принять бой. Для этой цели он и приказал мирзе Умар-Шейху выступить с отрядом в двадцать тысяч человек – найти Тохтамыша и, втянув в сражение, остановить его войско. Сын выполнил поручение Тимура, заставив авангард хана Орды вступить в бой. Известие об этом весьма обрадовало среднеазиатского эмира.

В окрестностях реки Кондурча разбили укрепленный лагерь, вырыли окопы, поставили туры и чапары. Когда подошли все войска и их проверили с точки зрения походной и боевой готовности, гурген отдал приказ выстроить боевой порядок и двинуться на врага. Он сам лично стал приводить в боевой порядок свою армию, разделив ее, как обычно, на семь кулов.

Две огромные рати, наконец, расположились друг перед другом.

V

На виду вражеских толп Покоритель Мира спокойно обедал в своей ставке под зонтом на ковре на возвышении, позволявшем довольно хорошо обозревать окрестности предполагаемого сражения. Наблюдая, как всадники противника, куражась перед строем, бросают и ловят копья на скаку, он лишь улыбался. Как вам пригодится это умение в бою? Жонглеры на ходулях во время народных праздников кидают вверх острые кинжалы и выдыхают огонь – идите к ним в компанию, кызыки!

В центре стоял кул Тимура, но под непосредственным начальством мирзы Сулейманшаха. За ним находился второй кул эмира, командование над которым держал в своих руках мирза Мухаммед Султан, наконец, рядом с этим кулом гурген поставил несколько кошунов, находящихся в его личном распоряжении – они являлись резервом и находились сзади главного центрального корпуса.

На правом крыле готовился к бою кул под командой мирзы Миран-Шаха, в качестве канбула – флангового охранения – кул хаджи Сейф-ад-Дина. На левом крыле помещался кул под начальством мирзы Умар-Шейха, канбулом у него являлся кул Бердибека, однако с задачей быть охраной не только левого крыла, но и центра.

Вышел главный астролог и по обычаю бросил в сторону врага горсть песку, предсказывая победу.

Постепенно по рядам растекся воинский клич «Дар И Гар!» – «Получи и умри!». Со стороны Тохтамыша раздался режущий уши боевой клич «сурен».

«Аллах не возлагает на человека сверх его возможностей, – читал Тимур про себя молитву. – Ему достанется то, что он приобрел, и против него будет то, что он приобрел. Господь наш! Не наказывай нас, если мы позабыли или ошиблись. Господь наш! Не возлагай на нас бремя, которое Ты возложил на наших предшественников. Господь наш! Не обременяй нас тем, что нам не под силу. Будь снисходителен к нам! Прости нас и помилуй! Ты – наш Покровитель. Помоги же нам одержать верх над неверующими людьми». Гурген сделал легкое движение рукой, и невероятная масса людей и животных пришла в движение…

Первый удар приняла на себя пехота. Обученные стойкие воины успевали, защищаясь турами и щитами-чапарами – выше человеческого роста – пускать стрелы, рубить ноги коням и метать дротики. Лошади с разбега натыкались на укрепление, и на его черте начала расти груда из животных и людей. Скакуны рвали бока, ломали ноги, пробивали груди, вспарывали животы. Они падали косматыми кучами, а всадники вылетали из седел под секиры, айбаты, копья и буздыганы пехоты. Страшная гора ног, грив, человеческих голов, сломанных рук шевелилась, изрыгая кровь и издавая вопли и ржание.

Мимо головного канбула направо двинулась вражеская конница, желая зайти Тимуру в тыл и встать на берегу реки. Эмир тут же послал ей навстречу мирзу Джеханшах-баатура. Рати столкнулись, началась рубка, молчаливая, беспощадная, смертная, уже без воинственных кличей, подавляющих волю врага. Какое уж тут подавление – вот он, рядом, щерит оскал, норовит разрубить топором панцирь, проткнуть копьем легкий плетеный щит, ударить булавой в спину меж лопаток, достать горло клинком всю ночь оттачиваемой сабли, забрать столь дорогую тебе жизнь.

Трупы валились наземь сначала десятками, потом сотнями. Стрелы, ливнем выпускаемые с двух сторон, сталкивались в воздухе и на излете уже не причиняли вреда. Эмир Сейф-ад-Дин, которому по возрасту давно было положено отдыхать в прохладе личного дворца, услаждая слух пением наложниц, обнажил оружие и повел своих людей в атаку. Кулунчак-баатур сдвинул степняков чуть назад, очень хорошо влился в сечу Миран-Шах. Вражеские кошуны начали разделяться на части. Тимур незаметно для себя нетерпеливо бил по набалдашнику своей сабли.

Вдруг конники Тохтамыша рванули в прорыв прямо по центру – на него, на эмира! Взревев, Меч Судьбы вскочил на коня и поскакал навстречу. Тут же вокруг него заблестели клинки его бойцов. Поплыл крик «Дар И Гар!» Мирза Мухаммед Султан со своими людьми ринулся следом. Вскоре все разом обогнали гургена, и вокруг стоял уже лес сабель, а клич войны вылился в яростный вой-рычание.

Повелитель вернулся на холм. По всей линии фронта войско стойко оборонялось, никто не давал слабину. Татарская конница переливалась ртутью с места на место. Вот она уже ринулась на Умар-Шейха, тот отбился, и Тохтамыш направил всю массу своих маленьких монгольских коней, похожих на взбесившихся кабанов, на сулдузские тысячи между центром и левым крылом. За несколько минут сулдузская рать прекратила существовать. Лицо Тимура перекосилось. Подскакавшему старшине гулямов его личного кошуна он приказал трубить в трубы и бить в литавры. Запасные кошуны, спускаясь с холма, бросились в образовавшийся прорыв навстречу степнякам.

Одновременно прискакали тавачи Чепе без шлема, в изрубленных доспехах, и гонец от Умар-Шейха с одним и тем же известием – Тохтамыш зашел в тыл. О, Аллах! Гурген заскрипел зубами и приказал выводить запасные кошуны обратно из боя и бросать их назад. Тут же Миран-Шах повернул на помощь, и мирза Умар-Шейх встал насмерть.

Татарская конница, видя, что не может прорваться, сделала еще одну слабую попытку, отхлынула, как морская волна от твердой скалы, и вдруг потекла ручейками обратно – упал на виду у всего ордынского полчища главный туг Тохтамыша! Самым первым повернул вспять обладатель шлема изумительной работы с перьями цапли наверху. И вот уже назад, в Итиль, потекли не ручейки, а лава. Эмир презрительно сплюнул, приказал выделить по семь человек из десятка для погони и сел отдохнуть.

Но вдруг его внимание привлекла происходящая прямо между холмом и рекой драма. Он принялся с интересом наблюдать за ее ходом.

– Хур-р-ра! – заорали вокруг, кони пришли в движение, Туглай вынул свой дорогой булат, позеленел лицом, как всегда во время боя, и повел свою тысячу вслед за двумя туменами Илыгмыша на правое крыло Тимуровской конницы.

– Главное – держать строй! – кричал своим головорезам Олег. – Держать строй, сукины дети! – ну, это уже по-русски.

Ударились друг в друга с такой силой, что некоторые, даже еще ни разу не взмахнув оружием, вместе с лошадьми повалились на землю. Ах, крайне хорошего коня имел Нарат – тот будто сам знал, когда качнуться влево, когда встать на дыбы, а когда проскакать вперед три лишних корпуса! Свистела, выписывая в воздухе замысловатые узоры, его сабля, и чагатайцы кто падал иссеченным, кто в ужасе пятился. Десяток его ребят подобрался тоже, что надо – бились под стать своему командиру.

Огромный Амарбат дрался секирой, более мелкие бойцы из его подразделения – кто айбатами, кто буздыганами – отрубленные конечности врагов сыпались вниз.

– Четыре! – заорал после броска очередного дротика счастливый Чертыш и тут же получил палицей по плечу. Он уже падал с коня, но его подхватил солдат и помог укрепиться в седле. Олег тут же обладателю палицы отрубил так удобно подставленную руку.

– Не-е-е-ет!!! – раздался рев, казалось, над всей степью. Малику стрела навылет пробила глаз, он упал с лошади, и Гарык приблизил собственную смерть, спешившись, чтобы обнять брата перед уходом в иной мир. На полном скаку гулям-гиндукушец снес ему голову. Привстав на стременах, какой-то монгол тут же пустил врагу стрелу меж лопаток. Олег толкнул его коня послушным Бедокуром, и дротик другого противника просвистел в полсажени от незнакомца.

– Я – должник, урусут! – крикнул тот и стукнул себя кулаком в грудь.

Луки гнулись до треска, из сабель высекались целые снопа искр. Лопались черепа, из-под клевцов летели струи крови, стучали о бронь палаши, с пеной хрипели кони, с глухим стуком падали под ноги животных трупы.

– Умар-Шейх! – раздался над полем радостный голос арактырца, а лицо его стало еще зеленее – узрел главного врага. Тут же полетел добывать себе неземную славу, а за ним, чертыхаясь и проклиная восточную гордыню, повел свою уже начавшую редеть сотню юз-баши Белый Лоб.

– Строй! – не преставал орать он. – Строй!

Побеждать – так вместе, бежать – так тоже вместе, никого из своих не теряя.

Среди звуков скрежетавших клинков, глухих ударов палиц и булав о тела, ломающихся копий, свиста стрел вдруг зазвучала командная труба. Сигнал означал перенос атаки на другой фланг.

– Козлы! – погрозил неведомым «стратегам» Олег. – Мы же почти прорвались!

Они дружно развернули коней, гулямы Увечного, еще, по-видимому, нигде не встречавшие таких дисциплинированных и умелых бойцов, вздохнули с облегчением.

Рядом оказался мокрый мин-баши.

– Рукой подать было! – орал он. – Рукой! Я по ободку его нашейника чиркнул!

– Сурумиши! Еще скажи: «Вот те крест!» Болтун!

– Иди ты! О, смотри, Бек-Ярык прямо по центру к Тимуру рвется! Давай за ним!

– Остынь!! У тебя другой приказ!! На кой нам хрен бить в лоб, если мы хотим обойти с тыла? О людях подумай!

– А я – не человек? – зачем-то спросил Туглай и криками начал выстраивать тысячу для атаки на левый фланг эмира.

«Какой ты человек? – подумал урусут. – Варвар, убийца, пожиратель крови. Не уложи только в ратном запале свою тысячу к бесам!»

Опять загудела труба, и тумены ринулись вперед. Натиск был такой, что, казалось, и гору с места можно сдвинуть. Но не гулямов Потрясателя Вселенной. Заколдованные они, что ли? Падали же, падали под ноги, гибли сотнями, но стояли, не отступали. И вот – пошли, пошли чуть-чуть назад, – эх, додавим, додавим! Слегла половина десятка Халика, самому ему ударом по касательной отрубили пальцы левой руки, когда он стрелял из лука – ничего, тряпкой с помощью здоровой руки и зубов перетянул, и снова в драку. Черген, умница, остался чуть сзади и метал свои свинцовые шары – сразу будто дырку в чагатаевских рядах пробивал, но та мгновенно затягивалась свежей живой массой.

Куда-то пропал Чук.

– Строй, шлюхины дети! – кричал Олег на воинов разобранного чуковского десятка. – Вы, что – сыновья ослицы??!

Давили хорошо, и силы еще имелись, и вдруг шестым чувством он понял: все. В очередной раз дал слабину Тохтамыш. Начали пятиться, пятиться обратно, полетели наземь окровавленные головы в мисюрках – и вот уже, не хуже, чем на параде, мимо прогарцевал сам хан в окружении своих лизоблюдов.

До этого Властителя Степи плотницкий сын видел только один раз – проносившегося в шелковом халате поверх хорезмийской кольчуги на безумно дорогом ахалкетинце, – и вот ничегошеньки внутри ратника не шевельнулось. Царственная надменность, присущая вождям любых наций гордость – да, но во всем другом – пустота. Лишен всякой харизмы. Какая сила исходила от Илыгмыша, а что за вулкан пылал в Бек-Ярыке! А этот… Как он взял Москву, как смог, обманщик, трус, клятвопреступник?!

Взгляды их встретились – ох, и величественно же посмотрел хан на юз-баши! Хотел урусут плюнуть вслед – да было некогда, нужно своих из побоища выводить.

– Ту-у-у-у-углай!!! – закричал он что есть мочи в сторону знакомого блестящего шлема с кисточкой впереди. – На-а-ас пре-е-едали! Тохтамыш сбежал!

Арактырец принялся пробиваться обратно, Олег погнал свою сотню ему навстречу. Людей, несмотря на обширные потери, имелось достаточно – и не простые пастухи, как почти все остальные, а опытные воины. Вдруг, разом, вся бесчисленная рать хлынула к Волге. Окажешься в ней – утопят, задушат в давке, засыплют стрелами, а если повезет переплыть – будут гнать до самого Сарая. Сдерживая рвущегося – как же, тоже почуял опасность – Бедокура, он осматривался по сторонам и вдруг приметил брошенный Тимуровскими пехотинцами центр – с чапарами, окопами; сам неприятель уже побежал к реке добивать убегающих и грабить обозы.

– За-а мно-ой! – крикнул он и указал пока ничего не соображающим бойцам на траншеи. Мимо скакал окровавленный мин-баши.

– Я – не с тобой! – крикнул он. – Мне никогда не нравились твои планы – ты попадешь в плен!

– Дурак! – коротко ответил Белый Лоб.

– Я – лучший пловец на свете, – заржал Туглай. – Выплыву. До встречи на небесах!

– У нас разные боги и разные небеса!

– Тогда до встречи в аду! Он у всех один и тот же! – захохотал монгол и погнал, петляя, опасаясь стрелы, коня к реке. Но плотницкому сыну показалось, что уже в воде стрела его настигла.

– Веди! – выпучив глаза, кричал Задир, дергая сотника за стремя. – Времени нет! Объясняй!

– Туда! – показал древоделя на центр, и они рванули за командиром.

Окопы представляли собой ров в форме буквы «П», ход траншеи был рассчитан на двоих бойцов рядом, высота – с человеческий рост. Олег знал, что они при условии яростной защиты способны продержаться минут пятнадцать. За это время он хотел разделить подтаявшую сотню на две части – одни снимают броню с коней и берегом Волги уходят в топи, не пытаясь переплыть реку – иначе перестреляют стрелами; другие кладут за друзей жизнь, сражаясь как можно более продолжительное время.

По команде юз-баши спешились, окружили себя и коней чапарами и турами.

– Разбиваемся на две половины! – орал он Задиру, как наиболее умному. – Бросаем жребий! Одна часть остается прикрывать отход, другая вдоль реки на облегченных, без брони, конях идет на север в топи! В топи чагатайцы не полезут! Возможности переплыть Итиль – нет! Моя половина – десятки Чергена, Халика и Чертыша. Твоя – Чука, Амарбата, Нарата и Ташика.

– Чук мертв, – сказал Задир.

– Спасибо за желание спасти старого друга, – заметил Амарбат, – я понял твою мысль. Но я остаюсь. Я ни от кого никогда не бегал.

– А я еще даже не устал вовсе, – добавил Ташик.

– А мне по хрену, – произнес ратник. – Это – приказ. Выпадет мне жребий удрать – только меня и видели.

– Ты невезучий, урусут, – проскрежетал Черген, – иначе жил бы на своей Руси. Задир, что выбираешь?

– Решка – бегство моей половины, орел… Ну, понятно.

– Что затевают эти безумные? – подошел к Щиту Ислама Миран-Шах. – Почему не сдаться на милость победителя в надежде сохранить жизнь?

– Им не нужна жизнь, – улыбнулся Тимур, покачиваясь на переносном троне в ожидании потехи. – Будут продавать ее как можно дороже. Это, наверное, те самые смертники Илыгмыша. Слышал про них?

– Отпрыски шакала! – вскрикнул сын. – Знал бы ты, сколько они моих людей перебили! Всем им гибель!

– Так вперед, – кивнул гурген. – Наши гулямы настолько ошалели от успеха и так рады пограбить обозы татар, что решили, будто эта кучка уже сдалась и только ждет, чтобы ее разоружили. Ха!

– Птица не успеет перелететь Итиль, как я их смету – увидишь!

– Давай, – усмехнулся эмир, – давай.

Подходили и подходили с поздравлениями приближенные, никто не обращал внимания на отряд врагов, оставшийся на поле битвы. Только внук и заметил.

– Что это за люди, дед? – спросил Мухаммед Султан и указал рукой на вкапывающих чапары и туры вокруг себя людей.

– А, – как можно беззаботней произнес Властелин Счастья. – Смертники Илыгмыша. Миран-Шах хочет побить их в равном бою. Чем, спрашивается, плохи стрелы?

Сейф-ад-Дин нахмурился.

– Мало, что ли, людей полегло, забавы устраивать? Завести на вон тот холм лучников и расстрелять их, пожелав доброй дороги до седьмого круга ада!

Гурген посмотрел ему прямо в глаза.

– Ты считаешь, они этого не учли?

Задир подал монету с ликом «могущественного хана» Тохтамыша сотнику, тот подкинул ее, поймал на тыльную сторону ладони, без всякой паузы открыл – решка.

– Я так и знал, что сдохну, – пробурчал Черген и принялся стаскивать мешок с шарами, притороченный к седлу коня.

– Ну, Задир, – сказал древоделя. – Все должно быть неожиданно. Если поскачешь сейчас, перестреляют.

– Понятно.

– Поэтому первую атаку отбиваем вместе. А там уже, кто жив останется, на лошадок и – вперед. С коней броню снять! Это преимущество в скачке.

– Ясно.

– Коней забираете всех, оружие оставляете нам.

– Конечно.

– На ближайший холмик отправляем… – кто у нас лучший лучник? Ташик? Его ребята такие же?

– Лучший здесь мерген – это я! – выступил вперед невесть как оказавшийся среди них ордынец из чужой сотни, тот самый, спасенный Олегом от дротика в бою.

– Отлично, – ничуть не удивившись, заметил Белый Лоб. – Выбираешь пятерых таких же удальцов, берете максимально большое количество стрел и тащите с собой чапары на возвышение. Прямо сейчас, пока до нас никому дела нет. Как только Задир берегом уходит галопом, стреляете одной за одной по каждому, кто может им помешать. Особенно по вражеским лучникам. Сами же прикрываетесь щитами. Пока наши не пойдут в прорыв, сидите, как мыши, даже если появится возможность сразить самого Хромца. Понятно?

– Хромца бы… Да…

– Понятно?

– Понятно.

– Ну и… Смерть ваша близка. Примите ее с честью.

– Смерть всегда близка, – посерьезнел монгол. – А долги я отдаю.

Вкапывались щиты, готовились туры, Чертыш разложил перед собой все дротики, которые нашлись, прочие помогали освобождать от брони лошадей, Черген молился, Нарат чертыхался.

Плотницкий сын подошел к своему коню, вынул из поясного мешка кусочек старой лепешки и протянул четвероногому другу. Тот жадно потянулся за хлебом губами.

– Бедокур… Бедокур… – шептал Олег, ласково трепля коня по шее. – Надобно проститься. Ты ускачешь. Ты – ветер, ты быстрее всех. Прощай…

– Они пойдут оттуда, – показал Задир. – Эмир смотрит, они станут перед ним бахвалиться. Это нам на руку.

– Где эмир? – спросил сотник и подставил ладонь козырьком к глазам.

– А видишь – густая разряженная толпа на холме против нас? Все стоят, а один сидит. Он и есть Потрясатель Вселенной.

– От этого потрясателя полчаса назад даже праха не осталось бы, коль не один трус…

– Да что теперь… О! Слышишь, зывыли. Сейчас конница налетит. Может, тоже на конях их встретить, а? Так сподручнее!

– Коней для друзей бережем! Забыл?

– Ладно…

Смешными черепашками монгол, так и не назвавший свое имя, и его товарищи под большими щитами полезли на холм. Зрелище явилось уморительное.

– Приготовились! – скомандовал урусут. – По визгу – не меньше двух кошунов.

Все, стоя за щитами, взяли в руки луки и наложили стрелы.

Показалась чагатайская конница – тоже, видно, не из последних гулямов, кинулись на чапары, да еще через трупы тохтамышевских воинов и коней, павших здесь три часа назад – а что тут можешь сделать, только если не случится прорыва? Ничего. Стрелами валили всадников без помех, кто ближе подбирался, доставали копьями, Амарбат на какой-то валун залез, секирой достал одного, другого, Черген своими шарами несколько человек уложил, Чертыш хоть бы раз промахнулся…

Олег раньше учил свою сотню русскому счету – до десяти. Чтобы в случае чего команду дать, а врагу – непонятно.

– На счет «пять» – выходим из укрытия и режем всех до единого! Когда еще раз начинаю считать до пяти – половина Задира вскакивает на коней и уходит! Ясно?

– Ясно, ясно!..

Белый Лоб боялся, что, видя бесплодность усилий, на вторую атаку или пришлют тысячу, или просто накроют тучей стрел. Надо решать все сейчас.

– Раз! Два! Три! Четыре! Пять!

Они повалили три центральных чапара и выбежали навстречу изумленным от такой бесшабашной наглости врагам. Дрались, как в последний раз в жизни, ибо это и был последний раз в жизни.

Амарбат секирой сразу перерубил передние ноги двум коням, Чертыш за десять секунд выбросил шесть дротиков – и все они попали в цель. Другие сражались не хуже – специальными крючьями, приделанными к каждому монгольскому копью, стаскивали наездников и добивали на земле, кололи саблями под щиты воинов и в глаза лошадей.

Олег шел, тратя на убийство не больше двух взмахов. Уклон, удар, укол, уклон. Четыре конных – четыре трупа. Пока враги не побежали или не кинулись внутрь открывшегося маленького лагеря, древоделя громко стал считать:

– Раз! – и люди Задира помчались к своим коням.

– Два! Три! Четыре! Пять!

Мимо ошалевших чагатайцев, больше сейчас занятых сохранением жизни, чем возможной погоней, пронеслись четыре десятка всадников и полетели ветром вдоль Волги. Лучники на холме вылезли из-под щитов и принялись осыпать стрелами пока только потенциально опасные цели – ибо сейчас никто и не думал ни стрелять в удаляющийся отряд, ни догонять его.

Воспользовавшись суматохой, прирезали еще несколько воинов Тимур-Ленга и вновь забрались к себе, закрывшись чапарами, предложив еще оставшимся в живых врагам забрать раненых однополчан.

VI

– А ты говорил, – трясясь от бешенства, кричал Мухаммед Султан деду, – что это смертники! А вон они – бегут, как зайцы!

– Это высокое искусство войны, мирза, – ответил эмир. – Они знали, что если сразу станут прорываться вместе, мы поставим заслон и начнем преследование, и все они погибнут. А если будут сотней сражаться здесь до последнего, то погибнут тоже. Но, разделившись, часть из них спаслась, а часть добровольно принесла себя в жертву. Настоящее боевое товарищество. Молодцы. Впрочем, пора праздновать, а мы все никак не закончим с кучкой ордынцев. Надо занять холм и расстрелять их стрелами.

– Отец, – откашлявшись, произнес Умар-Шейх, который не мог скрыть удовлетворение по поводу легкого позора воинов своего брата Миран-Шаха, с которым вел постоянное соперничество. – Позволь, мои баатуры вызовут их на честный бой – пусть сразятся пешими отряд на отряд. Вот и посмотрим, кто в бою искуснее – мы или степняки.

– Победа и так наша, – ответил эмир. – Доказывали бы свою доблесть в сражении вместе со всеми. Кто им мешал?

– А по-моему, их предали! – не мог успокоиться шестнадцатилетний царевич. – Может, они достойны умереть более славной смертью, чем пронзенные десятками стрел, от которых не могут защититься!

– Хороши! – заметил шейх Давуд. – Мне б таких!

– А я бы справился, – подложил Миран-Шаху сухую колючку Джелаль-баатур.

– Ну, – гурген строго взглянул на Умар-Шейха, – доказывай, что твои молодцы лучше. И – последнему, кто из них останется в живых с клинком в руке, я дарую жизнь. Не убивать!

– Я запомнил, отец, – сын склонил голову и тут же помчался собирать своих гвардейцев, пообещав им щедрую награду за победу над наглецами, только что вывалявшими в грязи лучших бойцов Миран-Шаха.

А пока перед Тимуром вдали в мутном Итиле шевелилась гора полутрупов татар, в которую продолжал и продолжал сыпаться дождь чагатаевских стрел и сулиц.

– Свистните кто-нибудь ребят с холма, – попросил юз-баши. – Проживут на десять минут больше. И чапары пусть свои побросают – они им теперь без надобности.

– А мы что будем делать? – спросил Черген.

– «Черепаху».

– Что-что?

– У римлян был такой способ защиты от стрел и дротиков – то есть прямоугольные щиты со всех сторон, плюс еще накрываешься сверху.

– Если хоть один тумен одновременно выпустит по нам стрелы, от этих чапаров даже пыли не останется.

– Ну, попробовать-то всегда можно…

Принялись за дело. Получилось довольно неуклюже, но надежно.

– Что они делают? – удивился подошедший Шах-Малик.

– Строят укрепления против стрел, – ответил Кулунчак. – Они читают твои мысли, эмир!

– Их явно не Тохтамыш готовил, – произнес гурген.

– Сейчас Умар-Шейх тоже им что-то покажет, – вытянул руку шейх Давуд.

К укреплению подходил безоружный человек с лоскутом белой материи.

– Кто это, юз-баши? – спросил безымянный монгол, уже спустившийся с холма в окоп.

– Переговорщик. Вот удивили, так удивили, – пожал плечами Олег. – Чего надобно, служивый? – крикнул он в щель меж щитами.

– Благородный мирза Умар-Шейх с позволения Покорителя Мира, Властителя Поднебесной предлагает честный бой между его баатурами и вами!

– Ничего себе! – оглянулся на своих ребят Белый Лоб. Те явно обрадовались.

– А сам Умар-Шейх выйдет сабелькой побаловаться? – заорал Черген, понимая, что тот не станет бездумно рисковать.

Посланник надменно промолчал.

– Только если хоть одна крыса выпустит стрелу, я тебя, болтун, прирежу лично! – выкрикнул Чертыш.

– Лев не меняет слово! – гордо вымолвил тот, повернулся и пошел.

– Юз-баши, как по-русски называется – конец всего и всему? – спросил Халик, еще туже затягивая окровавленную повязку на ладони.

Олег ответил.

– Тогда это он и есть! – подвел черту десятник, раздвинул плечом щит и вышел наружу.

– Укрепления не рушить! Не для того строили! – приказал урусут, шагая следом. – Слово Льва – это слово Льва, конечно, но пусть останутся на всякий случай…

Постепенно ближе подбирались успевшие пограбить и понасиловать рядовые гулямы прочих частей, с открытыми ртами следя за разворачивающимся действом.

– Лесом одеты на севере горы – Хэнтэя, Хангая, Саян вышина… – запел квадратный Гаяз из десятка Чергена, – на юге Гобийской пустыни просторы – Мэнэна, Намина, Шарш желтизна… Все это Монголия – Родина моя!..

Черген рычал:

– Я, видит великий Бари’н, пращник! Я не люблю саблю!

– Палаш возьми. Самый здоровый. И двумя руками – у-ю-ю!.. – подсказал сотник.

– Ой, не к добру без пращи. Ой, не к добру!

– Не скули. Все сдохнем.

Вышли наружу следом друг за другом, в ожидании противника потягивались, поправляли кольчуги и шлемы.

На отличных конях, в сопровождении ординарцев, в сверкающих на солнце золотых доспехах показалась гвардия Умар-Шейха. Кто-то за спиной присвистнул.

– Не обмочитесь раньше времени, – сказал Олег. – Их гордыня и спесь их же и погубит.

– Павлин – птица красивая, но трусливая, – заметил воин Цагэл.

– Деремся строем? – спросил Чертыш.

– Куда! Это же «честный» бой! – ответил древоделя. – Толпа на толпу.

Всадники медленно, важно спешивались, поправляли амуницию, наконец, вперед вышел, видимо, главный, напыщенный, но до смеха лопоухий, однако не успел открыть рот, как закричал Халик:

– Эй, ушастый! Отгадай, почему у зайца всегда помет на пятках?

И не сообразил ему тот хоть что-нибудь ответить, как монгол сам же добавил:

– Потому что когда убегает, одновременно срет от страха! – и вся ватага Белого Лба дружно заржала.

Тимуровский гулям побагровел.

– Тебя я проткну первого!

– А я добрее! – кривляясь, присел юн-баши. – Только отрежу твое длинное ухо, да отпущу обратно.

– Дар И Гар! – хором заревели бойцы Увечного и кинулись на врагов.

Плотницкий сын понимал, что это не простые солдаты, а закаленные ветераны многих войн, которые Хромец вел почти беспрерывно. Поэтому свою личную задачу он видел не в том, чтобы, например, поразить самых здоровых, а чтобы помочь тем своим товарищам, кого теснят и побеждают.

Первым делом двумя резкими движениями выпустил поочередно из обеих рук копья Чертыш – двое гвардейцев сразу отправились на небо к полногрудым гуриям. Пока прочие примерялись для сшибки, десятник успел метнуть еще два копья, правда, уже не с таким успехом. Черген перерубил палашом подлетевшего к нему чагатайца, но тут же лишился жизни от удара следующего. Клинок закованного в три, что ли, слоя лат, воина был быстр, как крыло стрекозы. А какой он имел щит! Олег все же являлся наследственным ремесленником, и не мог не отметить такой красоты. Посередине круга сияло золотое солнце, разбрасывая выпуклые лучи, а по ним спиралью бежали голубые барсы.

«Этого – при первом же удобном случае», – решил Белый Лоб.

В драке сошлись опытные мужики, поэтому не раздавались ни угрожающие крики, ни воинственные кличи. Только натуженное пыхтение, скрежет стали и легкий треск разрезаемой плоти.

Воин, все-таки, должен быть полуголодным – завет Чингисхана. Успевшие вкусить радостей жизни на завоеванных землях чагатайцы не были настолько же усердными в тренировках бойцами, как сотня урусута. Постепенно, несмотря на потери, осуществлялся перевес в умении и в настрое монголов. А тут еще древоделя, как чёртик, выскочил перед «трехслойным», уклонился от очень искусных выпадов и вдруг своим любимым резким ударом снизу вверх снес тому полчерепа вместе с толстенным шлемом с опущенным забралом.

Неожиданно здоровый камень пращника сбил с урусута и его шишак – башка аж загудела. Он повернулся налево – этих противников уже резали на части разбойники Чертыша. Вот тебе и «честный бой»!

«А, к бесу!» – подумалось вдруг. Изнутри вырвалась долгие годы заталкиваемая в самые дальние уголки души злоба – за сломанную судьбу, за вынужденную степную жизнь, за угрюмые будни, за тошнотную конину, пронизывающий ветер, кизячные лепешки, немытые котлы, вонючую жратву, вечное преклонение головы перед всякими ханами-беками-мурзами и прочими нойонами – да за все! Резко выдохнув, он пошел разить врагов налево и направо. Пока Халик все-таки отпиливал ухо визжащему гвардейцу, сотник пер тараном – только клинок свистел, перерезая артерии, дырявя внутренности, отрубая конечности. Лучник – должник с несуразным – видимо, чужим – мечом с утолщением на конце прикрывал ему спину.

Как-то очень быстро противников осталось только трое. Олег легко и привычно присел под саблей первого, махнув снизу вверх клинком, лишил жизни второго, а пока первый замахивался вновь, уже, не глядя, назад, обеими руками воткнул лезвие ему в живот. Третий изобразил незнакомую стойку, но Илыгмышевский ратник молниеносно шагнул вперед, и клинок в вытянутой руке, дробя зубы, вошел гвардейцу в рот и вышел из затылка. Олег вынул саблю, труп упал.

Безухий обезоруженный боец с воем кидался с голыми руками на Халика, тот пинками отбрасывал его назад – обещал же не убивать. Но Тимуровскому гуляму нельзя вернуться с таким позором – смерть желанней, и подошедший Белый Лоб одним ударом прекратил его мучения. Он осмотрелся по сторонам, быстро сосчитал своих пыхтящих, с льющимся ручьями потом людей, и сделал вывод – из сорока трех человек, среди которых – пятеро прибившихся из другого соединения, он потерял одиннадцать, у чагатайцев же полегла вся полусотня. Повернувшись к холму с кучкой военачальников жестокого паралитика, он потряс перед ними клинком и проорал, понимая, впрочем, что они вряд ли его услышат:

– Присылайте еще!

Повернувшись к своим, скомандовал:

– Быстро в окопы. Осмотрите раны и сожрите хотя бы по куску курта. Воду, кто хочет, допивайте всю. Жить нам еще минут десять. Но помните, кто сдастся, сядет у солнцеподобного на кол – гибель гвардейцев они не прощают.

– Да ладно, – сказал Гаяз, – Белый Лоб, мы с тобой! О нашем подвиге еще сложат песню!

В землю перед ногой Ильдара вонзилась стрела. Сразу следом в стороне – еще две.

– В окоп! – заорал древоделя и первый ринулся под защиту чапаров, прочие – за ним. Сидели в траншее, укрытые щитами, тихо, как мышки. Сверху так часто падали стрелы, что казалось – град пережидаешь.

– Ах ты, степь широ-о-о-ка-я! – вдруг запел плотницкий сын по-русски и захохотал. Сейчас под прикрытием лучников подойдут ребятишки с факелами, подпалят их кустарную защиту, и придется выбираться на свет Божий. А там – по десятку стрел на брата одновременно. Слово Льва, слово Льва… Лев не умеет говорить, только рыкает.

– Так, сынки! – крикнул он оставшимся в живых. – Ползем гусеницами по траншее до самого ее конца. Прижимаемся ко дну как можно плотнее! Кто свою жирную задницу будет кверху корячить, лично лишнее мясо отрежу! Лезем быстро, но незаметно! Каждый берет одну единицу оружия. В кого, морды, попадет вдруг стрела, лежи, не скули, молись, не выдавай товарищей. До тупика добираемся, и по моему сигналу – бегом в атаку на холм, до него будет близко! Меня убьют – ведет Халик, Халика убьют… Да по хрену, кто угодно! Не дадим себя зажарить! Кто против?

– Никто!!! – заревели хором.

– Вперед!

Глядя, как отлетело полчерепа у покорителя неприступного Герата, доселе непобедимого героя Давлет-баатура, Тимур так сжал подлокотники трона, что костяшки пальцев побелели, несмотря на смуглость кожи. Стоявшего рядом Умар-Шейха трясло – и за боль за своих людей, и от страха перед гневом Меча Ислама. У, видимо, предводителя степняков слетел шлем, обнажив светлые, почти белые волосы. Этот превосходный баатур пошел вдруг крушить всех подряд, но явно экономя силы и не делая ни одного лишнего движения.

Сейф-ад-Дин восхищенно цокнул языком, но гурген так на него посмотрел, что никудериец, несмотря на годы, засмущался.

Мухаммед Султан мог себе позволить больше, и, не выдержав, воскликнул:

– Он сражается, как архангел Джабриил!

– Не богохульствуй! – рявкнул Покоритель Мира. – Какой архангел! Вы же видите – сам Иблис!

Тут шейх Давуд наклонился к уху эмира и прошептал несколько слов.

– Правда? – с недоверием переспросил Луч Славы. Присмотревшись, он громко воскликнул: – Точно! Я знаю, кто этот баатур! Это тот самый урусут, который таскал из горевшего медресе ученые книги вместе с почтенным сеидом Хасаном Али Муслимом, когда другие воины Тохтамыша грабили Зенджир-Сарай! Он спас сеиду жизнь, и тот одарил его книгами, а потом отдал все золото своего иссякнувшего рода! Они долго вели ученые беседы, и Хасан Али даже прослезился! Вон же и метка – шрам на щеке, видите! Нет, его нельзя убивать!

Когда в мгновение ока пали трое последних вооруженных воинов, а безоружный был милостливо добит, подал голос мирза Джеханшах.

– Но такого позора мы еще не видели! За десять минут убито пятьдесят гвардейцев! Да их кровники разорвут ордынцев на части!

– Ордынцев – пусть рвут, – кивнул эмир, – а к урусуту милостливо небо – я в это верю. Пускать стрелы до тех пор, пока носа нельзя будет из-под чапаров высунуть! Затем укрепление поджечь. Когда выбегут, всех пленить или убить, кроме урусута. Давуд, пошли своих этим заняться.

– А если он сгорит? – спросил Шах-Мелик.

– Ха! – улыбнулся Тимур. – Ты-то сам в это веришь?

– Молча! – шипел Олег вслед вихляющим ягодицам бойцов. – Ползем молча!

Из-под тучи стрел они уже отлезли саженей на семьдесят, еще пятьдесят оставалось до тупика. Халик полз следом. Его вырвало.

– Слушай, Белый Лоб, – произнес он. – Кажется, меня подрезали. Я в пылу драки и не заметил. Кровь из пуза хлещет, сейчас кончусь.

– Мы – на войне, – ответил древоделя. – Ты храбро сражался – Тэнгер примет тебя, – извернулся, как мог, в узкой траншее, чмокнул соратника в макушку и двинулся дальше.

– Быстрее, суслики недоношенные! – подгонял он ребят. – Ну, быстрее же, братцы! Начнут жечь – увидят, что нас нет!

К концу траншеи, кажется, подобрались незаметно. Втиснулись в стены, чтобы скучиться и слышать командира.

– Как только лучники увидят факельщиков, они получат приказ прекратить стрельбу, – шептал плотницкий сын. – Скорее всего, вообще оставят оружие и начнут чесать яйца. Тут-то мы и выскочим! Изо всех сил бежим к ставке Увечного! Раненым не помогать – без толку! Движения – не останавливать! Бежать, повторяю, со всех ног! Не орать, не кричать, обходитесь без сурена, может, они поначалу вообще ничего не поймут! В одиночные стычки не вступать! Цель – сам Хромой, ну или, на крайний случай, его шейхи гребаные! Мне лично Умар почему-то понравился – чем-то он Туглаю насолил! Так, слухачи степные! Свист стрел слышен?

– Угасает, командир! – ответил монгол-должник, с которым так и не познакомились – а теперь ни времени нет, ни нужды. – Всё! – поднял он палец. – Кончили!

– У факельщиков, чтобы подойти – от трех до пяти минут. Считай до ста пятидесяти раз!

– Я… Не умею…

– А, ну да, татарва неграмотная… Так…

И Олег неожиданно для себя – ведь в последнее время делал это все реже и реже – стал читать молитву. И размер подходящий. Как раз для трех минут.

«Умовение согрешением, ток слезный ныне положи, Благая, сердца моего сокрушение приемлющи: о Тебе утверждающе упование, благая, егда како страшнаго мя избавиши огненнаго мучения, яко сама благодати еси источник, Богородительнице.

Непостыдное и непогрешительное всем, иже в нуждах, прибежище, Владычице пренепорочная, Ты ми буди заступница в час испытания.

Простерши пречистыи Твои и всечестные руце, яко священныи голубины крилы, под кровом и сению тех покрый мя, Владычице.

Воздушного князя, насильника, мучителя, страшных путей стоятеля, и напрасного сих словоиспытателя, сподоби мя прейти невозбранно, отходяща от земли.

О, како узрю невидимаго? како ужасное оно претерплю видение? како дерзну отверсти очи? како моего Владыку смею видети, Егоже не престаях от юности огорчевая присно?

Святая Откровице, Богородительнице, на мое смирение милосердно призри, умиленное мое и последнее моление сие приимши, и мучащаго вечнующаго огня потщися избавити мя.

Храмы святыя осквернившая, скверный и телесный храм оставиши, Тебе, Божий всечестный храме, молит, Отроковице Дево Мати, душа моя, тьмы кромешныя убежати и лютаго геенскаго жжения.

Зря конец близу жития моего, и помышляя безместных мыслей, деяний же, Всечистая, душу мою делательницу, люто уязвляюся стрелами совести: но преклоньшися милостливо, буди ми предстательница…»

Покачал головой. Сжал черен сабли. Запамятовал, что шлем соскочил. Надо было взять любой другой. А, что теперь… Ну, суслики…

– Раз… Два… Три-и-и!!!

Нижестоящие подбрасывали вышестоящих, те вытягивали друзей следом. Так и понеслись, как договаривались. Первые попавшиеся чагатайцы даже не пытались помешать, не признав врагов. Только саженей за сто до вершины холма вдруг изумленные донельзя гвардейцы постарались преградить путь – да то ли все шло так быстро, то ли и вправду поверить в происходящее не могли – не помешали ничуть, попадали мертвыми на склон.

Но узрел чей-то зоркий глаз штурмовой отряд, и заорал звонкий голос на всю степь:

– Тревога!!!

Тут же навстречу ринулись сансыз, полетели стрелы, ватага стремительно редела, но оставшиеся, так же зло и молча, стиснув зубы, рвались вперед. Пал и безымянный лучник, предварительно расстреляв все стрелы, насадили на копье – вот уж желанная смерть! – Чертыша, остановили Гаяза, заставив вступить в схватку с троими нукерами, проломил он булавой головы двоим, да получил клинок меж лопаток от третьего.

Все-таки ор пошел – только возник он от обезумешего врага, остро почувствовавшего смертельную угрозу самому Потрясателю Вселенной. Олег добрался аж до пердэдаров – «слуг занавеси», охраны покоев, самых что ни на есть телохранителей Великого – два громилы так умело орудовали своим оружием, что и руку подрезали, и бок полоснули, и тогда он, все точно в мгновение рассчитав, отбил удар одного так, что изменивший направление движения клинок воткнулся в бок своего же товарища, и, воспользовавшись их минутной заминкой, как двумя росчерками пера, кончиком сабли перерезал им горла.

Но время стоило дорого. Да, он видел перед собой эмира, но пред ним уже выстроились с обнаженным оружием мирзы и шейхи, а еще ближе – несколько пердэдаров… Не пробиться. Тут в бедро ткнулась стрела. Олег качнул корпус в направлении выстрела, и когда лучник натягивал тетиву для следующего, ему уже летел в горло запоясный нож. Только не хотелось опять наступить на те же грабли – пусть итог будет иной.

Олег улыбнулся, развел руки – да, мол, вас сегодня слишком много, всех не перебью – и отбросил в сторону клинок. Напряжение начало спадать, многие заулыбались, но стояли наготове, ожидая команды Тимура.

– Вяжите его, чего ждете? – раздался властный голос.

Глупые телохранители – чтобы удобнее-то вязать – вложили сабли в ножны, и тут Олег со свирепым лицом вынул из-за спины свой любимый топорик и метнул его в гургена…

Грабель не миновать – стоявший рядом со Щитом Ислама седовласый шейх в роскошных доспехах на лету отбил топорик своим клинком, и тот бесславно плюхнулся в сухую траву. Урусута подсознательно передумали вязать, и стали, топча, просто забивать в смерть, пока ретивцев не остановил тот же голос.

VII

Связали только руки, подтащили поближе к трону и бросили на ковер саженях в пяти от него. Оружие у озверевших пердэдаров было наготове, так что не допрыгнешь – не успеешь. Из бедра хлестала кровь.

– Я тебе ковер испачкаю, хазрат, – сказал древоделя. – Может, мне лучше уйти?

– Ничего, пачкай, у меня еще есть, – ответил эмир. – Выньте у него стрелу из ноги, только не обломите наконечник! И напихайте в рану войлока.

Пока откуда-то взявшиеся табибы производили указанные манипуляции, гурген щелкнул пальцами, и пленному принесли попить. Плотницкий сын с жадностью припал к бурдюку – день выдался ну очень тяжелый. За спиной слышались крики добиваемых товарищей. Белый Лоб внимательно рассмотрел чуму мира – перед ним сидел почти старик, с рыжей бородой с проседью, в пластинчатых доспехах, красных штанах и красных же сапогах. Все черты лица – строгие, заметные, особо выделялись линии рта и глубокие морщины. В ушах – серьги, правая рука вытянута вдоль тела.

– Зачем ты хотел убить меня, несчастный? – с некоторым удивлением спросил солнцеподобный.

– Ну как же, – ответил Олег. – Разве не ты – враг человечества? Если тебя не остановить, ты перебьешь всю Вселенную.

– Правильно сказал, – кивнул эмир. – Перебью, но только врагов веры. Я, что, первым напал на Тохтамыша? Я принял его, как сына – а чем он мне ответил?

– Тохтамыш – да, негодяй редкостный, – согласился Олег, – а чем провинился правитель Герата, ранее дававший тебе кров? А несчастные исфаганцы? А хорезмийцы и азербайджанцы – люди одной с тобой веры?

– Они замышляли недоброе и удостоились справедливого наказания.

– Да? Младенцы Исфагана, которых топтали копытами твои воины, тоже успели что-то замыслить?

– Исфаган – возмездие, – только и сказал гурген. – Эти подлецы под покровом ночи уничтожили мой гарнизон – вот и получили по заслугам.

– А ты помнишь, как начинается коран?

– О, наглый кяфир! – выступил вперед Миран-Шах. – Как ты, неверный, смеешь своим нечестивым языком вспоминать Благородную Книгу?!

Тимур знаком остановил отпрыска и кивнул урусуту – продолжай.

– Первые строки корана – «Во имя Аллаха, милостливого и милосердного!» Милосердного, понимаешь?

– Милосердного к тем, кто чтит его законы и почитает его! Рука, которая не может держать меч, не сможет держать и скипетр. Действительно, по моей воле гибнет много людей, но этот грех свой я вполне искупаю своим почтительным вниманием к потомству Пророка на Земле и потому, без всякого сомнения, за такого правителя народ должен молиться. Милость? К предателям и обманщикам? Ты сам зачем-то оскорбляешь за глаза Тохтамыша – а между тем служил ему. Или ты гулям, наемник, воевал за деньги? Тогда что с тобой вообще говорить!

– Я не гулям, и Тохтамышу не служил.

– Как это?

– Я поклялся служить Илыгмышу, сроком на десять лет, когда он взял меня в плен в детстве. И воевал в его тумене. А Тохтамыш – глупец, не имеющий своей головы. Все, что он делает, советуют ему его огланы и нойоны, а они, как видишь, тоже невысокого ума.

– А зачем ты клялся служить Илыгмышу? И зачем ему на службе ребенок? Он мог просто сделать тебя рабом.

– А я бы убежал.

Многие засмеялись.

– И погиб бы, – развел руки гурген.

– И попал бы в рай. Разве мученики твоей веры не попадают на небо?

– Ты спешишь в рай?

– Да теперь, видимо, его не избежать.

Хромец улыбнулся.

– Так чем ты приглянулся оглану Илыгмышу, что он не отправил тебя в Кафу?

– Положил несколько его людей, когда они напали на мое селение.

– Сколько тебе тогда исполнилось лет?

– Двенадцать, хазрат.

Умар-Шейх засмеялся в голос, несколько шейхов улыбнулись.

– Ты их застрелил из лука, из укрытия? Смелый поступок, молодец! А почему тебя не убили другие солдаты, мстя за товарищей?

– Я не убивал их из лука. Я зарубил их саблей.

Прошел легкий смешок и возникла какая-то пауза. Эмир морщил лоб, явно пытаясь что-то вспомнить.

– И сколько человек ты поразил?

– Восемь, в доспехах. А на мне висела холщовая рубашка.

– Я слышал эту байку! – заорал Миран-Шах. – Это обычная сказка для детей!

Гурген посмотрел на него, и тот замолчал.

– Я тоже слышал эту сказку. Что мальчик победил восьмерых врагов в честном бою, а когда подрос, в пятнадцать лет убил одним ударом слоноподобного Ахмед-баатура на ристалище в Сарае.

– Не одним, хазрат, – заметил плотницкий сын, – сначала я сломал ему коленную чашечку.

– Коленную чашечку! – презрительно прокричал Миран-Шах.

– Между прочим, это правда, а не байка, – сказал Кулунчак. – Мой двоюродный брат-торговец был тогда в Сарае и все видел своими глазами.

Тимур хлопнул в ладоши, его глаза загорелись.

– Это – правда? Мальчик, который победил восьмерых монголов, затем сидел в зиндане, как я, и ходил с колодкой на шее, как Темучин, одним ударом голого кулака убивший Ахмед-баатура – существует? И он стоит сейчас передо мной на коленях? Развяжите ему руки!

Пока Олегу развязывали руки, он встретился взглядом с парнем лет шестнадцати в доспехах фазаньих расцветок – глаза того буквально горели от счастья.

– Дай, что ли, пару подушек, – попросил древоделя Защитника Ислама, потирая затекшие руки. – Я прилягу – уж больно устал сегодня твоих бойцов рубить.

Шейх Давуд улыбнулся, а Умар-Шейх что-то яростно зашептал на ухо Шах-Малику.

Подушки принесли.

– А зачем ты таскал книги из огня в Зенджир-Сарае?

– Книги – дороже жизни. Так считал мой дед. Он учился в Царьграде – ну, в Константинополе – и единственное, что он принес с собой на Русь – это книги. Человек, давший их ему, сказал беречь рукописи перво-наперво. И когда в Москве случился большой пожар и загорелся наш дом, дед успел вытащить книги, пусть и все другие ценности сгорели.

– А чем так привлекательны книги?

– В них заключена мудрость. А жизнь без мудрости – пуста.

– Жизнь пуста без славы! – крикнул Мухаммед Султан.

– Но слава ведь может быть и плохой, не так ли? Монгольская поговорка гласит: «От дурной славы несет зловонием десять тысяч лет». Книги же как раз и помогают разобраться, что хорошо, а что плохо. Чтобы не делать ошибок, которые запятнают тебя на века.

– Говоришь так, что во рту, как от халвы, сладко становится, – заметил Джелаль-баатур. – А сам – гулям, сражался за чужую веру за деньги.

– Вера у меня своя, – Олег показал всем крестик, – сражался я не за деньги, а потому что дал слово – прослужить десять лет. И через еще десять месяцев ушел бы домой. Да я вообще за Тохтамыша не сражался бы, если бы не Илыгмыш! Мой интерес – чтобы эмир вообще его победил, потому что ордынский хан – враг моего народа. Но ведь гурген-султан может на этом не остановиться, а вот это мне уже ни к чему.

– Если бы он не бил меня в спину, – заметил Тимур, – я бы не затевал этот поход. А ведь я ему помогал, давал войска для борьбы с Урус-Ханом, и чем он мне отплатил? Но теперь все кончено.

– По поводу благодарности – разве ты не слышал поговорку – «Выросший теленок ломает повозку?» Или другую – «Когда у козленка вырастают рога, он колет ими вымя матери»? Что же касается «кончено» – тут ты ошибаешься.

– Но ведь хан Орды разбит… – удивленно произнес Покоритель Мира.

– Хан Орды – да, сама Орда – нет. В степи много народу, который можно опять собрать для борьбы с тобой.

Хромец чертыхнулся, приближенные принялись переглядываться.

– Он бежал, как заяц, – недоверчиво произнес Мухаммед Султан.

– Так он и из Азербайджана бежал, и из Мавераннахра. И здесь бежал, и еще много раз убежит. Он не полководец. Так и будет бегать. Но чтобы не бил в спину, надо разгромить Сарай. А оставшимся татарам дать другого хана. А лучше – нескольких.

– Ты метешь хвостом, как лисица, – сказал Сейф-ад-Дин. – Хитрец! Он хочет нас еще и на Сарай послать!

– Видимо, книги – действительно полезная вещь, – прокряхтел Щит Ислама и задумался. – Ты, выходит, читаешь по-арабски?

– Пришлось после подарка сеида Хасана Али Муслима научиться. Как почтенный поживает, кстати?

– Не знаю, – безразлично ответил Железный Хромец.

– Умер, – произнес Шах-Малик.

– Эх, – почесал затылок плотницкий сын. – Земля ему пухом…

– Что? – привстал эмир.

– Ну, достойная память… А читать могу и по-гречески.

– И по-тюркски, и по-русски, наверное, – продолжил гурген. – Правильно?

– Именно.

– Так как тебя зовут, баатур? – нахмурился Увечный, видимо, постепенно приходя к какому-то решению.

– Олег Белый Лоб.

– «Белый Лоб»? – удивленно повторил солнцеподобный. – Белый лоб обычно бывает у самого сильного волка, вожака стаи. Ты сам придумал себе это имя?

– Нет, ты что, – засмеялся древоделя, – это имя моего деда. Ну, и отца.

– Ты знатного рода?

– Нет, они – обычные ремесленники. Плотники.

– Плотник убил стольких моих воинов?

– Ну, я уже давно не плотник. А если бы знал, что ты разобьешь Орду и не пойдешь дальше – в Европу и тем более на Русь, я вообще могу извиниться за то, что метнул в тебя топор.

– Зачем мне в Европу? – удивился эмир.

– А кто тебя знает? Занесло же тебя на столько фарсахов в Степь?

– Ну, нам с Тохтамышем рядом жить тяжело – знаешь, две головы рогатых баранов-кочкаров нельзя сварить в одном котле.

– Знаю. Но какой он тебе соперник? Ребенку нельзя давать нож, а дураку – власть. Я бы на его месте воевал иначе.

– Да? – заинтересовался Тиур. – И как же бы ты воевал?

– Не будем принимать во внимание всю войну – кстати, дайте еще попить. – Ему подали бурдюк, он хлебнул, вытерся. – Возьмем нынешнее сражение. Тохтамыш знает, что ты его ищешь, что хочешь боя, долго уходит и вдруг принимает битву на подготовленной тобой территории.

– Да, и что? – наклонился гурген, другие, уже давно присевшие на ковер, подогнув ноги, тоже слушали внимательно.

– Умар-Шейх нашел нас две недели назад. За это время выбирается будущее место сражения – да пусть это же самое поле. Готовятся четырнадцать катапульт…

– Ха! – крикнул Кулунчак. – Какая глупость! Откуда в степи катапульты?

– Дай мне два топора и веревок, – серьезно сказал Олег, – и я за сутки изготовлю катапульту – вон вокруг сколько леса. Готов поставить голову на спор. А ты – готов поставить голову на спор?

Бравый вояка переглянулся с друзьями и махнул рукой – ну его, этого безумного урусута.

– Имеем два холма. На холмах – не ставка для обозрения битвы, а два настоящих укрепления – со рвами, с валами, с частоколом, внутри – защищенные таким образом отборные лучники, который посылают и посылают по твоему войску град стрел. Катапульты – за ними, и швыряют куски бревен – так как камней здесь нет – в построения твоих войск.

– Ну, – недоуменно посмотрел на окружение эмир. – Дальше!

– С внешних сторон холмов выпускаем конницу. Так много, чтобы ты не обошел холмы с тыла. Между холмами, в проходе, ставится ряд вытесанных деревянных кольев, но, заметь, не вкапывается, а именно устанавливается таким образом, чтобы потом их можно было убрать.

– Зачем?

– Объясню позже. У кольев – пехота. Колья делаются такой высоты, чтобы вам хотелось на коне перескочить, пусть и с очень большим риском. За первым рядом в полполета стрелы ставится второй, но он маскируется. Оставляется узкий проход, по обеим сторонам которого роются рвы. Они тоже маскируются – накрываются тонкими жердями и засыпаются ветками, травой, землей.

– Ну-ну, – заинтересовался Сейф-ад-Дин.

– Далее. Все знают, как гурген-султан воюет.

– Откуда? – возмутился Тимур.

– Я в Сарае слышал не раз – у тебя всегда семь кулов, всегда следует сильный удар на фланг, и всегда есть резерв, который направляется туда, где надо или прорваться, или, наоборот, помочь тому кулу, которому приходится тяжело.

Щит Ислама молчал.

– Но нас сегодня было больше, – продолжил Олег.

– А вы побежали, – пытался съязвить Мухаммед Султан.

Древоделя пропустил это замечание мимо ушей.

– А раз нас больше, мы могли составить не один, а два резерва. Один тумен – просто резерв. Другой тумен – самые лучшие, самые отборные воины на самых лучших конях. И отодвигаем их так далеко, что враг – ну, то есть ты, хазрат – их не видит. Начинается бой. В атаку идет кул, допустим, Умар-Шейха, допустим, на наш левый фланг.

– Я сражался в другой стороне!

– Ну тогда – Миран-Шаха.

Тот скривился.

– Идут, по ним стреляют из катапульт, осыпают с холмов стрелами, но они идут, хоть и тяжело. А между холмами – какая-то пехота. Гурген решает ударить и туда, посылает кул. Колья поднимаются, лошади вспарывают животы, тот, кто прорывается, попадает в ров, тот, кто попадает на оставленный перешеек, вступает в бой с вылезшими из-под укрытия – ям и травы – пехотой со вторым рядом кольев. Так, успеха на этом направлении не добиться. Вновь следует указание давить на левый фланг, войска перекидываются туда. А у Тохтамыша – система оповещения с помощью цветного дыма – так делают мачинцы. Ну, или флажков, не важно. С холмов следует знак дымом, и на этот же фланг бросается свежий тумен из резерва Тохтамыша – тот, что похуже. Неважно, кто побеждает, потому что именно на этом участке сосредотачивается вся масса войск с обеих сторон. Идет рубка. И тут следует еще один дымный знак – для второго запасного тумена. Это особый отряд, каждый воин – в тяжелых латах, с копьем, каждый конь в броне. Идут клином по центру, где сейчас никого нет.

– Там же вроде как колья и ров! – крикнул шейх Давуд.

– Пехотинцы предупреждены, они вынимают колья и кладут их продольно на землю, тумен идет по проходу между двух рвов, от стрел защищает броня, от мелких кошунов отбиваются длинными копьями, не останавливая движения – а кто остановит закованный в латы тумен на открытом пространстве? – берут ставку хазрата, ну и… Все.

Встала такая пауза, что Олег подумал – ну вот, восточные гордецы, сейчас опять выхватят свои сабельки и начнут тыкать в него. Но – нет.

Гурген спросил:

– А ты делился этим планом с Тохтамышем?

– Нет, конечно! Я – простой юз-баши, он – великий хан, тем более я – православный, урусут, родился в Москве, которую он сжег. Так что он – великий стратег, а я – никто. Ну и, знаете: давать советы глупцу – то же самое, что сеять на рогах быка. И меня, в отличие от вас, никогда не жгло желание строить военную карьеру и добиваться почестей и славы. Я лишь хотел спасти своих людей. Как видите, частично мне это удалось. А во всем другом – самому остаться в живых, и через десять месяцев вернуться на родину.

Все помолчали, наконец, Властелин Счастья произнес:

– Теперь – не получится.

– Знаю. Только вели просто отрубить голову, без этих ваших заковыристых мучений…

– Никто не собирается лишать тебя головы… – удивился гурген.

– Эмир обещал сохранить жизнь последнему оставшемуся в живых с клинком в руке из отряда смертников, – весело прокричал Мухаммед Султан. Сейф-ад-Дин с неодобрением посмотрел на него.

– Хороший план, – подвел черту Тимур. – Только уж очень сложный. Все равно б не помогло.

– Конечно. Ты же – сахибкиран, а ордынский хан из тех, про которых говорят – неудачнику и ветер в лицо дует.

– Лиса! – громко крикнул Сейф-ад-Дин.

– Как ты придумал этот план? – поинтересовался Завоеватель.

– А это все в книгах есть. Древние греки что-то всегда выдумывали, римляне также. Вот вы же почитаете Искандера Двурогого? У него в каждой военной компании имелась своя изюминка – неожиданный ход.

– Ты понимаешь, – потянулся гурген, – что сейчас твоя жизнь – не дороже крыльев мухи?

– Ну так и отпусти меня – я мухой умчусь на родину. Илыгмыш меня бросил, так что теперь я ему не слуга.

– А мне хочешь служить? – спросил Хромец.

– Домой хочу, – честно ответил Белый Лоб.

– Перерезал у меня со своими ворами двести-триста человек и надеешься спокойно уйти? Спрашиваю, будешь служить, или нет? Я, что – хуже Илыгмыша?

– Нет, хазрат, нет.

– Если откажешься, будешь жить – я ведь обещал! Но в зиндане.

– Вымокшему под дождем не страшна роса…

– Не испытывай мое терпение!

– Ладно. На пять лет согласен.

– А Илыгмышу обещал сколько?

– Ну, тогда я был очень юный…

– Сколько?

– Десять.

– Договорились. Через десять лет отпускаю – если доживешь. Все – оставьте нас. И готовьтесь праздновать.

Все давно ожидали этого, радостно вскочили и начали уходить. Только Сейф-ад-Дин подошел к Тимуру и на правах старого друга тихо ему сказал:

– И презренная трава может уколоть зад.

– Ну, я знаю – и овод выпускает кровь из горла льва. И пешка побеждает короля. Но ты же видишь, как он умен? А такие люди каждому пригодятся.

– Я ему не верю. Видел бы ты его глаза, когда он метал в тебя топор!

– Сколько из тех шейхов и шахов, что проклинали меня, теперь служат мне?

– Все. Кроме тех, которых ты убил.

– Вот тебе и ответ. Иди.

Никудериец бросил пылающий взгляд на порядком изможденного урусута, и, недовольный, ушел вниз – у шатра Тохтамыша шло великое брожение, именно там Властелин Счастья собрался пировать.

Олег остался наедине с Тимуром – только телохранители окружали трон, но были они молчаливее рыб и глуше улиток.

– Я не дам тебе тумен, – вдруг произнес Хромец.

Если бы ратник сейчас что-нибудь жевал, он бы подавился.

– Не то, что я не уверен в твоих способностях, – продолжил эмир, – я сегодня все видел, но сразу, бывшему врагу, иноверцу, тумен… Завидовать будут, мешать. Зачем? Возьмешь себе тысячу, проявишь в ближайшем деле – тогда и возвышу.

– Я не хочу воевать, – приложив руку к сердцу, сказал Олег.

– Да? – криво усмехнулся Меч Ислама. – Глядя на тебя днем, я этого бы не сказал.

– Это по необходимости.

– А зачем тогда ты мне нужен?

– Я пишу на четырех языках – возьми каким-нибудь писцом…

– Ха! Ты считаешь, у меня недостаток в писцах?

– Я мог бы составлять стратегию возможных битв…

– В моем войске единственный стратег – это я. Если станут думать и решать все военачальники сразу – получится, как у Тохтамыша.

– Твое имя, – сделал последнюю попытку плотницкий сын, – достигло небес, а мощь – земель Мазандарана, Кий-лана, Райя и Ирака. Зачем тебе кяфир – мин-баши?

– Сказочный мальчишка, убивший одним ударом кулака Ахмед-баатура и выросший в могучего воина, ушел от Тохтамыша к Тимуру гурген-султану, поняв, что служить следует самому сильному. Ясно?

«Опять, елки-палки, это восточное бахвальство – у кого оружие дороже, конь быстрее, жены – красивее…» – скривился Белый Лоб.

Видя разочарование собеседника, Завоеватель добавил:

– Дам тебе несколько деревень, подарю дом-дворец, составишь из наложниц гарем…

«Матерь Божья! – простонал про себя Олег. – Опять эта скотская полужизнь! Бежать? Крест ведь не целовал?»

Он посмотрел в зеленые очи эмира и ответил:

– Да, тысяча. Деревни, да. Хорошо.

– Ну и ладно. А что это после упоминания наложниц лицо окаменело? Христианская жена есть?

– Есть.

– Где? Если в обозе – скажи, могут ведь убить.

– Нет. Надеюсь, уже далеко. Я ее перед самой битвой отправил.

– Так все-таки знал, что проиграете? Знал?

– Знал.

– Ха! Нет, ты умный, урусут. Давай, прикажу – догонят, привезут обратно.

– Не надо. Ты скажешь «догнать и привезти», передадут как просто «догнать», а там – догонят и ненароком убьют. Не нужно. Уверен, она далеко.

– Ну, сам так хочешь. Найдем еще жену – да хоть нескольких. Отправишься со мной на пир – я приглашаю, – и поднялся с трона, собираясь идти.

– Да я… Это… – пытался отказаться плотницкий сын. – Ранен вроде…

– Ты что! – засмеялся Повелитель. – Фахруддина в одном бою ранили в семидесяти местах, а он выздоровел и прожил до девяноста лет!

Тут к Тимуру подлетел тавачи и принялся сбивчиво делиться какой-то вестью. Пока он торопливо докладывал, Белый Лоб подумал: «Ну это уж точно ни в какие ворота – типичная “Тысяча и одна ночь”. Семьдесят ран! Обычная для Востока напыщенная слащавая витиеватость. Вспомнить хоть Ибн Арабшаха: “Когда блестящий динар солнца спрятался в одежду хозяина темноты, могущественная швея распростерла основу в пустырь космоса и, как только пришла темнота и ночь рассыпала на поверхность земли дирхемы блестящих звезд, а непроглядная темень распространилась во все стороны…” – тьфу! Был у них единственный величайший мудрец – Абу-Али Ибн-Сина, да и тот, ненавидимый тупыми злобными имамами и обладающими властью завистниками, или отправлялся в изгнание, или сидел в заточении…»

Тавачи ускакал.

– Тохтамышево войско гнали тридцать три фарсаха! – радостно поделился Властелин Судьбы. – Пока не стали дохнуть кони. Степь усеяна трупами! Забрали все табуны! На каждого моего пешего воина придется двадцать-тридцать жеребцов, а на всадников – по сто голов! А ты говоришь – он еще соберет войско! Откуда?! Из преисподней?!

«А хорошо бы, вправду, дьявола на твою голову!» – помыслил ратник. Напоминание об Алтантуяа больно щемило сердце.

В шатер Тохтамыша с золотым пологом – как же иначе, подражание Батыю, такой же хан улуса Джучи, только вот несколько трусливей – набилось человек триста: вся самая что ни на есть знать. «Той» – он и есть «той». И – Олег, пусть и в отдалении от возлежащего на множестве ковров и подушек Тимура, но – все же. На кусках кож скота тащили жареную на углях и вареную конину, баранину, требуху… Мясо, мясо, мясо… Бодрым шагом шли кравчие с ножами, за ними – слуги со стопками мисок. Кравчие становились на колени, быстро-быстро нарезали кусками мясо на подставляемую миску, она убиралась, сразу горка появлялась на следующей… Поднесли и древоделе. Солнцеподобному прислуживали не слуги, а сами шейхи, и вот посмотрел эмир на кофр со снедью, кивнул одобрительно, и царственным жестом указал в сторону урусута. Стоявший в шатре многоголосый гомон, показалось, даже утих. Вот это честь! Из рук самого Властелина Счастья! Тут же появилось питье, Олег нюхнул содержимое чашки – арак. Вот, это сейчас до крайности необходимо. Гурген оторвал кусок мяса, и тут же все принялись жевать, чавкать, доставать из ртов пальцами застрявшие меж зубов жилы, потом пальцы облизывать, вытирать руки об одежду…

Белый Лоб с удовольствием выпил арак. И еще. И еще.

«А где же я буду спать? – подумалось ему. – Моя повозка – добыча какого-нибудь быстрого чагатая! Шатер завалили, свернули – пригодится кому-то в обратном походе. А, теперь не все ли равно!»

Виночерпии подносили и подносили – шел пир. Один волк в борьбе за право таскать ягнят из отары покусал другого, и теперь по этому поводу – обжирательство, пьянство, факиры, жонглеры, а ночью будут ставшие в одночасье рабынями, доставшиеся победителям чьи-то бывшие жены и дочери. А за шатром, дальше, в Волге, плавают опухшие посиневшие трупы, к которым уже прилипли раки; другие горы трупов, унесенных течением – сбиваются на порогах, а в степи, на протяжении двухсот верст дальше от реки – с торчащими стрелами, обглоданные шакалами, лисами и волками мертвые тела, а рядом – орлы, которые не могут взлететь, потому как объелись падали.

Олега качнуло раз, другой… Он не знал – позор или не позор заснуть у Хромого прямо на пиру, но терпеть уже не мог – глаза смыкались.

«Христос сохранил Еноха во времена праотцев, а затем Ноя в ковчеге, Авраама от Авимелеха, Лота от содомлян, Моисея от фараона, Давида от Саула, трех отроков от печи, Даниила от зверей, а меня спасет от Тимура…» – подумал Белый Лоб и повалился навзничь.

Часть 5

Февраль 2012-го года

Москва

I

Будильник в мобильном пищал тихо, но очень противно. Олег не выспался. Увлекся на ночь глядя Дэвидом Митчеллом – и вот наказание. Посмотрел на дисплей – семь ноль-ноль. Какого черта? Осторожно тронул супругу за плечо.

– М-м!.. – недовольно хмыкнула она и сбросила его руку.

– Анна. Анна!

– Что?.. – лежа к нему спиной и не оборачиваясь, спросила она.

– Ты зачем в моем телефоне будильник переставила?

– Сегодня пятница.

– Ну и что?

– Твоя очередь Нинку в школу вести.

– Ух ты! Забыл…

– А-а-а, ничего… – еще тише сказала жена и накрылась одеялом с головой.

Олег сполз с кровати и побрел в ванную. Поплескал в лицо холодной водой, совершил туалет, босиком прошлепал в детскую.

Дочке во сне стало жарко, волосы прилипли к личику, ручки откинуты в стороны. Присел на корточки, пальцем погладил теплую ладошку. Дочка убрала руку. Он зашептал:

– Нин… Нин…

Лапуля приоткрыла глаза, увидела отца и произнесла:

– Разве пока не рано?

– Нет, пора.

– Еще пять минут!..

– Ладно. Но только пять.

– Угу, – согласилась дочка и, поджав коленки, отвернулась к стене.

Он прошел на кухню, взял из холодильника несколько апельсинов, быстро разрезал их пополам и принялся готовить семейный утренний напиток.

Вынул стакан из-под соковыжималки, залпом выпил и пошел под душ. Ванных комнат в квартире имелось две, и еще не ясно, чья выглядела просторней и удобней – родительская или дочуркина. Побрившись, вышел в гостиную, похлопывая себя по щекам, осмотрелся – свет не горел ни в комнате Нины, ни в ее душевой.

Шагнул в детскую – так и есть, спит котенок.

– Колокольчик! – легко потряс Олег ребенка. – Ну что ты, в самом деле! Проспишь школу!

– Прости, папа! – Нина выпрямилась и, не выдержав, широко зевнула. – Я быстро.

– Давай-давай!

Дочка, покачиваясь, пошла в свою ванную, он отправился на кухню, включил кофеварку, затем чайник, вынул пакет с обезжиренным творогом, высыпал часть на тарелочку, вынес в гостиную, поставил на стол, положил рядом ложечку – это завтрак лапули, сам по утрам не ел.

Прошел в гардеробную, открыл шкаф, выбрал рубашку, галстук, запонки, часы, костюм – но от него натянул только брюки, а пиджак повесил в холле на крючок – наденет перед выходом.

Девчушка в кухне пила сок.

– Нин!.. – недовольно пробурчал отец. – Опаздываем. Иди, причесывайся, одевайся, я тебе чай пока заварю.

– Угу! – дочка кивнула, легко развернулась на одной пятке и умчалась.

Ей – чай, себе – кофе, вынес, поставил на стол.

Посмотрел на часы: зимой всегда надо выезжать раньше – пробки, пробки…

Он, чтобы не остыл чай, накрыл чашку блюдцем, а чтобы не остыл кофе, стал отпивать его маленькими глотками.

Вышла дочурка, на ходу причесываясь расческой невообразимых размеров, уселась, вынула из кармана резинку, ловко собрала волосы в хвост, затянула их на затылке.

– Ненавижу творог, – она отодвинула тарелку ладонью.

– А раньше любила, – заметил Олег.

– Раньше… – улыбнулась девочка. – Это когда мне было пять лет?

– Ой-ой-ой, а сейчас мы взрослые!

– Ой-ой-ой, мне уже двенадцать.

– Упаду со стула от удивления. Не может быть!

– Тинейджеры – это круто! – подражая телевизионной рекламе, пропела Нина.

– Обезжиренный творог, – подхватил родитель, – чрезвычайно полезен для здоровья! Белки…

– Витамины, кальций… Фу, бяка.

– Насчет кальция не знаю. Времени мало. Ладно, не творог. Но думаешь, мы что-то успеем приготовить?

– Не надо готовить. Есть хлопья. А еще… Есть «Нескафе». Шарики с какао.

– Откуда у нас эта гадость? – удивился Олег.

– Не знаю, – пожала плечиками дочка и хитро улыбнулась.

– Мрак. В последний раз.

– В предпоследний! – прокричала Нинка уже на бегу в кухню.

Вернулась с коробкой и тарелкой, высыпала, справедливости ради, небольшую порцию и принялась довольно уминать.

– Лимон в чай не положил, – заметила она.

Отец молча подвинул ей тарелочку с нарезанным лимоном.

– Чай с какао – действительно круто, – пробубнил Олег.

– Да какое там какао! – хихикнула девчушка. – Одна химия, ты ведь знаешь.

– Но вкусно.

– Угу.

– Пора.

У двери, одеваясь и обуваясь, нарочно потолкались, смеясь, вышли к лифту. В кабине Нина, глядя в зеркало, принялась поправлять шапочку, шарфик и лямки рюкзака с учебниками и тетрадями.

– Да красивая, красивая, – улыбнулся Олег.

– Я знаю, – с деланным безразличием ответила дочь.

На подземной стоянке прошли к своим парковочным местам. Анин джип облепило грязью от колес до крыши.

Уселись в сверкающий Олегов седан, он завел машину, одновременно пристегнулись, поехали. У шлагбаума охранник Витя приветливо махнул рукой, водитель отсалютовал ему ладонью в перчатке. Нинке здороваться было некогда – она прикрывала неожиданный зевок.

– Штурман, – произнес отец, выруливая на проезжую часть. – Как едем – через Пресненский Вал с разворотом или сразу на Малую Грузинскую?

– Второй вариант! – колокольчик сделала повелительный жест перед лобовым стеклом.

Мимо промчался скромный минивэн, обдав их мокрым снегом. Олег включил дворники и поехал следом.

– Отправитесь после обеда с мамой в художку – скажи, пусть машину помоет.

– Ланна.

– Я вчера поздно пришел – ты уже спала.

– Понимаю.

– Ну, извини.

– Понимаю.

– Чем вечером занималась?

– Уроками.

– Я – не бабушка, – посмотрел на ребенка Олег. – Мне можно и не заливать.

– Честно – уроками. А потом «ВКонтакте» сидела.

– Ужас.

– Ага. Нецензурщина и порнография. Пап, я с подружками общаюсь. Вот и все.

– Дети растут, растут, а потом – бах! – уже взрослые.

– А потом – бах! – я замуж выхожу за слесаря. Пап, ну я же у тебя умная.

– Умная-разумная, а по английскому «четверку» получила.

– Во-первых, ты знаешь, у нас с Евгенией Арутюновной несовпадение характеров. Все ее оценки – с потолка. Во-вторых, в твоем детстве школьники по три языка не учили. В-третьих, ты мне сам рассказывал, что языком можно овладеть, лишь общаясь с его носителями. То есть если бы ты пару лет не проучился в Чикагском университете, то не смог бы объясниться даже на ресепшене любого зарубежного отеля.

– Глупость. На ресепшене – только так.

– Хорошо. Бегло читать? Говорить на узкоспециализированные темы?

– Смотря какие.

– Да ладно, – махнула она рукой, – на любые. Все равно я уверена, что ты в моем возрасте по-английски так не разговаривал.

– У нас висел «железный занавес» и никто не думал, что иностранный язык вообще когда-нибудь пригодится. Но на любительском уровне мой считался достаточно хорошим, иначе в Чикаго меня просто бы не взяли. Кому нужен студент, не понимающий, что ему рассказывают? Ясно, маленькая воображала?

– Я-а-сно, – опять зевнула дочурка.

– Слушай! – даже крикнул папа. – Я наконец посмотрел по твоему совету «Принцессу Мононокэ!»

– И как, – она тронула его за локоть, – понравилось?

– Не то слово!

– А со мной лень было?

– Ну знаешь, обычный прагматизм. Во-первых, ты его сама уже раза три видела.

– Пять.

– Вот. И мы садимся у телевизора, и через пятнадцать минут я понимаю – не пошло.

– А ребенку сказать неловко, и приходится досматривать до конца…

– Умница! А так я торчал в пробке, пока то да се, посмотрел. Здорово!

– Ты со мной всего Миядзаки узнаешь.

– Да, по-моему, одни доисторические и остались – года до 80-го. Я рад, что у меня дочка смотрит Миядзаки.

– Пап, знаешь, я тоже.

– О! Я про нас с тобой сон видел…

Пытающийся успеть на желтый водитель «инфинити» вдруг сменил решение и принялся резко тормозить, автомобиль пошел юзом и ткнулся в бордюр боком, наверняка погнув колесные диски. Прямо у них под носом.

– А мама бы открыла окно, – заметила Нинка, – погрозила бы кулаком и накричала на него.

– У мамы много нерастраченной энергии, – заметил Олег и принялся выезжать в соседний ряд, огибая выскочившего из машины неумеху, горестно осматривающего повреждения свежего чуда японского автопрома. Рассказ о сне как-то отложился на потом. – Если ее гаишники останавливают по надуманному поводу, она лучше полчаса потратит на споры, чем отдаст триста рублей и поедет дальше.

– Это называется – борьба за справедливость.

– Если ты одна – борись за справедливость, сколько душе угодно. А если у тебя на заднем сиденье плачет голодный младенец, который к тому же еще хочет спать, то лучше побороться за свои права чуть позже.

– Младенец – это была я?

– Угу, – Олег уже пожалел о сказанном. Вырвалось. Точно не выспался.

– То есть, – дочка стала наматывать завязки шапочки на палец, – голодный младенец важнее справедливости?

– Конечно. Во всей Вселенной нет ничего такого особенного, нужного и важного, что могло бы быть важнее младенца. Тем более объясняться с рядовыми взяточниками-гаишниками называется «метать бисер перед свиньями».

– Гаишники – свиньи?

– Гаишники в общем – нет, взяточники-вымогатели – да.

– Папа…

– Что?

– Папа… А ты брал когда-нибудь взятки?

Олег чуть не въехал в бампер идущего впереди «ситроена».

– Нин, – повернулся он и внимательно посмотрел на дочь. – Ты и вправду чувствуешь себя взрослой? Что за вопросы?

– Это означает «да»?

– Это означает «нет»! – он посмотрел в левое зеркало, никого не видно – успевает – и, резко надавив на педаль газа, обогнал плетущуюся машину. – Я – управленец в крупной финансовой группе, покупающей и продающей по заказам своих клиентов акции предприятий и компаний, облигации государств, торгующей фьючерсами на сырьё и продукцию, проще – ценными бумагами. От кого и зачем я могу брать взятки? Ты подумала, прежде чем задать вопрос? Между нами говоря, я и так неплохо зарабатываю. Вполне официально.

– Хорошо, – ребенок не унимался. – Ну, не брал. А давал? Ну, хотя бы, когда был бедным?

Светофор. Передышка.

– Растешь? – грустно спросил отец.

– Расту, – кивнула дочь.

– Приду домой, выкину «Нескафе». Меняй тему, «взрослая». Когда я был бедным, я потому и был бедным, что ничем не занимался, и ни давать, ни брать взятки мне было некому, не от кого и незачем.

– Понятно…

– Иногда я с радостью вспоминаю, как ты требовала «Барби». Года так в четыре.

– Я помню «Братц».

– О, «Братц»…

– Полная коллекция. И трехэтажный домик. Открываешь сбоку – а там вся семья, вплоть до собаки и дедушки.

– Как-то некорректно сравнивать животное и дедушку.

Нина засмеялась.

– Не подумала. Но что касается смены темы – я считаю, что каждое злое дело должно наказываться, а доброе – вознаграждаться. Тогда в мире наступит гармония.

– Здорово. Где вычитала?

– Нигде! – возмутилась дочка. – Это собственная мысль!

– Добро делается не для получения награды. Это просто следование нравственным устоям, закону внутри человека. О, почти Кант получился! Китайский мудрец Лао-Цзы…

– А то мы не знакомы с Лао-Цзы…

– Так вот. Он писал: «Когда все узнают, что доброе является добром, возникает и зло». То есть ты же не будешь требовать вознаграждения за то, что помогла перейти через улицу старушке? Если откажешься – некогда, мол, или идешь не в ту сторону, и так далее – конечно, это подло и нет тогда прощения. А помогла – ну и что? Кстати! Вспомнил – я ведь недавно перевел через дорогу старушонку! Не знаю, почему не рассказал!

– Ну так расскажи! – заерзала на сиденье дочурка.

– Ну, ты в курсе, что я в офис хожу пешком…

– Знаю. Потому что он рядом.

– И пешком ходить…

– Полезно.

– Истинно. И вот – у нерегулируемого перекрестка стоит старушка – божий одуванчик. Но одета, как модница. Выглядит – супер. Смотрит на проходящих людей, всех мимо пропускает, меня вдруг приметила, палец наставила и кричит: «Вы! Молодой человек!» Я с готовностью: «Да, что угодно?» Она: «Помогите перейти на ту сторону!» Я: «С удовольствием», – и пытаюсь взять ее под локоток. Она же цепляется за рукав. Я опять за локоток – знаю, что так надежнее, уж я-то ее не уроню. Пошли. Бабушка шагает быстро, но мелкими-мелкими шажками, сантиметров по десять. Одна полоса в два ряда, другая. Водители нервничают, лишней минуты ни у кого, как обычно, нет, я левую руку с портфелем – ручка на большом пальце, ладонь открыта в знак благодарности – поднял, одним автолюбителям махнул, вторым. Дошли до тротуара – и веришь, нет – откуда ни возьмись отвратительная мыслишка мелькнула – «вот ее еще домой теперь вести». Сам не знаю, откуда взялась, ветром пролетела. Я даже сам себя застыдился, и сразу спросил: «Дальше дойдете?» А старушка говорит: «Я живу в вот этом доме! – и показывает на ближайший. А потом, без всякого смыслового перехода: – В этом году мне исполняется девяносто лет!»

– Ха! Прикольно.

– Не то слово. Я сразу подумал: «Мне столько не прожить», но ума хватило промолчать. А она продолжила: «Спасибо вам огромнейшее! Дай вам Бог здоровья! Пусть у вас все получается!» Ну, и пошла себе потихоньку. У меня настроение так резко поднялось – будто крылья выросли. Даже подумал – может, знак какой сверху?

– И что – знак?

– Не знаю. Две сделки намечались на день, я к ним месяц готовился, и обе провалились. По вполне объективным причинам. Но от этого не легче. Так что добрые дела и старушки – это само собой. И награды в виде заключенных сделок за это ждать не следует.

– Может, в будущем?

А вот и подъезд к широкой лестнице школы. Олег посмотрел на часы.

– Разве что в самом далеком… У меня лучший в мире штурман! Мы не то, что не опоздали, мы приехали с запасом. У тебя еще целых одиннадцать минут.

– Нет, это у меня – самый лучший водитель в мире. Смешно. Тебе до офиса – пять минут пешком, а ты описываешь такой круг из-за меня.

– Да ты что! Мне же в радость. Иногда мне кажется, что салон автомобиля – единственное место, где мы с тобой разговариваем.

– Ну да. И то два через два посменно с мамой. Бассейн, бассейн…

– Колокольчик, – он приложил руку к сердцу. – Я если поплаваю с утра, у меня на весь день появляются и не проходят хорошее настроение и заряд бодрости. А нет – так хожу квелый, и все время хочется спать.

– Конечно, конечно. Сегодня вечером опять не увидимся?

– Увидимся. Я же приеду за мамой.

– Ага. И вы сразу умчитесь.

– Ну… У нас же мероприятие… Я тебя спрашивал – останешься ты дома, или поедешь тусоваться к бабушке…

– Мероприятие, да. Корпоратив. У бабушки та еще тусовка, спасибо. В интернете посижу.

– Лучше книжку почитай.

– Папа!

– Ладно, целуемся, беги.

Дочка чмокнула его в подставленную щеку, вышла, открыла заднюю дверь, взяла с сиденья рюкзак, крикнула «Пока!» и побежала вверх по ступенькам.

Отец вздохнул, пропустил мимо грузовичок, тронулся, объехал школу кругом и поехал назад.

II

На подземной парковке бизнес-центра, поставив свой «мерседес» на выделенное ему место рядом с выпендрежным «порше» коллеги Сумуновского, у лифта встретил давно ожидаемого из командировки Пашку. Пожали друг другу руки, приобнялись.

– Сволочь, ты еще на прошлой неделе обещал прилететь! – возмущенно сказал Олег.

– Ай, – отмахнулся Ширко, – убалтывал-убалтывал, убалтывал-убалтывал…

– Результат – есть?

Вошли в распахнувший дверь лифт, Павел скосил глаза на незаметную постороннему видеокамеру, и вместо устного ответа поднял вверх большой палец.

Товарищ кивнул, но не выдержал и хлопнул Ширко по плечу.

– Больно! – крикнул тот и потер якобы ушибленное место. – Качок хренов.

– Алкаш.

– Спортсмен безмозглый.

– Пьяница безмозглый.

– Слушай! – Пашка скорчил мину. – Сегодня же – юбилей! Вот я прибыл, так прибыл, с корабля на бал!

– Ты что, – удивился Олег, – прямо из аэропорта, что ли?

– Рехнулся? Вчера в десять вечера самолет сел.

– Ну и позвонил бы.

– Нет, – покачал друг головой. – Я напился в зюзю. Сегодня встал в полшестого, литр кефира, поллитра куриного бульону, кофе, контрастный душ, парилка…

– Да, – ткнул в него пальцем коллега. – У тебя ведь в квартире баня.

– Не баня, а маленькая сауна.

– Выглядишь свежо.

– Да. Но если бы ты знал, как хочется пива…

Легкий звон оповестил о прибытии на нужный этаж. Едва они шагнули в зал, как к друзьям подбежала секретарь Олега по имени-отчеству Любовь Леонидовна, она же «Эл-Эл», она же «Любовь-Морковь» с округлившимися от ужаса глазами и громким шепотом запричитала:

– Олег Иванович, Олег Иванович, у нас тут такое, такое, такое…

– Любаша, глубоко вдохни и начни заново.

– Сергей Сергеевич Машу увольняет! Два года беспрерывного труда! Ежедневная подготовка документов, отчеты, составление графиков, визы, все безупречно, а какой специалист, а тут из-за чашки кофе, ну это же… Это же…

– Я сначала в кабинет свой пройду, о, кей?

– Ой, извините, но он так кричит! Он же кричит! Я ведь…

Олег бесцеремонно отодвинул сконфуженную даму плечом и направился к себе. Перед его кабинетом, за столом Любы, сидела Маша и сдавленно рыдала. На поверхности стола были разбросаны бумажные салфетки, которые она доставала из стоящей перед ней коробки, аккуратно складывала втрое-вчтетверо и получившимся уголком промокала веки, очень осторожно, чтобы не размазать тушь. Выглядела она, как секретарша – мечта десятиклассника, или секретарша – новая роль известной порноактрисы: черный приталенный пиджак, юбка, не достающая до колен, глубокое декольте, очки в черной роговой оправе, пухлые губы и фигура под названием «сейчас лопнет через грудь или зад». Любаша в своем предпенсионном возрасте являлась полной противоположностью, но они дружили – немудрено, что старшая бросилась искать покровительства для младшей.

– Мария Алексеевна, – строго произнес Олег. – Вы не на своем месте.

– Угу, – пробормотала та, поднялась и ушла, вероятно, в дамскую комнату.

– Я потом зайду, – крикнул из коридора Пашка.

– Хорошо! – крикнул Олег в ответ, прошел к себе, кинул портфель на стоявший у стены кожаный диван, включил компьютер, ввел пароль и направился к начальнику управления корпоративных финансов Сергею Сергеевичу Безуглову.

– Здоров, Серый! – сказал он, перешагнув порог.

– Ты представляешь, – оторвался тот от монитора и посмотрел на вошедшего. Лицо его пламенело от злости. – Приносит, сука, мне, кофе, я выпиваю, а на дне – лимонная косточка. То есть: мало того, что для чаю – одни чашки, блин, а для кофе – другие, блин, так кто-то там выдул из моей личной чашки чай, а она, сука, даже не помыла! Не помыла! Взяла, не глядя, и поставила под кофеварку! Ну это же… Это же…

– Безразличие, – подсказал гость хотевшему грязно выругаться хозяину кабинета.

– Ну! И что я теперь должен делать?

– Тебе не «теперь» надо «делать», а «раньше» «думать». Помощницу нужно брать такую, как мою Любовь Леонидовну, которая делопроизводством еще в советское время занималась, а не самую юную из пришедших на собеседование кандидаток с округлыми формами и торчащими сиськами. Успел к ней под юбку залезть?

– Ну… Это…

– Так скажи спасибо, что это только косточка, а не мышьяк или цианистый калий. Ну, или полоний, а то мышьяк – не тренд.

– И что мне делать? – Сергей Сергеевич нервно взъерошил себе волосы.

– Увольнять на фиг. У нас тех, кто не справляется со своими обязанностями, увольняют. Не буду я справляться – уволят и меня.

– Тебя уволишь, – буркнул Серый. – Ты у нас самый хитрожопый.

– Ну, кто на что учился. А хотел и дальше юные прелести щупать, не надо было скандалить. Теперь уж все про чай-кофе слышали. Поздно.

– Утешил.

– Извини.

Олег зашагал из кабинета мрачного Безуглова, на выходе его ожидала дрожащая от нетерпения Любовь-Морковь.

– Что, – спросила она, – уговорили?

– Люба, – прямо посмотрел ей в глаза начальник, – почему у меня на столе нет утренней распечатки?

– Я вам на почтовый ящик сбросила… – жалобно сказала Эл-Эл.

– Правильно. Я смотрю в монитор, и если нахожу что-то интересное, сразу делаю пометки маркером… На чем делаю, Люба?

– На распечатке…

– Потому что потом я могу взять ее в руки и обсудить некоторые позиции с коллегами. Или им по цепочке отправлять замечания на «мыло»?

– У Маши стресс, все так завертелось, а Сергей Сергеевич кричит, нет, вы не слышали, как он кричит, а ведь он так громко кричит!..

– Люба.

– Иду. Уже-уже…

Олег развернулся и пошел к Ширко.

Пашка говорил по телефону, кружась в кресле. Увидев товарища, сделал ему знак рукой, тот присел напротив.

– Ничего не писал, Николай Владимирович. Все в устной форме. С шумами буду докладывать. В звуконепроницаемой комнате. Белолобов здесь, да, видел. Предупрежу, обязательно. Так точно. Есть. Ага. По любому. Первые, да. Понял. Понял.

Положив трубку, Широкий улыбнулся от уха до уха и хлопнул в ладоши.

– Пошла руда, Олежка, пошла! Главный будет через двадцать минут.

– Сургут пал?

– Пал, Олежка, пал! Прилетаем – дубак такой, что думаю – быстрей бы в отель. А мужики, что нас встречали, без шапок! «Сегодня потеплело, – говорят, – минус восемнадцать всего». Минус восемнадцать! Времени – двадцать три десять. Я думаю – в гостиницу и спать, а они везут меня в какой-то кабак, ну шикарный, ну для провинции – просто не то слово. И давай меня строганиной кормить и прочей медвежатиной. Я строганину в первый раз в жизни ел, ей-богу! Ну, сырая рыба, а в чем прикол? И водку-то давно не пил, все виски да виски… Да! – Павел вскочил и открыл шкафчик. – Ты не будешь, знаю, а мне шмякнуть надо…

– С Колей потрешь и после шмякнешь.

– Эх, – почесал за ухом Ширко и захлопнул дверцу, – твоя правда. Короче, напоили меня в жопито и сообщили: нам, мол, два процента, и мы вам блокирующий пакет отдаем, а через год о сорока девяти процентах разговор заводим, сейчас, мол, акционеры на это не пойдут, то да се… А я им: да, да! Два, два! Ага, ага! Отвезли они меня, довольные, в постельку, я выспался и – у кого самый большой опыт общения с до сих пор не вымершими до конца «красными директорами» и им подобными?

– У тебя.

– То-то! – расхохотался Паша. – Главный мазал-мазал, мазал-мазал, никаких СМИ, никаких грязных компаний, только простенькое постановление суда об аресте Приходько. И там никто об этом не знает, сам Приходько во Франции, а его супердруг Немыкин сдает своего боевого товарища «и Крым, и Рым» за пять процентов отката. Вуа-ля!

– Не надо было мне об этом рассказывать, – нахмурился Олег. – Ненавижу ваше сраное рейдерство и сраные откаты.

– Ой, какой чистенький, – разобиделся Ширко. – Ну, да, помог ты нам из кризиса выскочить со всеми этими «Меррилл Линчами», «Голдмен Саксами» и «Лемон Бразерсами». Ну, да, заработали по твоему совету на временно падающем «Фольксвагене» восемнадцать процентов. Да, все это благодаря твоему американскому бизнес-образованию. Но ты с нами уже двенадцать лет. «Меррилл Линч» здесь теперь на хрен никому не нужен. Сулик Каримов прогулялся на Запад, обнулился – все, опять людей административным ресурсом обратно приехал давить. Только раньше он у Сбербанка деньги брал под залог его акций на покупку его же акций, а теперь ему ВТБ помогает. Это – Россия, так тут все и делается. Кризис, клиенты сидят в кэше и лишнюю копейку боятся потратить, что на голубые фишки, что на любые другие. Мы деньги сами должны зарабатывать. Поступил заказ – мы сделали. За продажу все бабки все равно к Приходько попадут, в каком бы он там федеральном розыске не находился. А как сделку закроем, обвинение снимут. Переедет в Лондон, сейчас там до фига опальных, будет с ними на Кенсингтон-Хай-стрит под зонтиком прогуливаться, все равно и дети его уже там, и жена. Не все же на твою «чуйку» надеяться.

– Я ей, собственно, не козыряю.

– Но все про нее знают. А ну, как ошибешься? Хотя бы раз?

– Ладно, – поднялся Олег. – Разный фронт работ. С волками жить…

– Правильно, так что хватит стонать.

– А меня дочь час назад спросила, не даю ли я взятки.

– Ну так ты и не даешь. Без тебя умельцев хватает. Хорош, хватит! Давай, пока время есть, к Сумуновскому на семинар – там новых трейдеров набрали.

– Куда их девать? – удивился Белый Лоб. – Это здесь простор, а этажом ниже яблоку упасть негде! Ор такой, что уши закладывает!

– Значит, из операционного зала самых нерадивых выкинут к чертям собачьим. Пошли, пошли. Сегодня юбилей, всех отпустят в четыре, чтобы к семи уже на банкете сидели, все равно работы не будет, тем более, как Николаша про Сургут услышит. Давай.

Делать нечего, выбрались в коридор, прошагали до последней двери, Паша приоткрыл ее, просунул в щель голову и подобострастным голосом произнес:

– Андрей Рудольфович, не помешаем?

Сума шутку оценил.

– Проходите, только быстро! – деланно проорал он, так что стажеры еще глубже вжали головы в плечи – теперь даже у самого недоверчивого не оставалось сомнений в том, что Андрюха – главный человек в этом здании.

– Отличная учеба – хорошо! Теория – прекрасно! Но что заменит практический опыт? – кричал Сумуновский, пока гости, ссутулившись, пробирались на свободные места. – Ничто! Все, чему вас учили на гребаных экономических факультетах и в бизнес-школах – ерунда! В Америке за использование инсайдерской информации – срок, а у нас… – тут последовала долгая пауза.

– Что «у нас»? – не выдержал нескладный парень в очках и с длинной шеей.

– А у нас за инсайд – премия! Беспрерывный мониторинг. Друзья, родственники, соседи, или, как поет Иван Алексеев, он же «Нойз МС» – «друг подруги телки брата», любой, кто работает в крупной компании, должен сесть на крючок!

– У меня есть знакомый юрист в «Роснефти», – поднял руку кряжистый парнишка в последнем ряду.

– Молодец! – похвалил Андрюха. Павел схватился за живот, беззвучно давясь от смеха. – Но самое главное – клиенты! – продолжил Сума. – Нет клиентов – не проводятся операции. Не проводятся операции – не зарабатываются деньги. Не зарабатываются деньги – откуда брать вам, ребята, зарплату, из чего добывать средства на бонусы? Не из чего! Поэтому «друг подруги телки брата», кто угодно – хочешь вложить денег, хочешь заработать, обеспечить старость, накопить на образование детей – к нам, к нам, никаких банков, никаких фондов, никаких страховых программ! К нам, к нам! Диверсифицированный портфель даже первокурсник составит. Но не клиент. А мы – куда лучше первокурсника. Купил клиент пакет – мы заработали. Продал клиент пакет – мы заработали. Любая операция – мы заработали. Конечно, лучше, если клиент ставит на рост, происходит рост, и он выходит в кэш. Клиент в плюсе, и нам копейка перепала. Тут же главный принцип, как и в казино, и в любой букмекерской конторе – дать человеку выиграть. Хоть чуть-чуть, но сразу. Человек сдохнет от удивления – надо же! Жопу не поднимал с дивана, а тут раз – десять процентов сверху! Ну ладно, пять. Но это же круто! И тут вы – обосрали банки с их депозитами, рассказали несколько историй про знакомых миллионеров, которые стали мультимиллионерами исключительно благодаря фондовому рынку и исключительно нашей компании – я всегда вам дам такую подборку, обращайтесь – и вперед! Вперед!

– Кризис не закончен, – кашлянув, заметил стажер в полосатой рубашке и с темным узким галстуком. – Шальные деньги, которые срочно хочется куда-то вложить, у людей появляются редко. Где брать клиентов?

– Самый тупой вопрос, пусть и самый популярный, – парировал Рудольфович. – Везде, где можно. Иначе зачем вы здесь? Что, вам кто-то отдаст своего клиента? Вам скорее глотку перегрызут. Ищите, работайте, поднимайте трубки, отвечайте на звонки. Больше убежденности, больше профессионализма и больше психологии. Прожженный старичок, услышав про «факторинг-мониторинг», засунет вам их в задницу. Какой-нибудь лох из провинции, поднявший бабла на автомойках или продуктовых рынках и решивший вдруг вложиться во что-то серьезное, расцелует за эти термины. И обязательно – безупречный внешний вид. Все поначалу заработанные деньги тратьте на одежду и обязательно – аксессуары. Рубашка, галстук, запонки, часы – клиент должен видеть: деньги здесь. В этом здании – деньги! Они здесь живут, деньги! Пример: давным-давно, заработав свой первый миллион…

– Ох… – кто-то приглушенно выдохнул в последних рядах.

– …я отправился в «Атон», так как корешился с одним из тамошних вице-президентов. Деньги были чистые, я хотел лишь продуманной консультации, как заплатить налоги, но сделать это красиво. То есть заплатить их как можно меньше. Консультацию я получил. Но мой друг говорит: «Время хорошее, не надо бежать как можно быстрее покупать “мерседес”. Вложи баблос в бумаги». Ребят, это очень ценный совет – только самые дебильные дебилы бегут покупать «мерседесы» на первые серьезные в жизни деньги.

Ширко с таким трудом сдерживал смех, что уже почти сполз с сиденья на пол.

– Вкладывать, – продолжал Сума. – Вкладывать! И с умом. Так вот, я в раздумьях, друг, сославшись на дела, прощается со мной и присылает ко мне трейдера. Тот садится напротив меня на стул – а мебель тогда в «Атоне» стояла финская, дешевенькая, закидывает ногу за ногу, и важно так начинает: «Надо довериться специалистам… Бывают длинные деньги, бывают короткие… Маржа, спрэд, кэш, клиринг, глобальное депонирование, металлы, золото…» А у самого ботинки мало что дрянные, копеечные, так еще и нечищеные! И свитерок такой поганенький-поганенький! Е-мое, если ты себе на обувь заработать не можешь, как ты заработаешь мне?! Да ты просрешь мой кровный баблос за две-три недели! Да выглядел бы он как… ну, как, например, – и показал рукой, – наш ведущий специалист по зарубежным рынкам Олег Иванович…

Все обернулись, Олег молодежи сдержанно кивнул.

– …я бы и про спрэд послушал бы, и про маржу. А так… Катись он к дьяволу. Но мысль вложиться мне понравилась. Так я и оказался здесь в две тысячи первом году – сначала в качестве клиента, а потом, когда вошел во вкус, меня и пригласили попробовать себя в качестве… м… сотрудника компании. И я очень доволен. Да, понятно, для старта сейчас время, может быть, и тяжелее. Но труд, труд, труд! Поймал клиента – держи, не отпускай. Рассказывай что угодно, но будь убедителен. Как говорит главный финансовый гуру Москвы Аркадий Нахайленко – «в чем заключается работа финансового аналитика, за которую он получает пятнадцать тысяч у.е. в месяц? Говорить. “Нефть должна вырасти! Но может и упасть”». Понимаете? И всегда разговор строится так, что клиент обязан уходить, или класть трубку, если беседа состоялась по телефону, с убеждением – решение он принял сам! Правильное – да, мужик! Ошибочное – эх, сглупил, козел! Но сам! Сам! А куда идет рынок, знает только рынок. И господь Бог. Иначе все бы давно были миллиардерами и не разорялись в пух и прах, как те же «Лемон Бразерс» или «Вашингтон Мьючуал».

Зазвонил телефон на столе. В конференц-зале? Удивился даже Сумуновский. Но подошел, поднял трубку, коротко сказал «да» и положил ее обратно.

– Павел Борисович, Олег Иванович, – солидно произнес он. – Вас просят к Николаю Владимировичу.

Друзья поднялись со своих мест и направились к выходу. Перед дверью Олег кивнул будущим трейдерам. Глаза стажеров горели. Через месяц, волоча ноги от усталости, они будут возвращаться домой к полуночи и падать замертво, мечтая о лишнем часе сна. Выдержат двое-трое. Остальные начнут поднимать старые связи и трясти родителей в поиске менее доходных, но более спокойных и полезных для здоровья мест.

Ширко в коридоре, наконец, расхохотался.

– Умора! Болтун! Вот жжет! «Мой первый миллион»! Да это был – миллион рублей! А мальчишки сидят, охреневают – думают, миллион долларов! Я сдохну! Да у него самого тогда башмаки выглядели, как только что с Черкизовского рынка! Рублей за восемьсот! Уах-ха-ха!

Мимо, стуча каблучками, гордо прошла Маша, прижимая к груди сумочку. Белолобова, как раскаленным железом, проткнула взглядом. Ну и пусть. Здесь работает отлаженный стальной механизм с немногочисленными элементами органики, не подошедшие детали выбрасываются, выплевываются, уничтожаются. Тут продаются души желтому дьяволу, нередко до скончания дней. И вдруг нарисовывается Сергей Сергеевич с игрушечками. Начальник отдела заводит себе на работе любовницу! На работе думай о работе. Развлечения – с внешней стороны этих стен.

Секретарь главного Лариса приподнялась, увидев парочку, и глазами показала – идите, ждут.

Огромный кабинет больше напоминал музейный склад – на полках были разложены, а на стенах – развешены, если конфигурация это позволяла – подарки, иногда с указанием на медных табличках, когда, кем и при каких обстоятельствах они хозяину помещения преподносились. Ну и фотографии с первыми лицами государства, еще сохранившимися олигархами и высшими чиновниками города-столицы – куда ж без этого.

Николай Владимирович занимался любимым делом, которое, по его собственному признанию, являлось лучшим лекарством для расшатанных долгими годами борьбы за золотого тельца нервами – маленьким ножиком точил карандаш. На столе перед ним уже высилась горка замечательно подготовленных к работе письменных принадлежностей. Увидев подчиненных, кивком головы пригласил сесть, и, только завершив заточку, спросил:

– Сургут?

– Взят! – вскочил Пашка.

– Николай Владимирович, – скривился Олег, – можно командировку Ширко обсудить без меня?

– А что такое? – удивленно поднял брови главный.

– Он у нас чистый, грязь не любит, – саркастически пояснил Павел.

– Олег, – президент откинулся на спинку кресла, – после того, как ты стал партнером, сколько у тебя образовалось акций нашей компании, ну, вместе с прикупленными ранее?

– Два процента.

– Ну! А дивиденды по итогам этого года будешь получать? Мы – ведущий, по секрету скажу – единственный, оператор сделки по Сургуту. Барыш приличный.

– Откажется из принципа, – вставил северный командировочный.

– Не откажусь, – пробормотал Белолобов. – Но подробности знать не желаю.

– Если тебе хочется человечество спасать от смертей и болезней, например, вакцину изобрести против какого-либо СПИДа, победить рак или совершать иные добрые дела, которые на века в памяти людской останутся, то ты немножко адресом ошибся, – назидательно поднял вверх указательный палец Николай Владимирович. – Мы тут деньги делаем, и что под статью не попадает, или попадает, но не слишком сильно – разрешено, и точка. Деньги «СЕАЛА» без документов вместе с нами гонял? Гонял. Барыши делил? Делил. Когда «Русбизнесбанк» накрыли, и наличность в городе исчезла, к арабам летал, упаковки долларов самолетами ввозил? Ввозил. Так в чем проблема?

– Когда наличность пропала, и образовался вакуум, то тот, кто первым мог отреагировать на требование рынка и этот вакуум заполнить, тот больше заработал. Я – финансист, и реагирую на рынок. Это – игра деньгами. А то, что происходит в Сургуте – некий укрупненный гоп-стоп: увидели на улице хорошо одетого гражданина, приставили нож к горлу и отобрали кошелек.

– Приходько свои активы тоже не по наследству получил и не в лотерею выиграл. «Недружественное поглощение» – термин, который твоими друзьями-буржуями выдуман. Недоволен – в суд. Что касается способа ведения дел, то вообще – мы в России живем. Как там в песне? «Родина, пусть кричат – уродина». Пока – так деньги зарабатываются. У тебя существовала возможность остаться в своих Чи-Чи-А – вот и жил бы сейчас по правилам.

– Вы плохо представляете себе жизнь в Америке…

– Конечно – я ведь «невъездной» после своего «кровавого афганского прошлого».

– Все то же самое, что и здесь. Только еще под более толстым слоем лицемерия. У меня есть там знакомый – к нему один и тот же вор, «афроамериканец», два раза залезал безнаказанно, а на третий его хозяин застал. И так был взбешен, что вынул из сейфа пистолет. Тот – наутек. Так знакомый два квартала за ним гнался, в третьем настиг и застрелил. И – что? Восемь тысяч на взятку судье, и преднамеренное убийство за три улицы от дома становится самообороной при защите жилья в стенах этого самого дома.

– У нас за восемь тысяч по «мокрому» делу, – вставил коллега, – судья только в носу разрешит поковыряться.

– Понятно, являлось бы дело резонансным, взятку бы никто не взял – а так… Ладно, бытовуха – но давайте о нашей области. Вот Павел сегодня «Меррилл Линч» и «Голдмен Сакс» зачем-то вспомнил. «Банк оф Америка» купил первых во время кризиса за 50 миллиардов долларов, когда рыночная цена составляла 25. Зачем? Мол, выгодная, все равно, сделка. Я понимаю – десять, двадцать, тридцать процентов плюс к рыночной цене за покупку всего пакета, но сто? Кто на этом нагрелся? А «Голдмен Сакс» – и это доказано – навязывал клиентам сделки, прежде всего выгодные самому банку.

– Это по-нашему, – улыбнулся главный.

– А продажа дутых новых бумаг под обеспечение старыми обесценившимися кредитами? «Моральное банкротство, моральное банкротство»! Плюс 550 отданных миллионов по гражданскому иску – каково?

– Намного круче, чем у нас, – кивнул Владимирович, – у нас столько бы не присудили и столько бы не выплатили.

– Да. Только что Сумуновский объяснял стажерам – у буржуев «инсайд» страшное слово, а у нас – полезное. Я же вернулся, потому как домой хотелось. Первые двое суток я просто у телевизора просидел, слушая непрерывную русскую речь. Но из того, что на всей планете деньги означают грязь, обман и шествие по головам, не следует, что я непременно должен в эту грязь по макушку окунаться. У меня есть свой фронт работ, и я с ним пока справляюсь.

– «Пока», – главный вдруг покраснел и принялся грызть карандаш, – ну а как наконец ошибешься, гений, – что тогда? Будешь стесняться недружественных поглощений?

– Не знаю, – спокойно ответил Олег. – Ошибусь, тогда и будет разговор.

– Ладно, – президент придвинулся к краю стола, положил на поверхность руки. – Давай про свой «фронт», а с Павлом я без тебя пообщаюсь.

– Никаких изменений по сравнению с нашей предыдущей встречей. Думаю, РТС вырастет к концу февраля по сравнению с январем процентов на семь-восемь.

– Смело-то как! А выборы?

– В их исходе кто-то сомневается?

– Никто. Но восемь?

– Я тоже хочу двенадцать, но будет семь-восемь. Основной оборот – акции «Сбербанка».

– На сколько?

– Три миллиарда двести – три пятьсот. Где-то так. «Башнефть» обещает выскочить процентов на двадцать, но там оборот – три с половиной «лимона» максимум.

– Забираем третью часть, двести тысяч маржи, – быстро прикинул президент, – хоть сегодняшний банкет отобью. И то не весь. А «Сбер» что-то ты круто посчитал. Не из-за своего друга Ширко? Он перед Новым годом все свои личные деньги на него потратил.

– Так падал же, – развел руки коллега. – И гений не ошибается.

– Восемь роста при обороте в три «арбуза», а его хотя б «лимон», да «плечо» – Пашка озолотится, – продолжил Владимирович. – Паш, а вдруг упадет? Не боишься?

– Я, – скривился Ширко, – полтора года работал в 21-м ремонтно-механическом цеху Белгородского витаминного комбината имени 50-летия СССР, затем два года служил в армии на уровне минус двести метров под землей на Главном узле связи Генерального штаба, затем четыре года был женат на Анастасии Арнольдовне Бриль. Как меня может испугать какое-то там падение каких-то там акций?

– Паша, как всегда, в своем репертуаре, – довольно закряхтел босс. – А что в мире, Олег?

– «Гугл» на апрель прогнозируют 714 долларов за акцию.

– Ты прогнозируешь?

– Аналитики.

– Проехали. У меня этих аналитиков… «Чуйка» важнее. Что еще?

– «Фейсбук» на Ай-Пи-Оу к лету выйти грозится.

– И?..

– Понятия не имею. Сначала вырастет на ажиотаже, потом припадет, конечно… Ну, как обычно с любой новой компанией. Но если вперед лет на десять заглянуть, как на долгосрочную инвестицию, – за ним будущее. Нормальное вложение. Ну, для клиентов. Как совет.

– Нормальное вложение на десять лет – золото, – вставил Паша.

– Золото – всем пузырям пузырь, – немедленно отреагировал Белолобов. – Я могу идти?

– Иди, – кивнул Николай Владимирович, и когда Олег уже открывал дверь, крикнул ему вдогонку: – Так мы, это… Прикупаем «Сбер»?

– Конечно, – повернулся ведущий специалист по зарубежным рынкам. – А на второй неделе марта сливаем потихоньку, чтоб никого не испугать.

– Упадет?

– Чуть-чуть, но тем не менее.

– Когда?

– Я, что, и день знать должен? Примерно в марте.

– Если продать на пике – будет здорово! – замечтался Ширко.

– Это к гадалке. Свечи, хрустальный шар, ароматный дым…

– Ладно, – сказал президент, – спасибо. Нам сегодня двадцать лет, в семь часов жду.

– Двадцать лет исполнилось во вторник, и я вас поздравил.

– Нет, я еще пьянку буду во вторник устраивать! Сегодня – лучше, как раз к понедельнику все и опохмелятся, и отоспятся.

– Я пошел?

– Иди.

Олег захлопнул за собой дверь, поднял ладонь, проходя мимо цербера-Ларисы, и направился к себе.

Кивнул напрягшейся Эл-Эл, прошел в кабинет. На столе лежала свежая распечатка. Он уселся, подвигал мышкой, зажегся монитор. Постучал по клавиатуре, открыл нужный файл, взял в руки маркер и принялся на бумаге ставить одному ему понятные крестики, кружочки, галочки. На очередной странице отложил маркер в сторону, посмотрел на стоявшие в рамках на столе фотографии Нины четырехлетней, пятилетней, восьмилетней и двенадцатилетней, с папой, с мамой и в одиночестве, Париж-Рим-Лондон-Нью-Йорк. Нажал кнопку громкой связи и произнес:

– Люб, сделай чаю, что ли…

III

На тренировку Олег выехал пораньше – все-таки пятница, застрянешь в пробке, на банкет явишься только под конец, Владимирович не простит. Тренер, друг, обладатель седьмого дана, дай-шихан – старший мастер-наставник – Роман Юкшин был предупрежден по телефону и согласился тоже прийти заранее.

Но когда Белолобов пересек порог зала, там уже какие-то бизнесмены средней руки с выпирающими пузиками, напялив плотные синие бахилы, вышагивали вокруг татами, слушая пояснения учителя.

Завидев Олега, Ромка подбежал к нему, и, извиняясь, скороговоркой сказал:

– Это новички, напрашивались еще на той неделе, Сережка им назначил, а сам на конференцию уехал, чуть не забыли, черт… Ты извини, я их быстро отошью, разомнись пока.

Белый Лоб кивнул, ушел в раздевалку, открыл свой личный ящик, скинул офисную спецодежду и начал постепенно облачаться в куртку – кимоно, брюки – дзюпон, и пояс – оби. Ступни всунул в тапочки, предназначенные для ходьбы вне татами – дзори, и вошел в зал – додзе. Там он, разувшись, уселся на шимодзду – место, предназначенное для учеников, и стал принимать позицию сэйдза – опустился на колени, сведя большие пальцы ног вместе и скрестив их, сначала склонив левое колено, затем правое. В момент опускания на колено ступни должны быть перпендикулярны полу. Когда корпус тела опускается на бедра, нужно вытянуть ступни и пальцы ног. Расстояние между коленями составляет два кулака. Вес тела в основном сконцентрирован на пятках. Руки располагаются на верхней части бедер ладонями вниз, пальцы сжаты. Спина остается прямой.

Когда подойдет мастер с указанием, надо будет встать из этого положения с правой ноги, принимая позицию мусуби дачи – пятки вместе, пальцы ног развернуты под 90 градусов в стороны, а пока можно медитировать.

Но помедитируешь тут. Как ни отключайся от внешнего мира, до слуха все равно доносятся обрывки полурекламных фраз Ромки – а как же, зал существует за счет абонентской платы, и нельзя пугать новичков сложностью занятий, объяснять троичность тело-дух-знание и вспоминать знаменитейших сэнсеев прошлого, потративших на постижение мастерства всю свою жизнь. Готов ли изнеженный житель города каждый день посвящать несколько часов тренировкам? Кого не шокирует рассказ о том, что в каллиграфии изучение правильного написания базового иероглифа «ити» требовало исписывания от 400 до 600 листов в день в течение ряда лет? Что основатель кэндо Тэссю Ямаске, отбирая в свою школу фехтования самых достойных, устраивал для них сначала по 200 схваток в день, а затем – по 300?

Поэтому – больше непонятных восточных терминов, чуть-чуть эзотерики, пару басен – иди, топай, покупай абонемент. А если после семи, максимум десяти посещений взвоешь и вернешься к своему привычному спортивному занятию – воскресному визиту в баню, что ж – деньги-то уже уплачены.

Но спортклубу жить надо, и средств верных адептов на все не хватает, так что кружился Юкшин перед пресышенно-любопытными, объясняя основные термины и не забывая ввернуть полуфантастический рассказ о разделе дзюдзюцу «кэнсэй» – «божественный кулак»: попал разок, и «готов» обидчик.

Олег пытался сконцентрироваться, но до уха долетало:

– …существует множество разновидностей дзюдзюцу, что приводит к многообразию подходов. Школы дзюдзюцу могут использовать все формы борьбы в той или иной степени – то есть броски, захваты, заломы, удержания, выдавливания, укусы, высвобождения, удары руками, удары ногами… Зал, где мы сейчас находимся, называется «бу-дзюцу додзе» – «место постижения Пути воина». Название «додзе» пришло в боевые искусства из буддийских и синтоистских монастырей, где «местом постижения Пути» называли залы для медитаций и различных ритуалов… На входе в зал для тренировок в японских додзе висит специальная доска, на которую крепятся деревянные пластинки с именами обучающихся в зале учеников. Эта доска именуется «нафуда какэ»… Главная часть зала называется «камидза» – «место нахождения духа». Поклон в сторону камидза символизирует просьбу, обращенную к эгрегору зала и энергии многих поколений мастеров боевых искусств, о помощи и поддержке на Пути воина… Додзе – это не только тренировочный зал, но и поле битвы, на котором постоянно присутствует энергия «ки»… Этикет, определяющий поведение ученика в додзе, называется «рэй хо». Ученик или преподаватель, вошедший в додзе, должен выполнить поклон в сторону камидза, символизирующий уважение к занимающимся людям и месту, где они обучаются, а также к традициям школы, в которую они пришли. Этот поклон стоя называется «рицурэй»… В начале каждого занятия, в большинстве школ традиционного боевого искусства проводится «мокусо» – короткая медитация… «Кейко» в переводе с японского языка означает тренировку. Настоящее кейко выполняется только при полном объединении физической силы, техники и духа – «кихаку», поэтому во время кейко необходимо постоянно стараться развивать свою личность…

Все, пошла руда, началась замануха. Белый Лоб сначала использовал нижнее брюшное дыхание, затем полное с помощью рук, после поднялся и побежал вокруг татами, делая махи руками, поочередно левым-правым боком, затем перекрестным шагом, после попрыгал «с кочки на кочку», пробежался спиной вперед, одновременно разминая локтевые суставы и запястья, несколько раз подпрыгнул, доставая руками пальцы ног, прыгнул с разворотом на 360 градусов. Затем некоторое время тянулся у шведской стенки, после вышел на татами и принялся кувыркаться, разворачиваться, складываться, заводить ноги за голову из положения «лежа», и, наконец, отжиматься.

Когда мастер произносил:

– …сила Вселенной заполняет все части тела, аккумулируясь в «кокью реку» – силу дыхания, и может быть использована в любом направлении и в любое желаемое время, поэтому технические приемы боевого искусства, выполняемые без этой силы, являются только пустой оболочкой… – у одного из пузатиков зазвонил телефон, хотя самое большое объявление на входе сообщало о требовании оставлять их за пределами додзе.

– Да тут мы типа по спорту, – промычало «пузо». – Будем юность вспоминать. Ну, типа джиу-джитсу. Чё, ехать надо? Приедем, а чё? Ну, до шести, ага. Бывай.

– Извини, друг, созвонимся позже, – сказал он мастеру, и, проходя мимо вспотевшего Олега, вдруг остановился и стал чесать лоб рукой с «айфоном».

– Чё-то я вас где-то видел…

– В 2007-м году, – напомнил ведущий специалист по международным рынкам. – Я через вас консультировал московское правительство по поводу возможного размещения купонных облигаций. Все вам понравилось, но что-то там не выгорело.

– Было дело, – хмыкнул человек с мобильным, почему-то покраснел и заторопился, таща за собой клона, который выказал еще меньше энтузиазма.

– Так почему не выгорело? – глядя в спины «будущих учеников», спросил наставник.

– Наш откат оказался меньше конкурентского. Я так думаю. Откаты не я определяю.

– Ну и куда в таком случае движется мир?

– В тартарары. Интересно, за несоблюдение традиций в какой-нибудь школе Матсумуры Сокона ему достаточно ли было наказания в виде двухнедельного стояния на одной ноге в позе цапли?

– Он и десяти минут не выдержит. Ну их к дьяволу! Время есть?

– Да не очень, если честно. Вечером праздник, еще за супругой заезжать.

– Ну, а размялся? Можем побросать друг друга.

– Давай.

Приняли стойки и стояли так очень долго. Вдруг Рома сделал легкое обманное движение плечом, Олег даже не шевельнулся. Мастер выбросил вперед правый кулак, ученик легко обкатал его и, как ему показалось, провел удачный контрудар, но Рома качнулся, и рука не просто встретила пустоту, а попала в ловушку – Юкшин взял запястье в узел, резко повернул, не забыв сделать подсечку. Олег знал – на каждый удар есть контрудар, а на тот контрудар, в свою очередь, другой. Уже в полете он извернулся, собираясь упасть на ноги – «мастер падает не туда, куда бросают, а туда, куда ему выгодно», но почти при приземлении старший друг довольно-таки сильно ударил его еще в воздухе кулаком в грудь. Белый Лоб после трехсекундной схватки понял лишь то, что лежит на лопатках, а его запястье по-прежнему в руке Ромы – проводи болевой хоть мгновенно.

– Это тебя чинуши с пузами так довели, что ты сражаешься до смертельного исхода? – не вставая, спросил ученик.

– Прости, – легко вскочил с татами мастер, – отпустил концентрацию, как-то на автомате все прошло.

– Мне бы такой «автомат»! – послышалось от дверей. Голос принадлежал Витьке Дробышеву, значит, следом топал Антон Бобчев. Неразлучную парочку так и прозвали – Добчинский и Бобчинский.

– Надо было добить янки! Да здравствует император Хирохито! – показалась и взлохмаченная голова Антошки.

– Тихий океан станет японским озером! – поддержал Виктор.

– Проиграл схватку – делай сеппуку! – вскричал Тоша.

– Я вот преподам Олежке искусство борьбы на двух мечах – рёодзёкай, – усмехнулся Рома, – как раз на ваши две глупые башки.

– Нет-нет, – продолжил Дробыш, – это для сеппуки два меча – самое оно! Первым взрезаешь живот, а вторым какой-либо добрый товарищ… Тошка, ты как?

– Да всегда пожалуйста!

– …сзади отрубает голову. Ну, чтоб сильно не мучился.

– Паяцы, – беззлобно прокомментировал Белолобов, – разминайтесь, и давайте сюда вдвоем, я вас один положу.

– Кто бы сомневался! – прокричал Витька. – У тебя же, что ни бросок, то захват. Мизинец дай – и ты его уже на болевой выкручиваешь. Ты – зверь, а не спортсмен!

– Я – спортсмен, а не циркач. Задача – вывести из строя соперника с наименьшей затратой как физических, так и душевных сил.

– Вон, с Ромкой поборись, у нас не те пояса пока.

– А ну-ка! – рассердился мастер, – как в додзе надо входить, забыли? Переодеться, затем медитация, затем разминка! Бегом!

Ребята, переглянувшись, вышли.

– И вправду куда-то все катится, – почесал предплечье тренер. – Вот я мечтал бы о школе, где-нибудь в лесу…

– И давать адептам упражнения на выносливость – коромысло с двумя горшками кипящей смолы, и в гору, да ни пролить ни капли…

– Ну да. А вместо этого – не будет вот таких пузатиков, как те, с мобилами – где деньги брать на аренду, на взносы для коммерческих соревнований?

– А ты выпестуй суперталант для боев без правил – вот и бабки.

– Я чистым искусством занимаюсь, а не коммерческим мордобоем, – несколько обиженно заметил Рома.

– Так и я о том же. Готовься, сейчас будет больно. Еще год занятий – и я буду таким, как ты.

– Незачем, – Юкшин принял стойку. – Я вам рассказывал притчу о двух одинаковых половинках дыни. В чем красота? Ни в чем. Ученик не должен копировать мастера.

– У меня цель. Я хочу научиться делать «хазами-вазда». У меня не получается. Я уже бешусь.

– Техника «ножницы» требует легкого веса тела.

– А я все равно хочу подпрыгнуть с места, сжать ногами шею и грудь соперника, и пока мы вместе будем падать, увести ему руку на болевой. Я красивее ничего не видел, когда в прошлом году к нам японцы приезжали.

– Хе, – Рома покачал головой, – для тебя это физически нереально.

– Но ты ведь делаешь!

– Я легче тебя на двадцать килограммов! Ты с места, какие бы сильные ноги не имел, все равно на метр шестьдесят пять прыгнуть, да еще чтобы в воздухе повернуться, не сможешь. Тебе скамеечка нужна! Или худей! Накачался в свое время – кто заставлял?

– Никто. Но мечта есть мечта. Все равно сделаю.

– Сделать – ерунда. Главное, чтобы восьмидесятилетний судья, все на своем веку повидавший, «иппон» произнес. Не твой прием, забудь. У тебя и так здоровья на четверых, а денег – на пятидесятерых. Чего в жизни не хватает?

– Счастья.

– Становись в стойку, кризис среднего возраста, покажи мне хотя бы «соэ-тэ-вадза»…

– О-о-ох!.. – в полете выдохнул Олег и левым боком хлопнулся на татами. Наставник для порядка зафиксировал болевой на ноге и отошел.

Белый Лоб поднялся, но его вдруг зашатало.

– Неужели сломался? – кинулся к нему мастер.

– Нет, – помотал мутной головой ученик, – сгруппировался плохо. Не освободил сознание от суетного, блин… Дай отдохну минутку…

Вошли друзья, увидев скрючившегося коллегу, многозначительно зацокали языками. Белолобов выпрямился, попробовал взмахнуть руками, в боку кольнуло.

– Что-то я на сегодня – все, – резюмировал он окружающим.

– Вот тебе и оранжево-черно-красный пояс… – протянул Тошка. – Ты до понедельника-то восстановишься? Сам кричал – деньги уплачены, инструкторы наняты, группа собрана, самолеты-вертолеты наняты, «лучше гор могут быть только горы»…

– Эльбрус – не гора, – ответил Олег, держась за бок, – на него еще в 1829-м году под присмотром генерала Эммануэля взобрался младший проводник Килар Хаширов без всякого снаряжения, пешим ходом. Сейчас для лентяев до 4000 метров вообще канатная дорога ходит. У нас это – клубная тренировка. А вот если у кого желание не пропадет, тогда летом в Перу на Анды рванем…

– Гора – не гора, а боязно, – добавил Витька, – снег, скалы, ветер…

– Пять альпинистов из Питера – одноклубники, из них две девчонки, инструктор, арендованный вертолет, спутниковый телефон, полное снаряжение, жратва-медикаменты на случай экстренной ситуации, чартер до МинВод, – нахмурился Белый Лоб. – Хоть Эверест покоряй.

– Все классно звучит, кроме «экстренной ситуации», – поднял руку Бобчев.

– Ну и сиди дома. Хотя предварительный прогноз – ни ветра, ни осадков. Хиляк.

– Сам хиляк. Я просто осторожный.

– Во-во, – заметил наставник. – Природа, да еще в такой первозданной красоте – лучшее место для накопления ки.

– У меня и так столько этого ки… – подвел черту Антон. – Ладно, езжай домой листик подорожника к боляченьке прикладывать, пока тут взрослые дядьки морды друг другу бить будут…

– Хорошо, ребят, – поднял руку Олег, – в понедельник в девять во Внуково-3 в зале отлета, потом на чартер. Я в душ, все, пока…

– Пока, калека! – крикнул Дробыш и, встретив укоризненный взгляд дай-шихана Ромы, недоуменно сказал: – Он мне, рожа, в прошлый раз чуть ногу не сломал! Его, гада, по всем правилам бросаешь, а он, пока летит, тебя, как в «Матрице», еще десять раз ударит! Его в Японию на выставку надо отправлять, а не в нормальный спортивный московский клуб впускать!..

IV

Когда Белый Лоб открыл дверь дома и вошел, мимо смерчем пронеслась Анна – видимо, искала недостающую деталь наряда. За роялем в гостиной сидела Нина, и, высунув язык, мучила Дебюсси. Олег сел рядом и быстро взял не дающийся дочке пассаж.

– Ты что, не надо! – подскочила жена, на ходу вдевая серьги. – Пусть все делает сама. Ну как? – чуть покружилась она в черном платье до пят с разрезом сбоку и открытой спиной.

– Блеск, – без энтузиазма ответил супруг.

– «Шопар» или «Шаме»? – указала она на шею.

– «Картье», – произнес Белолобов.

– «Картье», к этому платью? Да ты вообще дерево!

– Дерево, но живое, в его «первозданной красоте». А ты – елочная игрушка.

– Ты не в настроении? – донеслось уже из спальни. – Неприятности на работе? Что заводишься?

– Я в отличном настроении! – крикнул Олег и легонько ущипнул дочурку, она ткнула его кулачком в бок.

Анна вернулась с ожерельем.

– Ну как? – спросила она с некоторым сомнением.

Нина завистливо пожирала маму глазами.

– Мам, ты… Ты… – она подыскивала подходящее сравнение, – изящна, грациозна и волшебна, как Снежная Королева.

– Спасибо, котенок, – Анна погладила ее по волосам. – Но иногда бы я предпочла быть Золушкой перед балом… Олег! А ты что не переодеваешься? Дресс-код, забыл?

– Мой смокинг – не костюм военного водолаза, за пять минут справлюсь, – и направился в гардеробную, раздеваясь на ходу.

– Я такси вызвала! – донеслось до него.

– Зачем? – он сразу все понял и потому рассердился.

– Чтобы ты не ехал выпившим за рулем!

– А кто тебе сказал, – крикнул муж, повесив костюм на вешалку и взяв свежую рубашку, – что я собираюсь там пить?!

– Олег, – дорогая вошла и прислонилась к косяку. – Ну все говорят, что ты нос задрал, что тебе на всех чихать, что тебе не нравится пить в их компании…

– Кто говорит?

– Подруги.

– У тебя появились подруги?

– Да, жены твоих коллег.

– Мне на самом деле не нравится с ними бухать, и я на самом деле на всех чихал, – ответил он, застегивая манжеты и натягивая подтяжки. Когда он одел смокинг, супруга взяла его под руку и развернула к зеркалу.

– Помнишь, – грустно спросила она, – в девяносто девятом, в Питере, в Мариинке, мы поднялись по лестнице, к нам подошла старушка-билетерша и восхищенно сказала, что мы «здесь сегодня – самая красивая пара».

– Помню, – ответил Олег, глядя в погрузневшие и постаревшие, а что самое грустное, потухшие с той поры лица в отражении зеркала.

– Давай сегодня не ссориться?

– Тяпнула? – потянул Белолобов носом воздух.

– Угу! – засмеялась она и повисла у него на руке. – Ну праздник же?

Зазвонил телефон.

– Костик! – закричала из гостиной дочка. – Такси пришел!

Олег обул легкие узкие туфли, накинул пальто, подал супруге шубу.

– Веди себя хорошо! – погрозила она наследнице пальчиком и чмокнула в щечку.

– Я тебя люблю, – произнес Олег и тоже поцеловал Нину.

– Вы там поскорее, ладно?.. – безо всякой надежды грустно протянул ребенок.

– Обещаю, – кивнул отец.

Нина улыбнулась, Анна помахала ей рукой, и они вышли. Дожидаясь лифта, супруга пробрюзжала:

– Зачем обещать ребенку то, что не сможешь выполнить! Теперь она не заснет до нашего прихода – будет ждать!

– Почему не смогу? – ответил Белый Лоб уже в кабине. – Я не собираюсь там задерживаться.

– А меня ты спросил? Мы и так никуда не ходим, кроме ресторанов! Я повеселиться хоть раз в году хочу!

– Почему никуда не ходим? – возразил супруг. – На Каме Гинкасе недавно появлялись, а с Нинкой – в РАМТе, ей очень понравилось…

В паркинг посторонних не пускали, поэтому вышли через подъезд, Анне пришлось к притиснувшемуся к ряду местных машин такси «рено» десяток метров пройти на шпильках по скользкому льду, что не прибавило ей настроения.

В салоне было накурено, только увидев пассажиров, водитель выбросил в окно сигарету.

– А если заказчики не курят? – вместо приветствия произнес Олег.

– Извините, – зло буркнул таксист, – ща проветрим.

– Зимой? На ходу? Спасибо, не надо. А для окурков пепельницы есть, а не дворы чужих домов.

– Олег! – дернула мужа за рукав Анна.

Водитель одновременно посерел и позеленел – его б в год так восемнадцатый, вот бы дал волюшки классовой ненависти!

– Как поедем? – спросил он, выруливая на проезжую часть.

До банкетного зала вовсе не старой, а теперь еще и вновь отреставрированной гостиницы ехать почти по прямой порядка семи минут, поэтому Белолобов ответил:

– По навигатору, наверное?

Водила хмыкнул и включил устройство, жена впилась ноготками в ладонь мужа. Олег, вспомнив утренний разговор с дочкой о метании бисера, добавил:

– По прямой пять минут, а там чуть вниз правее, я покажу.

Оставшийся путь проделали молча – даже не предпринималась попытка включить радио «Шансон».

Приехали раньше, чем нужно, но нынешнее собрание не являлось светским балом, поэтому все старались примчаться побыстрее – опоздание шло в минус. Анна на входе встретила двоих обвешанных побрякушками знакомых дам, тут же раздалось: «А-а!», «У-у!», мимо проходили стройные девушки в мини, разнося шампанское, супруга сразу ловко схватила бокал и упорхнула с подругами по интересам.

Олега взял под локоть Безуглов и мрачно произнес:

– Пойдем к бару водки шмякнем.

Белый Лоб в этот день оказался перед ним несколько виноват, посему с готовностью подчинился.

– Две «Белужки»! – для большей ясности выставив перед и так смекалистым барменом знак «виктори», сказал Сер Серыч. – Кризисы продолжаются, – повернулся он к коллеге, – так что икорку на закуску не жди.

Сноровистый парень поставил перед ними две холодных стопки.

– А я и клубничкой обойдусь, – Олег взял с рядом стоявшей тарелочки внешне прекрасную, и столь же безвкусную генномодифицированную клубнику, начальник управления корпоративными финансами схватился за канапе с лососем.

Звякнули, выпили.

– Как ты можешь эту хрень жрать после водки? – показал Сергей Сергеевич на оставшийся в пальцах у коллеги хвостик от ягоды.

– Сочетание несочетаемого. Особые вкусовые ощущения. Кухня «фьюжн».

– Фьюжн-мьюжен. Быстрей бы за столы, есть хочу – умираю.

– Это у тебя уже какая? – показал Олег на пустую стопку товарища.

– Пятая пока.

– Ну-ну. Не торопился бы. Где супруга?

– А пошла она!.. – и взгляд Сер Серыча замутился – пред ним, очевидно, предстал образ незабываемых форм Марии Алексеевны.

Белолобов сделал вид, что его кто-то зовет из толпы, и спешно ретировался. Тут он и вправду наткнулся на Пашку.

– Вай, Олег, салют! – пожал он другу руку. – Пошли в бар вискаря накатим.

– Не пойду. Там Безуглов постепенно скатывается в пучины глубочайшего опьянения.

– Тоска любовная?

– Она, злая.

– Тогда… – Ширко взял шампанское с подноса проходившей мимо красавицы и подмигнул ей. Девушка остановилась. Паша положил на поднос визитку. Девица оглянулась, расцвела белоснежной улыбкой и спрятала визитку куда-то в область юбочки – подозревать на таком миниатюрном кусочке материи еще и наличие кармана было необычайной смелостью.

– Хам и повеса, – сказал Олег.

– Живи сам и дай жить другим, – Павел взял товарища под руку и повел в зал, по ходу кивком головы здороваясь с тем или иным персонажем. – Для чего человек существует? Для удовольствий. Больше денег – больше удовольствий. Очень много денег – для тебя все придуманные на свете удовольствия.

– А я думаю, удовольствия – не главное.

– Тогда тебе не в этот зал.

– Надолго тут нынешняя бодяга?

– А черт его знает. Вести будет Ургент, петь – «Би-3» и «Мумий Бролль» – Владимирович просто других групп не знает. Плюс из двадцати самых главных персон каждый должен сказать искреннюю красивую речь. А приглашено столько финансовых супервипов, что до тебя очередь точно не дойдет, и ты сможешь слинять в любое удобное для себя время. Все рассаживаются за отдельные столики согласно табличкам с фамилиями, наш ряд – где-то четвертый, а тот длинный, как на деревенской свадьбе, стол в конце зала – для планктона. Они тут, в принципе, самые заинтересованные. Когда старперы разойдутся, выскочит ди-джей, спиртное потечет рекой, все начнут раздеваться и блудить в туалетах. Так что я до утра.

– А я тогда до пол-одиннадцатого.

Ударил гонг.

– О! – поднял палец Паша. – Колькина фишка – типа торги открыл. Ну, сейчас на сцену Ургент выскочит, начнет всех за столы сгонять.

Телеведущий, с забавными шутками-прибаутками – видно, не в первый раз ему этим заниматься приходилось – разогнал толпу по местам. Олега взяла за руку Анна и повела к столу, который она нашла заблаговременно. Соседями у них оказались неженатый Паша, незамужняя Валя из отдела расходно-кассовых операций – явный замысел неизвестного распределителя, и часто видимый в их офисе и довольно хорошо знакомый Белолобову представитель «Горкомбанка» Василий с супругой, похожей на яркий праздничный шарик. После выражения взаимной радости от встречи и уверений в крепчайшей привязанности уселись.

Иван еще пару раз удачно пошутил, временно трезвый зал робко хихикнул, и микрофон перекочевал к Николаю Владимировичу – если где-то и стоял звук хлюпанья шампанского и хруста тарталеток, тут же все затихло.

– Друзья! – начал он. – Именно так: вы все для меня – друзья. Даже вы, там, на галерке, с кем я пока – повторюсь – пока, не имею счастья быть знакомым лично, являетесь моими лучшими друзьями. Потому что мы одна команда, – пауза. – И наша команда делает одно большое и важное дело! И не надо смеха! – грозно прикрикнул он в глубину зала. – Мы строим мощную, сильную компанию, которая помогает процветанию нашей страны. Да, да – процветанию нашей Родины. Ведь сильная экономика – это сильная страна. А экономику делают такой грамотные, умелые и самоотверженные специалисты, которые сегодня собрались здесь, в этом зале.

Раздались сначала робкие, слабые, затем все более плотные и смелые аплодисменты – Владимирович довольно улыбнулся.

– Сейчас будут говорить о многом, – продолжил он, – например, о том, что общая сумма наших сделок только за последние пять лет составила около семидесяти миллиардов долларов (аплодировали все), о том, какую роль мы сыграли в развитии финансового рынка в России, о всех этих заслуженных премиях – «Финансовый олимп», «Элита финансового рынка», «Бренд года», «Компания года», «Финансовая элита России», о присвоении высших рейтингов надежности – например, «Национального рейтинга надежности» – три буквы «А» (тут все вскочили и начали рьяно и с удовольствием аплодировать), что означает «максимальный» – ну, я эту пометку делаю для жен и подруг наших сотрудников, остальные понимают (смех), о рейтинге агентства «Мудис» – «БИ-ТУ дробь ЭН-ПИ» (аплодисменты), о рейтинге «Эксперт РА» – «А» с двумя плюсами (бурные аплодисменты), но… но… – шум постепенно начал затихать, – я скажу о другом. Когда двадцать лет и три дня назад, если уж быть совсем точным, я зарегистрировал наше тогда еще «АОЗТ», то, чтобы как-то отпраздновать начало собственного бизнеса, я отправился на «Пушкинскую». Там, на улице, на коротком промежутке от выхода из метро до «Макдоналдса» всегда стояли старушки, у которых можно было приобрести «дефицит». Я купил тогда бутылку водки с коротким горлышком – такие в народе именовались «чебурашками», кусок неизвестно из чего сделанной «докторской» колбасы, банку майонеза, банку консервов и буханку хлеба. Потом поехал к армейскому другу в Свиблово, где мы все это с большим удовольствием съели и выпили. Мы, все мы – я, вы, коллеги, изменили то время. Вы знаете о наших офисах в Лондоне, во Франкфурте, в Цюрихе, а сегодня – это был секрет – я вам сообщаю: мы открыли офис в Нью-Йорке! С юбилеем, дамы и господа!

Рев стоял нешуточный. Олег подумал, что американское отделение вполне себе может представлять арендованную комнату в Бруклине с одной секретаршей и двумя адвокатами – зато как звучит! Наверное, и компьютеров больше одного. А после рассказа о голодном 1992-м и сиротливой банке майонеза половина сотрудников в конце года откажется от бонусов и согласится на понижение зарплаты – ведь мы же друзья, команда! И что «армейского друга из Свиблово» – единственного полноправного партнера в том АОЗТ Егора Федосеева – настойчиво от бизнеса отжали к началу 2000-х, когда дела действительно пошли в гору – кто об этом вспомнит? И разве нужно это делать на юбилее?

После обтекаемой, сладкой и приторной, как дешевое мороженое в том же «Макдональдсе», речи немецкого друга-партнера из «Коммерц-банка», вызванного сюда в качестве свадебного генерала, и бодрой разовой выпивки, спровоцированной громовым кличем Ургента, слово взял Сумуновский. Ширко сразу встал и пошел в туалет, благо динамики имелись и там, а Паша боялся не сдержаться. Ох, и дал Рудольфович, ох и дал!

Нет, начал-то он на удивление скучно, будто на какой-либо презентации: мы меняем мир к лучшему. Правда, с помощью довольно странных способов – альтернативных брокерских продуктов, ПИФов и ДУ, а также интернет-трейдинга, индивидуального брокерского обслуживания, инвестиционного страхования жизни, перехода от монопродуктов к мультипродуктам. Но затем любовь к красному словцу, ради которой, как известно, можно не пощадить даже ближайшего родственника, взяла свое: а кто был награжден почетным дипломом «За существенный вклад в развитие финансового просвещения в Российской Федерации», а? Нет, вы мне скажите! А кто уж столько лет входит в топ-10 самых стабильно развивающихся компаний по версии… (перечислено пять изданий и агентств)? Да все потому, что какие у нас аналитики! (То есть сам Сумуновский).

– Нет, вам известно, какие у нас аналитики?! – тон его голоса все повышался и повышался. – Сильнейшие профессионалы сейлз-деска! В нашей команде трое! трое! аналитиков признавались лучшими по версиям журналов «Инститьюшионал Инвестор» и «Томсон Экстель»! а один! – тут грудь его раздулась в размерах, – вообще имеет степень Си-эФ-Эй!!!

В зале грохнули аплодисменты, в туалете, очевидно, Ширко от смеха грохнулся на пол, а на сцене грохнули «Би-3». Те, кто пили заранее и дошли до нужного состояния, бросились на открытое пространство танцевать, не осталась сидеть и Анна, другие принялись бродить по залу, сбиваясь в кучки, из которых то и дело раздавалось:

– А ты зайди на страницу Ти-аР-Ди-Би!

– А ты на страницу Ти-аР-Ди-Би-Оу-эН-Ди-эС!

Или слышалось: «брокеридж», «сейлзы», «рэнкинг».

Или звучало:

– Если не разовьем в России хедж-фонды – не будет в ней денег!

Олег решил, пока суть да дело, поесть. На закуску подали маринованные осьминожки и гребешки, а морепродукты он любил. Когда он запил их бокальчиком чудесного пьемонтского, на его плечо легла рука главного.

– Отойдем на секунду, – сказал он.

Белолобов с готовностью вытер губы салфеткой и поднялся.

Отошли.

– Как тебе новость об американском филиале? – спросил Владимирович с довольнейшей улыбкой.

– Я решил, что это адвокат с секретаршей в обшарпанной комнатенке без телефона в Бруклине.

– Почти угадал! – захохотал Николай. – Ну не небоскреб же на Уолл-стрит сразу покупать! Но рынок-то, рынок – огромнейший! Основное – лицензия, прочее приложится. Уже есть договоренности с «Кей-Кей-аР» и c «ТАСРИФ». Каково? И это мне, невъездному, врагу Америки!..

– О-хо-хо…

– А вопрос у меня к тебе такой… – президент приобнял сотрудника. – Как думаешь, кого туда направить все дело ставить?

– Зачем вы меня спрашиваете? Все равно по-своему решите.

– Ну, зачем-то спрашиваю? Значит, нужно. Может, Свиридова?

– Честно?

– А по-другому никак.

– Свиридов без посторонней помощи и ширинку перед писсуаром не расстегнет.

Владимирович подумал секунду.

– Гладилин?

– Гладилин начинал в рекламном агентстве. Первый и последний слоган он сложил для магазина стройматериалов – «От шурупа до гвоздя, Все для дома, для тебя!» То есть креативщик он еще тот.

– Мадам Штайниц? У нее степеней больше, чем у нас всех, вместе взятых.

– Если сделает ошибку, побоится наказания и скроет. И так будет – до бесконечности. Не удивлюсь, что как с «Бэрингзом» получится.

– Кхе. Жаль, тебя не могу.

– Я б и не поехал – ни за какие коврижки.

– Да не в этом дело. Я б уговорил. Жена твоя против.

У Олега округлились глаза.

– Когда это вы с ней успели пообщаться?

– Давно. Только не я, девочки. Щупали-щупали, то, сё – ну, как у нас обычно делается – а она ни в какую.

– Ну и правильно. Хотя лучше с меня было начинать. Да, Москва, конечно – отвратительный город для жизни, но если менять, то уж точно не на Нью-Йорк.

– Ага. Я твои мечты знаю – жить на горе Фудзияма в синтоистском монастыре и постигать тайны искусства джиу-джитсу.

– Не джиу-джитсу, а дзюдзюцу. Только не в том я возрасте, и семья у меня. Я бы на ранчо уехал.

– Какое-такое ранчо? – у главного отвисла челюсть – Белолобов слыл известным трезвенником, и так быстро на вечере еще нахлестаться точно не успел, чтобы говорить глупости.

– Как-то Нинка захотела покататься на пони, и мы повезли ее в деревню Курниха – там клуб на Новорязанке есть. Пока ребенок свою порцию удовольствия получал, ко мне подошла инструктор, такая огонь-баба – слабо, мол, вам – ну, имеется в виду рафинированным москвичам – на нормальной лошадке прокатиться? Я, конечно, вызов принял. Анна за рукав оттаскивает, подошел я к коню, девка что-то там про стремена и посадку объясняет, а я взглянул в глаза животного – и будто меня током ударило – без всяких подсказок взлетел в седло и помчался по кругу – такого конкура там еще не видели. Все препятствия преодолел. Сам! И внутри все пело. Как будто это в крови моей, от каких-то далеких предков…

– Твои предки – университетские очкарики. А причем тут ранчо?

– Ну, а как иначе? Разводить скот, ездить на лошадях, а по вечерам, сидя у камина, попивать виски…

– Ты же у нас малопьющий?

– На ранчо? У камина? На закате?

– Съезди летом в отпуск на Дикий Запад в прерии, посмотри, что там, кроме навоза, ничего нет, и возвращайся к цивилизации.

– Летом не получится. Летом я в Перу на Анды лезу.

– Ах, ты же теперь альпинист хренов… А на этот свой, Эльбрус – в понедельник?

– Да я на неделю всего. Вы даже ничего на рынках профукать не успеете.

– Ну, давай, давай… Дзюдзюцу на ранчо верхом на коне под рост «Сбера» на восемь процентов… Гений, что тут скажешь. Пошли в зимний сад к мужикам, курнем, а то тут Ургент конкурсы затевает, еще нас затянет…

Иван и вправду устроил какую-то шараду с беготней, и взрослые «дядьки-тетки», тряся бриллиантами и жировыми отложениями, послушно бегали по кругу – вот что делает волшебная сила алкоголя!

Едва зашли к курильщиками, бушевавший среди них спор мигом затих. Николай все понял, скривился, произнес:

– Ладно, вы тут тусуйтесь, только недолго – сейчас вторая часть поздравлений начнется, а я пойду, замминистра финансов обниму…

Как только фигура президента скрылась, Ширко продолжил прерванную ранее жаркую речь. Шла она, как всегда в подобных случаях, «о бабах», адресатом спича являлся совсем пригорюнившийся Сер Серыч.

– И никогда, слышишь, никогда мне никто не докажет, что девка на двадцать лет младше так восхищена твоим суперинтеллектом, а также толстым пузом и вялым членом, что из-за накрывшей ее с головой любви лезет к тебе в постель. Или бабки, или ступень карьеры, что в конечном счете означает те же бабки! Все!

– А как же последняя любовь Гете? – чуть не всхлипнул Безуглов. – Ему исполнилось восемьдесят, ей – шестнадцать…

– Слышишь, ты, педофил чертов, я тебя сейчас полиции сдам. Гете являлся великим поэтом, писателем, звездой мировой величины, да и бывшим бургомистром впридачу. А ты – человек, способный подарить красную «лялечку», то есть машинку.

– Так что же, по твоей теории, мне теперь с одними старушками спать? – возмутился Сумуновский.

– Ты сам выглядишь на двадцать, и разряжен, как пет… ладно, фазан – тебе и так любая даст.

– Гармония между мужчиной и женщиной невозможна, – глубоко затянулся Серый и подпер голову рукой.

– Нет, возможна, – возразил Белый Лоб, – только всему – свое время. Лариска Кинчева являлась первой красавицей Кунцево, и с Ленькой Паршиным познакомилась, когда ей стукнул только 21 год, а ему – 23. Она работала операционисткой в «Олби-банке» – помните такой? – и получала 250 долларов, а он водителем в мелкой финкомпании и зарабатывал где-то 300. Какая корысть, вы о чем? Влюбились, поженились, двоих детей вырастили, четыре дома построили.

– Пять, – сказал Ширко. – Он себе только что на озере Комо виллу купил.

– А то, что Лариска на ночь макароны с сыром не жрет и йогой занимается, по-моему, делает его только счастливей.

– Когда тебе за сорок, – вставил Сума, – никакая йога не поможет.

– Пожалуйста, – кивнул Паша, – проституция – древнейшая профессия. При желании не только уроженок Украины и Молдавии, а вообще какую угодно в Москве можешь найти. Побаловался – и домой. Без «лялечек», «цацок» и полетов в Ниццу на уик-энд.

– Не хочу «баловаться», – проскрипел Безуглов. – Хочу Машу…

– Разведешься с Ирой, женишься на Маше. И через год отдашь ей половину имущества – надо же ей на что-то жить в Сен-Тропе с молодым итальянцем? – вставил Свиридов.

– А кто тут вообще счастлив в браке? – спросил Сума. – Я был женат – развелся, Пашка был женат – развелся, Владимирович в третий раз женат… Когда одну и ту же рожу видишь изо дня в день – какое это, блин, счастье? И не надо мне свою ерунду про совместные духовные практики! – остановил он пытавшегося что-то сказать Олега. – У моей все имелось – фигура, сиськи – чума! А потом – прояви в сексе инициативу, ты же мужчина! Проявляю. На следующий день я уже – свари борщ, ты ведь женщина! Она: я женщина, но не кухарка! Я ей – да, я мужчина, но я не бык-производитель – вывели корову, и я сразу полез! Я тоже хочу внимания и ласки.

Свиридов захохотал.

– Ласки? Хо-хо-хо!

– Что ты ржешь? – разозлился Сума. – До замужества – тише воды, ниже травы. Как кольцо надето – все: пиво – на фиг, футбол – к чертям, на выходные – к маме. Секс? То голова болит, то звезды не так расположились, ну, ладно, давай сегодня, ой, в таком положении мне не нравится, ой, а вот именно это негигиенично! Иногда, ей богу, резиновую бабу хотел – верти как хочешь, любой позе рада. И вечное нытье, отсутствие драйва…

Хохотали уже все.

– Коксу дай любой, и ночной драйв тебе обеспечен, – заметил Пашка.

– Вот! Любой! Понимаешь! Любой! А я хочу, как Серый – любви!

– О-о-о! – разом недоверчиво простонал весь коллектив.

– Да! И где-то же она есть? Вот идет баба, вроде ничего, в обнимку с ментом-сержантом. Ну за что можно полюбить мента-сержанта, скажите? Значит, все от сердца!

– Ну ты ляпнул, – заговорил молчавший до этого Динев. – Сержант ларьки окучивает, пьяных обыскивает, у него для крали каждый день полторашка пива, полпалки колбасы и пакет семок. Да мент во дворе – лучшая партия! Тебе привели пример – чета Паршиных. Я уверен, что иногда им тоже друг другу плюнуть в глаза хочется, а то их и выцарапать, но держатся! И на людях – всё за ручки и улыбаются.

– Вывод – любви нет, – сказал Ширко.

– Есть мимолетное увлечение, движимое заложенными природой сексуальными инстинктами, – подвел было черту Олег. – Когда инстинкт реализован, то есть произведено потомство, ласку и нежность, или назовите по-другому, направляешь на него. Когда потомство вырастает, или начинаешь читать сочинения Пруста, или спиваешься – делать тебе в жизни больше нечего.

– Да бабам вообще не пойми чего надо! – закричал Рудольфович. – Есть деньги – ага, ты меня решил купить. Нет денег – я из-за тебя, сволочь, почти голая хожу и на улицу выйти не в чем. Приобрел квартиру – хрена жить в этом смоге, хочу за город. Нашел дом за тридцать км от МКАДа – на фиг нам сюда по пробкам тащиться, колхоз, никаких развлечений. Каждый вечер пристаешь – сексуальный маньяк, задолбал. Лежишь на диване с пивом – а вот у соседки Верки мужик – жеребец ого-го! В отпуск зимой в Австрию на лыжи – эта зима уже достала, лучше бы грелись на Бали. Пилишь пятнадцать часов в самолете на Бали – фигли тут валяться, в солярий я и дома бы сходила, лучше бы сейчас с горки в Альпах… Девушкам хочется быть красивыми. Для чего? Мне казалось, чтобы ловить взгляды мужиков. Сначала – взгляды, потом – самих мужиков. Есть мужик – есть секс. Так? Не так! А вот уже если есть мужик, и сексом не обижена? Но вдруг показалось, что некрасивая – и как все остальные подруги, нужно срочно худеть. Кто-то занес бациллу, что худая – значит, красивая, так надо худеть. Не стройная, не пропорционально сложенная, нет – именно худая. И начинается диета. В течение двух недель в день по зеленому яблоку и по одному обезжиренному йогурту. К завершению курса торчат лопатки и скулы, кожа приобретает даже не серый, а какой-то землистый оттенок. Ходячий труп, в общем. Зомбяк. «Живые мертвецы – 5». «Сожри, – говорю, – чего-нибудь, на тебя же смотреть страшно!» «Я уже ела… – чуть слышно отвечает». «Что ты ела?!» «Яблоко…» Ну и какой при такой «красоте» секс? У нее же сил нет ни на что! Она вечером в постель ложится и мигом отрубается! У меня друг есть – еще в советское время служил в армии, и его с товарищем не сменили в карауле. Забыли, что ж. Схавали они свои пайки – все, теперь только вода из-под крана. А уйти нельзя – охраняют важный объект, склад боеприпасов. Хотя кому он в тайге нужен – лосям? Медведям? У китайцев свои боеприпасы есть. Но покинешь объект самовольно – все, предательство, вплоть до расстрела. Так десять дней на одной воде и просидели – мы же не какие-то там капиталистические солдаты, у них-то кишка тонка, мы – советские люди, и сдохнем на посту, если надо. И вот он говорил, что есть хочется только первые два дня. А потом привыкаешь, только водички попил – и спать. Спишь постоянно. Так и эти «красавицы». Лежит тощая вобла в анабиозе – «это все для тебя! Чтобы ты мною гордился!» Тьфу! Главное – не сделать что-то, главное – сообщить об этом миру! «Ай, девочки, я та-а-а-ак похудела! Полтора кило за неделю!» – «Да ну! А на чем?» И тра-ля-ля, бла-бла-бла. Е-мое! В каждом фитнес-клубе есть такой тренажер – имитирует ходьбу на лыжах. Работает все! Особенно икры, бедра, ягодицы. Ты же тратишь час (два, три) в день на болтовню по телефону? Тратишь. Иди в фитнес-клуб! Триста дней в год по часу на таком тренажере – да хоть по два кило мяса в сутки жри, все равно будешь стройная и спортивная. Так нет, это тяжело, это работать надо. Уж лучше «худеть». И рассказывать об этом.

Хожу я в бассейн. Сам виноват, что такой выбрал – всего четыре дорожки, но сначала он мне пустым показался. А со временем – нет, набежал народец. Но вот если мужики на дорожке – они как-то разбираются, в два ряда в обе стороны, друг за другом чешут. А эти… Как-то плаваю один – красота! Вдруг какой-то дискомфорт чувствую, не пойму, в чем дело. Остановился, осмотрелся. На моей дорожке у одного бортика две бабы – тра-ля-ля, бла-бла-бла, и у другого две такие же «спортсменки». Под водой ножками двигают – вот, значит, и фитнес идет. Потом выхожу – одна из них в кафешке сидит, яблочно-морковный, или, скорее, ананасовый фреш пьет, вид – ну как у тех, про которых пишут в глянцевых журналах «светская дама» или «модель» с неизвестным никому именем. Волосы мокрые, длинные, волнистые, шикарные, иногда проводит по ним ладонью. Посушить же волосы под феном – косяк, тогда они становятся ломкими, вот и сохнут естественным образом. Говорит с кем-то по «яблофону». «В клубе. Нет, не фитнесом занималась – плавала. Ох, устала. Сейчас? Волосы сушу. Конечно, да – буду нескоро». Устала. От чего? Приехала в клуб, зашла, разделась, натянула купальник, поболтала в воде ногами, стянула купальник, помылась, оделась. От чего – «устала»?! Откуда это все?!

– От отсутствия духовных целей в обществе тотального потребления, – засмеялся Динев.

– Целей? – покраснел Сумуновский. – Что это за слово? Духовных? Они его знают? Что они вообще о жизни и в жизни знают? Моя милая поцарапала дверцу на машине – ах-ах! Ну, ладно, через две недели в отпуск – в Форте-дей-Марми, кстати, – но! Как это так!? Пятнадцать дней ездить с поцарапанной дверцей!? Мы не лохи, лохи не мы! Срочно в ремонт, а из проката на время – точно такую же! Сама смоталась, сама выбрала – та же модель, тот же цвет кузова, цвет салона. В назначенное время пригнали. Звонит мне, плачет. Обманули, подлецы! При них заводилась, работала, все было нормально, а она собралась на обертывание водорослями ехать – и не может с места тронуться! Автомобиль заводится, но потом дергается и глохнет! Андрюшенька! Натрави на обманщиков, «кидал» – деньги-то уплачены – все ФСБ, ФСО и ОБЭП Москвы! Приезжаю. И что я вижу? Прежняя машина у нее была с автоматической коробкой, а эта – «механика»!

Засмеялся даже грустный Сер Серыч.

– То есть! – продолжил Рудольфович. – Делает она все правильно – завела, ручку вперед подвинула, на газ надавила – а та, сука, не едет! И еще слева какую-то лишнюю педаль припендюрили. Все козлы! И ты, Андрей, козел! Вон Любка свою тачку разбила, так ей Самвел сразу новую купил! Ну, разбила, дверь поцарапала – какая разница? Если сдаешь задом ночью на абсолютно пустой дороге с парковочного места, обязательно надо въехать в бок проезжавшей мимо ментовской машины. Андрюша, выручай, а то они какие-то злые. А самый занимательный случай правильного автовождения – «Ой, у меня такая проблема! Я ехала с девочками, и у меня внезапно сломалась тачка! Попросили мужчин на других машинах посмотреть, все глядят, говорят, что ничего не сломано, все нормально, но она почему-то не едет. И все так ругаются, так ругаются! Мы уже эвакуатор вызвали, он машину заберет, а ты приезжай, заберешь нас». «А почему ругаются-то?» «Да тут место такое неудобное, мы многим мешаем проехать». Перекресток Хамовнического Вала и Комсомольского проспекта! Там и днем еле пролезешь, а тут пятница, вечер, час пик! Нет, девочки не глупые, девочки правила-то учили, выставили метров за двадцать «треугольничек», багажник окрыли – там под крышкой тоже «треугольничек», авариечку включили. И пока я мчусь выручать своего малыша из грубых лап мужланов на «ладах-калинах» и «волгах», происходит такая история – это я уже позже узнал. Подъезжает эвакуаторщик.

– Что случилось, девчонки?

– Машина сломалась!

– А что именно?

– Не знаем, вроде все, как всегда, а не едет!

Мужик походил-походил вокруг, заглянул под капот, потом говорит:

– Да у вас, девчонки, бензин кончился.

Те в ужасе:

– Как кончился?

– Ну вы за уровнем топлива следили? Сначала стрелка приближается к нулю, затем начинает мигать или вовсе загорается лампочка.

Моя милая отвечает:

– Ну, так когда лампочка горит, с ней еще полчаса ехать можно, а тут всего-то минут десять прошло…

– Ладно, – говорит эвакуаторщик, – если вас бензин из моего грузовичка устроит, то можно отсосать чуть-чуть, до ближайшей заправки хватит.

Ну, «отсосать» для решения проблемы – это девчонки понимают. Но: одна из Зеленограда, другая из Череповца, третья из Липецка, четвертая из Екатеринбурга, пятая из Ставрополя. В Москве «уже» – от трех до шести лет. И статус территориальный изменился, и социальный – ого-го как! – а тут «отсасывать» у какого-то водителя грузовика в спецовке – фу, противно! Поначалу посовещались, хотели жребий кинуть – пусть самая невезучая быстро сделает, тем более он сам сказал «чуть-чуть», но все же решили поступить по-другому: дали ему денег, он поехал в магазин автозапчастей за цистерной. А потом еще на заправку! Нет, пятилитровую бутылку питьевой воды купить и вылить, и пустой тарой воспользоваться, нет, именно за цистерной послали! А мужик что – пять тысяч сверху на лапу кинули, он и рад стараться.

Когда примчался я, тот уже бензин заливал. Вся Фрунзенская набережная стояла. А моя милая шепчет: «Дай ему в морду, он, гад, за свой бензин отсосать просил». Ну, я с выводами не торопился, и когда водитель работу свою закончил, спросил у него:

– Как дело-то было?

– Я приехал, – шмыгнул носом тот, – смотрю – бензин кончился. Я сразу предложил своего отсосать чуть-чуть, но у вашей девушки тачка крутая, думаю, 98-й заливает, двигатель жалко моим 92-м портить, ну и послала меня на заправку. А пять тысяч мне сверху сама дала, я не вымогал, даже в мыслях не было, не подумайте!

Ну, я и отпустил его с миром.

Пашка, как всегда при речах Сумы, уже устал хохотать.

Свиридов чертыхнулся.

– Это просто глупая провинциальная девчонка, вот и все. Вот я домой после новогодних бонусов прихожу, пьяный – тащюсь еле-еле, дверь открываю, жена не спит, ждет. И так уже по привычке, без особой злобы, ах ты, такой-сякой, молодость на него свою угрохала, а он пьянючий, вонючий, теперь храпеть всю ночь будет…

Я нагибаюсь шнурки на ботинках развязать, и у меня из внутреннего кармана пиджака выпадает пачка в 50 тысяч евро. Она поднимает ее, пролистывает – все на месте, банковская упаковка…

– Ах ты мой сладенький, – говорит, – намаялся, устал, бедный. Пойдем, я тебя раздену и в постельку уложу.

Утром и супчику разогрела, и стопочку налила. Будущая заначка, правда, пропала. Жалко.

– Да за полста штук евро моя поила бы меня водярой круглосуточно! – заорал Сума.

– Не поила бы, – возразил Олег, – залила бы в глотку так, чтоб ты захлебнулся, а деньги себе в карман спрятала. Не те примеры вы вообще приводите. Разумные интеллигентные люди создают семью. Они понимают, что в ней мало останется личного пространства, что неизбежно придется – утрирую – мириться с грязными трусами жены и грязными носками мужа. Есть цель существования – дети, и тогда носки отходят на совсем далекий план. А любовь, страсть и бес в ребро… Шекспир потому и убил Ромео и Джульетту молодыми, потому что представить их в пятьдесят и так далее невозможно.

– Ты опять про Паршиных! – зашипел Сумуновский. – Или, может, про себя – я нос не засовывал, не в курсе! А ты знаешь, почему Коля с первой женой развелся?

– Нет, конечно.

– У него как начальная копейка появилась, от такого богатства сразу соответствующая жизнь пошла: он из первых кооперативных московских ресторанов не вылезал – «Кропоткинская, 36», «Амбассадор» – помнишь? И каждый день: виски, виски! Жена запечалилась, а теща подсказала – между прочим, женщина с высшим образованием и опытом руководства коллективом: давай ему в спиртное вот этого порошочка подсыплем, ему будет очень-очень плохо – конечно, без летального исхода, – но так плохо, что он вообще пить бросит.

– И что? – изумился Безуглов.

– И то! Владимирович говорил – за пять лет теща стакана чаю не налила, а тут: «Ой, “Смирновочка”! Ой, “Смирновочка”!» Он: да я за рулем, да я не хочу, в самом деле! Нет, уговорила! Ночью проснулся от того, что его раздуло – он и так не худой, а тут вообще распух, как Пьер Ришар от укуса пчелы в фильме «Папаши». Испугался, вызвал “скорую”. Потом – к жене. Та по идее запричитать должна, или в обморок упасть, а она: «Да, “скорая”? Ну, ты жди, а я за детьми присмотрю».

Прибыли медики, осмотрели его, вкололи, что надо, и врач говорит: «Сегодняшний день будешь отмечать как второй день рождения». Коля: «Почему?» «Потому что приехали бы мы на полчаса позже, ты бы уже во врата рая стучался, ну или в другие врата – смотря, как в жизни себя вел». Он: «Я думал, у меня аллергия, съел чего-нибудь не того». «Ага, – отвечает доктор, – аллергия. Мощнейшее отравление неорганическим веществом, приведшее к глубочайшему отеку дыхательных путей и чуть было не вызвавшее асфиксию. Органика – не органика, надо бы уточнить, анализ сделать, но кто-то вас пытался отравить. А проколи мы по дороге колесо и потрать эти полчаса на его замену? Так что родились вы заново».

– Ни фига себе! – заерзали все.

– Он, – продолжил Рудольфович, – якобы забыл что-то во время вчерашнего визита, да заехал к теще, да бутылочку ту изъял – и на пробу. И нашли в лаборатории какой-то там «бета-зета-фромгидрид-туда-сюда-нол».

– И все ж под каблук, под каблук затолкать, – зарычал Сер Серыч, – сначала под каблук, затем – в могилу. И будет потом с подружками сидеть, вспоминать: а какой у меня был мужчина! А какая у нас была любовь! О, что это был за человек!

– Институт семьи, – Динев единственный дымил сигарой, – отмирает. Будущее цивилизации – за искусственным оплодотворением. Что уже достигнуто женщинами? Равные избирательные права, затем равная оплата труда, преимущественное право при разводе, право создавать однополые семьи, право искусственного оплодотворения не по медицинским показателям. Все движется поступательно. Чего хотят бабы? Того же, что и мы – чтобы вторая половина не задавала вопросов: «где шлялся?», не слишком внимательно следила за посторонними связями, не лезла в финансовые дела, была чистой, опрятной и малопьющей. Сейчас огромное количество женщин прилично зарабатывают. Что им мешает не бить горшки с условным мужем, а взять себе на содержание мускулистого молодого армянина, приехавшего становиться знаменитым рэпером, и поменять, если вдруг надоест? Любовь, как правильно заметил Белолобов, вещь кратковременная, и если он еще на грязные трусы смотреть может в силу своей интеллигентности и воспитания, то я такой грязи терпеть не стану.

– Ну я же образно… – промямлил Олег.

– И я образно. Все будет, как в Скандинавии – брачный договор, кто, с кем, сколько времени проводит, кто сколько денег на что тратит, кто какие обязанности по отношению к детям имеет или будет иметь.

– Мрак, – прошептал Серый. – А ведь любовь, это… Это…

– Мальчики! – в зимний сад забежала «Эл-Эл». – Сейчас будет горячее, ну, то есть вторая часть банкета – всех зовут.

Ребята затушили последние сигареты и вернулись в зал.

Сначала прозвучал длинный тост от представителя Росфинмониторинга – человек выпил, пошли вы со своей коррупцией, ну и что, что я тут, пригласили, во! Затем от врагов-друзей из «Двойки-диалога», наконец, что-то очень дельное рассказал новый мальчик о совместно запущенном приложении для мобильных устройств, позволяющем совершать сделки с телефонов и смартфонов, но все уже напились, и его никто не слушал.

На сцену выскочили «Мумий Бролль», все заревели, как будто увидели «Роллинг Стоунз» в период их расцвета, и пошли танцы.

Свиридов пытался пригласить беременную супругу Динева, Безуглов обзывал свою чуть не плачущую Иру «кривоногой свиньей», (чем поразил Олега – у свиньи ноги столь короткие, что там черта с два разглядишь, кривые они или прямые, по возникновению подобной мысли догадался, что уже сам опьянел), Ширко убеждал президента о необходимости строительства особого дилингового центра (о чем на следующий день и не вспомнит), Сума настойчиво гонялся за Ургентом, чтобы, наконец, сфотографироваться с ним в обнимку. На вопрос Олега «зачем?» он ответил, что выставит этот снимок на своей странице в «Мамбе», и теперь у него в день будет «сто телок».

– У тебя и так в день сто телок, – заметил Белый Лоб.

– Значит, будет двести, – захихикал Сумуновский.

Олег понял, что надо домой. Разыскал Анну – раскрасневшаяся от танцев и выпитого супруга давала жару перед сценой. Он взял ее под локоток и шепнул на ухо:

– Поехали, такси уже здесь.

– Да ты с ума сошел! Я только начала веселиться! Весь вечер его не видела, и тут на тебе – едем!

– Дорогая, – сказал он с нажимом в голосе, – поехали. Тут начинается форменный бардак!

– Бардак – это классно! – она вырвала руку. – Бардак – это весело! Как же задолбал твой порядок-распорядок и вечно кислая мина!

– Меня не будет неделю, повеселишься.

– Когда? А ребенок? Это ты с ней «козя-бозя» – и все, суперпапочка! А я – школа, поликлиники, кружки, музыка, фигурное катание. Когда это я буду «веселиться»?

– С ребенком! – зашипел Белый Лоб. – Веселись с ребенком! А когда я рядом – веселись со мной!

– С тобой весело – обхохочешься!

– Оставайся, доедешь потом сама, – он повернулся и пошел.

– Доверяешь? – зло прокричала она ему вдогонку.

– Да! – крикнул Олег, не оборачиваясь.

Поняв, что он не вернется, Анна, проклиная все на свете, догнала его у гардероба. Забрали верхние вещи, в машину сели, ни с кем не прощаясь. Водитель переспросил адрес, и они тронулись.

V

Жена дышала гневом, шуба спадала с плеч, разрез платья открывал во всю длину красивую стройную ногу, наконец она выпалила:

– Кода я выходила за тебя замуж, я зарабатывала в четыре раза больше тебя!

– Я знаю, – ответил Белолобов.

– Я полюбила тебя не за твою будущую карьеру, которая еще была вилами на воде писана, а за то, что ты мне цветы ночью на балкон забрасывал, чтобы я их утром находила, и на речном трамвайчике катал!

– Я помню.

– И сразу сказал, что я для тебя буду единственная на свете.

– Помню.

– В первый раз ты меня даже не поцеловал, а лизнул в шею. Я потом ночь не спала в мечтах, блин, эротических!

– Да, так было.

– Что было? Ты… Ты… Ты же робот! Как жить с роботом?!

– Ну, это удар под дых. Ты понимаешь, что у меня в свое время имелось много эмоций, и я считал себя очень счастливым человеком, но ряд событий…

– Опять этот ряд событий! И я, как нормальный гомо сапиенс, должна понять, успокоиться, простить… Да пошел ты!

– Хорошо, пошел. Сейчас войдем в дом, дом – святое, в нем – никаких сцен, даже если Нина не спит.

– Конечно, не спит – ты же пообещал рано вернуться! Вот это называется – забота о ребенке! Забота – это когда она высыпается перед школой, понял?

– Понял. Вытирай слезы, пошли.

Белый Лоб расплатился со старательно отводившим глаза таксистом, и они с мороза быстро юркнули в подъезд.

В лифте она вынула салфетку, провела несколько быстрых манипуляций с лицом перед зеркалом. Повернувшись к нему, Анна произнесла:

– Ничего не случилось, ведем себя естественно.

– Конечно.

Тихо открыли ключом дверь.

– О, мои ноги! О, мои ноги! – застонала супруга, переступив порог и стаскивая туфли. – Кто придумал эти шпильки!

– Езжай в Африку – там принято ходить босиком, – ответил Белый Лоб.

– Не угомонишься? Ха-ха-ха! Завтра же билет на самолет закажу. Я в ванную, – и нарочито громко добавила: – Уже поздно, Нина, наверное, спит! – чтобы ребенок, даже если бодрствует, не высовывался.

– Я пойду, проверю, только руки помою, – сказал муж.

– Не смей! – зашептала Анна. – Ну зачем опять…

Разувшийся отец прополоскал руки в ванной, снял и бросил в кресло смокинг и на цыпочках пробрался в детскую.

– Я бы все равно вас дождалась, – полусонным голосом сообщила дочурка.

– Но ты ведь уже большая для сказки на ночь.

– Для сказки большая, но ты мне свой сон так и не рассказал.

– Ну надо же! Ты все-таки запомнила про сон?

– Нет, сначала забыла, а когда спать ложилась, то вспомнила.

– Может, сначала я тебя все-таки поцелую?

Нина обвила его шею – ручонки были теплыми-теплыми, совсем разомлела. Олег представил, каких усилий ей стоило не заснуть, и ему стало стыдно, что он так поздно. Стыдно в очередной раз.

– Как все прошло? – для приличия спросила колокольчик.

– Как обычно.

– Скучно?

– Конечно – это ведь не то, что с тобой.

– Но работа… Ладно, что за сон? Кстати, подай сок – на тумбочке стоит – жарко.

Дочь сделала глоток, Олег забрал стакан обратно.

– Логически объяснить невозможно, – начал Белый Лоб. – И вряд ли он вообще что-то значит. Это в древности ходили специальные снотолкователи, но, считаю, и им поразмыслить бы пришлось. Значит, Япония, средние века…

– Это потому что ты много читаешь о Японии.

– Может быть. Итак. Мы с тобой – отец и дочь, но разница в возрасте у нас меньше. Будто я просто старший брат, а ты – моя младшая сестренка.

– Круто.

– Тебя зовут Ниньо.

– Ха! А тебя?

– Понятия не имею. И противостоит нам могущественная ведьма, как кличут – не знаю, но у нее длинные седые волосы, противное лицо в бородавках, она маленького роста, и самое удивительное – умеет летать.

– Вау!

– Причем не как нормальная европейская ведьма – на метле или в ступе, а быстро, резко, меняя направление движений. В помощниках у нее – множество отвратительных вурдалаков. Мы бежим наверх по лестнице в огромном замке, нет, это скорее колокольня – высокая, ну, как в первом «Бэтмене» с Джеком Николсоном.

– Не люблю Джека Николсона. Он старый.

– Ну, тогда еще казался ничего. Или это не колокольня, а часовая башня – как в скорцезевском «Хранителе времени», он же «Хьюго» – помнишь, мы недавно смотрели?

– Фильм нормальный, девчонка там классная, но у меня от 3D глаза болят.

– У меня тоже болят. Нет, знаешь, скорее это высокая-высокая башня, как в кингсбриджском соборе в «Столпах Земли» Кена Фоллетта – я тебе рассказывал.

– Очень высокая башня!

– Очень высокая. И у нас на двоих магическая сила – которую можно использовать только один раз. Мы добираемся до самой верхней площадки, упираемся в дверь, за ней – неизвестность, потому как эта дверь ведет в другое измерение. «Иди, Ниньо, – говорю я тебе, – я их задержу!» «Обрушь лестницу, – отвечаешь ты мне, – и спеши за мной!» «Нет, – твержу я, – я не только обрушу лестницу, но и сломаю замок в двери. Они не смогут продолжить погоню, если не откроют ее!» «Я побежала!» – кричишь ты. «Но как я тебя найду?!» – уже кричу я. «Я оставлю знак!» – отвечаешь ты.

Распахнулась дверь в комнату, на фоне света в гостиной возник силуэт жены.

– Сказочники – пять минут, и спать! Сколько времени, с ума сошли!

– Хорошо, мама! – медовым голоском пропела дочурка и зашептала: – А дальше, дальше!

Анна, тяжело вздохнув, вышла.

– Со скрипом я отодвинул огромную массивную дверь, на нас дохнуло свежим воздухом, и стало ясно, что за ней свобода. Легкой птицей ты выпорхнула наружу, а я развернулся и со свирепым лицом выкрикнул: «Умрите, вурдалаки!» – выставил вперед раскрытую ладонь, и из нее ударил столб пламени.

– Как у «Железного человека?»

– Да, наверное. Пыль, грохот, враги посыпались вниз горохом с трескающихся лестниц, но ведьма взмыла к потолку и огласила пространство зловещим хохотом. Я судорожно начал ломать замок, но у меня не имелось никакого инструмента, я обдирал кожу, ломал ногти…

– Пап, ногти не надо. Мама говорит, с ними потом долго мучиться.

– Хорошо. Ногти целы, наконец, я ломаю замок, да так, что только один я теперь его при необходимости могу открыть, выскакиваю наружу и захлопываю дверь. Из-за нее слышен уже не хохот, а вой тоски и сожаления.

– Здорово!

– Как бы не так! Да, светит солнце, тянется дым от печей, в воздухе парят птицы, небо – голубее голубого, а башню снаружи опоясывает лестница, по которой я могу спуститься вниз – но как мне найти тебя?

– И как?

– Я в ужасе! Тут же на стене висит какое-то оружие – я хватаю его – фу! Да это слесарные щипцы – ну, знаешь, для того, чтобы перекусывать проволоку?

– Такой сон?

– Именно такой! Но на следующем пролете я вижу настоящую секиру – блестящую, и даже с заостренным концом на ручке. И тут под ногами – набор для японской еды.

– Правда?

– Да, новенький-новенький, на двоих! И я понимаю – это твой знак! Я должен искать японский ресторан!

– Конечно! Я же люблю роллы! Суши, правда, не очень…

– И вот я хватаю набор, не забываю на всякий случай про секиру, спускаюсь к подножью – ба! Прямо с красным солнцем на белом фоне и с иероглифом «вкусно» вывеска – а под ней вход в уютный ресторан…

– И я тебя там жду?

– Слушай! Я оставляю секиру у входа, снимаю обувь, вхожу, приветствую гостей, сажусь у ближайшего столика, оглядываюсь, не подавая вида, будто отчаянно кого-то ищу, и прошу чаю. У поднесшей ее женщины с добрым лицом я негромко спрашиваю:

– Не посещала ли это благословенное место девушка по имени Ниньо?

Тут старушка меняется в лице, а неприметная нищенка у стены превращается в ту самую страшную ведьму, подлетает к потолку и кричит с хохотом: «Ниньо! Ха-ха-ха! Ниньо!» Тут же, как тараканы из щелей, откуда ни возьмись, появляются вурдалаки…

– А ты их огненным столпом?

– Магическая сила действует один раз, помнишь? Ну, я на выход, перед нападающими делаю «госидзин-кукундэ-но-кота»…

– Что это?

– «Сокрушающая защита пустыми руками», на выходе хватаю секиру, швыряю ее в ведьму, пригвождаю за одежду к стене и бегу обратно – наверх по лестнице.

– Зачем?

– Ну я-то знаю, как открыть замок. Оторвался я от них, захлопнул за собой дверь – и вдруг понимаю – их больше нет. Поменялось измерение! Дверь – окно из одного мира в другой!

– Ух ты!

– Ничего хорошего. Тут же я открываю ее обратно, и мне становится ясно, что прошло много-много веков. Вместо лесов – хайвеи, по ним мчатся машины, гудя клаксонами. Ступени лестницы заросли мхом. Щипцы для проволоки валяются тут же, заржавевшие. Я иду дальше, и вижу детали набора для японской трапезы – сначала подсоусник, затем палочки, уже превратившиеся в труху, и, наконец, треснувшую тарелочку. Я не воспользовался твоей подсказкой! Я тебя потерял!

Дочь обняла отца, погладила по щеке.

– Злая сказка, хоть и интересная.

– Нин, ты не сердись, это на самом деле такой сон.

– Правда-правда?

– Правда-правда.

– Но сны ведь – глупость?

– Глупость, но я испугался.

– Не надо. Ведьм не существует, других измерений тоже.

– Наверное, я слишком много о тебе думаю.

– Наверное, ты слишком мало отдыхаешь. Ты быстро вернешься со своего Эльбруса?

– Через неделю. Максимум – полторы.

– Все равно долго.

– Малыш! Я улетаю только в понедельник! У нас еще целых два дня! Я от тебя ни на минуту не отойду!

– Чесслово?

– Чесслово!

– А мама?

– Ну, конечно, все вместе – ты, я и мама!

– Проверим…

– Ладно, целуемся, спокойной ночи.

– Чур я утром приду вас будить и прыгать на кровати?

– Ну это смотря кто первый проснется.

– Договорились!

Они чмокнулись, Олег потащился в душ, долго смывал с себя весь этот день, когда пришел в спальню, увидел, что Анна уютно устроилась калачиком. Он прилег, положил ей руку на грудь, она отодвинулась.

– Я уже сплю, – ответила супруга. – Долго ходил.

«Ну и ладно», – подумал он, повернулся к ней спиной и начал медленно проваливаться в дрему.

Часть 6

Декабрь 1394-го года

Кавказ

I

Олег Белый Лоб читал, не слезая с коня. Ахалкетинец Кара-чулмус мирно щипал траву, но когда недовольно тряс головой, отгоняя то ли редких по зиме насекомых, то ли какие-то свои особые животные мысли, древоделя покачивался, и строчки плясали. Ну, ничего, сказывают, что Ибн-Сина, считай, половину своих трудов написал в седле во время бесконечных скитаний. Написал! А ратник всего лишь читал. Что уж тут – потерпим.

Спешиваться плотницкий сын не хотел. Провинился один из его людей, и по тимуровским драконовским законам командир должен был присутствовать на казни лично. Присутствовать – ладно, но он настолько желал, чтобы это омерзительное зрелище закончилось как можно быстрее, что даже не стал покидать седло – пусть палачи видят, что начальник торопится, и завершают свою кровавую работу на скорую руку.

Книжку написал уроженец Гранады Абу Хамид ал-Гарнати, путешественник, который помимо описания впечатлений от стран Передней Азии повествовал, как от Дербента по Каспию проплыл до устья Волги, и здесь, в большом торговом городе, прожил двадцать лет, проповедуя ислам, ну и – как у этих ребят принято, «не упуская случая выгодно купить и продать». Зима у него, видите ли, в устье Волги холодная! А к Белому Морю не хош? Потом ал-Гарнати поднялся по реке до города Булгар, где поразился размерам Волги – «…она будто море, и замерзает так, что становится твердой, как земля… Города строят из сосны и дуба». Потом он доплыл до устья Нахр-ас-Сакалиб – Оки, и по ней уже – на Русь. «Вода Оки черная, будто чернила, – писал торговец, – но сладкая, хорошая, чистая. Страна славян обширная, богатая медом и пшеницей, и ячменем, и большими яблоками… И еще у них отличный белый хлеб…»

У ратника аж слеза навернулась, строчки забегали, и начали волнами приходить воспоминания. Русь – придется ли когда увидеть родину? Хорошо хоть Тимур-Ленг мучилку не заставил писать, не говоря уж о целовании креста, а то иногда становилось настолько невмоготу, что идея побега вырисовывалась все ярче и ярче. Да, конечно, он теперь бек – всем бекам бек, но… Может, ну его ко всем чертям?

После Кондурчи и семи месяцев отдыха Властелин Счастья заболел, да так, что многие принялись готовиться к худшему (или к лучшему – это с чьей колокольни, м-м-м, минарета смотреть). Однако оклемался – а что ему сделается, дьяволу? – и повел войска в очередной поход, теперь на Мазандаран, разве что сменил старое знамя с изображением трех колец на новое – с серебряным драконом. Быстро заняли Омоль, Сари и Мешхед-хазар, а уж потом пришел черед Олегу отличиться – Повелитель Мира, будто насмехаясь, дал под командование христианина обещанный тумен для борьбы с грозной сектой исмаилитов, «курителей гашиша», «ассасинов», шиитов, жестоких убийц, которых за всю их историю бил один лишь Хулагу, внук Чингисхана. Знал Хромец, что атаковать города, со стен которых швыряют камни и льют смолу в основном обычные жители, урусуту не в радость, вот и придумал задание под стать характеру нового гуляма.

Славянско-варяжское имя «Олег» давалось свежеиспеченным соратникам с трудом, «белый лоб» мог здесь иметь и вельблюд, так что с легкой руки придворного шахматиста Али Шатранджи, в партиях с которым Потрясатель Вселенной в основном и коротал свое свободное время, древоделя получил прозвище «Палван» – силач. Так к нему теперь и обращались. Ну, и раз командир тумена – «темник», куда ж без этого.

Ассасинов, после похода Хулагу разбросанных кучками по горным крепостям, плотницкий сын разбил – а так как, в отличие от своего покровителя, берег людей, то на борьбу с гашистами понадобилось целое лето. Тимур расщедрился и выдал ратнику сразу два высших знака воинского отличия – хвостов яка. Первый Олег получил за хитрый маневр с сотней скалолазов, во время которого удалось обойти горную гряду и ударить основному отряду исмаилитов в тыл, тем самым разбив его, а второй – за общие итоги кампании. Хвосты полагалось носить так: один свисает с плеча всадника, другой – с шеи коня.

Нельзя сказать, что Белого Лба это обрадовало. На него и так косо смотрели – тут же целый царский двор, завистники, карьеристы, лжецы, клеветники – а с отметками воинской доблести наглый кяфир превратился в общее бельмо на глазу. Кяфир и сам все чувствовал, и после каждой серьезной сшибки просил Железного Хромца придумать ему другую должность, на что старик неизменно отвечал: битикчи у него достаточно, тем самым подхихикивая над увлечением Олега книгами, которых в местных медресе скопилось столько, что и на несколько жизней хватит.

Но помог случай, а можно сказать – несчастный случай, после которого практически половина бывших военачальников впала Тимуру в немилость.

Из Мазандарана пошли в Луристан, и, проведя мелкие карательные походы в Дизфуле и в Шестере, подошли к Ширазу. Местный султан – Шах Мансур – не просто не боялся Властителя Поднебесной, он жаждал его убить, что и произошло бы, не будь то ли шлем эмира необычно крепок, то ли рука Музаффарида чересчур уставшей от многочасовой рубки.

Во время битвы султан лично прорвался к врагу, и, несмотря на телохранителей, дважды ударил Хромца по шлему. Потом, правда, его оттеснили, после несколько тысяч его воинов перешло на сторону противника, а в конце не единожды раненого Шаха Маннсура нашли в куче трупов и отсекли ему голову.

Белый Лоб во время атаки ширазцев вел бой на левом фланге, как и приказывал Великий Стратег, и к их прорыву через центр не имел никакого отношения, но Лев очень уж разобиделся. Полковника, на которого ранее возлагались какие-то надежды, на время позабыли, во всяком случае, для особо сложных поручений не использовали. Олег только обрадовался, особенно, когда, пройдя без боя Кирман, Язд, Фарс, Исфаган, Хамадан, Багдад – жители с плачем сдавались на милость победителей – достигли Тикрита.

Это в Багдаде пировали и забавлялись, вылив в Тигр все вино из погребов бежавшего к мамлюкам местного правителя Ахмеда-Джалаирида – охмелевшая рыба плавала кверху животом, как мертвая. В Тикрите же семьдесят тысяч жителей дали жесточайшее сражение. Город обложили дровами и подожгли – только когда стены крепости рухнули от жара, его удалось взять. Вот тогда древоделя и увидел те самые башни из человеческих голов, перед которыми в этот раз установили надписи «Зри участь нарушителей закона и злодеев». У него самого руки были по локоть в крови, но такое…

Во время очередной аудиенции у Щита Ислама ратник испытывал острое желание задушить голыми руками безумного губителя человеческих душ – теперь оружие отбирали на входе – но вместо этого он в очередной раз попросил более мирную, пусть и весьма ответственную должность. Властелин Счастья находился в добром настроении и даже посмеялся – мол, твои бывшие друзья (то есть татары) вообще выстилали изнутри черепа врагов золотом и пили из них вино, но проситель не шутил. Лев махнул здоровой рукой, и урусуту придумали особое занятие.

У Тимур-Ленга имелся талисман – подаренный когда-то ассирийцами-огнепоклонниками древний Камень, приносящий, по их поверию, удачу и дарующий здоровье (может, он и помог Мечу Аллаха выкарабкаться во время последней болезни?). Луч Славы с ним не расставался. Белый Лоб до крайности поражался, как в исламе, при его строгости и единобожии, широко распространены многочисленные суеверия. Как булыжник может принести удачу? Да, он красивый, правильных овальных очертаний, с аккуратными надписями. И что? Хотя… Ну верят же они, что с помощью особого камня – йеде – можно вызвать дождь? (Сам Покоритель Вселенной рассказывал Олегу, что перед сражением с Ильяс-Ходжой с помощью такого предмета специальный шаман у врага – ядачи – наслал на них ливень). Верят. В стену мусульманской святыни Каабы в Мекке, в сторону которой правоверные должны обращаться лицом при каждом намазе, тоже вделан камень. Причем, что тот, что имеющийся у Железного Хромца, говорят, упали с неба. Первый, правда, из рая – Ева передала его Адаму, – а вот Тимуровский взялся неизвестно откуда. Ратник теперь много читал арабских книг, в том числе и ученых-астрономов. Он считал, что оба – обломки маленьких планет, метеоритов.

И плотницкого сына назначили командиром отряда из десяти человек, охраняющего ящик с этой невидалью. Ратник, входя в должность, попросил посмотреть на чудо – один раз ему это разрешили. Талисман хранился в чехле из мягкой телячьей кожи. Олег долго смотрел на него, вертел в руках, отметил высочайшее искусство мастера, ибо форма оказалась идеальной, с интересом взглянул на чудную ассирийскую, а с другой стороны – египетскую клинопись, да и вернул на место. Сказывали, что под ладонью Великого Камень искрился и издавал тепло – ну, на то он и Великий.

Служба пошла хоть немного проще. Да, вечный поход, да, непрекращающиеся войны, но, по крайней мере, не нужно резать и жечь – уже лучше.

Он вполне себе выглядел тюрком, на постоянном солнце кожа приняла смуглый оттенок, волосы он сплетал в косичку, носил халат с выдавленными серебряными цветами, синий кафтан, золотой пояс, шаровары в красно-оранжевую полосу, заправленные в щегольские алые сапоги с низкими голенищами и донельзя – вот посетило вдохновение сапожника! – выгнутыми носами. Плов жрал руками не хуже прочих, имел в Самарканде дом, в котором у него жила девушка – оную рабыней-наложницей назвать язык не поворачивался, а женой – уж извините; персиянка по имени Шамсия, что означала «Солнечная», лично подаренная ему Мухаммедом Султаном. От подарков царевичей не отказываются, так она и осталась хозяйкой жилища. Думалось, неволя не совсем уж ее тяготила, ибо плотницкого сына она практически не видела.

После Тикрита пошли в Курдистан, где погиб от стрелы Умар-Шейх. Потеря сына ошеломила эмира – слишком долго удача следовала рядом, и он к ней слишком сильно привык. Теперь же тучи сгущались. Вести непрерывные войны требовалось не только затем, чтобы прокормить огромное войско гулямов, но и чтобы разбить сложившийся новый крепкий союз. Через плененных посланников Тохтамыша к хану тавризскому Ахмеду-Джалаириду для заключения дружбы и мира Хромец узнал, что против него решили объединиться помимо самого ордынского хана и Ахмеда-Джалаирида султан османов Баязид, мамлюкский султан Баркук, а также эмир Ахмед Бурханеддин, правитель Кара-Коюнлу Кара-Юсуф, Джалаириды и правитель Мардина. Меч Ислама раздумывал, куда направить этот самый меч, но тут оказалось, что Тохтамыш сам пошел на него войной, договорившись с царем Грузии, что тот пропустит его полчища.

Эта война совсем не нужна была Тимуру, ну совсем не нужна! Войска раскиданы на огромной территории, и как быстро их не собрать, у мятежного хана их все равно будет больше. Повелитель Вселенной вызвал тумены Алладада, эмира Шейх-Нур-ад-Дина, Миран-Шаха и Мухаммеда Султана.

Пока скакали во все стороны света гонцы, Потрясатель Вселенной с имеющимся корпусом подошел к Мардину, но пощадил его после известия о рождении внука, которого подарил ему сын Шахрух. Дальше взял Ван, несмотря на отчаянное сопротивление армян, и полки двинулись к взбунтовавшейся Грузии, царя которой, Георгия VII, скорого союзника Тохтамыша, требовалось жестоко наказать. Кровь лилась рекой, но горы помогали защитникам.

В один из дней Властелин Счастья вдруг вызвал к себе подзабытого Белого Лба.

Олег явился, сдал саблю, вошел в огромный походный шатер повелителя, и, по-восточному проведя ладонями по щекам – то еще приветствие, – уселся на корточках напротив.

– Как служба, Палван? – с сарказмом спросил Железный Хромец. – Не в тягость?

– Исполняется, – нахмурился древоделя.

– Идем через горы на твоего друга! – сообщил эмир.

– Какого такого моего друга? – произнес ратник, хотя все ясно понял.

– Тохтамыша – какого!

– Он мне не друг, ты знаешь.

– Да ну! А как же сансыз Ризван? Твой человек?

Два дня назад у одного из «хранителей ящика», как называл свой десяток плотницкий сын, нашли записку, в которой после долгого изучения признали послание от ордынского хана. Во время изнурительных даже для палачей пыток гвардеец сообщил, что прослышав о чудо-талисмане – надо же чему-то приписать победу Тимур-Ленга? не собственной же трусости? – бывший вассал Повелителя Мира страстно возжелал сим предметом обладать. У Ризвана в Орде имелись какие-то родственники, с помощью не перестающих сновать туда-сюда, несмотря на войны, торговых караванов ему передали щедрое предложение – денег вперед поколения так на три, и сансыз согласился, о чем, конечно, теперь сильно жалел. Приближенные Властителя пытались было кинуть тень и на урусута, но Лев быстро поставил их на место – он знал и про ненависть Белого Лба к Тохтамышу, и о прохладном отношении к деньгам – да просто хорошо его знал. Но возможности уколоть не упустил.

– Нет, это не мой человек. Я не сам подбирал воинов, а получил уже готовый отряд. Мое дело защищать ценность при вооруженном нападении, а не выискивать предателей. У тебя, что, мало слухачей? Выведали же измену? Вот и молодцы. Это – их работа. А у меня другая.

– Будет большая битва. Оставишь Камень, примешь тумен. Ты мне нужен. Я сказал.

Вот и все. Опять кровь, кровь, кровь…

– Когда? – только и спросил.

– Весной. За зиму пройдем вдоль хребта, по дороге накажем грузин, выйдем к Каспию, а там и Железные ворота. Теперь мальчику – никаких послаблений. Буду бить и гнать, бить и гнать. И Сарай сожгу, и все население Орды в плен уведу – хватит!

Да, Тимур в ярости всегда походил на Иблиса, как они его описывают.

– Только за Сарай не иди! – приложив руку к сердцу, попросил Олег.

– Потому что там Русь? – усмехнулся Меч Ислама. – А почему не подчинить еще и Русь? Тохтамышев улус – враг мне!

– Да какой там улус! Сами, что ль, к нему напросились? Как тот же Бату завоевал, так и передают друг другу по наследству… Зачем тебе Русь? Леса, болота, топи, реки, жители бедные, добычи никакой…

– А в Орду возят серебро!

– Ну так и собирают с миру по нитке, чтоб от татаров откупиться, а сами сидят, можно сказать, голые. Там леса! Дремучие! Как в лесах будет коннице, подумай! Как меж деревьев из луков стрелять? Жители из городов, как подойдешь, разбегутся – только лови!

– Ну-ну. Всегда про тебя говорили – лиса. Я шучу, до Сарая пока – как до звезд. Лучше скажи, как думаешь – Баязид ударит мне в спину?

– Не ударит, – мотнул головой ратник, – духу не хватит. Они все сидят поодиночке, и молятся, чтоб ты до них не добрался. Если бы мамлюки с османами против тебя на самом деле объединились, это бы огромная сила получилась. Но они же все ненавидят друг друга и враждуют между собой, хотят твоими руками своих противников уничтожить. Так и будут сидеть, пока ты их всех не перебьешь. По мне – бей, сколько душе угодно, только на Русь не иди. Лучше, как с Тохтамышем закончишь, Баязидом займись. Он пока зело Константинополем озабочен, но как разделается с Мануилом, может и на тебя окрыситься. Пока не опасен, нет. Но что будет чрез несколько лет?..

– Дипломат ты, урусут. Хочешь, чтоб я Орду разбил, османов разбил, так и Русь веру сохранит, и Византия. Хитер, хитер… Ладно. Позже я решу, как тебе тумен собрать. Может, тысяч шесть людей наскребу – не хватает воинов, ох, не хватает. И завтра разберись с предателем. Кади наказание уже назначил.

– Слушаюсь, хазрат, – сказал Олег, и, пятясь, вышел из шатра.

Кади присудил посадить Ризвана на кол – это участь являлась обычной для всех изменников.

И вот сейчас, в седле, Белый Лоб с нетерпением ждал, когда все закончится. Уйти он не мог.

II

На земле лежал заостренный дубовый кол в четыре сажени. Его конец был обит жестью, а поверхность густо смазана жиром. Рядом стояли готовые связанные леса, лежал деревянный молот, валялись веревки.

Только что Тимур закончил смотр войск у подножья Альборса и походным маршем повел через ущелье на северо-запад – еще придется настигать.

– Палван, смотри, – указал один из воинов, Камал, на небо. Огромная туча от горизонта наползала на голубое доселе небо. – Будет дождь, а то, по зиме, и снег. Горы, все-таки.

Олег спрятал книгу в походную суму.

– Эй, весельчаки! – обратился он к своим бойцам. – А ну-ка, шевелитесь быстрее! Нам еще своих догонять!

Кади оставил для выполнения приказа профессионального джандара, и тот чересчур щепетильно – а иначе, наверное, и не умел – подошел к своему заданию. Мрачный афганец с бородой почти до пупа кивнул добровольным помощникам – воинам того же отряда Ильгаму и Фариду – и они поволокли несчастного Ризвана к лесам.

Древоделя поражался – ну ведь правда, ничего святого! Деньги, только деньги, только желание выслужиться и добыть награду! Еще неделю назад эти двое плюс осужденный могли играть ночь напролет в кости, биться здоровыми кулачищами до крови с кашгарцами за красавицу-кумай, делить по справедливости марсум, жрать осыпанные сахаром вяленые персики, запивая щербетом, а сегодня с подобострастными улыбками – смотри, начальник, как стараемся! – помогали посадить своего бывшего друга на кол.

Когда с Ризвана стягивали одежду, он взмолился:

– Братья! Заклинаю вас этим и другим светом – заколите меня скорее! Не дайте умереть, подобно собаке!

– Ты и скулишь, как пес! – заорал Камал. – Вот и умрешь псом, предатель!

Несчастный завыл, афганец повалил его лицом вниз. Помощники связали осужденному руки за спиной, а джардан вынул длинный кривой нож и разрезал тому штаны. Фарид и Ильгам растянули веревками в стороны ноги, палач взял кол и воткнул конец сзади. Тело Ризвана содрогнулось, выгнулось дугой, будто он хотел вскочить, и упало на землю. Взяв молот, глухими неспешными ударами афганец стал ударять кол по тупому концу. После каждого толчка он подходил к лежащему осужденному, осматривал его, приказывал, каким образом тянуть веревки, и бил снова. Ризван выл, не переставая, кто-то смотрел с любопытством, кто-то отводил глаза. Олега трясло, как в лихорадке.

– Эй, давай скорее! – прикрикнул он на истязателя.

– Я делаю все, как положено, – огрызнулся тот и продолжил.

Распластанное тело переметнувшегося на сторону Тохтамыша бойца при каждом ударе выгибалось, хребет горбился, но натягивались веревки, и Ризван выпрямлялся. Белому Лбу показалось, что кости казнимого трещали. Бывший гулям бился головой о землю. Джардан подошел, посмотрел, убедился, что внутренние жизненно важные органы не повреждены, и продолжил свое страшное дело.

Вдруг стук молота оборвался. Палач увидел, что кожа над левой лопаткой шпиона вздулась бугром. Он быстро прошагал вперед, и ножом крест-накрест разрезал вздутие. Полилась кровь, и показался железный наконечник. После еще трех ударов он дошел до уха. Афганец обошел две лужи, у места входа и места выхода кола, и вгляделся в лицо преступника. Джардан удовлетворенно кивнул – тот был жив. Помощники перевернули беднягу на спину и принялись привязывать ему ноги к основанию орудия убийства. Потом втроем начали поднимать – афганец кричал, чтобы действовали осторожней, не дергали и не трясли. Когда кол прислонили к балке, палач проворно взобрался на леса и привязал кол к ней. Сзади орудие убийства укрепили подпоркой.

Лицо казнимого окаменело. Глаза бегали, но рот застыл в судорожном оскале, зубы, скрипя, стирались в порошок, на шее вздулись жилы. Вниз по колу стекала кровь. Дышал бедняга часто и прерывисто.

– Смерть!.. – вдруг прохрипел Ризван. – Всем вам смерть!.. Близко!.. Скоро!..

Голова несчастного упала на грудь, но он еще оставался живым. Смысл подобной казни в том и состоял, чтобы преступник мучался как можно дольше.

– Всё, забери тебя Иблис?!! – заорал на джарвана урусут.

– Да, сахиб, – удовлетворенно улыбаясь, ответил тот. Назвав ратника гражданским чином, пусть и самым высоким, афганец оскорбил его – намеренно или случайно, последнему разбираться не хотелось.

– Пять минут на сборы! – прокричал он и поскакал к кутарме, в которой стоял ящик с Камнем. Спрыгнул с Кара-Чулмуса, влез, открыл, проверил, на месте ли, закрыл, и тут его вырвало. Затем еще и еще. Ну сколько можно крови! Какое человеческое сердце может это все преодолеть? Бежать? Но куда?! Но как?!

Вытер губы, выполз наружу. Поднялся ветер, гоня перед собой сухие листья. Будет сильная непогода.

– Поспеши! – крикнул он своему главному пехлевану Салавату. Тот привязал боевого коня к повозке, сам устроился на козлы и, причмокнув, пустил вперед запряженную лошадь.

Джардан, сделав дело, галопом погнал своего скакуна за ушедшим войском – с чужаками ему было скучно. Как только афганец скрылся из вида, Белый Лоб приказал Камалу:

– Вернись, прикончи Ризвана.

Сказал громко, слышали все, кто-то от испуга втянул голову в плечи – а вдруг узнает Покоритель Вселенной, что его ослушались? Казнят всех!

– Давай, ну! – прикрикнул командир.

Камал повернул коня назад.

– Чу! Чо! – послышалось из-за спины.

– А где Усман? – оглядев отряд, вдруг спросил Олег. Лучший друг Ризвана – два сапога пара – исчез.

– На казни видел, – прокряхтел Фарид. – Шайтан его знает! Может, живот прихватило? Сейчас догонит.

– Дисциплинушка, мать вашу! – выругался ратник, пятками ударил коня и вырвался вперед. Скотообразные. Или просто скоты!

Струйки холодного воздуха забирались в рукава. Становилось зябко. Сначала медленно, затем быстрее закружились белые мухи. Ветер дул в одну сторону, сильно, затем рывками – в другую. Походило на начинающуюся бурю.

– …А-а-а! – донесся издали крик. – А-а-а!..

Древоделя в недоумении оглянулся – вихрем мчался, пристав на стременах, Камал. Все остановились. Как только стало можно докричаться, всадник заорал:

– Татары! Много! Сотня! Или полторы!

И, уже подъехав к своему десятку, закончил:

– Их Усман ведет!

– Значит, они вместе шпионили, шакалы! – завыл Ильгам, встретившись глазами с начальником.

– Ты! – указал на него Олег. – Быстро по ущелью, догонишь арьергард Тимура, попросишь помощи. Давай!

Тот мгновенно ускакал. Влажная от начавшегося снега земля не поднимала пыли. Белый Лоб огляделся. Ввосьмером? Против сотни?

– К Альборсу! – указал он на высившуюся двумя ледяными шапками над остальным хребтом гору.

– Палван! – сказал Салават. – Говорят, что ты один пятьдесят человек как-то раз убил! Давай драться – справимся!

– Дурак! – коротко ответил командир. – В горы, на скалы, как можно выше – пока помощь не придет!

Кутарму бросили, ящик разбили, кожаный мешок с Камнем Олег запихнул в походную суму. Во всю мочь погнали лошадей к вершине кавказского великана. После двух часов изнуряющей скачки кто-то прокричал:

– Догоняют!

Плотницкий сын обернулся – ряды татарвы в алых плащах – а это боевой порядок! – споро нагоняли маленький отряд. Да, видно очень нужен Тохтамышу талисман Увечного. Купил не только Ризвана, но и Усмана. Прошли с обратной стороны вдоль Черного моря, устроились неподалеку, и только ждали, когда эмир отправится с основными силами в поход, оставив позади ценный ящик. Наверное, Усман и подкинул записку Ризвану, чтобы в последний момент перед походом устроить казнь и тем самым задержать отряд. Он и вызвал врагов из засады.

Поднимались выше и выше, наконец, кони уже не могли идти.

– Спешиться! – приказал Олег. – На скалы – своим ходом!

Снег кружился, лип к лицу, не видно было ни черта. Кряхтя, полезли вверх. И тут посыпались стрелы. Отвыкнув за время необременительной службы по охране талисмана от настоящих боев, ратник растерялся. Они ведь – без всякого прикрытия, хоть и стреляет недруг вслепую!

Вслепую, но раздался один крик, другой, пока Белый Лоб не увидел расселину и не крикнул своим, чтобы лезли в нее. Всех вместе оказалось пятеро.

– Как фазанов, перестреляют, – завыл Фарид.

– Сначала я тебя сам зарежу, – сказал Салават, – если не перестанешь стонать. Что будем делать, Палван?

– Подыхать! – ответил начальник. – Молитесь Аллаху, чтобы снегом вообще все запружило – тогда под его покровом незаметными пройдем выше и спрячемся, пока от Тимура помощь не придет.

– А если гнусные предатели поставили заслон? – предложил версию Камал. – Если перехватили Ильгама?

– В таком случае ты говоришь с мертвецами, – усмехнулся древоделя. – Ну, ветерок, давай! Сильнее! Еще сильнее!

Снег уже сыпал вовсю, попадал за шиворот, в сапоги, резко похолодало. Олег поднял голову к небу – и поразился: для звезд вроде еще рано! Но это не звезды – редкие проблески света в начавшейся снежной буре.

– Бе-е-е-лый Ло-о-об! – вдруг раздалось снизу. – О-о-оле-е-ежка! Не губи себя! Спускайся к нам!

– Туглай!!! – заорал опешивший плотницкий сын, высунувшись из расселины. – Ты какого хрена здесь делаешь?!

– Выполняю задание! Иди вниз, приноси Камень! Он не стоит твоей жизни!

– А жизней моих людей?

– Милосердный хан Тохтамыш всех вас отблагодарит золотом!

– Сдадимся, а? – у Фарида забегали глазки. – У меня мать больная, шесть маленьких сестер… А старший брат недавно погиб в Мазандаране! И… – тут он уже хрипел: Салават вонзил ему в горло кривую арабскую саблю и вынул лезвием вверх, выпустив фонтан крови.

– Прости, Палван, – пояснил он, встретив удивленный взгляд предводителя. – Я давно хотел это сделать. Все равно он нам не считался другом. И помощи никакой.

– Угу, – кивнул ратник. – Полезли выше. Только тихо, как мышки. Сейчас только передам пару слов… – Он приподнялся из укрытия по грудь и прокричал: – Туглай!

– О!

– Слышал русскую сказку про Колобка?

– Нет! Монгольскую слышал – про волшебную стрелу!

– А про крепкий щит?

– Олег, не храбрись! Голова твоего гонца уже лежит отдельно от тела! Подмоги не будет! Я все просчитал! Помни – лучше тебя только я!

– Ну и поднимайся, проверим! – кричал древоделя, видя, как все дальше и дальше отползают его ребята. – Скрестим сабли, Бог нас рассудит!

– Эй, ты сам говорил – у нас разные боги! Не глупи! Я не хочу тебя убивать! Ты мне дорог, как сын!

– То же мне, папашка! Катись к Эрлику, баран! – и тут же втиснулся в дно расселины. Стрелы упали разом, один залп, другой – с каждым выстрелом брали левее и левее, чтобы покрыть как можно большую площадь. Пройдя один круг, пошли на второй. Когда красная монгольская стрела пробила пустой изогнутый носок левого сапога, он понял – пора.

Полез прямо вверх, зная, что никто не ждет от убегающего такой наглости. Если прячешься, спутники не нужны. Салават, Камал и Саид – крепкие ребята, сами разберутся, что к чему. А Камень в суме. Если уж Тимур его лишится, то только не для того, чтобы Тохтамыш им забавлялся.

Цеплялся руками за выступы, подтягивался, находил под ногами опору и толкался дальше. Белый Лоб уже ползал по горам во время боев с ассасинами. Вот только не ледяным. Руки жгло, рывки ветра пытались сбросить его вниз, снег залеплял глаза, уши, замерзал на ресницах. Отнять руки от выступов нельзя – тут же полетишь вниз. Полз и полз, пока почти отвесная стена не перешла в пологую, по которой можно постараться даже бежать. Так он добрался до горизонтальной площадки, плюхнулся отдышаться. Но не прошло и нескольких минут, как он вдруг услышал сурен глоток так в пять.

Вскочил на ноги, вынул саблю – так и есть: несутся с вытаращенными глазами четверо смелых, а за ними, хихикая, бодро вышагивает Туглай. На четверых затратил минуту, хотя последнему не смог пробить броню – пришлось в лицо колоть. Труп в алом плаще упал под ноги.

– Я так и знал, – сказал мин-баши, – слабая у тебя сейчас рука. Разжирел без битв на хлебной службе – эх, как морда-то разошлась!

– На себя посмотри, – ответил запыхавшийся Олег. – Вельблюд – и тот красивей.

– Ага! – захохотал Туглай и присел, подогнув ноги.

Присел и ратник.

– Зачем друг друга убивать? – поднял открытую ладонь арактырец. – Наша дружба старше, чем твоя с Тимуром.

– Особенно если учесть, что ты убил моих родителей.

– Русские говорят: кто старое помянет, тому глаз… Забыл. «Выколоть»?

– «Вон».

– Ну, «вон». Тем более, я не знал, что это твои родители. И не лично я их к предкам отправлял.

– А по твоему приказу.

– По моему приказу ты остался живой. Иначе бы изрубили на куски. Э, ну хватит! Ты же говорил, что простил меня!

– Простил, да. Потому что Христос велел прощать и миловать.

– Ну и спасибо. Ладно, давай поговорим – десять минут у нас есть.

– Почему только десять?

– Ну… Я своим перед уходом сказал – если через полчаса не прокричу, что все хорошо – ползти толпой наверх.

– Что, уже не уверен, что победишь меня в драке?

– Почему? Уверен, – осклабился Туглай. – Ты очень хорош, но я все равно лучше. Просто не хочу с другом драться.

– А что хочешь?

– Пойдешь со мной. Поднесешь Тохтамышу Камень. Он даст мне денег – столько, сколько ты и у Хромого не видел, а тебе – пайцзу до Москвы. Тебя там Алтантуяа ждет с дочерью и сыном.

Алтантуяа? Москва? Лизка! И сын все-таки родился!

Непрошеные слезы поползли по грязным щекам.

– Откуда знать, что не врешь? – прохрипел через силу.

Мин-баши полез за пазуху и вынул маленький золотой слиток из наследия Зенджир-Сараевского сеида – Олег узнал бы его среди тысячи.

– Ну и это в кучу, – протянул арактырец когда-то лично выпиленную древоделей для дочки свистульку в форме петушка, хвост которому раскрашивали под ее бдительным присмотром вместе с Алтанкой. – Русский купец ходил по Сараю, всем рассказывал про крещеную татарку, у которой на Кондурче пропал русский муж Белый Лоб. Ну, ему и объяснили, что ты – знаменитый на всю Вселенную баатур, и служишь теперь у Тимур-Ленга чуть ли не визирем.

Слезы душили и не давали говорить.

– Сына как назвала? – наконец, выдавил из себя.

– Как, как… Олегом, конечно!

– И… И как живет?..

– Да ну, все хорошо! – деланно восхитился монгол. – Дом, говорят, построила, ведет самостоятельно хозяйство, и как узнала, что ты жив, уселась у окошка ждать тебя… Пошли, Олег, не дури!

– Не могу! – помотал головой ратник.

– Что, кызык, – вскочил Туглай, – опять на десять лет крест целовал?

– Нет… Нет! Но слово дал…

– Какое, все убуры мира, слово?!

– Камень охранять…

– Твое слово! Дал – взял, дал – взял! Сколько клятв нарушил Хромой, сосчитать?

– Не надо, знаю. Но я – не он. Я так не могу.

– Эрлик, Иблис, Азраил, Сатана! – бывший старший товарищ принялся топтать рассыпающиеся из-под ичигов камни, перемешанные со льдом. – Дурной урусут! Тебя убьют! Внизу – две сотни!

Снег мел все сильнее и сильнее, мерз каждый открытый участок тела.

– Я – хороший скалолаз. Я уйду. Я смогу.

– Куда, о Великий Тэнгер?! Через горы?!

– Да. Отпусти меня. Я не хочу тебя убивать.

Туглай вынул саблю.

– Видит небо, и я не хочу тебя убивать. Но у меня тоже есть жизнь, служба, хозяин… Дьявол… Прости меня.

– И ты прости, – Олег вытер последние слезы и достал свое оружие. – Ладно, у меня все же есть оправдание. Пусть моих родителей лично ты не смерти не предавал, но Андрея зарезал.

– Какого Андрея?!

– Русского воеводу.

– Он пал с клинком в руке! Мы сражались один на один!

– Ну, вам, восточным людям, ничего не понять. Убийство – оно в любом случае убийство.

– Тупой, тупой, дурной, глупый христианин! – заскрежетал зубами бывший сотник и бросился вперед. Бил не шутя, выпад следовал за выпадом, и плотницкий сын мигом забыл мимолетную душевную слабость. Хотя… Сын! У него есть сын! Род продолжится – так что теперь можно и умереть. Честным человеком, а не продажной свиньей.

Булат Тибир-бека не брало время. Сверкал, порхал в воздухе, выписывал узоры, скользил по тяжелой самаркандской кольчуге. У Властелина Счастья древоделя пристрастился к хорезмскому оружию – саблю с изогнутой по их правилам рукоятью когда-то давно изготовили в еще существовавшем Ургенче. Клинок – крепкий, острый. Отличная сабля! Но куда ей до тибир-бековской…

Олег вдруг понял, что пятится, что полминуты такого боя – и он погибнет. Выполнил один из своих любимых приемов – соперник легко уклонился, другой – арактырец плавно ушел в сторону.

– Ты уже не помнишь, что я следил за твоим обучением, – хохотал он. – Я вижу тебя за два шага вперед! А вот это ты помнишь? – и мин-баши вдруг вынул из вторых ножен длиннющий кинжал и сжал его левой рукой. – Такой бой ты знаешь? – и принялся осыпать Белого Лба градом ударов.

Воин должен быть полуголодным… Воин должен быть полуголодным… Зажрался… Олег решил: отступит – умрет. Но отбивать выпады двух клинков разом становилось все труднее и труднее – он уставал.

– Где топорик? – хохотал Туглай. – Пузо выросло, топор не нужен, сабля козлиная, сам дурак! – и воткнул на пол-вершка кинжал в незащищенное бедро. Хлынула кровь, Олег невольно застонал и отскочил. Не давая опомниться, арактырец махнул вторым клинком – и полилась кровь из правого плеча. – Все, добрый молодец! Предлагаю в последний раз. Жизнь, деньги, родина, семья.

– Нет, – ответил ратник.

– Упрямый урусут! Погибни же тогда! К черту булат Тибир-бека! – и мин-баши начал бить и бить в одно место хорезмийской сабли, пока клинок из Ургенча сначала не треснул, а затем не раскололся пополам.

Раненый Олег, да еще оставшийся без оружия, повалился на спину и увидел небо. Нет, все-таки высыпали звезды. Все же пришла ночь.

– Дьявол, дьявол, дьявол! – орал монгол, разглядывая появившиеся зазубрины на лезвии любимого оружия, дав тем самым противнику лишнюю секунду.

Олег нащупал за стенкой ичига кривой персидский нож, из положения «лежа» выпрямил корпус и швырнул засапожник в лицо противника. Пробив переносицу, клинок воткнулся прямо меж глаз, которые успели выразить огромное удивление. Арактырец упал на колени, ноги расползлись в стороны, голова поникла на грудь. Казалось, устал путник, присел отдохнуть в дороге – но сморило в сон на миг.

«Однако. Я все-таки вошел дважды в одну и ту же реку», – подумал Белый Лоб и с трудом поднялся.

– Прощай, глупый монгол, – сказал он Туглаю и дотронулся до его плеча. Тело завалилось на спину, одна ладонь разжалась и выпустила кинжал, но другая по-прежнему крепко держала знаменитую саблю.

Булат Тибир-бека и вправду оказался заколдован шаманом. Приходи, царь касогов, забирай свой клинок.

Снизу послышался вой – то ли отряд посланцев Тохтамыша пошел в атаку на Альборс, то ли наткнулся на Салавата с друзьями.

Олег побежал дальше, ровная площадка закончилась, пришлось идти вверх и вверх, затем ползти, уже совсем стемнело, снег все сыпал и сыпал – было похоже на настоящую русскую вьюгу, кровь хлестала, оставляя кривые полоски на белом покрове – заметет к утру, не заметет?

Сурен продолжался, так что остановиться и перевязать раны не имелось никакой возможности – нужно уйти как можно дальше.

Он просто полз по льду, стараясь не соскользнуть – покатишься вниз, и несколько десятков саженей пути придется преодолевать заново.

Вдруг раздался чудовищный треск, лед подломился, и он кубарем полетел в какую-то дыру.

Когда упал на камни, понял, что попал в пещеру. И еще понял, что сломал ногу. Похоже, что настал конец. Завыл про себя, но раз есть временная передышка, надо заняться делом. Снял ненужную кольчугу, перетянул всеми тряпками – платом, кусками рубахи – ногу и руку. На плече кровь остановил, а вот из бедра она била толчками, с каждым ударом сердца. Не фонтаном, нет, но он чувствовал выплескивавшуюся жидкость, как чувствуешь пальцем ее бег по жилам на запястье.

«Это – смерть, – понял Белый Лоб, глядя на неестественно вывернутую левую стопу. – Истеку кровищей. Поделом. Из людей выпускал – так попробуй сам эту участь». Сил не оставалось ни на что. Прямо на скальном выступе откинул голову и заснул, не успев прочитать и строчку из молитвы на исход души.

Когда проснулся, сквозь узкое отверстие саженях в двенадцати вверху яркими лучами било солнце. Находившийся над ним еще один выступ, мимо которого он пролетел, свет закрывал не полностью. Он представил, как искрит радугой снег снаружи после утихнувшей бури, и застонал от тоски и боли – нога опухла, став похожей на каравай, кровь из бедра продолжала, хоть и тихо, вытекать. Слабость во всем теле ощущалась невероятная. Он подумал и отвел себе тринадцать-пятнадцать часов. Зато теперь Камень не достанется никому. Ни Тохтамышу, ни Тимуру. Пусть бьют друг друга без талисманов.

Подполз к краю площадки – пещера уходила дальше вниз, глаза из темноты уже не выхватывали глубину. Но, похоже, яма – всем ямам яма.

Он открыл суму и, не обращая внимания на мешок с булыжником, ставший причиной его гибели, вынул маленький сверток, бережно развернул его – там лежали калям, чернила в глиняном пузырьке с пробкой и превосходная бухарская бумага. Решил – вдруг Хромец пошлет на поиски своих скалолазов, вдруг они найдут труп в пещере – а им будет записка. Или еще кто найдет. Он много читал, и мечтал всегда написать сам что-нибудь, только вот не знал, что. Кое-как присел, устроился, пользуясь тем, что пока света имелось достаточно, обмакнул перо и принялся старательно выводить на листе, подложив под него книгу ал-Гарнати. Писалось быстро.

«Я, нареченный Олег, Иванов сын, Александров внук, по прозвищу Белый Лоб, пишу сие, лежа с ранами и сломанной ногой в пещере на горе Альборс. Сейчас лето от С.М. 6902-е месяца декабря. Я охранял Камень, талисман Тимура, и отдал за это жизнь. На мой отряд напали монголы под предводительством старого знакомого Туглая, которого я убил. Их послал Тохтамыш, но цели своей они не достигли. Служу я Тимуру три с половиной года, а до этого служил оглану Илыгмышу девять с лишним лет. Когда я был ребенком в селении в Нижегородском княжестве, на него напали татары, всех убили, а меня увели в плен. Там я учился ратному искусству, и когда вырос, честно сражался с Тимуром на Кондурче. Когда все убежали, моя сотня продолжала биться, и мы почти добрались до Тимура. Он пленил меня, и я сражался под его началом в Мазандаране, в Иране и в Азербайджане. Здесь, на Востоке, меня называли Палваном. Мне стыдно за то, сколько людей я убил, но никогда я не трогал мирных жителей, женщин и детей – а только воинов, и, в основном, только тех, кто нападал первым. Я родился в Москве, мой дед учился в Царьграде, а отец плотничал в Нижнем Новгороде. В Москве у меня живет жена Алтантуяа, монголка по происхождению, крещенная Анной, дочь Елизавета и сын Олег, которого я ни разу не видел. Боже, прости мне все грехи, вольные и невольные! В руки твои передаю себя, хоть и с нечистой совестью! Прости, Богородица, Дево, прости, Иисусе Христе!»

Вот и все. Вроде бы вся жизнь – а уместилась в нескольких строчках. И добавить нечего.

Но есть чернила, светит солнце, и душа еще не покинула тело.

Переписал текст по-арабски, по-тюркски и по-гречески. Пока мучился, стемнело и силы совсем пропали. Надо вот только додуматься, куда бумагу сунуть – сыро ведь, сгниет! Положил листки в книгу, а книгу решил к сухому камню в кожаный мешок – и зашнуровать его потом поплотнее. Да и, молясь, отдать душу, как положено…

Непослушными руками развязал тесемки, глаза слипались, засыпал, умирал – все одновременно! – принялся пропихивать книгу глубже, и вдруг почувствовал – Камень издает тепло! Раз ощупал, другой – теплый! Вот и вправду – диковина! Вынул его из мешка, начал вертеть на ладонях, но не видно не зги, и силушки ушли, того и жди – уронишь, постарался вернуть на место, случайно провел ладонью по шероховатой поверхности – и тот заискрился! Принялся сыпать лучами во все стороны! Не только у Великого, выходит, получается!

Олег держал предмет в ладонях, и постепенно пространство пещеры начал заполнять неведомый звук. Противный, как комариный писк, но гораздо тяжелее и глубже. Наконец он стал просто невыносимым. Ратник бросил талисман вниз и зажал уши. Упавший Камень озарил все вокруг зеленым светом – от него одно за другим расходились овальные кольца, в разных плоскостях, края колец – темно-зеленые, а сами плоскости – светлые.

«Да это же видение, – предположил плотницкий сын. – Я уже кончился, сейчас душа отделится от тела».

Он захохотал в голос, вдруг закашлялся, и понял, что не чувствует своих рук. Он попробовал поднести ладонь к глазам, но ладони не было.

«Я – умер», – пронеслась молниеносная мысль, и Олег Белый Лоб потерял сознание.

Часть 7

Февраль 2012-го года

Кавказ

I

Громкость нытья Антона по поводу отрицательных сторон путешествия в горы перекрывала даже мощный гул винтов в салоне отечественного Ми-8 – в советские времена, когда производился этот птеродактиль, о комфорте пассажиров и какой-то там звукоизоляции заботились мало.

«Ах, зачем нам Кавказ!», «Эх, ну почему сначала не в Альпы?», «Где тебе рекомендовали инструктора?», ну и, самое главное: «У меня четверо детей! Кто их кормить будет, если вдруг… не дай Бог?..»

Странность появившегося недовольства Бобчинского заключалась в том, что именно он зажег Олега идеей альпинизма и скалолазания. Нет, после того как Белолобов проштудировал огромное количество специальной литературы и прошелся по альпинистским клубам Москвы (где поговорил со многими интересными людьми, с глубоким изумлением лично внял рассказу человека, поднявшегося на Мак-Кинли на Аляске и выслушал рассказы людей про людей, покорявших Эверест, К-2, Канченджангу и так далее), он знал, что «скалолазание» – отдельная дисциплина, вполне себе спортивная и глубоко презираемая настоящими покорителями вершин. Но ведь действительно зажег! Дзюдзюцу они занимались вместе уже три года – Тошка попал в клуб на пять лет позже Белого Лба, и за это время довелось им поговорить много о чем. Друзьями не-разлей-вода они не стали, но общались за пределами додзе частенько.

Так Олег узнал, что прошлой зимой во время катания на лыжах в Шамони Бобчев полез в горы и «покорил» Монблан. Капиталистическая система по выкачиванию максимально возможного количества денег из доверчивых туристов была отлажена настолько хорошо, что каждый, кто хоть раз смотрел с вершины что вниз, на далекие извилистые дороги, кажущиеся тонкими ниточками, что вверх, на небо и облака, становившиеся вдруг ближе и потому понятнее, достигал неописуемого восторга и желал это непременно повторить. Или поведать друзьям, чтобы те испытали похожие чувства. Или продолжить самому лазать по остальным цивилизованным Альпам, принося деньги местной туристической индустрии.

Вместо Альп уже летом Антон забрался на высшую точку Апеннин – гору Корно-Гранде в Сан-Марино, и так вдохновил рассказами товарища, что тот решил сам попробовать. Да не просто попробовать – а залезть на какие-нибудь вершины в разных популярных для восхождений местах. Гиндукуш, Памир, Кордильеры, Атласские горы? Почему и нет? Гималаи? А чем черт не шутит?

Для «старта» же выбрал самый простой и вполне туристический маршрут – пусть и высшую отметку Европы, но совсем не сложную для подъема на нее – гору Эльбрус. За год на эту вершину поднимаются десять тысяч человек! Но так как все должно быть серьезно, через Евроазиатскую федерацию альпинизма и скалолазания нашел суперинструктора – мастера спорта международного класса Федора Степановича Шуленина, согласившегося за приличное вознаграждение (а кому лишние деньги не нужны?) принять участие в этой и, если понадобится, последующих «экспедициях» Белолобова. На самом деле, конечно, Федор Степанович рассчитывал, что если для его нового знакомого свежее увлечение не окажется простым баловством, то знакомый «найдет спонсоров» (в смысле, сам даст средств) для покорения какой-либо серьезнейшей цели – вроде Нангапарбата или Манаслу, а там, глядишь, и до «Золотого ледоруба» недалеко.

Олег записался в альпинистский клуб «9 вулканов», где почти что ежедневно получал теоретические и практические знания об этом нелегком виде спорта, учился пользоваться кошками и шлямбурными крюками, ввинчивать ледобуры, спускаться способом Дюльфера, а также вязать «восьмерку», «булинь», «грейпвайн» и прочие мудреные веревочные узлы. За чашкой чаю там он познакомился с парнем из Питера, членом тамошнего отделения клуба – Игорем Мининым, у которого давно имелась своя команда, занимающаяся более профессионально, и, несмотря на то, что Эльбрус для них являлся не более чем прогулкой на свежем воздухе, Игорь согласился поучаствовать – кто знает, может, он имел те же цели, что и Шуленин. Свою лепту, однако, внес, и вот – Олег Белолобов, Антон Бобчев и напросившийся от нечего делать в компанию холостяк Витька Дробышев, прямо из аэропорта МинВод, куда их еще утром молнией донес из Внуково-3 чартер «Хоукер 850», на вертолете летят на поляну Чегет, где в расположенном рядом с ней отеле «Поворот» должны встретиться как с суперинструктором, так и с питерцами.

Чегет расположен на уровне 3600 метров, и Федор Степанович ворчал о том, что акклиматизацию проходят постепенно, и кислородное голодание – гипоксия – начинается уже на 3000, и лучше бы они с рюкзачками на спинах прошлись пешочком от поселка Верхний Баскан до левого берега речки Кыртык, а оттуда в ущелье реки Уллуесенчи, а потом на перевал Кыртыкауш, заодно я на вашу физическую форму посмотрю… Но стоило лететь на реактивном «Хоукере», чтобы потом тащить 35-килограммовые рюкзаки в цепочке прочих туристов дальше нужного? Дальше – потому как к настоящему подъему и на лошадках можно доскакать, а сейчас на легких гусеничных снегоходах доставляют. А им, «богатым Буратино», даже вертолет до Чегета нанять не слабо. Что же касается физической формы, то Олег чуть-чуть объяснил инструктору о методиках тренировок дай-шихана Юкшина, и будущий старший группы успокоился.

Сели. Возможен кратковременный отдых от нытья. Поблагодарили пилотов, в лишний раз договорились о времени отлета и способе связи, если вдруг они задержатся и отправиться нужно будет позже, вытащили поклажу и, пригнувшись, подождали, когда МИ-8 вновь взлетит.

– Огромный жуткий винтокрыл Собою облака закрыл, – продекламировал Антошка.

– Лучше бы он закрыл твой рот, – мрачно ответил Белый Лоб.

Развернулись, и у всех троих мигом отвалились челюсти – напротив них гордо – да, именно гордо! – возвышался двуглавый белоснежный великан с курчавыми облачками над вершинами.

– Боже! – просипел Витя, – красота-то какая! – тем самым выразив общее мнение.

Прибывших встречали две местных девушки, которые, после того, как утих поднятый вертолетом вихрь, направились к гостям.

Первым их заметил, конечно, Бобчев:

– Меж тем черкешенки младые Взбегают на горы крутые…

– Антон, здесь нет черкешенок. Это Кабардино-Балкария…

– Здрасьте! – едва ли не хором крикнули красавицы.

– Мы из «9-ти вулканов», – сообщил Белолобов.

– Мы знаем, – кивнула первая. – Я – Айшет, а это, – и она указала на подругу, – Нурет. Идемте в отель.

Ребята закинули рюкзаки на плечи и направились за неожиданными проводницами.

– Айшет и Нурет! Какая поэзия! – прошептал Бобчинский другу. – Хорошенькие!..

– Слышишь, ты, отец четверых детей! – ответил также шепотом Олег. – Это Кавказ. Сейчас вякнешь что-нибудь, думая, что сделал дежурный комплимент, и сразу примчатся семеро родных братьев и четырнадцать двоюродных, и заставят или калым платить, равный твоему десятилетнему доходу – и сразу жениться, – либо просто зарэжут.

– Тогда отбой… – скривился Тошка.

Себя он называл «индивидуальным предпринимателем», хотя количеству людей, у него работающих, и Белолобов позавидовал бы. Занимался импортом детских игрушек из Китая и, судя по всему, возил их оттуда, почитай, составами. Дробышев являлся то ли его младшим партнером, то ли директором на должности – Олег в это вникать не хотел. Про дела в клубе разговоры не велись принципиально, за его пределами – вскользь и раз в год: дзюдзюцу требует максимальной концентрации.

– Блин, как дышится-то! – восхитился Витька.

– Это потому, что ты в сосновом лесу, – усмехнулся Белый Лоб, – а вверх полезем – там кислорода на тридцать процентов меньше. Гипоксия, жуткая головная боль и сильная жажда смерти…

– Смерть для самурая – ничто, – спокойно ответил Добчинский.

Когда регистрировались на стойке, к ним подошел Шуленин. Олег познакомил его с друзьями. Степанович оценивающе оглядел фигуры адептов дзюдзюцу и, не заметив пивных животов, одобрительно кивнул.

– Закидывайте рюкзаки в номера, переодевайтесь и спускайтесь в бар, поболтаем.

– А тренировка? – спросил Дробышев.

Инструктор остолбенел, а Олег засмеялся.

– Это у него от занятий единоборствами, – пояснил он. – Наш тренер уже через пять минут босиком на снег выгнал бы разминаться – чтоб тонус не терять.

– Молодец, – кивнул МСМК по альпинизму, – если будете меня слушать так же, как его, все живы останетесь.

Лицо Антона побледнело, Белый Лоб подтолкнул друга в спину.

– Шутка! Иди, чудак!

Через десять минут спустились вниз и вошли в бар. Сели вчетвером за стол, заказали кто чай, кто кофе.

– А где питерцы? – спросил Бобчинский.

– Так это же вы модные, на вертолете, – усмехнулся Федор Степанович, – а они на пассажирской «ГАЗели» подъедут. Только-только самолет сел – звонили. Так что лишнее время есть.

– Точно, – обрадовался Витька, – тогда я хоть чуть посплю. Чтобы в аэропорт успеть и пробки объехать, я в четыре утра встал, не поверите!

– Отчего же, – возразил Антон, – верим.

– А после всех этих «с места на место» – с удовольствием бы прикорнул!

– Так и сделаем, – согласился инструктор. – Вечером соберемся, я дам несколько нужных наставлений, поедим и спать. А с рассветом – в горы. Сначала по трем пролетам канатно-кресельных дорог – вниз с Чегета. Затем по трем пролетам маятниковых канатных дорог – вверх до Гара-Баши. Оттуда на гусеничных ратраках – до гостиницы «Приют 11-ти». Она уже на уровне 4130. Ночуем, и часов за восемь – наверх и обратно.

– А сразу нельзя было на вертолете в «Приют 11-ти»? – спросил Тошка.

– Во-первых, я вообще удивлен, что вы приехали на столь малый срок. Отдохнули бы, насладились природой. Какой смысл приезжать на один день? Во-вторых, комфорт нашей гостиницы как базовой по сравнению с той разительно отличается. В-третьих, вертолет там не сядет. В-четвертых, будь моя воля, мы бы вообще канаткой не пользовались – Олег знает. Но раз так, то хотя бы радует, что идем зимой. Летний же подъем – это смех, как его вообще за восхождение можно считать? Уровень сложности – ноль.

– Ну, утрируете, Федор Степанович, – возразил Белолобов.

– Хорошо, «1Б».

– И сколько всего их, уровней? – спросил Дробыш.

– Самый высокий – «6Б», а начиная с «2Б», есть подкатегории. Вообще технической сложности Эльбрус не представляет. Можно залезть с северной стороны, это интересней, но вы же все – новички. «Значкисты».

– «Значкисты»? – улыбнулся Бобчев. – И что это значит?

– Презрительное имя дилетантов, – пояснил Олег. – Ты ведь – тоже «значкист». Был на горе? Да. Правда, в очень комфортных условиях. Подал бы заявление – получил значок «Альпинист России».

– Хорошо. А не «значкисты» – это кто?

– Третий, второй и третий разряды, КМС, мастера спорта. Вот Федор Степанович – мастер спорта международного класса.

– И что нужно, чтобы им стать?

– Покорить три вершины категории «6Б», – сказал Белый Лоб под презрительную ухмылку суперинструктора. – Первопрохождение, зимнее, высотное, три раза. Десятый дан, короче.

– А-а-а… – протянул Антон и обрадовано схватил принесенную чашку чаю, позволившую отойти от темы авторитета руководителя группы.

– Так что, Эльбрус – совсем безопасно? – не унялся, однако, менее дипломатичный Виктор.

– Опасно, – тут же отреагировал Шуленин. – Вот ты залез дома на стремянку, но упал и сломал руку. Опасно? Значит, просто надо правильно залазить.

– Ну уж вы совсем упрощаете, – нахмурился Олег Иванович. – Гибли же люди?

– Гибли, – кивнул инструктор. – По глупости, по самоуверенности, или при камнепадах, или при селевых потоках, или при обвалах снежных карнизов, или при обвале льда, при лавинах. Всего на Эльбрусе – около 200 человек. Но альпинизм – это все равно не экстремальный вид спорта, – и отхлебнул поданный кофе. – Экстрим – это на доске по «черной трассе» съезжать, с парашютом на склоны прыгать, а альпинизм – не экстрим. Ты изучаешь маршрут, ты знаешь все возможные опасности, наконец, ты страхуешься.

– Двести человек! – не выдержал Бобчинский. – Мамочки! Почему?!

– Ты все-таки под действием сил природы. Можно предусмотреть разное, вплоть до погоды, что ранее казалось совсем нелепым – в горах любой прогноз дается на шесть часов максимум. Но вот пошла лавина – что делать?

– Что? – переспросил после паузы Тошка.

– Свести риск к минимуму в горах, где существует опасность схода лавин, можно одним надежным способом: собрать вещи и вернуться домой.

– Блин… – Бобчев разом допил весь свой чай.

– Момент схода лавины предугадать невозможно. Снег, лед держатся на опоре под воздействием силы трения. Но вот раз – выпал мокрый снег, сила тяжести возросла, баланс нарушился, пошла лавина. Или сильный ветер, что в горах – как бы само собой. Если идешь в гору, и сверху – один снежный комочек, другой – знай, все, кирдык, сейчас пойдет. Или под ногами звук такой «ухающий». Рельеф надо учитывать – все же лавина идет по углублениям, желобам. Есть места, где они сходят так часто, что имеется характерный след. И, наоборот – растут хвойные деревья – значит, тут лавин не было.

– Почему хвойные? – спросил Добчинский.

– У них корневая система слабее. То есть березка, может, и устоит. А сосна-ель – уже нет.

– Черт, – ругнулся Антон. – Но вот смотришь фильмы всякие там американские – ну, попал в сход снега, покрутило, повертело, если башкой о камень не стукнуло – отряхнулся и дальше пошел.

Степанович снисходительно улыбнулся.

– Кхе-кхе, – прокашлялся он. – Склон в несколько сот метров в горах считается средним, а в пятьдесят – просто маленьким. Теперь считаем: сход снежной доски даже с половины этого склона при ширине отрыва, допустим, тридцать метров… – тон его голоса повысился, – и толщине снега, допустим, всего двадцать сантиметров… равен в объеме ста кубическим метрам! – и победоносно взглянул на собеседников.

– И что это значит? – ничего не понял, но почуял недоброе Бобчев.

– А то, что их вес равен двадцати-тридцати тоннам! И все это – сверху тебя!

– Я поехал домой, – вроде как в шутку, но серьезным голосом произнес Антон.

– Слушай, право, – скривился Белый Лоб, – Степанович, ну зачем ты мне друзей пугаешь? Если бы на Эльбрусе лавины сходили – как бы здесь удержались канатные дороги, все эти «приюты путешественников» и прочие строения?

– А чтобы не дремали, – оправдался инструктор, – чтобы советов слушали. Вот скажу завтра – там может быть подледная щель, опасно, не пойдем, лучше кружок в три десятка метров сделаем – чтоб головами кивали, и за мной шли.

– Будем кивать! – хором ответили Бобчинский и Добчинский.

– А на самом деле – ну что на Эльбрусе нужно? Сильные голеностопы и физическая выносливость. А это у вас, я так понимаю, есть. Все.

Некоторое время висела пауза, Антон чуть успокоился, попросил еще чаю.

– Если понравится, – вдруг сказал он, – тогда, что, тогда и в Перу летом готов. – Заметив выражение лица инструктора, спросил: – Чего?

– Тьфу! – не выдержал Шуленин.

– Что «тьфу»? – с интересом посмотрел на него Олег.

– Да все то же самое, что и здесь, только, ну… экзотичней, что ли. Мулов увидать, индейцев и развалины империи инков. А так – то же самое развлечение для любого туриста, что и здесь.

– Ну-ка, ну-ка… – придвинулся ближе Виктор.

– Что вы знаете о Перу?

– Ничего, – честно ответил Тошка.

– Что там родился лауреат Нобелевской премии Льоса, – сказал Белолобов.

– Что сборная по футболу этой страны часто играет на чемпионатах мира, – добавил Дробышев.

– Да это лишь звучит хорошо – «Кордильера-Бланка, гора Ваюнараху! Гора Ишинка! Гора Урус!» И что? – продолжил Федор Степанович.

– И что? – переспросил Дробыш.

– Да ничего. На высоте 4000 метров – базовый лагерь. В палатках врачи и рейнджеры. Последние следят, чтобы не мусорили и ходили в правильных ботинках, доктора меряют давление и пульс. Не понравилось – отправляют вниз. Больше ничего. А так – по хоженой тропке поднялся, по леднику в кошках чуть прошелся, почувствовал себя на минуту Эдмундом Хиллари – и обратно. Ради этого стоит аж до Тихого океана лететь?

– А куда стоит? – спросил Белый Лоб, поняв весь строй рассуждений заслуженного альпиниста.

– На Пик Лайла, шеститысячник, Каракорум, Пакистан. Вот такая, – он сложил ладошки под острым углом, – вершина. Красота – смертельная. Ну и сложность соответствующая. А все эти Мачу-Пикчу и канатные дороги – для детишек. Нет, есть, конечно, группы, м-м… назовем их энтузиастами, чтобы не использовать бранных слов, – те совершают восхождения только по отвесным стенам. И на шесть, и на семь тысяч. Спят на веревках на весу. Есть готовят, чай пьют в подвешенном состоянии – в буквальном смысле этого слова. Но это уже – не альпинизм. Это – зависимость, сродни наркотической. Это не для нормального человека.

– А что же тогда для нормального? – буркнул Тошка.

– Если деньги, – на последнем слове инструктор сделал сильное ударение, – имеются, и времени – хоть отбавляй, есть такая специальная программа – «семь вершин» называется. Самые высокие горы континентов: Австралия – Пик Костюшко, Южная Америка – Аканкогуа, Северная – Мак-Кинли, Африка – Килиманджаро, Антарктида – Массив Винсона, Азия, естественно, – Эверест, и Европа – поздравляю – Эльбрус. Одна, считайте, у вас уже есть.

Олег чуть не подпрыгнул.

– А ведь идея, нет?!

– «Значкист», – фыркнул Шуленин.

– У меня четверо детей, – произнес Бобчев, даже как-то печально. – Я их безумно люблю и обожаю, но иногда хочется от этого бедлама, каким представляется мой дом, как бы это сказать… сбежать. Если бы не полученный в армии гастрит, я бы, как и другие – набухался в дюбель, да запоем так дня на три, и нервное напряжение снято. Но нельзя – две рюмки, и я неделю скрюченный хожу. А потому – хоть в горы, хоть под воду. Потому я и здесь. Ладно, заболтались, я спать. А то сейчас питерцы прибудут, и начнется – один с Путиным учился, другой с Миллером в одном дворе жил, третий с Медведевым на дискотеки ходил. Я хоть в себя приду после нашей беседы, – и с грохотом отодвинул стул.

– Я тоже вздремну, – поднялся следом Витька.

– Я потом, попозже, – кивнул ему Белый Лоб.

Когда ребята ушли, инструктор спросил, впрочем, беззлобно:

– Они у тебя, что, вообще «нулевые»?

– Угу, – ответил Олег. – Это я нашел себе новое увлечение, а для них просто туризм. Хотя видел бы ты их на татами, то немножко сарказм бы свой снизил.

– Но я же не выхожу на татами. А они в горы идут. Нужно хоть какую-то теорию иметь.

– Себя вспомни. Наверняка еще тем зеленым юнцом был.

– Олег! – покачал головой Степанович. – Мне пятьдесят шесть лет, и начинал я еще в советское время. А тогда – не сделал обвязку на муляже человека за отведенное время – не то что значка, а места в очереди на его получение дождаться не мог…

– Ладно. А что, действительно Пик Лайма – так завлекательно?

– Я тебе, – инструктор непроизвольно сглотнул слюну, – вечером в ноутбуке фотографию покажу.

– Посмотрю. И про лавины замечу – нагнал ты страху. Их точно не бывает здесь?

– Да везде бывают, – пожал плечами Федор Степанович. – Тебе научным языком объяснить, или как попроще?

– Можно любым – я хорошо учился.

– Во льду, – собеседник поднял руки и начал помогать себе жестами, – это отпускаем из внимания внешние воздействия, влияющие на возможность его отрыва – происходят внутренние тепло– и влагообменные процессы. Иначе – перекристаллизация. Поэтому! В глубинных слоях возникают пустоты из полых кристаллов. Казалось бы, ерунда – миллиметров десять в поперечнике. Но вот идет покоритель всех гор, скал и холмов мира Белолобов Олег. Наступает, и…

– И куда мне после Эльбруса, чтобы поучиться по-настоящему?

– На Белуху, на Алтай, – убежденно произнес старший группы. – Четыре с половиной всего, но сложность вполне приличная. Две вершины и «седло». На одну взойдешь, на другую – вот маленький опыт и появится. Только там у подножья такая мошка – это смерть! Сжирает за секунды. Ноги вверх сами несут.

– Ну, не будем забегать вперед. Хотя мне здесь нравится. Очень красиво.

– Красиво, – хмыкнул Шуленин. – Я и на Кавказе несколько вершин найду покруче Эльбруса в три-четыре раза. Но вы же «значкисты» – что с вас взять.

– И то верно. Ладно, пойду и я вздремну.

– Пойди. И все снаряжение – на тебе. На слово верю, но если чего в базовом лагере не хватит – все вниз. Без шуток.

– Слушаюсь, товарищ командир, – Олег поднялся из-за стола и даже зевнул в предвкушении сна. Где гипоксия? Нормально дышится.

Поднялся по ступенькам, открыл номер, быстро разделся, юркнул под одеяло, и не успел даже удобней повернуть подушку, как провалился в сон.

II

Разбудил его настойчивый стук в дверь.

– Москва, лентяи! Все проспали! Отдали свой город пришельцам с севера! – и опять грохот.

Белый Лоб узнал голос Минина.

– Сейчас! – крикнул он, с трудом поднялся и доковылял до двери. Щелкнул замком, впустил гостя.

– Здоров! – Игорь пожал руку приятелю.

– Здоров. Извини, я в исподнем. Сейчас оденусь, – и пошел в ванную.

– Я подожду! – крикнул вслед питерец. – Там, внизу, встреча на Эльбе идет полным ходом. Тебя почему-то никто не отважился будить. Твой авторитет их настолько подавляет?

– Нет! – прокричал в ответ Олег, плеская воду в лицо. – Мой скучный педантичный нрав мешает им веселиться!

– А чего б и не повеселиться на отдыхе!

Хозяин номера вышел, вытираясь полотенцем, уже нахмурившись.

– Вы там пьете, что ли? – гневно спросил он.

– Ну да… – удивился такой агрессивности гость.

– А как же восхождение?

– Так это же прогулка, что там сложного… Да альпинисты, к твоему сведению, в горах всегда выпивают…

– Что сложного? – Олег схватил Минина за указательный палец правой руки и слегка повел на себя. Тот вскрикнул от боли и бухнулся на колени. – Высвобождайся, – предложил Белолобов. У гостя на лбу вздулись жилы.

– Отпусти, больно-то как! – взмолился Игорь.

– Извини, – сказал Олег, прекратив захват. – Каждый из нас в чем-то хорош. Не надо бахвалиться своим высокогорным стажем. Мы – три новичка, и ничего не умеем. Сейчас одного дурака – второй, я знаю, не употребляет – напоите, потеряет он с похмела концентрацию и сорвется в пропасть. Что тогда?

– Там нет пропасти, – потирая палец, ответил Игорь. – Склон – пологий. И, конечно, мы вас в связки возьмем. Так что никто никуда не упадет.

– Ладно, извини, – Белолобову самому стало стыдно, – это я не проснулся еще, а, может, приснилось что дурное. Мне в последнее время постоянно какая-то гадость снится.

Быстро облачился в штаны-футболку-свитер, хлопнул жителя северной столицы по плечу.

– Ну, не дуйся. Миру-мир, войны не нужно – вот девиз отряда «Дружба».

– Не дуюсь, – улыбнулся тот. – Я тебе послезавтра отомщу.

– Это как? – спросил Белый Лоб.

– Как ты сейчас – проявлением мнимого превосходства.

– Согласен, – махнул рукой Олег. – Только не до смерти.

– Ага.

В ресторане собралась большая компания. Их группа заняла самый большой стол, в глубине зала кричали и пели – то есть уже праздновали состоявшееся восхождение – какие-то интернационалисты: ухо главного спеца по зарубежным рынкам улавливало немецкие и испанские слова. Невдалеке мрачно жевали мясцо под водочку провинциальные чиновники – их пухлые физиономии и выпуклые пуза под свитерами крупной вязки Белый Лоб давно научился отличать от прочих.

За своим столом, завидев Олега, коллектив дружно замычал, изображая восторг – ему освободили место и принялись знакомить с одноклубниками. Сначала представили дам – цветущую девицу Олесю и худенькую женщину Марину. Крупный бородатый блондин в центре оказался Родионом Родионовым – Лоб непроизвольно улыбнулся, – а крепкий шатен с усами щепоткой – Иваном Седоковым. Тут же провозгласили тост, подхваченный уже розовощеким Шулениным, но Белолобов свой бокал демонстративно отодвинул.

– Ты чего? – без церемоний спросил здоровяк. – Тоже гастрит?

– Нет. Нам ведь в горы. А, как написано в учебнике «Альпинизм» под редакцией Антоновича И.И. – «Люди с избыточной массой, а также злоупотребляющие спиртными напитками, более подвержены горной болезни».

– Новичок! – крикнул блондин и показал на него пальцем.

– Да! – не выдержал Федор Степанович, расслабившийся в более привычной для себя компании.

Все захохотали, Олег непроизвольно покраснел.

– Платон говорил, – вскочил с бокалом в руке Родион: – «Не пейте вина до сорока лет. После же наступления этого почтенного возраста пусть оно для вас будет, как молоко для младенца», – и опрокинул в рот действительно что-то там полезное.

– Нам в горы – послезавтра, – виновато улыбнулся Иван. – А до этого только по канатке кататься. Ну, и пить, если здоровье позволяет.

– Пейте, – пожал плечами Белый Лоб. – Я – не хочу.

– Вот она – Москва, – резюмировал блондин. – Важная, недоступная.

– Мы – важные? – удивился Олег. – Летал я в Питер. Ваши так называемые «предприниматели» мобильные телефоны только в одиннадцать часов включают, потому как спят до этого времени.

– Почему же тогда наши «предприниматели», – с легкой издевкой спросил Родион, – сейчас в Кремле сидят?

– Все правильно, – кивнул Олег. – Самые дельные уехали, а шалопаи остались.

Бородач нахмурился – в голове его явно вызревало нечто пока не оформившееся, но язвительно-отточенное-резкое-поражающее-наповал.

– Мальчики, ну вы еще подеритесь! – счастливо произнесла, будто и вправду понаблюдала бы тяжелое битье морд, с криками, с ломающимися стульями и переворачивающимися столами, девушка Олеся.

– Не надо! – твердо сказал Шуленин. – Родя, у Олега какой-то там дан по джиу-джитсу. И еще два таких же друга за спиной сидят. Нет у тебя шансов.

– Да слышал я уже про эти даны… – насуплено пробормотал Родя.

– А что я? – вскочил с места Витька. – Вот меня приплетать не надо! Я вообще за Питер! Я как-то на Большой Морской в клубе с та-а-акой девчонкой познакомился! А она меня потом – еще с одной! Так что я – за северную Пальмиру. «Зенит» – чемпион! – и полез обниматься с хохочущей Олесей. Все радостно ржали. Белолобов недоуменно смотрел на это и думал – сколько же лишнего времени он проспал?

Сидевшая рядом Марина толкнула его плечом:

– Расслабьтесь, Олег. Мы еще в самолете начали, в МинВодах продолжили, сейчас – самый апофеоз. Послезавтра все будет в норме, не волнуйтесь. Вы думаете, это – в первый раз?

– А в какой?

– Ну, Родя – мастер спорта, у него ровно двадцать баллов и одно восхождение на «6Б», активный любитель Камчатки. Игоря вы и без меня знаете. Иван – начинающий, но подошел серьезно, уже КМС. Олеся – разрядница, но, скажем честно, в основном за компанию с Родей.

– А вы?

– С кем я за компанию?

– Ну нет, – смутился Белолобов, – я не это имел в виду, а…

– Квалификацию? Ну, считайте, что разрядница. Хотя весь Кавказ – Ушба, Шхельда, Джангитау, Коштантау, Мижирги – это мое.

Олег, если слышал от женщины что-то вроде «Кавказ – это мое», сразу в ней разочаровывался.

– Что это вы в лице изменились? – спросила Марина. – Уж не пьете, так съешьте что-нибудь.

Олег последовал ее совету, попросил мясо, и весь оставшийся вечер слушал совместные питерско-Шуленинские байки о том, как вот нужно всего сто метров пройти, и вдруг… но тут! однако я!.. но тут еще чуть-чуть… Его все подмывало ввернуть в окончание каждого рассказа вечно живое «А по дороге мертвые с косами стоят…», однако он благоразумно удерживался. Съев замечательной баранины и опившись нарзаном, побратавшись с Родей, еще раз извинившись перед Игорем, пожав руку (сама протянула) Марине, поцеловав (подставила щеку – и что нужно делать?) Олесю, выразив радость от знакомства с Иваном, многозначительно сжав губы и надув щеки перед Федором Степановичем – тоже мне, участник боевого братства! – и просто похлопав по плечам Антона и Витю, он, сославшись на неважное самочувствие, отправился якобы спать. На самом деле хотелось еще успеть позвонить Нине, да и в пьяной компании, если сам не был навеселе, всегда ощущал неловкость.

Телефоны работали, дозвонился быстро. Очень надеялся, что трубку первой не возьмет жена – так и получилось: котенок, как обычно, подлетел к аппарату раньше.

– Привет, колокольчик! – закричал Олег.

– Привет, папа!

– Как ты, любимая, золотая?!

– Не очень, – вдруг сказала та.

– Почему это? – опешил отец.

– Четверку получила.

– По какому предмету?

– По тому же.

Он помолчал, сжав кулак свободной руки.

– Что не далось?

– Почему это? Все далось. Различия в системном подходе. У каждого своя концепция.

– Боже мой, но в чем может быть по английскому языку в программе для шестого класса «своя» концепция?!

– Может. Если твой преподаватель – Евгения Арутюновна, и она тебя не любит.

– Я приеду, будем разбираться.

– Да брось. Лучше расскажи, как там Кавказ?

– Красиво. Очень красиво. Без дураков.

– Так же, как в Альпах?

– Ну нет. Альпы прилизанные, отшлифованные – красивые, да, но совсем по-другому. Здесь же какое-то буйство – краски, краски, обещают, когда на вершину взойдем, весь Кавказ откроется, каждая гора, у нас с собою бинокли, буду во все глаза смотреть. Ну и, фотографировать, конечно.

– Взял бы меня с собой…

– Кхе…

– Купился? Шутка. Подрасту, съездим.

– Обязательно! Боже мой, как же я тебя люблю!

– Я тебя тоже. Папа…

– Что, золотая?

– Вообще-то, мама просит трубку. Ты когда приезжаешь?

– Ну, получается даже быстрее, чем я думал. Послезавтра, то есть в среду, – восхождение. Ночевка на четверг еще в лагере… Потом спуск… Вечером уже смогу позвонить, утром в пятницу вылечу, к концу дня буду.

– Точно?

– Точно-преточно.

– Чесслово?

– Чесслово.

– Ну смотри. Я тебя целую.

– И я тебя целую.

– Все, пока, мама берет трубку. Ты того… Осторожней.

– Обязательно.

Раздалось дыхание жены. Тринадцать лет брака – раздражение чувствуешь через тысячи километров только по тому, как она дышит.

– Привет, – сказал он.

Ответа не последовало – Олег понял, что Анна ждет, пока Нина уйдет в другую комнату.

– Слышал?

– Слышал.

– Ну и что ты собираешься делать?

– Что за вопрос? Пойти и учительнице ногу сломать?

– Нет! – он даже представил, как жена встает с места и начинает ритмично водить указательным пальцем. – Ты можешь! Ты можешь и придумать, и сделать все! И ногу сломать в том числе! И денег дать! Или кому-то денег дать, чтобы учительницу перевели. Или дочь перевести. Или просто, повторяю: просто сходить к директору. Но тебе лень! Ты без проблем отправляешься за полконтинента на какую-то гору, но заняться судьбой собственной дочери тебе лень!

– Ань…

– Нет, и всегда – отговорка, и всегда – «послезавтра», и всегда – «вот-вот», а вернешься, и срочно надо будет лететь в Кельн, а потом в Нью-Йорк, а потом в Лондон, а тут и завал в Москве, а тут и учебный год кончился – милая, в следующем все решим. Давай решать в этом!

– Прилечу – решим.

– Я это уже слышала! Прилетай! Слазь со своей чертовой горы и прилетай!

– В пятницу.

– О! Хорошо. Достаю ежедневник, пишу: к концу недели папа дома, в понедельник пойдет решать вопрос. Правильно?

– Правильно.

– Ты вчера вещи свои чертовы альпинистские собирал, а я с ней эти чертовы глаголы спрягала – она, понимаешь, она мне рассказывала, а не я спрашивала! Она все и так знает – и без меня, и без тебя, и без Арутюновны! Это обыкновенная предвзятость! И если ты – отец!..

– Отец, отец. Да, да. Йа, йа. Сам успел побывать в детстве в такой ситуации. Разберемся вместе. Ты тоже будешь в курсе, не беспокойся.

– Свежо предание.

– Целую, но извини, не хочу продолжать этот разговор.

– Робот!

– Извини.

– Ржавый!..

Белый Лоб положил трубку, долго ходил взад-вперед по номеру, было ринулся вниз по лестнице на голоса – опрокинуть стопку водки, да и…

Вместо этого набрал Ширко – мобильной связи на Эльбрусе нет – что и хорошо, но это означает, что до возвращения в отель узнать новости он не сможет. Будет с собой телефон спутниковый, но использовать его для того, чтобы ему дали котировки… Бред. Нужно перед восхождением отметиться – и все.

– Привет, Паша, это Олег, – сказал он в трубку.

– Альпинистам – салют! – ответствовал друг. – Эверест еще не покорен?

– Ну ты и чмо, – спокойно заметил Белолобов. – Ты же знаешь – я на Кавказе.

– И как тебя теперь именовать – «генацвале»?

– «Генацвале» – это Грузия, немножко дальше. Учи географию. И вообще – учись.

– Короче, «кацо». «Сбер» с утра попер танком, по «Башнефти» какие-то мутки ведутся, думаю, тоже будет все ништяк. Владимирович скачет в кресле, как на коне. Опять ты нам свет зажег в конце тоннеля! Так что, давай, возвращайся быстрей. Коля боится, как бы ты там ногу не сломал, или еще чего страшней – по черепушке камушком не получил и не потерял свою гениальность.

– В моем лексиконе нет слова «ништяк». Я не понимаю, о чем ты.

– Опять учишь. Учи, учи. Короче, когда будешь?

Олег еще раз подумал.

– Скорее всего, в пятницу вечером.

– Ну и давай, утром в субботу в офис – есть такая тема, ох, такая тема!..

– Черта с два, – через небольшую паузу ответил Олег. – Все темы – со следующего понедельника.

С той стороны провода сначала повисло тягостное молчание, потом раздались пыхтенье и шипенье.

– Да тут каждая минута на счету! Тема такая – бросал бы все и летел домой! Я говорю…

– С понедельника, – повторил Белый Лоб и отключился совсем.

Плюхнулся на кровать, зажег мягкий уютный свет, включил ридер и постепенно погрузился в хитросплетения сюжета «В обличье вепря» Лоуренса Норфолка…

III

Растормошил его Витька, с криками, причем выглядел так, будто не спал вовсе – бегал по комнате, размахивал руками и был до крайности возбужден. Предположение оказалось верным.

– Фамилия Олеськи, – хихикал Дробыш, – БОмбина. Понимаешь? Можно – и это тоже будет по-русски – БомбинА. Но все, естественно, называют ее «БамбИна»! Представляешь?

– Вить, ты уверен, что будишь меня вовремя? – заслоняясь ладонью от слепящего электрического света, спросил Олег.

– Уверен. Полседьмого. В пятнадцать минут восьмого завтрак – и в дорогу. Так вот: она мне – «если ты думаешь, что ты первый догадался так меня назвать, то ты ошибаешься!» Я – конечно, понимаю, не дурак! Но в постели кричу ей: «Бамбина»! А она мне – «Мичио»! Что такое «Мичио»?

– «Котик». Хотя по мне ты просто «Доннайоло».

– А это что?

– «Бабник». Ты знаешь, что она вроде как с этим, Родей-Родей?

– Не знаю, и знать не хочу, – отвернулся Добчинский. – Он самый первый срубился и спать пошел. Я с ней и танцевал, и целовался, и от иностранцев отбивал, потом в номер повел, она ни слова против не сказала.

– Ну это Питер, – зевнул Белый Лоб, – все-таки к Европе поближе, может, у них так и принято… Вить, иди сам собирайся. Все равно я в душ пока.

Быстро приведя себя в порядок, побрившись и, по привычке, похлопав по щекам, Олег натянул термобелье, свитер, облачился в пуховой комбинезон, поднял рюкзак и понес его вниз. Поклажу бросил в коридоре, куртку повесил на крючок, а сам отправился на завтрак.

За тем же самым столом, что и вчера, только покрытым белой, с кружевами скатертью, сидела вчерашняя компания в полном составе. Очень свежо выглядели Марина и – на удивление – Федор Степанович. Другие находились в разной степени помятости, блондин вовсе представлял желе. Вяло поприветствовав Белого Лба, любители гор принялись ковырять свои овсянки-яичницу, вдруг Родион, не вытерпев, чуть не выкрикнул:

– Коуч! Можно, я опохмелюсь?

– Отчего же? – ничуть не удивился Шуленин. – Конечно, можно. Только тащить тебя запрещаю, двигаешься сам, и если на скалах Петухова давление будет не в норме – извини, вверх не пойдешь.

– Идет! – выдавил бородач, быстро знаком подозвал официанта – видимо, после вчерашнего вечера альпинист был здесь «намба уан» – и тот принес ему в запотевшей стопке всем известную жидкость.

– Простите, сестры и братья, – оглядел Родион соседей и резким кивком головы опрокинул содержимое в рот. Движение получилось резким, отточенным и потому красивым. Однако Олеся скривилась, а Марина отвернулась – серия фильма, очевидно, не стала ни второй, ни третьей. Скорее всего, шел уже пятый сезон сериала.

Закончив перекус, не торопясь вышли на свежий воздух – вокруг мягко падали мелкие снежинки.

– Погода – класс, – заявил Шуленин. Заметив удивленный взгляд Белолобова, пояснил: – Мягкий снегопад в безветренную погоду – лучше быть не может, потому как смена температурного режима маловероятна, что и подтверждают метеорологи. А когда светит солнце, небо – голубое, а облака – перистые, значит, через пять-шесть часов жди шквалистого ветра. Вот так!

Олегу не нашлось, что возразить.

Инструктор выстроил всех с рюкзаками в ряд перед собой, прошелся вдоль него и произнес:

– Кто из Питера, поднять руки.

Указанные нехотя подчинились.

– После того, как я произнесу небольшую речь, помогите, пожалуйста, своим московским коллегам разобрать рюкзаки, оставить в гостинице на сувениры лишнее, и взять с собою лишь необходимое.

– Га-га-га, – невольно выдал Иван.

Олег пригляделся – и вправду: вес их рюкзаков тянул килограммов на 35, питерцев – максимум на 15. Ну, как же так? Собирали – по учебнику, и все же…

– Итак, – оглядел Федор Степанович присутствующих хмурым взором. – Мы народ суеверный, вещи своими именами не называем, но если что… Сами понимаете, я уже расписался как руководитель группы в книге регистрации выходов в высокогорную зону, ну и… Не дай Бог, конечно, но потом я выше Казбека не поднимусь. Поэтому! – рявкнул он. – Слушать меня неукоснительно! Не согласен – дуй вниз и пиши докладную или в федерацию альпинизма, или министру спорта! Ясно?

– Ясно… Да… Конечно… – забурчали мужики, хотя и испытывали неловкость при девчонках. Шуленин, наоборот, раззадорился, и каждый словесный пассаж звучал у него на все более и более высоких тонах.

– Анализ! Несчастных случаев! Произошедших с альпинистами! – все внимательно слушали. – Показывает, что большинству из них предшествовали! Более того – способствовали! Действия самих альпинистов! Это – ошибочные оценки ситуации, недостаточные знания, слабая физическая или техническая подготовленность. Еще: слишком большая смелость! Наоборот: слишком сильное чувство страха! Также: неправильное применение снаряжения, отсутствие или неправильная организация страховки! Важно: недооценка объективных опасностей и переоценка собственных сил! Родионов, понял?

– Да, ладно, коуч…

– Родя, тогда – иди ты расписывайся.

– Да понял…

– Природные опасности угрожают альпинисту лишь постольку, поскольку он к ним сам приближается. Именно поэтому надо помнить о всех возможных опасностях при прохождении маршрута, в том числе и на этом Эльбрусе. Кто ходил – знает: чем больше хихикать над горой, тем сильнее она может отомстить. Прошу проявить максимальное уважение! Никаких, на хрен, «несчастных случаев» я не потерплю!

– Я сейчас обоссусь, – шепнул Антон Белолобову, – ты куда меня привез?

– А мне нравится, – улыбнулся Олег, ибо происходящее его радовало. После завтрака Шуленин показал ему украдкой на ноутбуке Пик Лайла, фото с самых разных ракурсов – вот уж вправду дух захватило! Впервые за несколько последних лет он не вышел в интернет и не просмотрел изменение индексов – да и черт с ними!

– Далее, – продолжал суперинструктор, – неустойчивость мотивации к безопасности порой приводит опытного альпиниста к адаптации к безопасности, возникающей после многолетних успешных восхождений в виде примитивной убежденности, что: раз до этого ничего не случилось – почему сейчас должно случиться?

Пауза казалась поистине мхатовской.

– А за адаптацией к опасности следует адаптация к нарушениям существующих принципов и правил безопасности! Этот феномен, кстати, психологи называют «вторичной беспечностью» или «беспечностью самоуверенности». Необходимо знать! Что! – тут он опять посмотрел на Родионова. – Истинная квалификация альпиниста не всегда соответствует формально присвоенному разряду!

«Вау!» – про себя произнес Белый Лоб, думая, как разнимать мужиков, и состоится ли все-таки восхождение, если они вдруг сцепятся. Но пока любитель камчатских сопок наливался похмельной кровью, в наступившей тишине звонко прозвучал голосок Олеси:

– Федор Степанович! Вы так интересно говорите! А правда, что вы профессор?

– Нет, у меня только кандидатский минимум, – удивился инструктор.

– Но вы преподаете? – не унималась «бамбина».

– Да…

– А где вас можно послушать?

– В Сокольниках…

– А где это?

– В федерации альпинизма! – зло проговорил Игорь, которому, как автору всей затеи, происходящее стало особенно противно.

Задушив в зародыше конфликт, разобрали рюкзаки москвичей, выбросив – ну, то есть сложив в гостинице – примерно половину из припасенных вещей. Оставили каждому: ледоруб, кошки, сбухтованный девятимиллиметровый репшнур, динамическую веревку, «беседку» с самозавинчивающимся карабином, солнцезащитные очки, спальный мешок, минимум еды, каску, головной фонарь, солнцезащитный крем, маленький термос. Крюки, ледобуры и прочую особенность взял на себя Родионов.

После перетряски снаряжения он подошел к Олегу и сказал:

– Говорят, что я на тебя вчера наезжал, так это – извини, пьяный был, мы еще в самолете лишнего вдарили. Мы тут, это, вообще только из-за тебя – нам этот туристический Эльбрус – до лампочки. За него и сотую балла не получишь.

– Угу, – промычал Белый Лоб. Не мог бы питерец поставить вопрос конкретней?

– Просто Игорь намекнул, что можно с твоей помощью рассчитывать на выдающуюся экспедицию, вот мы и рванули….

– Что именно он сказал? – спросил Олег, хотя и так все понимал.

– Ну, что можешь проспонсировать первопроход и так далее…

– Вот как, – удивился Олег, – неужели еще есть непокоренные вершины?

– Что? – Родион аж затрясся. – Да полсотни, не меньше!

– Ну, – тут уж затрясся сам Олег, – «проспонсировать» – неправильно. Просто если это действительно будет значимый для истории мирового альпинизма поход, и начнет активно освещаться мировыми СМИ, а логотип компании, которую я представляю, станет мелькать на участниках экспедиции в новостных сюжетах и потом постоянно будет упоминаться, что вот, благодаря тому и тому, тот-то и тот-то впервые покорили… Тогда, да, возможно, почему нет?

– А что Шуленин предлагает? – без обиняков спросил Родя.

Не зная, «тайна» это, или нет, Олег все же сдался.

– Ну, беседовали-то много… Например, про Пик Лайма вели разговоры…

– Ух ты! – бородач вспыхнул фейервеком. – Для маркетинга вообще – супер!

– Правда? – не зная, почему, обрадовался Белый Лоб.

– Конечно! – твердо произнес питерец. – Это же самая красивая гора мира!..

Блондин отошел в сторону и вдруг весело запел:

– «Отвезите меня в Гималаи!..»

Олеся радостно захохотала.

Спускаться с Чегета по канатке Лбу пришлось в кресле с Мариной, потому как Антон с Витей сразу запрыгнули друг к другу и принялись яростно шептаться.

Петербурженка спросила о том, о сем, и, видя, что он то ли не в настроении, то ли углубился в собственные мысли, принялась обозревать окрестности, благо посмотреть имелось на что. Олег же прокручивал в голове детали общения с мнимыми – для самих себя – конкурентами, и заманчивая даль светлого будущего, в которое он давно не верил, вдруг разбередила ему мозг. Картина покорения Каракорума стояла перед глазами так долго и так ясно, что он от напряжения потер виски. Видение ушло.

Повернулся к соседке и весело посмотрел ей в глаза.

– О чем думаете? – спросила она. – О работе?

– Нет, – улыбнулся Белолобов. – Я, конечно, где-то читал, как Ульянов-Ленин в какой-то там Швейцарии-Австрии направился гулять в горы с красивой дамой. Опьянев от красот природы, она только заговорила с ним о грубых мазках заката и нежных переливах облаков, как Владимир Ильич с обидой произнес:

– «Ох, и гадят нам эти меньшевики!»

Марина захохотала, и смеялась еще долго, прикрыв рот рукой.

– …Но я не до такой степени зациклен на своей профессиональной деятельности, – закончил главный специалист по зарубежным рынкам.

– Чем вы занимаетесь? – отсмеявшись, спросила она.

– Ну… – погрустнел Белый Лоб. – Самый обидный вопрос от женщины. Нет спросить: что любите? Что читаете? Какие фильмы смотрите? Что приоритет в жизни, а что – налет, пена, мимолетность, на что не следует тратить даже секунду? А вы сразу – «чем занимаетесь?»

– По сфере деятельности человека, – покраснела собеседница, – можно многое о нем понять. Поэтому, собственно, при знакомстве и задают такие, казалось бы, ничего не значащие вопросы.

– Да? – немедленно отреагировал Олег. – И чем же вы занимаетесь?

– Я организовываю выставки, – несколько обиженно сказала Марина.

– Художественные?

– Нет, промышленные. Любой продукт, сходящий с конвейера – пожалуйста!

– И на основании этого я должен понять, что вас волнует сильнее – мазки заката или меньшевики?

Женщина долго молчала, вдруг рассмеялась и ущипнула его за локоть.

– Вы правы, черт бы вас побрал!

– Когда будем на «ты»?

– Сейчас! Ух, как тебя Витя вчера хвалил, но утомил меня своим дзюдзюцу. Если честно, хорошо, что он потом на Олесю переключился.

– Подлец, – сказал Олег.

– Нормально, – улыбнулась Марина. – Ей – 26, мне – 42.

– Не верю, – честно признался Белолобов.

– Ерунда, – махнула рукой спутница, – хороший метаболизм и скалолазание. Но Виктор, ха-ха, подвох заметил. Пошли, у нас переход на другой пролет дороги.

Так, с одного этапа пути на другой, с Чегета на Эльбрус, потратив на это весь световой день, по канатной дороге добрались до Гара-Баши. Казалось бы – едешь себе и едешь, с высоты наблюдаешь чудесный пейзаж, никаких тебе физических усилий, но когда погрузились в два заказанных ранее ратрака и «дружным коллективом» доехали до скал Пастухова, голова уже кружилась и болела нестерпимо. Подкатывала тошнота, Олег дышал с какой-то яростью, стараясь вогнать в себя больше кислорода – но откуда ему здесь взяться? Опустив на землю рюкзаки, рядом, подперев друг друга плечами, чтобы не упасть, такие же бледные и измученные, стояли Бобчинский и Добчинский. Олег подошел к ним и кинул рюкзак в общую кучу.

– Белолобов, – прокряхтел Антон. – Все-таки – ты куда нас привез?

Вид вокруг был апокалиптический – на месте сгоревшей в девяностые гостиницы наметился долгострой с торчащими железобетонными опорами, занесенными снегом, а рядом стоял совсем небольшой домик, который считался «временным» уже четырнадцать лет. Спустившиеся сумерки, мрачно нависшие вершины и головная боль какому-то энтузиазму не способствовали.

– Оно красиво, да, – добавил Виктор, – но давай сфотографируемся на фоне «седых глав», и поедем обратно. Что-то мне худо…

– Чё, «горняшка» сковала? – кинул мимоходом как-то приободрившийся и приосанившийся, очевидно, освободившийся от утреннего бодуна Родион. Кого горы придавливают, кому, наоборот, сил придают.

– Железные щупальца гипоксии! – улыбнулся Игорь.

– Предупреждал же, – рявкнул Федор Степанович, – период акклиматизации должен быть дольше! Завтра на себе вас никто не понесет, если сами не пойдете. Так, группа – ужинать в столовую, впрочем, по желанию. Нате, – протянул он ребятам упаковки таблеток.

– Не-е, я больше люблю грибы… – пытался пошутить Тошка.

– Что это? – спросил Олег.

– Аскорбиновая кислота и моногидрат декстрозы. Поможет. Побочных эффектов и передозировки не бывает, так что принимайте, сколько влезет.

– Спасибо! – ответили почти хором и принялись в сухомятку заталкивать в себя лекарство.

Марина протянула бутылку с водою.

– Да вы запейте, что уж вы, в самом деле…

– Это пройдет? – спросил Белолобов.

– Нет, – ответила женщина. – Но вы привыкнете, а завтра просто отвлечетесь на другое, и не станете уделять гипоксии столько внимания.

– Успокоили, спасибочки, – скривился Бобчев.

– Чем богаты… – петербурженка отвернулась и пошла в домик.

– Олег, я голодный, – произнес Дробышев, глядя, как фигуры коллег скрываются в дверном проеме столовой.

– В меня ничто не влезет, – покачал головой Белолобов. – Пойду найду свое место, может, получится уснуть.

– Не-е, – внимательно посмотрев на Антона, сказал Витька. – Мы – к ребятам…

– Скажи честнее, – Олег поднял свой рюкзак, – к девчатам.

Тот картинно поднял глаза к небу и ответил:

– Ну да, что тут скрывать.

– Удачи! – пожелал Белый Лоб и вошел в другую дверь – там стояли несколько кроватей – выбирай любую. Он по проходу прошел к самой дальней, упал на нее прямо в одежде и неожиданно быстро заснул. Громкие возбужденные голоса остальных альпинистов, пришедших после перекуса, его не разбудили.

IV

– Рота, подъем! – раздался крик над самым ухом.

Олег с трудом открыл глаза и с удивлением разглядел улыбающегося во весь рот Родиона.

«Вот счастливый человек, – подумалось Белому Лбу. – Горный фанат».

– Где тут… – промычал он, – ну…

– Туалет?

– Ну, да, умыться там…

– В конце коридора! – весело ответил питерец.

Белолобов, пошатываясь, прошел мимо сползающих с кроватей товарищей.

– Родя, ну что ты орешь на всю Вселенную… – зевнула Олеся.

– Еще одна галочка в списке! – ревел бородач. – Вперед, в атаку, хватит дрыхнуть!

Сделав свои дела, Олег вышел на природу – аж дух захватило. Светало, солнце поднималось из-за горизонта, но этот горизонт заслонили горные вершины, и благодаря восходу как будто светились извне. Тут же, уперев руки в боки, наблюдал за зрелищем Бобчев.

– Как вам фантасмагория? – спросил оказавшийся рядом Шуленин.

– Слов нет, – честно ответил Олег.

– А у меня есть! – вставил Тошка. – … И в их кругу колосс двуглавый, В венце блистая ледяном, Эльбрус огромный, величавый Белел на небе голубом…

– Это не у тебя, а у Пушкина, – заметил друг.

– Эй! – прикрикнул Федор Степанович. – Орлы, а вы что без курток?

– Так это, – удивился Бобчинский. – Я вышел только на зарядку – она у меня ежедневная…

– Будет тебе зарядка! – рассмеялся опытный альпинист. – Часа четыре пешочком в горку и столько же обратно! Быстро – завтракать, одеваться-собираться, и через двадцать минут быть готовыми к подъему.

В столовой питерцы ели мощные, в три-четыре слоя, бутерброды, запивая их чаем. Глядя, как Олег для себя и друзей нарезает ломтики холодной телятины, без хлеба, сыра и прочих радостей, как кладет в чай таблетки заменителя сахара, жители северной столицы дружно захохотали.

– Что ржете? – порозовел Витька.

– Умора, – развел руки в стороны Иван. – Мужики, вы что – на диете?

– Для спортсмена питание имеет значение ничуть не меньше физических тренировок, – ответил Антон.

– Так вы – спортсмены? – сделал нарочито удивленное лицо Игорь. – Мне вчера показалось, что ваше основное питание – аскорбиновая кислота и моногидрат декстрозы…

Опять все заржали, улыбнулся и Белый Лоб – сегодняшнее самочувствие он оценил несколько выше вчерашнего.

– Олег, – громко произнес Дробышев, – давай, как в отель вернемся, отметелим питерцев? Ну, типа отпразднуем?

– С удовольствием! – прокричал Белолобов, и хохотали уже хором.

– Так, девочки и мальчики, – заслуженный инструктор посмотрел на часы. – Хватит пировать – пора. Все – поочередно к врачу, затем – на построение.

Вышли из-за стола, Витька стоя торопливо допивал чай, Олеся, проходя мимо, незаметно для других провела ладонью по его ягодицам – он чуть не захлебнулся, прочие, толкаясь, пошли к строгой женщине-доктору мерить давление и пульс. Серьезных отклонений не нашли ни у кого, хотя Бобчинский вновь пожаловался на тошноту.

– Пройдет! – уверенно сказал Родя. – По крайней мере, внизу. Или дома, – и опять засмеялся.

Вскоре в полном боевом облачении – не продуваемых и не промокаемых комбинезонах-куртках-рукавицах, в шапках и в черных очках с коэффициентом затемнения «4», с рюкзаками за спинами, вся группа стояла на площадке перед домиком.

– Я вам все сказал вчера, – теперь Шуленин казался более спокойным, – кто что забыл – я не виноват. Идем по тропе до ледника, там надеваем кошки и встаем в связки по двое. Опытные берут новичков. Так. Игорь – Антона…

– Есть, – поднял руку Минин.

– …Марина… Марина… Олега?

– Угу, – кивнула та.

– И Иван – Виктора.

– Я с ним не хочу, – пошутил Дробыш. – Он грубый, неделикатный, претенциозный, насмешливый и… тщедушный.

Кто-то хихикнул, Олеся подняла руку.

– Федор Степанович, я могу Виктора взять!

Дробышев, не сдержавшись, довольно крякнул, а Родионов, повернув голову в их сторону, разинул рот. Глаз из-за темных очков видеть было невозможно, но Олег понимал, что они сверкали и трещали искрами.

– …Хорошо… Значит, Олеся и Виктор, остаются Родион и Иван. Я пойду один.

– Не положено, – буркнул блондин.

– Найдем трещину, пристегнешь меня к своему карабину, так и быть. А то ж на Эльбрус – и не дойду.

– Федор Степанович, – поднял руку Белый Лоб. – Давайте трансиверы наденем – ну, мы говорили о них в Москве.

– Зачем нам здесь трансиверы? Чай, не Гималаи! – высказался Седоков.

– Потому что они – модные москвичи, в книжках про них прочитали, – не упустил возможности съязвить бородач.

– Ну, доставай свои трансиверы, блин! – сморщился заслуженный альпинист.

– Витя, давай, – сказал Олег Добчинскому.

– Я… Это… – смутился тот. – По-моему, я их на Чегете оставил.

– Не боись, Москва! – засмеялся Родя. – Свалитесь в щель, мы вас и так найдем и поднимем.

– Спасибо! – рыкнул Белолобов.

– Хватит болтать, пошли, – скомандовал Шуленин, и все, вытянувшись цепочкой, бодро зашагали наверх.

Олег догнал руководителя и, показав на небо, сказал:

– Чистое небо, яркое солнце, перистые облака… Вы говорили, что это означает шквалистый ветер через шесть часов.

Тот поднял голову.

– Так и есть. Но мы успеем.

Дальше шли молча – дышалось трудно, берегли силы. Вскоре добрались до ледника. Степанович дал команду надеть кошки и образовать связки. Антон стоял в наклоне, уперев руки в колени, и отплевывался.

– Что, не помогает дзюдзюцу? – спросил Игорь.

– Иди в жопу! – посмотрел Бобчев на него недобрым взглядом.

Дробыш под руководством Бомбиной надевал кошки.

– Ну вот, – учила она Витьку, – надо смотреть на задники обуви. Ты их не видишь, и потому фиксируешь задники кошек ниже ранта ботинок. Это неправильно и опасно. Давай помогу.

Марина защелкнула свою веревку в карабине Олега.

– Теперь ледоруб доставай, – сказала она.

– Что рубить?

– Без шуток. Если кто покатится вниз, ледорубом останавливается скольжение.

– А-а! Меня в клубе учили.

– Ну и отлично.

Олег подчинился. Увидев инструмент, женщина присвистнула.

– Что такое? – спросил Белолобов.

– «Блэк Даймонд»! Хорошо живете.

– Не знаю, в клубе посоветовали.

– Хороший совет.

– Так, молодежь! – прикрикнул суперинструктор. – В смысле новички. При ходьбе в кошках необходима плотная постановка ноги на поверхность. Не на пятку! Не на носок! Не на рант! Поднимать и опускать ногу, не цепляя лед, ботинок ставить плотно, сразу на все зубья кошки! Так, страховка?

– Готова! – с радостью отчиталась Олеся.

Отправились в путь.

– Хороший лед! – крикнул Родион.

– Сплюнь! – тут же ответил Шуленин.

– Шагаю, как «Робот-полицейский»! – крикнул Антон.

– Лед не является естественным видом рельефа в повседневной жизни людей, поэтому хождение по нему вызывает затруднения и требует особого чувства равновесия, – с мудрым спокойствием пояснил Степанович.

Минут пять пыхтели, поднимаясь.

– Трещина! – крикнул Игорь.

– Стоп! – скомандовал инструктор.

Подошел поближе, посмотрел.

– Отлично! Будем прыгать. Хотели же тренировку?

– Ура! – протянул Иван. – А то я думал, за километр каждую станем обходить.

– Сейчас вниз отправлю!

– Молчу.

Первыми препятствие образцово-показательно преодолели Родион с Иваном. Бородач, распластавшись в воздухе, хотя для этого не имелось никакой необходимости, пролетел намного дальше нужного – мол, и трещина гораздо большей ширины, в случае чего, нипочем, воткнул ледоруб в лед, плюхнулся на живот. То же самое проделал Седоков.

– Хоть что-то знакомое, – буркнул Бобчев.

В кошках разбежаться было невозможно, но он умудрился сделать два шага перед прыжком, и пролетел еще дальше пары «блондин-брюнет».

– Вау! – закричали все хором и захлопали.

Тошка поклонился. Олег, прыгая через трещину, посмотрел мельком на ее глубину – всего метра два. Сначала внутренне возмутился, но быстро остыл. Тренер на то и тренер – учить! Хотя и не ожидал тут второго Юкшина встретить. Протопали еще чуть-чуть.

– У меня ноги скользят! – крикнул Витька.

– Это у тебя ледяная крошка меж зубьев забилась, – пояснила «бамбина». – Садись, очищу.

Глядя, как она ножом выковыривает помеху с подошв соперника, Родион отвернулся и произнес в сторону инструктора:

– Я бы в ту морену, – показал он на ближайшее скально-ледяное возвышение, – пару ледобуров ввинтил и навесил перила. Когда обратно пойдем, легче будет.

– Хорошая мысль, – неожиданно согласился Шуленин, – но склон пологий, и так пройдем. Жалко время тратить – смотри, москвичи опять лицом позеленели.

– Москвичи, москвичи! – закряхтел Бобчинский. – Как будто у самого голова не трещит.

– Трещит, – кивнул Федор Степанович. – Парциальное давление кислорода уменьшается, и внутреннее давление пытается сравняться с внешним. Этого закона физики в горах никто не отменял. Но ты лучше смотри по сторонам, любуйся красотой и не отвлекайся на «горняшку». Это ты на Эверест не ходил. Там даже воздух вонючий.

– Чем воняет? – поинтересовалась Олеся.

– Непонятно. Воняет – и все. Разлагаться там нечему – выше минус двадцати в любое время года не бывает. Трупы, например, замораживаются, а под солнцем высыхают, как мумии.

– Как это – трупы? – удивился Виктор. – Никто не забирает, или даже не хоронит на месте?

– А зачем? Тут сам еле спускаешься, а еще и тащить с собой кого… А трупов – да, много. Считается, там гибнет каждый третий.

– Да ну! – не выдержал и Олег. – Все вот так и разбиваются?

– Ни в коем случае. Идут только профессионалы, для них срыв – редкость. Сердечные приступы в основном, или отек легких. Мы когда поднимались, на восьми тысячах палатки установили для последнего рывка – и тут такая буря… Пришлось в базовый лагерь возвращаться. Неделю переждали – и опять подъем. Смотрим – наши палатки ветром унесло к бесам. А чья-то чужая – стоит. Ну, думаем – кто-то сверху решил нам помочь. Фигушки. Это труп португальца в палатке днище своим телом прижал, потому ее и не сдуло. Так и спали в обнимку с ним – а что делать?

– Жуть! – Марину передернуло.

– Поэтому, – продолжил Шуленин, – если, Бобчев, тяжело – отправляйся вниз.

– Ага, сейчас! Ради этого такой путь проделал! – прорычал Тошка и попер вперед, потащив за собой Игоря.

– Эй-эй! – крикнул тот. – Ты куда – успеем!

Пошли дальше. В лицо ударило снежной пылью.

– Что это? – спросил Белолобов.

– Ветерок поднялся – а ты как хотел? – улыбнулся Родион.

– Тихххо!!! – зарычал Федор Степанович и принялся всматриваться вдаль.

Все встали, как вкопанные. Олегу показалось, что земля, ну – то есть лед, под ним дрогнул. Да, нет, ерунда. И тут – еще раз!

– Накаркали, вашу мать! – заревел инструктор и вытянул руку. – Двадцать секунд в наличии! Все – к морене!

Неловко задирая ноги в кошках, как могли, побежали к выступу. У Белого Лба в голове закружили хоровод нехорошие мысли. «Накаркали»? Это, что, лавина? Их же здесь не бывает! А, может, сходит ледник? Почему зимой, а не весной-летом? И почему…

Накатил ужасающий гул – краем глаза он видел приближающую снежную стену, изо всех сил оттолкнулся в сторону, повис в воздухе, но его, как маленькую рыбку крючком и леской, дернуло назад веревкой, с огромной скоростью понесло вниз, раз ударило, другой, он сгруппировался, как мог, и понял, что провалился в трещину, и вовсе не в два метра – ударило уже не о лед – о камни, раз, другой, он упал на дно, рядом ничком Марина, а сверху – грохот, грохот, наконец, тяжелейший удар, тишина и кромешная темнота.

V

Тело болело так, будто его избили пятеро. Некоторое время лежал на спине, пошевелил пальцами, подвигал ногами-руками – вроде ничего не сломано. Метнулся на ощупь к женщине – она застонала.

– Марина!

– Я… – еле слышно ответила она.

– Ты ничего не повредила? Руки-ноги-ребра целы?

– Блин! – она повернулась, схватила его за рукав и подтянулась ближе. – Только ушиблась очень… А ты?

– Я – цел. Это лавина?

– Черт, черт, черт! – закричала Марина. – Рюкзак с тобой?

– Со мной.

– Свет есть?!

– Ну да… Эта лампочка налобная… С батарейками.

– Ищи!

Он расстегнул рюкзак, залез туда рукой, нащупал, вынул, попытался привести в действие, петербурженка забрала ее и быстро включила сама. Луч выхватил из темноты камни, камни и еще камни. Но эта оказалась не трещина, а настоящая пещера – слишком просторно. Дальше вниз вел разлом, они упали на один из широких выступов. Спутница посветила вверх – до выхода насчитывалось метров семь, его закрывал серый лед. Она отстегнулась от их совместной веревки и спросила:

– Ледобур выбросил?

– Как учили.

– Рюкзак тоже надо выбрасывать – так учат.

– Не успел снять.

– Значит, в каком-то смысле повезло. Что у тебя есть, кроме веревок?

– Спальный мешок, термос… – начал вспоминать он.

– Для скалолазания что есть!

– Наверное, это, – повертел он перед собой здоровым складным ножом.

– Давай! – она забрала его, стянула свои рукавицы, щелкнула лезвием. – Держи прямо, фонарь не качай! – и полезла наверх по почти отвесной стене.

Олег не понимал, как это у нее получалось – она то вставляла клинок в малейшие щели, то находила выступ и цеплялась за него пальцами – но вскоре добралась до выхода. Провела по льду рукой, потом попробовала потыкать ножом – сверху посыпались ледяные крошки.

Марина несколько раз выругалась.

– Что там? – крикнул Белолобов.

– Свети! Я спускаюсь!

Путь вниз занял больше времени.

– Я буду прыгать – лови! – заявила она метрах в двух с половиной.

Он приноровился и поймал петербурженку. Она тут же высвободилась и села на камни.

– Выключай лампочку, экономь батарейки.

– Да тут заряда – на несколько дней! – сообщил Белый Лоб.

– Ну и что! – крикнула Марина. – Мы тут можем и неделю просидеть, и месяц! Нет, месяц не сможем – сдохнем ведь от голода! – и заплакала навзрыд.

И только тут Олег вник в смысл происходящего. Сошел ледник – живы ли товарищи, неизвестно. Если бы он сам не провалился в пещеру, его бы унесло дальше со скоростью 150–200 километров в час… Среди льда, снега, по камням… Боже, боже!..

Он стиснул себе голову. Да нет! Да нет же! Не может быть!

Женщина плакала недолго. Вытерла слезы и сообщила:

– Лед вековой. Твердый, как камень. Сверху лежит целая глыба. Метров пять толщиной. А то и все десять. Ножичком не проковырнешь. Закупорило нас здесь, как в бутылке.

– А спасатели? – спросил он с замиранием голоса.

– После схода лавины людей спасают из-под снега в течение пятнадцати минут. Спустя два часа шансы найти выживших – три процента. Правда, зафиксирован случай – вытащили живого через двадцать четыре часа. Но нас не найдут ни через двадцать четыре, ни через сорок восемь, ни через семьдесят два. Мы в ловушке! Над нами лед – все! Никто не знает, где мы – «маячков» у нас нет, сами мы не выберемся!

«Эх, Тошка, Тошка – почему ты забыл трансиверы?» – подумал Белолобов, и тут же устыдился. Может, Бобчев лежит сейчас со свернутой шеей и переломанными ногами и руками на тысячу метров ниже, но не в спасительной пещере, а погребенный под кусками льда…

– Ну, отряд МЧС ведь должен хотя бы трупы искать?! – крикнул Олег.

– Должен. Но это горы. Никто из-за трупов не будет долбить породу и бурить лед. Нашли – отдали родственникам. Не нашли – пропал без вести. Все.

– И долго будут искать?

– Дня три будут. Местный отдел МЧС – в Нальчике. Но мы еще масштабов схода ледника не знаем. Если он опоры канатной дороги сорвал, и не только нашу группу смёл – до нас очередь нескоро дойдет.

Белый Лоб лег на камни – он даже не пытался собрать мысли в кучу. «Это – конец. Это – конец. Это – конец…» – стучало в виски.

– Что есть из еды? – продолжила спрашивать Марина.

– Две плитки гематогена.

– А шоколад? Всем раздавали!

– Я не ем сладкое.

Женщина расхохоталась, и смеялась очень долго.

– Теперь ты понял, что не во всем в жизни был прав?

– Я так и не думал.

– Думал, думал!

– Ну да… Может быть… И зачем я сюда приехал! Чего мне не хватало? Сегодня вечером сидел бы с дочкой за роялем. Или просто говорил о чем-нибудь… Как это все ужасно!

– Это судьба.

– Нет никакой судьбы. Все решения, особенно глупые, человек принимает сам.

– Как это – нет – судьбы? – Марина приподнялась на локте и придвинулась к нему. – Я видела – ты почти убежал от лавины. Она бы прошла мимо тебя. Но ты был связан со мною страховкой, и я утянула тебя за собой. Значит, такая у нас судьба – умереть вместе.

– Я не заказывал такой судьбы. Ты хочешь сказать – иди я один, остался бы жив?

– Да. И еще бы увидел, как я провалилась, и дошел бы до спасателей, и вызволил отсюда… Так. Две плитки гематогена растянем на пять дней. Вместо воды отколю как можно больше льда – будем сосать или растапливать телами.

– Телами? Да мы сами тут замерзнем!

– Не замерзнем. Зато нет ветра. Не замерзнем – от голода сдохнем.

Олег полностью все же не мог поверить в происходящее.

– Ладно, – кивнул он головой. – Принимаю все, как должное. Умру, как мужчина. Не справился с дикой природой. Бывает.

– Если станем голодать – а так, вероятно, и случится – ты меня убьешь.

– Не говори ерунды! – ему захотелось включить фонарик, чтобы посмотреть в лицо спутнице – слишком быстро она сошла с ума!

– Убьешь. Ножом зарежешь, – убежденно повторила Марина. – Я не хочу тут угасать, как спичка. Зачем бесплодные мучения?

– Я не стану этого делать.

– Ух, как благородно! Или трусливо? Ладно, тогда я убью себя сама.

– Я не дам тебе нож.

– Но ты же заснешь когда-нибудь, верно? Кстати, о сне. Если мы намерены что-то предпринять, то двигаться надо сейчас – пока есть силы. Завтра их будет меньше, послезавтра – еще меньше, и так далее.

– И что же можно тут предпринять? – Олег почувствовал, как ухмылка скривила его лицо – хорошо, что ее в темноте не видно.

– Ты заметил, что это не просто щель, а пещера?

– Заметил.

– Может, кто-то до нас здесь появлялся.

– И оставил на память банку тушенки.

– Не смейся. Лучше уж замороженную тушу козла. Ты ведь дышишь, откуда-то идет воздух. Значит, есть и еще дырка. Может, найдем, может, пролезем.

Забрезжил луч надежды, но…

– А если пещера уходит вниз на километр?

– Тогда нам каюк. Да нам так и так – каюк.

– Утешила.

– Отдыхаем час-другой, и ползем вниз. По крайней мере, хоть что-то делая, мы не свихнемся.

– Это верно.

– Тогда поспи чуть-чуть.

– Не могу. Какой, к черту, сон? Да и болит все – сил нет.

– Это точно. Тогда расскажи что-нибудь. О себе, например. Ты дочь вспомнил – один ребенок в семье?

– Один.

– Да ты не тушуйся – на самом деле, ты перед смертным одром. Говори, если грех есть какой – снимай с души!

– А ты – служитель культа?

– Женщинам не положено.

– Ну и я о том же.

– Не стесняйся – нам вместе умирать. Поговорим немножко, потом зубы стиснем – и в расщелину. Ты расскажешь, я расскажу…

– А потом я тебя зарежу, а себе сделаю сеппуку.

– Ну, что-то вроде того.

– Один ребенок, одна жена.

– С женой счастлив?

Он немного подумал.

– Нет.

– Почему?

– А кто знает?

– А был – счастлив?

– Был. Два-три года, – тут пришли воспоминания, и он даже удивился – надо же, как то, что его раздражало, выводило из себя и даже мучило, вдруг показалось таким нужным, важным и даже дорогим. – А потом куда-то все ушло.

– Кончилась любовь?

– Кончилась. А может, ее и не существовало. Определял же Гиппократ любовь как болезнь крови – может, он и прав. И вообще «счастье» для меня термин какой-то неправильный.

– Почему?

– Потому что счастливым я себя чувствовал до четырнадцати лет. Но не понимал этого. А потом произошла трагедия, и я понял, что все хорошее – в прошлом, что мир изменился и никогда не будет прежним. То есть я повзрослел в одну минуту. И сердце сковало такими тисками, что не освобождало меня ни на секунду. Может, то, что сейчас произошло – продолжение всего?

– А ты говоришь, что судьбы нет. Рассказывай.

– Не хочу!

– Рассказывай.

Олег вздохнул, еще раз потер особо ушибленный локоть, и вдруг полилась из него речь, будто река прорвала плотину:

– Я рос во вполне благополучной советской семье: отец – преподаватель университета, мать – служащая, старший брат – спортсмен. Еще и дед по отцу, пенсионер, академик АН СССР, и множество дальних и очень дальних родственников. Родословную я свою не знаю, потому как дедушка из детдома, но отца своего он помнил, правда, никогда не говорил о нем. Меня специально в жизнь прадеда не посвящали, чтобы не испортить правильное марксистское мировоззрение. Я много читал, готовил себя к карьере историка, чтобы пойти по стопам папы и дедушки, чему они несказанно радовались, ежедневно играл на фортепиано, занимался физкультурой, перепродавал пластинки – рос, как я теперь понимаю, весело и беззаботно.

Но потом… Мой старший брат являлся спортсменом-пятиборцем. В девятом классе влюбился в одну девушку. Когда он уже поступил в университет, на первом курсе – шел 83-й год – он сидел с ней в кафе, и вдруг появились какие-то мачо, пошептались, как он считал, с его невестой, она так беззаботно к нему повернулась и спросила: «Я пойду, с мальчиками на машине покатаюсь?» Замечу, тогда машина казалась таким удивительным признаком мегастасуса, как сейчас, наверное, личный самолет. Он чуть со стула не упал, потом на нее накричал, она, рассерженная, ушла – сейчас я понимаю, что с большим удовольствием: появился повод расстаться. Первая любовь – штука страшная. Ему бы переключить страсть на иной объект, но он принялся что-то доказывать, бороться, звонить, приходить – но она не желала его видеть вовсе.

Тут он вдруг забирает втайне от родителей документы из университета, сам идет в военкомат, и его с радостью принимает в свои ряды Советская Армия. А так как он пятиборец, то попадает в десант, и в учебке становится одним из лучших. Может быть, самым лучшим, – несмотря на холод, Олег вдруг вспотел – раньше он никогда, вообще никогда никому об этом не рассказывал. Только факты – но никаких подробностей, никаких деталей, как сейчас. – После полугода его отправили в Афганистан. Видела бы ты тогда моих родителей – им бы головы пеплом посыпать, а они, замутненные построением коммунизма, горды индюшачьей гордостью – сын выполняет интернациональный долг! Пошел добровольцем! А хотел обстановку сменить – мог поехать на комсомольскую стройку. Но, думаю, все же глупая надежда в него вселилась – вернуться в парадной форме, увешанным орденами, медалями и почетными знаками, прийти к той девушке и сказать: видишь, какой я, туда-сюда, герой?! А она тут же: о, прости меня, я вся твоя! А он ей: хрен тебе! Раньше надо было думать! А теперь не люба ты мне, к тому же тут писала мне одна… Из Нижневартовска… Красавица необыкновенная! Посмотрю, съезжу, посмотрю, как там чё…

– Что-то случилось? – спросила Марина, придвинулась ближе и положила ему голову на плечо. – Я погреться, не дергайся, – добавила она, почувствовав, как он вздрогнул.

– А что могло случиться? В первой же операции снайпер – причем я думаю, что это попался америкос, вряд ли обычный душман так орудовал – подстрелил его командира взвода. Причем попадание – в таз и в ногу, попросту обездвижил. А когда рядовые солдаты поползли начальство спасать, начал молодняк щелкать, как орешки. «Приказываю, – орал старший лейтенант, – оставаться на местах!» Но всё равно ползли, потому как есть такой закон – выносить раненого командира с поля боя. До брата троих застрелил, уже без затей – насмерть. Но брат выстроил там какой-то заградительный огонь, выскочил, схватил офицера, даже протащил пару метров, однако, свою пулю все равно получил.

Женщина сжала ему пальцы.

– Командир, видя такое, сам подорвал себя гранатой – чтобы больше не лезли. Потом его к какому-то ордену представили – спас солдат ценою своей жизни, но как начали в Минобороны разбираться, как именно спас, и выяснили про самоубийство – о, ужас! Советский офицер! Сам себя на поле боя! Нужно было взвод в атаку поднять и поймать снайпера, отобрать винтовку, сдать в КГБ! Ну, или лечь всем этим взводом. Да, на брата награда-то пришла, и какая – медаль «За боевые заслуги», да еще знак «Воину-интернационалисту»… Но кому они оказались нужны, бесполезные железяки? Родители держались на самой грани безумия. Потом вдруг мама нашла способ отвлечься – ей давно оказывал внимание папин сослуживец, непосредственный начальник – и вот упала к нему в объятия. Нет, никуда из дома не уходила, не разводилась, просто «встречалась». Ну, а отец якобы «не замечал». Он и раньше слыл любителем выпить, а тут полностью вразнос пошел. Причем утром же – на работу, опохмелиться нельзя, его всего трясет, он на всех орет… Только обратно порог переступил, бутылку хвать – и вперед…

А меня просто перестали замечать. Раньше подталкивали, следили за учебой, направляли, наставляли, а тут отпустили – плыви по воле волн, нам все равно. Ну, а я… До этого какие-то интересы находил – то Киевской Русью увлекусь, то Византией, то неоплатониками, то Святым Августином, еще футбол, пластинки, коллекционирование значков… А тут – пришел из школы, сел за фортепиано – и по три-четыре часа беспрерывных занятий. Классики – совсем немного, а больше на слух перерабатывал тогдашнюю рок-музыку – причем любую, даже «Лед Зеппелин», хотя там запилы – просто сумасшедшие… А такие песни, как у «Назарет», Оззи Осборна или у «Квин» – вообще наизусть играл. На улицу не выходил, общаться с друзьями прекратил, коллекционирование забросил. Фортепиано-ужин-кровать с книжкой. Спать ложился как можно раньше – настолько мучился, что не хотел бодрствовать. Хотя снились в основном кошмары…

– И ты с этим как-то справился?

– С чем именно? – Белолобов сжал кулаки. – В школе я до этого спорил с учителями, вел какие-то диспуты, а теперь все, как отрезало. Тупой примерный ученик. А перешел уже в девятый класс. Ну, и тут очередная годовщина революции, линейка, торжественное собрание, помянули и брата, как героя. Вдруг один из товарищей подходит и говорит – Олег, мол, в туалете твоего брата обсуждают, два десятиклассника утверждают, что он погиб по-дебильному, и рассказывают, как бы они того снайпера обошли и поймали. Я – веришь – до той поры ни разу не дрался. То есть имелось соглашение с родителями, что раз я занимаюсь на фортепиано, значит, надо беречь пальцы и кулаками никого не бить. Хорошо, что одноклассники это понимали и надо мной не подтрунивали – тем более, что ногой я пендаля мог отвесить еще какого. И вот я забегаю в туалет – двое дураков стоят в центре толпы, разглагольствуют. Первого я сразу – в челюсть, причем рука легла хорошо, мгновенный нокаут. С вторым повозится пришлось, все же он постарше, но и его срубил. Тут двое других десятиклассников забегают. Про них все знали, что это – хулиганы. Дружат со взрослыми, курят, пьют портвейн. Были бы обычные подростки, я бы так себя не вел – тем более, память брата они не оскорбляли, а пришли своих однокашников защитить, но «хулиганов» я терпеть не мог, жалеть не собирался, тем более, что почувствовал вкус крови. До этого в семье я только и слышал о «приоритете разума», о «силе слова» и прочую ерунду. Тут же я вдруг на всю жизнь понял, что грубая сила, пусть и не в тысячелетней перспективе, но именно в данный момент побеждает. Последнего из всех четверых я не просто бил – вот унитазы тогда в школах не ставили, а писсуары, для самых маленьких, на небольшой высоте, имелись. У меня очень болели кулаки, я уже не мог ими бить, я схватил четвертого за волосы и колотил его лицом о писсуар, пока тот не разбился.

– Зверь, – сказала Марина.

– У мальчишки оказалось порезано все лицо и произошло отслоение сетчатки глаза. Меня хотели исключить из комсомола, но брат – герой, дед – академик, пусть и на пенсии, оставили в школе, только перевели в другой класс – мой классный руководитель настоял на этом, по-моему, она меня начала бояться, – поставили по итогам года «тройку» за поведение, и поэтому, закончив школу, я с отличным аттестатом оказался без медали – «поведение» в тоталитарном государстве важнее знаний.

Но в университет я все равно поступил, хоть и пришлось сдавать три экзамена вместо одного. На первом же курсе, вспомнив увлечения пластинками и значками, я восстановил прежние связи – мои бывшие друзья по интересам активно «фарцевали». Ну, и началось – джинсы, кроссовки, а потом и валюта. Из центрового кафе «Лира» я уже с шестнадцати лет не вылезал. Всех официантов знал по именам.

– С шестнадцати? Ну ты орел!

– С шестнадцати, – подтвердил Олег. – Более модного места в Москве тогда не существовало. Уже в пять часов дня в искусственной темноте с искрящимся шаром под потолком – это называли «светомузыкой» – танцы начинались, и девицы собирались с ногами от шеи. Тут еще перестройка, новые надежды, как-то я начал отходить. И вдруг отец наконец узнает, что жена ему изменяет. Озарение нашло. Никому ничего не сказал. Имелись у нас «жигули» и родственники в Подмосковье. Поехал он с мамой якобы в гости. Ну, и выехал на встречную полосу – прямо под «КАМАЗ». Лоб в лоб.

– Я не поняла – что, специально?

– Ну, сначала все твердили, что несчастный случай, но я – скажем так – догадывался. А потом как-то разбирал значки, а отец знал, что это единственное место, куда, кроме меня, никто не доберется, и увидел сложенную между вымпелами записку, на листе в клеточку, вырванном из тетради – «ПРОСТИ». И инициалы. Если бы написал – «Прости за все», я бы простил. А так – непонятно, за что именно. За то, что убил маму? За то, что убил себя? За то, что не боролся за старшего сына и отпустил его на войну под лозунгом: «Ну, кому-то ведь надо?». За то, что дал увести жену? За то, что не смог противостоять спиртному? Вскоре, впрочем, увидимся, спрошу…

– Не думай об этом. И как ты жил дальше?

– А как может жить глупый юнец, оставшийся один в трехкомнатной квартире в пяти минутах ходьбы от заведения, в котором он учился? Танцы, девки, рок-н-ролл. Как только я трезвел, меня сковывал такой ужас, что надо было срочно опять напиться. Причем деловая жилка оказалась сильной – уже работали рынки, мы там торговали вещами «цеховиков», огромные партии джинсов-варенок и футболок с вышивкой, охрана, первые «чеченцы», всякие там «а кто твоя крыша?» или «под кем ты ходишь?». Но на фарцовку меня еще хватало, на университет – уже нет. И ведь пьянки, пьянки! Собрались меня уже исключать, но одна женщина-врач, добрая родственница, устроила мне по болезни академический отпуск. И продлевала мне его три года.

– Ого!

– Именно так. А однажды я проснулся – солнышко в окно светит, на улице – рай. Зато в квартире накурено, наплевано, можно сказать, наблевано – фу, гадость! Раньше, когда учился в школе, я бегал каждое утро. И тут – нацепил кроссовки да потрусил по знакомым местам. Май, все цветет, а с меня пот в три ручья, одышка… Вернулся я домой, вычистил-выдраил квартиру, выбросил мусор, и больше ни один человек с бутылкой в руке ее порог не переступал.

– Так все просто?

– А зачем усложнять? Восстановился на учебе, за четыре месяца пришли прежний вес и здоровье. Каждый день, независимо от настроения и погоды – физические упражнения. С тех лет если и делал перерывы – это правда – не больше десяти дней в году.

– Да ну?

– Ну да. Закончил МГУ, в принципе, хорошо, тут и предложили по обмену год в Чикагском университете провести. Очень хорошая вещь с учетом смены обстановки. Там оказалось все другое, новое, где-то – неприятное, где-то – интересное, после года мне дали стипендию и уговорили остаться еще на два. Приехал я туда изучать историю и историю искусств, а уехал со степенью по бизнесу и экономике. Проработал два года в небольшом банке, женился, переманили меня в мою нынешнюю компанию, в экономике начался бурный рост, вернее, кто успел запрыгнуть в лодку, быстро понесся по течению, прочие остались на берегу, или пошли в том же направлении, но пешком. Вот и вся жизнь.

– Как-то все коротко и быстро.

– Сам удивляюсь. Придумывал себе страдания и мучения, а тут – раз-два, и просто умер. При попытке покорения одной из самых доступных гор в мире.

– Совершенно верно.

– Ну, а ты?

– Что – я? Ну, мои все умерли естественной смертью.

– Но – умерли?

– Ну конечно.

– А чем, как ты живешь?

– Живу? Скажи – жила.

– Хорошо. Жила.

– Да вот, ходила в горы. Для тебя это увлечение…

– Бывшее.

– Угу. А для меня – жизнь. Бывшая.

– Потому что реальная, в городе со стенами не устраивала?

– Город и стены ни при чем. Город свой я люблю. А – «реальная», да… К мужу своему я даже симпатии не испытываю, детей у нас нет, его дома почти не бывает, меня дома почти не бывает…

– Почему без детей?

– А он не может их иметь. Что-то там со сперматозоидами. Скромные слишком. Хотели взять приемного – «да-да, сейчас-сейчас», год, другой, третий… Ну, не надо человеку – что я сделаю?

– Если не касаться семьи – то чем живешь?

– Да ничем. Что это за жизнь – вне семьи? Знаешь, вдруг и вправду нам неделя до смерти – все так перед глазами пролетает… Ты, наверное, прав. Человек сам делает свои ошибки, и сам за них несет ответственность. А одна ошибка порождает другую, та – цепляет третью, и – как снежный ком. Как сегодняшняя лавина. Ледник ведь не сразу поехал.

Меня воспитывала бабушка, она родила очень рано – и хотела удержать меня от этого. Мама меня родила рано – и посему тоже, как бабушка, хотела удержать меня от этого. Но у всех-то людей все получается по-разному! Вот мама. Обычный мезальянс. Ей – девятнадцать, она учится в театральном училище, красавица из красавиц. Папе – сорок два, он заместитель начальника порта.

– Ого! Для советских-то времен!

– Не то слово! Ну, вроде как любовь, женятся, рождаюсь я, но потом мама влюбляется в кинорежиссера и уходит к нему, а меня отдают на воспитание бабушке. Зато папа селит нас с бывшей тещей – бабушка ведь ему теща! – в своей квартире на улице Восстания, дом 20А, а сам получает жилье в новом доме у залива. И женится еще раз. В четвертый, кстати. А мама уходит от кинорежиссера к киноактеру. А потом выходит замуж за оператора. Маму, равно как и папу, я вижу раз в две-три недели. И когда у меня в восемнадцать появился ухажер! – о, но какой же был милый мальчик! Андрюша Клюев! Как меня любил! Цветочки-цветочки-цветочки, такой нежный застенчивый очкарик, взять за руку боялся, не то, что там в щечку поцеловать! А в первый раз поцеловав, как честный человек, сразу сделал мне предложение. Но бабушка стеною крепостною встала – нет, и все тут. Закончи учебу, повзрослей, ветер из головы уйдет, ля-ля-ля, тра-ля-ля… Года три Андрюша кругами ходил, а потом свинтил в Германию составлять компьютерные программы, писал-писал мне письма, да прекратил. Я эти письма хранила, перечитывала. И замуж я вышла только в двадцать восемь, когда и бабушки уже не было, и папы, а у мамы имелось трое других детей и сахарный диабет. Так в памяти и сидит, как я рвусь на улицу, мой несчастный поклонник у подъезда топчется, а бабушка стоит у двери и кричит: «Горячева Марина Анатольевна! Куда это вы собрались?!» – и у меня от ее голоса поджилки трясутся.

– Горячева – твоя девичья фамилия?

– Да.

– А нынешняя?

– Шевцова.

– Бабушка являлась такой строгой?

– Нет. Во всем другом – совсем не строгой. Но что касается мужского пола – скала. И себя, как я понимаю, мне отдала, хотя при моем рождении ей исполнилось всего тридцать шесть, и выглядела она шикарно, всегда, даже в домашней обстановке – как иначе, потомственная петербурженка, артистическая среда… Иногда пропадала на два-три дня, но никакой серьезной связи, никакого мужчины в доме. Зато тетки приходили чай пить, вечно такие же расфуфыренные – «Вера Александровна, вы ангел! Ах, такая ноша!» Тьфу!

– «Ноша» – это ты?

– Ну, конечно. Отдохнул?

– Не в отдыхе дело. Локоть разбил, и сильный ушиб грудной клетки. Как бы ребро не сломал. Ты как?

– Наверное, так же, но гематомы будут завтра, а сегодня мы лезем вниз.

– Неугомонная.

– Иначе умрем. Я не знаю, на какой мы высоте, но вспомни слова Шуленина о кислородном голодании – или сердечный приступ, или отек легких. Я не буду ждать. Во всяком случае, все стены облажу и до дна доберусь.

– Шуленин… Как ты думаешь, они живы?

Долгая пауза.

– Вряд ли. Я видела, как их унесло. Включай лампочку.

Белый Лоб зажег свет и направил его вниз.

Под ними, еще в метрах двенадцати, выступала другая площадка. За ней пещера уходила еще дальше вглубь.

– Вот так, мало-помалу, с площадочки на площадочку, мы и спустимся вниз. Хотел ты, Олег, стать альпинистом, а вышло – спелеологом, – пристегнулась к его карабину и скомандовала:

– Спускай меня, постепенно ослабляя веревку. Я легкая – у тебя сил хватит.

– Справлюсь.

Он, действуя, как на тренировках в клубе, помог ей оказаться внизу. Услышал щелчок – шнур отпущен.

– Посвети, будь другом.

Направил луч фонарика на второй выступ – и тут раздался визг. Визг не страха, а торжества.

– Олег! Олег! Здесь чьи-то вещи!

Свет прыгал по неровностям стен – Белолобов ничего не мог углядеть.

– Я не вижу!

– Спускайся!

– Как?

– Как учили, блин!

Он осмотрелся по сторонам, выбрал торчащий выступ, подпилил ножом с обратной стороны, вынул свою веревку из рюкзака, навязал особый узел и, упираясь ногами в стену, принялся спускаться.

– Кошки бы снял, дурень – зачем они тебе здесь?

– Ну и подсказала бы, – рассердился он, но больше из-за своей неопытности. – Сама дуреха.

Вскоре ступил на опору, поправил фонарик на голове – ну да, вещи.

– Что это? Я не пойму, – сказала спутница. – Повесь фонарь вон на этот сталактит-сталагмит – видно будет обоим.

Он подчинился, сел на поверхность и принялся осторожно ощупывать находку, затем поднял ее – она оторвалась от скальной породы легко, как будто ее оставили здесь вчера.

– Что это? – недоумевала Марина.

– Очень похоже на кольчугу восточного воина XIV–XV веков, но это невозможно.

– Почему?

– Ты не видишь? В такой сырости она должна заржаветь. А ее будто вчера выковали.

– Кому надо плести в современности кольчугу и тащить ее на Эльбрус?

– Не знаю, – он катнул камешек – увидел ножны с рукояткой меча. – Обалдеть, – Белый Лоб дернул рукоятку – она поддалась легко, из ножен вышел обломок сабли. На клинке была заметна засохшая кровь.

– Этой штукой людей резали. Похоже, удачно.

– Нет, – покачала женщина головой. – Может, мы сошли от гипоксии с ума?

– Может быть, – возразил он, – мы, как в кино, уже умерли, и находимся в загробном мире?

– Не говори чушь.

– Сабля – того же времени, что и кольчуга. Она не могла лежать здесь шестьсот лет и не заржаветь. Ее, по идее, из ножен с большим трудом надо вынимать.

– Ой, – Марина наклонилась и подняла четырехугольный предмет. – Книга?

– Дай, пожалуйста.

Петербурженка протянула книжку. Олег открыл – арабский рукописный текст. Чернила четкие, но главное – бумага! Она же сгнить должна к черту!

– Может, это какая-то целебная зона, где вещи не портятся и хранятся вечно?

– Да, – согласилась спутница, – и наши трупы будут, как новенькие. Давай конкретнее.

– Присядем? – они опустились на камни, прямо под свет фонарика. – Вообще-то, я не знаю арабский, – осторожно переворачивал страницы – и вдруг из книжки выпало несколько листочков другого формата и цвета. – Ой! – он смотрел во все глаза. – Греческий!

– А его не знаешь?

– Опять арабский! А это что? Язык тюрки! Слушай, это действительно не вчерашние вещи – на этом языке уже никто не пишет… Ба! Старославянский!

– Его можешь прочитать?

– Его – могу.

– Ну так читай! Если это историческая ценность, оставляем ее здесь для других альпинистов, а сами спускаемся дальше!

– Погоди, – читая, он вдруг онемел от изумления. Продолжал бежать глазами по строкам дальше, и голова кружилась.

– Что там?

– Мы точно не умерли? – поднял он к женщине побледневшее лицо.

– Что! Там!

– Во-первых, это письмо.

– От кого – кому?

– От человека по имени Олег – любому, кто его найдет. Слушай. Не дословно, конечно, но, значит, зовут его Олег, Иванов сын, Александров внук, по прозвищу Белый Лоб…

– И что?

У Белолобова руки будто закололо сотней маленьких иголок.

– То, что я тоже Олег, тоже Иванов сын, тоже Александров внук, и, естественно, мое прозвище – Белый Лоб, потому как моя фамилия – Белолобов!

Марина вскочила.

– Ты не шутишь?!

– Удобное место для шуток!

Она кинулась к нему, обняла и задрожала.

– Это мистика, это дьявольщина, это чертовщина! Нет, но мы же не умерли? Не умерли? Все так реально происходит!

– Марина! – он чуть отстранил женщину. – Давай вернемся на свое место. Еще два-три таких выступа – и мы уже не сможем подняться. А вдруг нас будут искать?

– Подняться – сможем! Ты ведь учился? И я тренировалась! Все получится – и вниз дойдем, и вверх поднимемся, если надо. Все лучше, чем лежать и ждать смерти. Читай дальше! – и снова присела рядом.

– Он пишет, что у него… так, сломана нога и раны… Лежит он в пещере на Эльбрусе и умирает – то есть здесь! Но трупа-то нет!

– Нет! – закричала Марина. – Трупа – нет! Свети вниз еще!

Олег схватил фонарик и направил луч на следующий выступ. Голая скала – никаких скелетов и костей.

– Давай, читай дальше! – с нетерпением попросила петербурженка.

– Дата письма – 6902-й год от Сотворения Мира, то есть… То есть… 1395-й год. Ну, да, рубеж XIV–XV веков, я прав. Человек пишет, что он охранял некий Камень – имя собственное, талисман Тимура. 1395-й год – конечно, здесь тогда проходил Тамерлан, точно! Так, «отдал за это жизнь». Готовится умереть, как и мы.

– Дальше!

– На меня напал так… так… отряд Туглая? Не пойму. Да, наверное, так – отряд Туглая. Нет – «на мой отряд напали монголы под предводительством старого знакомого Туглая, которого я убил». Вот. «Их послал Тохтамыш». Ну, естественно – Тимур воевал на Кавказе с Тохтамышем. «Служу я Тимуру три с половиной года», ага… «А до этого служил оглану Илыгмышу девять с лишним лет». Вот это судьба у человека!..

– Да хватит восхищаться исторической находкой, профессиональный историк! Смотри – нет ли там указания, как выбраться отсюда?

Олег внимательно молча прочитал текст до конца.

– Это, – потряс он листком, – написал русский, родившийся в Москве, плененный татарами в нижегородском княжестве, а затем служивший поочередно Тохтамышу и Тамерлану. Он пишет, что в Москве живут его жена-монголка, крещенная Анной, дочь Елизавета и сын Олег. Я думаю, это мой предок.

– Может быть, – чуть улыбнулась Марина. – У тебя и вправду глаза раскосые. Шутка. Но пошли вниз – или неделю будешь наслаждаться тем, что идентифицировал свой род и нашел вещи предка?

– Подожди, подожди… Он пишет, что охранял Камень… Камень, Камень, – Олег взял в руки фонарик и принялся водить им под собой. Ну конечно! Вот лежит у стены, притаился – похожий на мяч для игры в американский футбол, камушек такой. Он наклонился, поднял его – тот почти ничего не весил. Всю его поверхность покрывали древние письмена. Так… Шумерская клинопись, древнеегипетская рядом… Кто слышал о существовании талисмана у Тимура?! Поразительная историческая находка! Эх, и вместе с ней – умереть? Как жаль! Олег Иванович Белый Лоб – разве бывают такие совпадения? Здравствуй, пра-пра-пра – и сколько там еще раз – дедушка! Думал ли ты, что твое письмо и кольчугу найдет прямой потомок? Вот это да!

– Олег! – тоскливо произнесла спутница. – Что делать будем?

– Держи эту штуку сначала, – и подал ей Камень.

– Ой, – она его чуть не выронила от неожиданности. – Почему он такой легкий?

– Невообразимо легкий! Даже если бы он был полый и сделан из алюминия, он все равно бы весил тяжелее! Значит, он имеет внеземное происхождение, ибо таких прочных и легких сплавов тогда не знали. Думаю, это метеорит, и обладает наверняка некоторыми необъяснимыми свойствами – например, вещи рядом с ним даже через долгое время не портятся, металл не окисляется, бумага не гниет. Видимо, поэтому ему приписали божественные свойства. На нем и шумерско-аккадская клинопись, и древнеегипетская – так что ему может быть три – три с половиной тысячи лет.

– А клинопись не прочтешь?

– Ну, я не криптолог, хотя очень похоже на карту неба, или календарь, – сказал он, взял Камень обратно и провел по находке ладонью, чтобы смахнуть лишнюю пыль и лучше рассмотреть египетские фигурки. Иероглиф «глаз» вдруг повернулся на 180 градусов. Белолобову показалось, что талисман этим глазом изучает его. Он хотел отбросить Камень, но все же удержал его в дрожащих руках.

– Черт, они движутся! – заорал он.

– Кто движется? – вскочила Марина.

– Иероглифы!

Изображение рыбы изменило свое положение на 90 градусов – голова оказалась направленной вверх – будто решила всплыть. Единственная фигурка человека среди всех знаков просто переместилась вверх на два-три сантиметра. Послышался тонкий звук – казалось, внутри что-то отпустило пружину, отошло вниз, прошелестело, прожужжало – он не мог понять природу звука – и на поверхности талисмана открылась тончайшая щель, из которой ударил яркий зеленый свет. Белый Лоб зажмурился, спутница ойкнула, но он снова открыл глаза. Свет вдруг брызнул в разные стороны, причем рисовал плотные овальные круги в разных плоскостях. Одновременно с этим начал подниматься просто непереносимый звук. Олег все же не выдержал, бросил Камень и зажал ладонями уши. Но бесполезно – звук нарастал, а зеленый свет бил сильнее прожектора. Белолобов прищурился, но опять открыл глаза – спутницы рядом не оказалось!

– Марина! – заорал он.

– Олег! – раздался в ответ ее крик.

– Я тебя не вижу!

– Я здесь! Но я тебя тоже не вижу!

– Протяни руку! Дай руку! – и сам сделал шаг навстречу, но звук перешел в рев и свист, ему казалось, что лопаются перепонки, вдруг силы его оставили, и он упал без чувств.

Часть 8

Апрель 1982-го года

Москва

I

Сильно болела голова. Олег поднял веки. Зеленые круги исчезли, и его лампочка тоже не горела. Тьма, однако, не была кромешной – откуда-то струился свет, слабый-слабый. Он посмотрел вверх, направо, налево – и тихо ойкнул. На прямоугольном светлом фоне темнела чья-то голова с огромными ушами. На всякий случай он потер глаза – не сон ли? Нет, точно голова. И вдруг он услышал музыку. Еле слышно, откуда-то издалека, и смутно знакомую. Он попытался подняться на ноги – мешал то ли спальный мешок, то ли одеяло, земля под ступнями пружинила, все же встал, сделал шаг по направлению к обладателю головы – и упал на твердую поверхность уровнем ниже. Больно ударился и непроизвольно застонал.

Тут же раздался щелчок, и рядом с силуэтом зажглась лампа. Обыкновенная, электрическая, настольная, разливающая желтый ядовитый свет. Больница? Он спасен?!

Над упавшим склонилось лицо старшего брата, каким его Белый Лоб запомнил с детства.

– Очумел? – сказал Игорь. – Уже и лунатизм проявляется? Ты чего с кровати падаешь?

– Я умер? – прошептал Олег. – Игорь, это рай? Ты же должен быть в раю! А я его недостоин…

– Тьфу ты, балбес! – брат выпрямился. – Что за шутки дебильные…

Белый Лоб посмотрел по сторонам – это же его детская комната в квартире на Ломоносовском! Две кровати, два письменных стола, шкаф, проигрыватель, колонки, вымпелы со значками на стенах… Он вытянул перед собой руку – маленькая детская ладошка с короткими пальчиками.

– А-а-а!.. – заорал Олег что есть силы. – А-а-а!.. Что это?!..

– Олежка! – брат схватил его в охапку и опустил на кровать. – Что с тобой, дурачок? Ты что? – он приложил руку к голове младшего.

Открылась дверь, включился верхний свет – на крик вбежали мать с отцом. Молодые-молодые! Увидев их, Белый Лоб закричал еще пуще, натянул одеяло на лицо – лишь бы не смотреть! Его била дрожь. Жесткая рука сдернула одеяло – папа, щурясь, смотрел на него заспанными глазами.

– Сын, что с тобой? – строго спросил он.

– Может, «скорую» вызвать? – поднеся ладонь к губам, испуганно спросила мама.

– Ему, наверное, приснилось что-то, – высказал предположение брат.

– Да, приснилось, – кивнул Олег.

– Что именно? – переспросил папа.

– Не помню. Какой-то кошмар…

– Ребенок перегружен, – повысила голос мама. – Хватит этих ночных чтений!

– Чтение тут не при чем! – возразил папа. – Это процессы внутри организма, начинается переходный возраст!

– О чем ты говоришь! На трех языках прочтет что-либо на ночь, в сознании все перемешается – и вот результат!

– Мама! Папа! – возмутился Игорь.

– Все-все! – отец поднялся и спросил, обращаясь к младшему: – Тебе точно лучше?

– Да, уже прошло, – сипло пробормотал Олег и подтянул одеяло до подбородка.

– Ну, ладно, – кивнул папа.

Родители вышли за дверь и вполголоса продолжили перебранку.

– Игорь! – позвал Белый Лоб.

– Что, сумасшедший? – откликнулся брат, уже взявшийся за наушники.

– Какой сейчас год?

– Ты точно не рехнулся? – улыбнулся старший. – 1982-й.

– А месяц?

Улыбка сползла с лица Игоря.

– Олежка, что с тобой? Сейчас апрель. 29-е число, четверг. Может, тебе правда нужно к доктору? Так я папе…

– Не надо, – младший вскочил с кровати – свело желудок.

Он выбежал в коридор, включил освещение в ванной комнате, захлопнул за собой дверь. Рвотные позывы ушли, но он пустил воду, подставил под струю голову, и только выпрямившись, бросил взгляд в зеркало. На него смотрело совсем мальчишеское лицо – чуть выдающиеся скулы, вздернутый нос. Он провел рукой по волосам – густые. Опять посмотрел на руки, на ладони, на пальцы. Закрыл лицо и присел на край ванны, принялся напряженно думать, вспоминая все, что знал о физике.

Искривление пространства-времени если и возможно, то только вне пределов Солнечной системы. Здесь действуют давно подтвержденные законы гравитации. С другой стороны, существуют теории о неизбежном изменении течения времени, например, рядом с «черными дырами». Вещество притягивается к таким дырам, они разрушают даже звезды. Обломком чего мог являться тот Камень? Или это произведение внеземного разума? Значит, во Вселенной существует еще какая-то жизнь? Или все это – знак присутствия Бога? Зачем Олег здесь? Зачем кому-то свыше спасать его жалкую, ничем не примечательную жизнь? Голова кругом… Так, «эффект бабочки». Ничего не менять… Малейшее изменение – не встретится Анна, не родится Нина… Что есть дороже Нины? Ничего. А как же Игорь? Как родители? О-о-о-о!..

Он застонал и опять подставил голову под воду. Отпрянул, вытерся полотенцем, опять взглянул в зеркало. Однако же, какое заносчивое выражение глаз! Как там – юношеский максимализм? Черт! Надо все обдумать. Но не здесь, не здесь… Стены уже давят. Пещера на Эльбрусе развила клаустрофобию. И пить. Пить. Срочно пить.

Вышел в коридор, добрался до кухни. Из гостиной раздавались разгоряченные голоса. Открыл холодильник – и засмеялся. Кефир! Жирность – процентов пять. Ну, ладно, но не меньше трех. Отвинтил крышечку, выпил полбутылки. Жесть.

Что он любил в детстве? Бегать. Вон отсюда. Подышать, пробежаться, все обдумать. И прийти в себя. Если это возможно. Ущипнул себя за тыльную сторону ладони – ну да, больно, а чего ты ждал? Сон? А может, он просто умер от истощения в своем неудачном горном походе – и попал в загробный мир? Загробный мир – просто другая жизнь. Перерождение. Правы буддисты? Но почему в прошлом времени? Ох, черт…

Вернулся в комнату – Игорь качал головой в такт музыке. Олег кашлянул. Брат снял наушники. Юный, глупый здоровяк – хотелось обнять его и поплакать. Нет, не поймет.

– Это, – произнес младший, – ты не волнуйся – правда, какой-то провал в памяти. Помоги на улицу собраться, подскажи, где мои вещи лежат – я побегать хочу. И ключи.

Брат посмотрел на него с изумлением, поднялся, открыл створки шкафа.

– Твоя половина, – показал он на полки справа, – моя половина, – на полки слева.

Затем выдвинул верхний ящик ближнего письменного стола.

– Ключи! – и бросил связку.

– Спасибо, – кивнул Олег, снял с полки спортивный костюм, оделся, натянул носки, взял ключи и пошел на выход. У двери стояли несколько пар обуви. Красные кеды наименьшего размера – его. Где ложка? Вот ложка.

Выйдя из подъезда, оглянулся по сторонам – редкие прохожие брели к метро. Основательная толпа на остановке ждала трамвай. Проехало две машины. Он засмеялся – почти безлюдные улицы, совсем пустые дороги. Повернул направо, засеменил по тротуару. Ужас, как можно не стереть ноги в этих кедах-колодках?

Наткнулся на стенд с газетами. «Правда», «Комсомольская правда», «Московская правда». Да, конечно. Полная правда, никакой лжи. Еще и «Труд» с «Известиями». Доктор Живаго упал в обморок, начитавшись советских газетных вырезок. Политбюро, посевная, американская военщина, британская агрессия на Фолклендах, безработица в странах капитала, новости культуры. Очень забавно, но нет времени. Надо пробежаться и вернуться. «Эффект бабочки», «эффект бабочки»… Что там дальше по расписанию? Школа? В школу – опаздывать нельзя. Восемьдесят второй? Это какой же класс? Так, так… Шестой, да, шестой.

Он потрусил в направлении улицы Коперника, затем повернул на Университетский – помнят ноги! На торце первого же дома – триединое красно-золотое божество Маркс-Энгельс-Ленин. Больше всего бедного Фридриха жалко. Энциклопедический ум, огромное состояние – и тут на тебе, шаманское камлание спустя столетие после смерти.

Пока одолел привычный детский утренний маршрут, появилось два варианта. Первый – ничего не делать. Второй – делать все, что только возможно. Ждать восемнадцать лет, пока родится Нина?! Восемнадцать лет?! Он не сможет. Он иссохнет от тоски. Да и как существовать в этом дурдоме? Вон, троллейбус по Вернадского проехал с красными флажками. Ну, да, скоро же Первомай…

Возвратился домой, дыша легко и ровно, несмотря на все ускорения. Конечно, сколько в нем сейчас килограмм? Тело – невесомое. А руки – как у гиббона, хоть по лианам прыгай. Тарзан, е-мое. Сняв кеды и вытерев потные ладони, подошел к турнику, стал подтягиваться. Десять… Пятнадцать… Двадцать… Как же просто!

Спрыгнул вниз, зашел в комнату, взял полотенце – он уже вспомнил, что где должно лежать, отправился в душ. Во время бега голова проветрилась. Страх и ужас уступили место холодному анализу. Кто знает – может, он тут на день? На два? Какой-то Рип ван Викль наоборот. Пробьют часы полночь, карета превратится в тыкву, одеяло – в спальный мешок, пружинистая кровать – в холодный каменный выступ в пещере.

Вернулся в комнату, на ходу обтираясь полотенцем. Игорь уже оделся в школьную форму, младший последовал его примеру – вот только пионерский галстук не желал правильно завязываться – руки давно привыкли к «Эрмесу» и «Эрменежильдо Зенья». Ладно, как вышло, так и вышло. Портфель он всегда собирал с вечера – значит, все учебники сложены правильно. Отлично.

– Олег, – кашлянул брат. – я тут это… Вчера… Твоих «Квинов»…

Воспоминание детства ярко вспыхнуло в мозгу – Белый Лоб даже заулыбался.

– Точно. Ты их обменял вместе с «Киссом» на «Лед Зеппелин». Ну и правильно сделал. Только диск «Цеппелинов» – не «родной». Он лицензионный, индийский, и конверт не расцвечивается. Только если сам краски нанесешь.

– Откуда ты знаешь? – чуть не потерял дар речи Игорь.

– Приснилось, – показал пальцем на свою голову младший. – Во время кошмара.

– Дети, завтракать! – раздался голос мамы.

– Ты точно лунатик! – на ходу сказал старший. – Ночью, что ли, пластинки проверял?

Вошли в кухню. Папа читал «Новый мир», мама разливала чай.

– У тебя галстук повязан, как у американского бойскаута, – недовольно произнесла она, глядя на Олега, отставила в сторону чайник и быстро перевязала пионерскую метку.

Когда дети уселись, перед каждым поставила тарелку с бутербродом. Олег посмотрел на составляющие и ужаснулся. «Бабочка» – «бабочкой», но он это съесть не сможет. Он отодвинул тарелку. Встретив вопросительный взгляд мамы, пояснил:

– Я есть не хочу, – и отпил безвкусный некрепкий чай.

– Что значит – «не хочу»? – папа поправил пальцем очки на переносице.

– «Не хочу» – значит, не хочу, – спокойно ответил сын и внимательно посмотрел на отца. Бодрый, рвется в бой, весь мир под ногами, все впереди. Дом построил – то есть квартиру получил, детей родил, деревья пусть городские службы сажают, а впереди у него научная карьера, постройка дачи, внуки и легкое винцо в кресле-качалке на закате солнца. Ну-ну. Перевел взгляд на маму. Ох, и красивая же! Что она в этом замухрыжнике нашла? Заговорил. Утопил в словах. Сколько ей сейчас? Тридцать четыре всего!

– Есть надо, чтобы были силы! – недовольно сказал отец.

– Чтобы были силы, надо спортом заниматься – как Игорь и как я. А от масла и сыра появятся не силы, а один жир.

– Опять какие-то глупости где-то вычитал, – прокомментировала мама.

– Пусть – но все равно не хочу.

Отец внимательно смотрел на него, потом крякнул, будто что-то решил про себя, повернулся к жене и сообщил:

– Вечером Константин Сергеевич в гости приходит, помнишь?

– Забыла! – всплеснула руками мама.

– Наверняка копченую колбасу принесет, как обычно.

– И коньяк, – улыбнулась мама.

– И кофе! – выставил указательный палец папа.

– Обожаю кофе! – супруга пожала ему руку выше локтя.

– Молодежь! – посмотрел отец на сыновей. – Какие планы на вечер?

– Я пока не составлял, – произнес Олег и подумал – правильно ли он говорит? Очевидно, что нет.

– У меня – тренировка! – сказал брат.

– Лариса, – отец повернулся к жене. – Объясни, откуда в семье ученых этот чемпион мира?

– Я нормально учусь, – недовольно заметил брат. – А спорт я люблю.

– И какой спорт! – продолжил папа. – Пентатлон! В шестнадцать лет – пять видов спорта! Да я на коня и не залезу! Я не стрелял ни разу!

– Не мешало бы попробовать, – вдруг вырвалось у Олега.

– Что? – папа непонимающе уставился на младшего.

Белый Лоб понял, что сболтнул лишнего, и поднялся из-за стола.

– Ладно, – сказал он. – В школу пора. А то опоздаем.

– Ну, пять минут еще точно есть, – недовольно заметил Игорь, посмотрев на маленькие квадратные часы на подоконнике.

– Вставай! – нетерпеливо взмахнул рукой Олег и вышел в коридор. Нашел маленькие «полуботинки» с оббитыми футбольным мячом носами, обулся и повернул в замочной скважине ключ. В кухне возник новый виток спора – он не прислушивался.

– Куда летишь? – Игорь шел следом.

Олег вызвал лифт, старший оторопел.

– Мы же пешком ходим… – показал он пальцем на лестницу.

– А ведь и вправду, – согласился Олег. – Запамятовал.

– Ну не фига себе – «запамятовал»! – фыркнул Игореша. – Ты сегодня точно не в себе…

Спустившись по маршам, вышли из подъезда. Олег все смотрел на брата и ждал – не растает ли тот в воздухе? Или он сам – не растает?

– Слушай, – Игорь на ходу подбирал слова, – насчет «Квинов»…

– Забудь, – перебил его младший. – Я их уже наизусть знаю.

– Точно? – посветлел лицом брат.

– Точно.

– Хм.

Старший зашагал бодрее. Посмотрел на Олега раз, другой – видно, свежая новость рвалась наружу, очень хотелось ею поделиться.

– А мы… – наконец, решился он, – …вчера с Жанной… Целовались!

– Ну и дурак, – вырвалось у Белого Лба.

– Почему это? – удивился Игореша.

Олег остановился, потер горевшие щеки. Ну не мог он промолчать, и все!

– Вертихвостка твоя Жанна. Обведет вокруг пальца. Лишние страдания и мучения. Чем сильнее ты к ней привяжешься, тем больнее будет расставаться. А девушка красивая, пользуется повышенным вниманием. Ты, конечно, чудо-пятиборец, симпатяга и так далее, но ты не единственный в этом мире. А ее творческая романтическая натура требует внимания и поклонения ото всех, от кого возможно. Понял?

– Не понял! – прорычал брат. – Ты что-то слышал в школе? У нее еще кто-то есть?

Олег с сожалением глядел на него. А что, если вовсе нет никакого «эффекта бабочки»? Что, если изменить нельзя ни прошлое, ни будущее? Как занести в этот окутанный любовью разум мысль, что нынешний выбор не просто неправилен, а ведет в пропасть, что, шагнув на этот путь, скоро встретишь смерть? А если ничего нельзя изменить – зачем он здесь? Чтобы наблюдать за всем, и пережить все заново?! Нет, на это человеческих сил не хватит. Дважды за жизнь – точно не хватит.

– Дурак! – еще раз повторил он и пошел к школе.

– Что ты слышал? – Игореша пытался схватить его за рукав, младший отдергивал руку.

– Ничего я не слышал, ни от кого. Это мои собственные умозаключения.

– Сам дурак! – обиделся брат. – Ты еще маленький, ничего не понимаешь. И… И… И завидуешь, вот что!

Олег вдруг повернулся и крепко обнял старшего. Тот застыл от изумления.

– Это… Ты чего, дурень?

– Прости, – пробормотал младший. – День такой сегодня… Странный.

– Ну… – Игорь тихонько отвел его руки, не найдя, что ответить.

Оставшийся отрезок пути проделали молча. Увидев своих одноклассников, старший хлопнул брата по плечу.

– Ладно, до вечера! – сказал он.

– Пока, – махнул рукой Олег и направился к крыльцу.

Он почувствовал, как его опять бьет озноб.

II

В просторном холле – Белый Лоб вспомнил, что это помещение почему-то называют «рекреацией» – он на мгновение остановился, сразу же оглохнув от шума и гама бегающей ребятни, потом повел взглядом по сторонам – ну да, вот раздевалки, лестница – налево, второй этаж – вот здесь должно быть расписание. Так. 29-е апреля, четверг. 6-й «А». Химия. Где кабинет химии? 3-й этаж, точно.

Шел, всматриваясь в лица детей – никого не узнавал. Ничего, на уроке предстоит та еще встреча. Выдохнул, направился в класс, но на входе его остановила учительница.

– Руфь Натановна!.. – расплылся он в улыбке.

– Фу ты, Белолобов! – удивленно посмотрела она на вошедшего. – Ты меня как год не видел! Ну, да, Руфь Натановна – а ты кого думал здесь встретить? Иди, садись с Тригновским, – и указала ему место.

Олег нерешительно подошел к парте, где сидел тщедушный очкарик, полностью погрузившийся в чтение учебника.

– Гена? – осторожно произнес Белый Лоб.

Очкарик оторвался от страниц, взглянул на Олега.

– Я у прохода люблю сидеть, так что дуй к стене. Все-таки, я первый пришел.

– Ну да, конечно… – и свежеиспеченный школьник, протиснувшись, сел на жесткий, грубо сколоченный, несколько раз перекрашенный, стул.

С жадностью он вглядывался в лица заходивших в помещение одноклассников. Боже мой, Жорка! Живой! А какой он еще будет в 82-м году?! Ирка, Лена, Света! Жека, Витька, Йоська! И неразлучная парочка Друян-Габелко…

Учительница написала на доске задание – оказалось, проводится контрольная, – отчитала за использование шпаргалок на прошлой «проверке знаний» Астафьева и дала команду начинать. Тренога быстро застрочил в своей тетрадке. Олег в этих знаках не понимал ни-че-го!

– Ген, – ткнул он в бок соседа. – Я у тебя спишу, ладно?

Тот будто проглотил что-то несъедобное. Или забыл, как дышать.

– Вождь, ну ты даешь… – восхищенно прошептал тот. – В первый раз за шесть лет… Ну, тогда ты у меня сочинение по английскому проверишь.

– Идет.

Тренога убрал со стола локоть и принялся писать, полностью открыв лист для обозрения. Белый Лоб аккуратно последующие минут тридцать перерисовывал Генкины закорючки себе, попутно вспоминая их значения. Бегающие мысли мешали сосредоточиться, но настроился, дописал и сдал выполненное задание вместе со всеми.

Вышел в коридор, занял место у окна. У детей шли какие-то игры, все прыгали, падали, бежали, кричали, визжали. Голова шла кругом.

Вдруг подошел Жорка Шиляев и – он вгляделся внимательнее и узнал – Леха Кипиани. Последний ткнул его вместо приветствия в плечо и сказал:

– Вождь! Я вчера с ребятами из пятого дома разговаривал, они предлагают на ящик лимонада схлестнуться.

– «Схлестнуться»? – напряг память Белолобов. – Это в футбол, что ли?

– Нет, блин! – всплеснул руками Шило. – В водное поло! Лоб, ты чего – заболел?

– А-а… – Олег потер виски. – Во сколько начало?

– Что значит – «начало»? – разозлился Алексей. – Мы состав пришли обсудить, а он сразу – шашкой махать! Кого с собой брать будем? Надо сейчас решать, а то придет в два раза больше людей – и сразу обиды, кто играет, а кто – нет.

– Ребят, подумайте сами, хорошо? – Белолобову почему-то стало жарко. Он надеялся хотя бы день провести, не привлекая внимания, пока в мозг не придет какое-нибудь решение единственного вопроса – что делать (или, наоборот, не делать) дальше?

– Ладно… – удивился Георгий. – Без пятнадцати четыре – на площадке… – затем отвел Данилина в сторону и принялся с ним что-то жарко обсуждать, изредка бросая на апатичного друга косые взгляды.

Мимо них проходила Ира Нарубина, Шиляев дернул ее за косу, тут же получил папкой по голове и рухнул, как подкошенный. Болтая ногами, начал «умирать», девочка несколько раз крикнула: «Воображала ненормальный!» – поразительное оскорбление, и, хихикая, пошла дальше. Тригновский сообщал, что следующий урок – физика, и вместе со звонком новоиспеченный школьник отправился на занятие.

Войдя в класс, осмотрелся – с третьей парты ему помахала Гончарова. А, ну да. Любовь до гроба – дураки оба. Плюхнулся на стул, заставил себя вымученно улыбнуться и поздороваться.

– Привет.

– Привет, – ответила ему Лена. – Пойдем сегодня в кино?

– Нет, – покачал он головой. – Вряд ли.

– Почему? – искренне удивилась девочка.

– С родителями поругался, – вдруг легко соврал Олег. – Решили наказать и не выпускать из дома.

– Да ну! – оживилась Гончарова. – Расскажи!

– Да нечего особо рассказывать. Так, слово за слово, и… – он не знал, что соврать дальше.

– Бывает, – она дружески похлопала его по руке. – Но они у тебя нормальные – помиришься. А вот у Дашки Филипповой…

Стремительным шагом ворвавшийся в класс учитель Федор Федорович прервал возможный рассказ о подружке.

– Тема урока – давление в жидкости и газе. Смотрим, наслаждаемся, – сказал он, переключил несколько тумблеров на панели перед собой, окна медленно закрылись плотной шторой, а на опустившийся экран высветился слайд. Его содержание принялся объяснять дребезжащий магнитофонный голос.

Фёр Фёрыч что-то пробубнил себе под нос и ушел в соседнюю комнату – лабораторную. Габела с Друяном тут же отправились на выход, но их остановил Женя Астафьев. Ничуть не смутившись, не споря, уселись обратно и принялись за карточную игру. Кто-то слушал, кто-то записывал, кто-то тихонечко разговаривал. Лена повествовала о жестоком отце Фильки, отнесшего найденного ею щенка обратно на улицу.

– Ну и правильно, – машинально согласился Белый Лоб. – В доме ребенок, а тут уличное животное – носитель заразы. Клещи, блохи, вши…

– Олег! – ахнула подружка. – Что ты говоришь!

– Ой. Ну да. Извини, – и начал записывать за диктором в тетрадь, пока Лена изумленно глядела на него.

Тут, очевидно, порвалась пленка – лекция неожиданно закончилась. Из лабораторной выбежал учитель, гневно затопал ногами и закричал:

– Кто, кто, кто это сделал?! Одноклеточные!

6-й «А» хором принялся убеждать в случайности события, Федор Федорович заново запустил магнитофон и слайдпроектор, затем вновь скрылся в подсобке.

Свежеиспеченный школьник смотрел на красивый профиль Елены и пытался вспомнить – почему же они расстались. Ну, да, перешел в другой класс, но ходил на свидания, целовались зимою – в кинотеатре, в теплое время года – на улице, даже в не особо приятно пахнущих подъездах прятались… Новый год, Новый год… Что-то случилось на Новый год… Она приревновала… Нет, он приревновал… К кому, черт побери? Уже и не вспомнить – а выясняли отношения у нее в кухне, так кричали, что все гости разбежались. Что, это тоже нужно повторять? Нет, так с ума точно сойдешь.

Гончаровой дуться надоело быстро, и она снова принялась рассказывать о драме в семье одноклассницы – тут уже Олег машинально кивал, не забывая поддакивать.

Прозвенел звонок. Они попрощались до следующего совместного урока. Ученик 6-го «А» направился проветриться в коридор к окнам.

К нему подошел долговязый прыщавый юнец.

– Это ты – Вождь Белый Лоб?

– Ну, я, – напрягся Олег.

– Говорят, – тот шмыгнул носом, – ты значками фарцуешь?

– Врут.

– Да ладно, – возмутился паренек. – Все знают!

– Это ошибка.

– Слышь, ну ты… Я нормально спросил, а ты чё?

– А я – ничё! – Белолобова юнец раздражал. – Иди своей дорогой, приятель, не до тебя!

– Ну ты аще… – тот развернулся и отправился восвояси, бормоча ругательства, еще и пару раз оглянулся с недовольным видом.

Мрак! Сорокадвухлетний шестиклассник сполз по стене и присел на корточки – ноги не держали. Земля, Земля! Я – Альфа Центавра…

Новый звонок отправил его на «Труд».

В двух просторных классах, соединенных узким коридором, стучали молотки, нудно двигались по дереву пилы, у старшеклассников гудели токарные станки. Побросав у стены портфели, однокашники сняли пиджачки, засучили рукава рубашек и принялись за работу – каждый нашел свое «изделие», начатое неделю назад, и стал доводить его до ума.

Даже Георгий, взяв в руку рубанок, водил им по поверхности сиденья кривой табуретки.

– Закрепить надо, – показал рукою Белолобов. – У тебя табурет качается. И вообще, брось его. Думаю, уже не спасешь.

– Ты какой-то странный сегодня, Вождь! – Жорка и вправду отставил изделие-недоделие. – А своим будешь заниматься?

– Каким таким «своим»?

– Ну вот, – Шиляев отодвинул от стены вполне похожий на продукт массового производства табурет. – Ты хотел еще узоры нарисовать, наждаком отшлифовать и лаком покрыть…

Олег взял его за ножки, поднял перед собой – все ровно, почти идеально.

– Где мне наждачку найти? – спросил у друга.

– Очумел? Вон там, на столе в углу!

Белолобов посмотрел в направлении Жоркиного взгляда – какой ерундой только не завалена поверхность стола! Среди хлама отыскал не слишком потертый наждак, пару раз провел по табурету – да ну его к дьяволу! Ну и развлечения!

– И так хорош, – пояснил удивленному товарищу. – По крайней мере, если с твоим сравнивать.

– Ты сегодня – сам не свой.

– Что не так?

– Злой какой-то.

– Обычно добрее?

– Ну да.

– Встал не с той ноги.

– Бывает.

Вошел учитель Николай Павлович. Начал обходить мастеров по фамилии Криворучко, кому-то дал совет, за кого-то забил гвоздь, завинтил шуруп. Когда он подошел к паре друзей, Жорка, делая вид, что не замечает наставника и усердно трудится, высунув язык от «напряжения», продолжил строгать рубанком сиденье табуретки.

Никей Палыч вздохнул да головой покачал – только и всего. Зато, когда посмотрел на работу Олега, аж языком зацокал.

– Белолобов, пять с плюсом! – схватил руками, повертел, поставил обратно. – Нет, теперь ты понимаешь, как мне трудно с твоими друзьями? – отнял шиляевское изделие и провел перед лицом Олега, будто тот ранее не заметил всей уродливости данного якобы предмета мебели. – Нет, этим только печь топить! А окажись ты один в лесу? Погиб бы на следующий день! А вот Белолобов – он бы и убежище нашел, и костер развел, и на оживленную дорогу вышел!

Олега при словах «один в лесу» передернуло.

– Так он Вождь – сын прерий, – обижено буркнул Георгий. – Ему это действительно раз плюнуть.

– «Три». Единственно за то, что не прогулял. Ну, и за старание.

Шило внимательно посмотрел на Белого Лба, тот непонимающе развел руки. Жорка сник. Учитель осторожно, будто знал, что тот на ножках не удержится, прислонил кривой табурет к стене и продолжил:

– Дипломная работа в этом году – рабочий стол. С выдвижными ящиками. Сделаете один на двоих.

– Угу, – кивнул Олег, – хорошо.

– Ну и порядок! – довольно крякнул Николай Павлович и пошел к следующим мастерам.

– Ты же хотел сплести дачное кресло! – зашипел на друга Георгий. – Ты же говорил, что стол – засада, и мороки с ним больше, чем удовольствия! Обещал у Никея годовую «пятерку» для меня выторговать! Договорились, что ты пальцы бережешь, а я плету по твоему чертежу! Какой, блин, стол?!

– Э-э… – Белолобов мучительно искал оправдание и пытался вспомнить, что за «кресло» они плели, и было ли оно вообще…

Почему-то на ум приходило только воспоминание, как у нерадивого ученика на токарном станке оказалась неплотно закрепленной болванка, и малолетний тупица подвел к ней резец, в результате чего цилиндрическая железяка вырвалась на свободу и воткнулась в стену, по пути оторвав школьнику пол-уха. Так как Николай Павлович «не научил, не проследил», его сразу же уволили, и следующую работу он смог найти много позже в далеком замкадье.

Олег почесал нос и ответил:

– Забыл. Вот не помню – как отрезало. Но если обещал, сделаем. Не трусь.

– Да я не трушу, но ты сам посчитал – на стол уйдет в два раза больше времени!

– Вопрос закрыт. Я с ним поговорю.

– Только не забудь в следующий раз, – Шило смягчился.

– Жор…

– Что?

– Ну и нудный же ты.

– Я? – встрепенулся товарищ. – Вождь, ты сегодня точно – «тю-тю», – и постучал себя по лбу. Затем отнес рубанок в кучу к прочему хламу и не вернулся, найдя себе собеседника в лице Астафы.

Безделье томило, Олег порылся в своем портфеле и отыскал в нем книжку Любавского. Вот что его в детстве занимало! Он даже покачал головой от удивления. Но ничего, страница за страницей – увлекся. Наконец, прозвенел звонок, и визжащая орда кинулась вон из класса. Поплелся за ней и Белый Лоб.

По дороге увидел фонтанчик, захотел смочить случайно найденный в нагрудном кармане платок и протереть лицо, но вовремя вспомнил, сколько потенциальных переносчиков болезней сегодня, вчера и во все предыдущие дни касалось источника, и вовремя передумал. Платок положил обратно в карман, поднял портфель, повернулся, сделал шаг и чуть не воткнулся в директора.

– Здравствуй, Белолобов!

Олег прищурился – моложавый, подтянутый, крепкий мужик, седины – чуть-чуть. А хоронили высохшего от рака, кожа да кости.

– Здравствуйте, Владлен Борисович.

– Как дела, Белолобов?

– Нормально, Владлен Борисович.

– Как родители?

– Нормально.

– Как дед?

Дед? Вот кого он хотел бы увидеть больше всех! Дед! Обязательно нужно навестить!

– Дед? Нормально…

– Ходит?

Ходит-ходит, бродит-бродит, в даль печальную глядит… Ну, да, он же все время с палочкой, проблемы с опорно-двигательным аппаратом, конечно-конечно…

– Ходит.

– Увидишь, привет передай!

– Передам…

– Вот и славно. Ты в этом году в какой Олимпиаде участвуешь?

Белый Лоб внимательно посмотрел на педагога.

– Э-э… Э-э…

– Ты, что, еще не выбрал? Да нет, уж май на носу! Ты, что, не готовился ни к чему?

– Да я ко всему готов, как пионер… – вырвалось у «школьника».

– Ты и так пионер! Олег! Что с тобой?! Я точно знаю – на тебя составлялась куда-то заявка! В район – точно составлялась! Вспоминай!

– Не помню, не хочу врать, – покачал головой Белолобов. – Но мне, честно говоря, все равно. История, литература, иностранный язык – куда скажете.

Директор свел вместе брови, упер руки в боки.

– Ну и хвастун… Давай так – я этого не слышал. И завтра чтоб секретарю моему доложил – где, когда, предмет, тема. Тоже мне – вундеркинд!

– Будет сделано, – с готовностью откликнулся ученик.

– Смотри! – Владлен Борисович погрозил пальцем.

– Я могу идти? – с надеждой спросил Олег.

– Конечно, иди. Хм, хвастун…

Захотелось пить. Сильно. Выпить – еще лучше. Но…

Добрался до столовой – там стояли в ряд умывальники, открыл кран, обмыл лицо, полегчало.

Зашел внутрь – воняло нестерпимо. Кислые щи и котлеты, конечно. Подошел к раздаче – на подносах стояли стаканы с компотом. Есть надежда, что, по крайней мере, эта вода когда-то кипела.

– Сколько стоит? – спросил он у толстой тетки в первоначально белых, а теперь в застиранных до цвета топленого молока халате и колпаке.

– Что значит – «стоит»? – в свою очередь, спросила женщина.

– Стакан компота.

– А ты с классом своим на обед записан?

– Не помню…

– Слышь, Нюр! – крикнула тетка коллеге, поварешкой мешающей в огромной алюминиевой бадье мутное варево. – Малыш на обед не записался, а пришел один компот по-ку-пать!

– Ха-ха-ха! – загоготала Нюра.

– Тебе здесь не кафе – компоты покупать! – отрезала обладательница колпака. – В другой раз будешь умнее и заранее запишешься!

Олегу очень захотелось ударить поднос снизу ногой, так, чтобы все эти граненые стаканы перевернулись в воздухе и облили теткин халат – возможно, для последней стирки, но он сдержался, резко повернулся на каблуке и пошел прочь.

По дороге зашел в туалет, там долго смотрел на себя в зеркало. Только и остается, что следовать стоикам. Богини судьбы – мойры, они же парки – куда-нибудь, да затащат. Во всяком случае, спину не ломит, и правый мениск на месте.

III

Очередным уроком стояла история. То немногое, что он помнил со времен школы – опаздывать нехорошо. Поэтому тихо постучался, открыл дверь, осторожно вошел, вежливо поздоровался и шагнул на свое место – вон сидит вроде как его официальная соседка Полубабкина – но был остановлен грозным окриком:

– Стоять!

Удивившись, он посмотрел на учительницу, и вдруг воспоминания хлынули на него – одна волна за другой.

– А потом, – та повернулась к классу, – Белолобов возмущается излишним вниманием к своей неординарной персоне. Опаздывать хорошо или плохо, Белолобов? Почему никто себя не выделяет из коллектива и не противопоставляет коллективу, Белолобов? Почему все ученики на местах до звонка, и только ты – после? И – ни малейшего чувства вины! Он даже не попытался извиниться! Объясняй, Белолобов, мы тебя слушаем!

Олег возмутился. Он не сможет так жить. Какие-то глупые, крикливые, визгливые тетки позволяют себе издеваться над детьми. Педагоги, чтоб вас…

– Во-первых, меня задержал директор.

– Ах, ну да – всем нужна царственная особа по фамилии Белолобов. Ты зачем так нагло врешь? Ты не думаешь, что я это могу проверить? Ты надеешься спрятаться за авторитет директора? Не выйдет!

Злоба внутри женщины кипела и бурлила – казалось, ткни иголкой, и тело взорвется, а сидящих в классе с ног до головы обдаст особо едкой и вредной кислотой.

– Нет, я не думаю, что это нельзя проверить. Мы разговаривали напротив столовой, и вокруг стояло много людей, которые могут подтвердить факт нашей беседы. То есть у меня есть свидетели. А у вас, Оксана Витальевна, есть свидетели, что я лгу? Что я не общался с Владленом Борисовичем, а, например, курил на заднем дворе или гонялся за бабочками на волейбольной площадке?..

Раздались смешки.

– …Так что уместней говорить не о моей лжи, а о вашей клевете. Вы, Оксана Витальевна – клеветница.

– Да как ты… Да как ты смеешь! Я, я… Хам малолетний! – учительница вскочила с места. Только бы не кинулась глаза выцарапывать. Или язык вырывать.

– Во-вторых, я не возьму в толк – откуда столько ненависти к маленькому мальчику, которым, по сути, я являюсь. Ну, да, потомственный историк. Пусть будущий. Да, дома большая библиотека специальной литературы. Да, читаю на английском и старославянском, учу итальянский. Да, знаю в несколько раз больше. Ну и что? Люди – разные. Кто-то всегда талантливее, умнее и способнее. Я ведь не завидую Гете – он владел к четырнадцати годам шестью языками. А Энгельс в течение жизни изучил их вроде как тридцать три. Причем персидский – недели за две. Точно не помню, но месяца точно хватило…

– Я тебе не завидую! – взвизгнула Трунова. – И причем тут Энгельс?!

– Притом, – Олег назидательно поднял палец, – что труды Фридриха Энгельса, Карла Маркса и Владимира Ленина легли в основу советской педагогической науки. При царском режиме детей в школе избивали розгами и сажали в карцер. Приход к власти большевиков ознаменовал резкий поворот в методах воспитания подрастающего поколения. Теперь не формальная зубрежка и вдалбливание религиозных постулатов, а вдумчивое, кропотливое объяснение основ марскизма-ленинизма лежит в основе просвещения детей и юношества…

– Прекрати, Белолобов!

– Вы не согласны с основами марксизма-ленинизма?

– Я согласна, но ты не о том!

– Я о том, – он как мог, повысил голос, чтобы она его не перебила, – что советская педагогическая наука не допускает избиения детей! А вы месяц назад ударили указкой по руке Шиляева! Да так, что появилась гематома! Свидетели – двадцать человек!

– Я случайно ударила! – учительница тяжело дышала, раскраснелась и бешено вращала глазами. – Я била по столу, а не по руке!

– А зачем вы били по столу? Нервишки шалят? У советского учителя не должны шалить нервы! Иначе – к психиатру на прием, а не в школьный класс. И что значит «била по столу»? Ну и били бы по своему, учительскому, столу. Нет, вы подошли к парте Шиляева, и намеренно ударили его по руке! Да, я недееспособный мальчик двенадцати лет. Но: я все объясняю родителям, мы пишем совместное заявление в ближайшее отделение милиции, также пишем заявления в районо и гороно. Помимо случая избиения излагаем факты периодических оскорблений, несправедливых дисциплинарных наказаний за несуществующие нарушения, систематическое занижение оценок, как, например, происходит со мной – что нетрудно проверить любой комиссии, готов на тесты, готов на экзамен – а главное, главное: вымогательство денег у родителей учеников якобы на ремонт и последующее их присвоение!

– Что ты мелешь! – взлетела классная едва ли не до потолка. – Ремонт сделан!

– Кем сделан? – спокойно спросил Белый Лоб. – Родители согласились купить краску, ученики своими силами покраску произвести. Вместо этого появились какие-то шабашники с папиросами в зубах…

– А где бы я искала учеников летом?! Вы же все в пионерских лагерях! Родители – в отпусках!

– Правильно. Договор с шабашниками есть? Смета расходов? Чеки из магазинов на покупку строительных и хозяйственных материалов?

– В магазинах ничего не купишь!..

– Клевета на советский строй. В наших магазинах все есть. Причем самое лучшее и передовое. Просто нужно чуть-чуть в очереди постоять.

Класс гудел. Да что там «гудел» – ходил ходуном.

– Да! Ты бы стоял в очереди!

Олегу то ли показалось, то ли это так было на самом деле – у оппонентки на глаза навернулись слезы.

– Поэтому, Оксана Витальевна, – продолжил он, – в дополнение к обвинениям в физических и психологических издевательствах над вверенных вам социалистическим государством детьми добавится обвинение в мошенничестве. А это, как понимаете, – и он скрестил по два пальца каждой руки, – тюрьма. И в трудовой книжке будет указана причиной увольнения такая статья КЗОТа, как несоответствие квалификации. Поедете в лучшем случае в Магадан тридцатилетних золотопромышленников в вечерних школах учить. Где только попробуете голос повысить – сразу кулаком в зубы. Женщина, или не женщина – там все равно.

– Да ты же сатана! – опешившая учительница отошла назад и оказалась в углу, между доской и окном, завешенным тяжелой шторой. – Белолобов, как ты можешь?

– Диалектический материализм отрицает существование загробного мира, соответственно, сатаны – тоже.

– Все, что ты сказал, от начала до конца – ложь!

– Ну, я думаю, не все? – Белолобов ей подмигнул. – Но по доброте душевной оставляю вам, Оксана Витальевна, лазейку. Идете к директору – но быстро идете! Очень быстро идете! И пишите заявление об уходе по собственному желанию. Собираете вещи и уезжаете из Москвы. В Тувинскую АССР. Не надо там говорить, что вы – лимита. Москвичка! В Туве! Простой учительницей! Тувинских детишек растит! Да вы там станете героиней нации! И личная жизнь сразу наладится! Представляете свою популярность у тамошних мужчин? Блеск! – подошел и встал лицом к лицу и произнес много тише, так, чтоб дети не слышали: – А дабы процесс упростить, я сегодня же посещу деда, который с отцом Владлена Борисовича дружит около пятидесяти лет. Представляешь срок? Пятьдесят лет! И дед вежливо попросит, чтобы, если ты вдруг станешь упираться, директор тебя не покрывал. Наоборот, оказал посильную помощь следствию. У тебя шансов здесь остаться – ноль. Можешь не в Туву. Я шутил. Гусь-Хрустальный тоже подойдет.

Резко развернулся и вышел, с силой хлопнув дверью.

Имелась у него в детстве привычка – холодной водой себя успокаивать и мысли приводить в порядок. Отправился в туалет, открыл кран и долго держал голову под струей. Какой, к чертям, «эффект бабочки»! Столько ужасных будущих смертей, торжество глупости и несправедливости сейчас – да неужели это нельзя изменить? Может, он здесь за этим?

Вытерся платком, шагнул за порог и увидел направляющуюся к нему Лену Гончарову.

– Лен, – удивился он. – Ты, что, за мной? Меня зовут, что ли?

– Нет. Я отпросилась, вот и все. Хотела тебя поддержать.

– Леночка, – он взял ее под руку, развернул и тихонько подтолкнул в направлении их классной комнаты. – Я тебе не пара. Я злой, надменный и заносчивый. И вообще – тут тебе никто не пара. Ты выйдешь замуж за корейца, и у вас будет трое очаровательных малышей. Жить будете в собственном красивом доме с прекрасным видом на море.

– За какого такого корейца?! – она пыталась высвободить руку, но Белый Лоб ее не отпускал.

– Нормального, улыбчивого, добродушного корейца. Зырянова у тебя в гостях побывает, когда вернется, будет всем рассказывать, захлебываясь от восторга.

– Какая такая Зырянова?! – у девочки глаза полезли на лоб. – Да я с ней и не дружу вовсе!

– Сейчас не дружишь. Потом найдете общий язык. Все, пока, – у дверей класса отпустил ее, а сам направился на выход.

– Ты куда?!

– Домой, – бросил Олег, не оборачиваясь.

– Собрался прогулять уроки? Тебя ведь накажут!

– Да мне на эти уроки… – помахал ей рукой и побежал вниз по лестнице.

IV

В квартире первым делом прошел к своему шкафу, опустился на колени и принялся шарить на нижней полке. Вынул картонную коробку – в ней, бережно свернутые рулоном, лежали вымпелы со значками, а рядом – коробка из-под конфет и письменный конверт.

Взял его, открыл, достал деньги – коричневые четвертаки, красные червонцы и синие пятерки. Двести тридцать пять рублей! Да вы капиталист, батенька. Из-за таких, как вы, подрываются устои. Значки. На трех вымпелах. Еще три – на стене. Хм, хм. Сдать оптом – рублей на триста выйдет? Или на пятьсот? Нет, на пятьсот – жирно. Триста пятьдесят – в самый раз. Вместо конфет – открытка с автографом Дасаева. Скоро чемпионат, будет ажиотаж, болельщику со стажем можно продать… Да за четвертак можно. Значит, перекупщик возьмет за пятнадцать. И то – ничего.

Засунул деньги в карман и прошагал на кухню. Открыл холодильник – огромная кастрюля с супом. Подошел к плите – сковородка со слипшимися макаронами. Увлекательно. Вернулся в комнату, поднял портфель над кроватью и вытряс из него учебники. Обул вместо туфель-колодок кеды и пошел на Черемушкинский рынок.

Ни тебе бабушек с грибами, ни расторопных азербайджанцев с раками, астраханской воблой и перченой бастурмой. Полупусто. Направился к мясному ряду, высмотрел говядину, поднял глаза на мужика в запачканном фартуке.

– Вырезка есть?

Продавец нахмурился.

– Ну, есть…

– По чем?

– Червонец…

– Что – «червонец»? Кусок? Килограмм?

– Издеваешься, мальчик? Конечно, килограмм!

Олег оглянулся по сторонам.

– Мясник Габелко где работает?

– Вон там, – указала рукой рядом стоящая женщина. – Нет, не туда смотришь. Тот, здоровый, с топором.

– Спасибо.

Две капли воды. Очень похож. Мужик привычными движениями разделывал на равные части здоровый кусок. Олег кашлянул, здоровяк оглянулся.

– Тебе чего, парень?

Там – «мальчик», здесь – «парень». Прогресс налицо.

– Вы – отец Сережи Габелко?

На вытянутой физиономии мясника отобразился страх.

– Он что-то натворил?

– Нет-нет, все нормально. Я – Олег Белолобов, он у меня постоянно списывает. Конечно, когда какая-то серьезная контрольная работа. Простые задания он просто не делает. А раз так, думаю, мне полагается скидка на мясо. Мне говяжья вырезка нужна.

– Белолобов? – мужик вытер руки о фартук. – Вождь? Он о тебе рассказывал.

– Хорошее или плохое?

– Да так… Всякое…

– Что на счет мяса?

– Ну… Мясо – одно, школа – другое.

– Ладно, – Олег повернулся, будто собрался уйти. – Вырезку куплю у конкурентов, а ваш сын не спишет теперь не только у меня, но и вообще у кого-то в классе. Двойки-тройки, второй год.

– Подожди! – папаша одарил коллег по цеху недобрым взглядом. Возможно, его беспокоили не только возможные школьные неуспехи сына, но и потеря клиента. – Я ему ремня задам, списывать разучится…

– То есть после синяков на заднице в голове больше мыслей появится? Мысли в жопе не живут, оттуда в голову не перебегут. Жаль, что не договорились…

– Постой! Сколько даешь?

– Шесть рублей.

– Грабеж. Сам по шесть беру.

– Не смеши. Шесть пятьдесят. Или пусть тухнет здесь твоя вырезка до второго пришествия.

– До вечера разберут – не протухнет!

– Так я пошел?

– Семь, уговорил, – мужик надулся. Вот она, боль за свою кровинушку… На фиг школа сынку не нужна. Будет он стоять на этом же месте и впаривать жесткое мясо старого хряка, забитого за день до естественной смерти, под видом молодой свиньи.

– Так поддержишь Серегу, если что? – говорил старший Габела, заворачивая говядину в бумагу.

– А то! – Белый Лоб нащупал в кармане купюру, вынул уголок из кармана – нормально, коричневая, заодно разменяет – и подал ее продавцу. – Я и с учителями, если надо, поговорю. Я с ними хороший контакт установил.

– Заметно, – хмыкнул мужик и отсчитал сдачу. – Не по годам развился. Я тебе по семь рублей вырезку больше не продам.

Олег положил мясо в портфель.

– А я больше и не приду, – и бодрым шагом прошел к выходу.

Открыв дверь квартиры, понял, что кухня уже занята – там хозяйничала мама.

– Привет, – произнес он, переступив порог.

– Привет, – откликнулась она.

Он помыл в ванной руки, вернулся, мама сказала:

– На плите макароны, садись, ешь давай.

– Не хочу макароны, спасибо.

– Как не хочешь? – мама, выкладывавшая из сумки продукты, выпрямилась. – Ты же их любишь.

– Я? Люблю? – он сильно удивился. – Шутишь? Я сейчас буду жарить мясо, – достал вырезку из портфеля и понес ее к раковине, чтобы помыть.

– Вот так новость. Вообще-то, у нас вечером гости. Не время сегодня ставить свои первые кулинарные эксперименты.

– Не волнуйся – не первые. Я быстро.

– Да? И где научился? И откуда мясо?

– Купил.

– Купил?! Вырезку?! Откуда деньги?

– Я ведь спекулянт, – улыбнулся он как можно добродушней.

– Ох. Не нравятся мне эти шуточки, – покачала мама головой. – Не доведет тебя до добра увлечение значками. Теперь еще и пластинки…

– Мам, – он повернулся и посмотрел на нее внимательней. – До добра не доведут увлечения – тебя.

Взял нож и обмыл его под водой.

– Что ты имеешь в виду? – опешила мама.

Олег положил на узкую неудобную деревянную дощечку мясо и попытался нарезать его на три части, чтобы потом, разделив вдоль, приготовить куски для бифштекса. Любил с кровью и потому готовил вопреки всем рецептам. Нож оказался тупой до безобразия.

– Почему отец не точит в доме ножи? – он развернулся, выдвинул ящик, где, как он помнил, хранились крышки-открывалка-молоток-гвозди-точильный-камень. Нашел, вынул, стал быстро водить по нему лезвием.

– Олег! – ахнула мама. – Что ты делаешь! Ты отрежешь себе пальцы!

– С какой кстати? – он поднял на нее глаза.

Мама, глядя на мелькающий клинок, медленно произнесла:

– Ну ты даешь… Где научился?

– На уроках труда.

– А… – поднесла ладонь к глазам, будто что-то вспоминая. – Что ты сказал про какие-то там увлечения?

– У нас есть другая сковородка?

– Сейчас, – мама вынула из шкафа здоровенное чугунное изделие.

Он зажег газ, поставил посудину на огонь.

– Масло?

Она показала пальцем на зеленую стеклянную бутыль. Плеснул на дно – по кухне поплыл тяжелый запах. Ну да, не первый холодный отжим. Быстро положил куски мяса, снял крышку с соседней сковородки, накрыл половину своей – чтобы и воздух поступал, и капли кипящего масла в стороны не летели.

– Ответь на вопрос, – продолжала допытываться мама. – Что ты говорил об увлечениях?

Вытер полотенцем ладони, оперся спиной о подоконник, сложил руки на груди.

– Мам, почему тебе нравится Константин Сергеевич?

Она села на стул от неожиданности.

– Почему ты решил, что он мне нравится? – и тут же осторожно поправила пышную прическу.

Вместо ответа на данный вопрос Олег сказал:

– Хитрый, гнусный завистник. Плетет интриги, строит карьеру. Научного мышления, способности к анализу, умения делать контрастные противопоставления и находить при этом истину – нет. Понятно, что тебя не особо интересует его возможный талант к науке, но даже как мужчина он – просто попугай. Одевается во все разноцветное, кричащее, шаркает ножкой, сюсюкает, нос кривой, волосы редкие… Или папа выглядит еще большим лошпеком?

– Что ты говоришь?! Олег, ты меня сегодня очень удивляешь!

– Надеюсь, в последующие дня два я вас удивлю еще больше.

– У нас с ним приятельские отношения, мы давно знакомы, папа с ним долго работает…

– И написал за него диссертацию.

– Неправда! Просто подсказал тему…

– Просто отдал свою, давно вынашиваемую оригинальную тему, собрал нужную литературу и накатал три четвертых текста. А Костик – ну, да, конечно – обеспечил главное: должное течение прений и благоприятные отзывы. Если бы папа защищал эту диссертацию сам, нашлось бы впятеро больше оппонентов. Но я думаю, все равно бы защитился. Уж больно хороша и свежа идея – с поправкой на нынешнее время.

– Кто это тебе сказал? – мама глядела на сына с огромным удивлением.

– У меня своей головы на плечах нет? – Белый Лоб подошел к плите и вилкой перевернул все куски поочередно.

– Так шипит… Не сгорит?

– Мам, ты привыкла тушить мясо, потому что оно плохое и жесткое. Слабый огонь, полтора часа. Это вырезка – готовится на сильном огне десять минут.

– За десять минут микробы не погибнут…

Он обнял ее и поцеловал в щеку.

– Погибнут. Я их заколдовал по дороге. У них не осталось воли к сопротивлению.

– Что такое «лошпек»? – она готовилась расплакаться – то ли от неожиданного проявления нежности у стойкого «ригориста», то ли от сказанного им.

– Рохля.

– А-а… Он не рохля.

– А похож. Как он уговорил тебя замуж выйти?

– Ну… – она вспомнила юность, глаза загорелись, лицо осветила улыбка. – Он оказался очень настойчив. Я пообещала дать ответ, но очень то ли стеснялась, то ли боялась – в общем, из дома не выходила. А он приходил к крыльцу на заре с охапкой цветов, звал меня, а я делала вид, что меня нет. Он ждал до темноты, оставлял цветы у входа и возвращался следующим утром. И так – три дня подряд. На четвертый я сдалась.

– Блин, так у меня это – наследственное? – разрезал воздух рукой Олег. – А ты тоже – разве можно так над человеком издеваться? «Да» – «да», «нет» – так «нет». А ты с ним в кошки-мышки играла.

– Я не играла, – мама опять улыбнулась. – Это была… Любовь. Ладно, жарь свое мясо, мне продукты надо к ужину подготовить, – и вернулась к содержимому хозяйственной сумки.

– Ты на рынок ходила?

– Угу.

– Почему мы разминулись?

– Не знаю. Я на трамвае ехала. Сначала от работы по Вавилова, затем уже домой.

– А я пешком. Как обычно.

Подошел к плите, посмотрел – вроде готово. Не тефлоновая сковородка, оно понятно, но вроде получилось. Взял две тарелки, ножи, вилки, вынул из холодильника горчицу, поставил на стол. Выложил в тарелки по куску мяса.

– Ну и макароны на гарнир! – пыталась подсказать мама.

– А ты не пробовала – вообще без гарнира? Или на гарнир – свежие овощи?

– Так где их взять – свежие овощи? Рано еще – весна. Только посадили.

– Ну да, – кивнул младший Белолобов и уселся за стол. – Давай поедим.

– Я только попробую. Возьми квашеной капусты.

Грубая клетчатка с минимумом углеводов к белкам – и в эпоху тотального дефицита можно правильно питаться. Рисовый суп и макароны пусть кушают другие граждане.

– Ты – настоящий шеф-повар, – похвалила мама, прожевав первый кусочек.

– Если исходный продукт хорош, его достаточно подвергнуть простейшей термической обработке. Поэтому все так любят шашлыки. Парное мясо на открытом огне – минимум поварского искусства.

– Согласна. Но ты больше не пируй, ладно? На такое никаких денег не хватит. И со спекуляцией своей осторожней. Папа, тем более, явно ее не одобряет.

– Папа пусть свою жизнь к какому-нибудь знаменателю приведет. А потом других учит.

– Олег, – мама отложила приборы. – Ты сегодня какой-то не такой. Я прошу тебя – не надо с папой заговаривать об этой диссертации. Ты нам испортишь вечер.

– Лучше испортить один вечер, чем всю жизнь.

– Нет, оставь эту тему, слышишь?

– А ты оставь без внимания неуклюжие псевдогалантные комплименты Костика. Или ты думаешь, что если будешь ему мило улыбаться, он даст отцу какие-то преференции на службе? Кукиш с маслом, а не преференции.

– Так, меня эти намеки уже начинают оскорблять. Ты еще мал понимать что-либо в таких вещах.

– Мал-мал, да удал, – Олег подхватил вилкой капусту. – Почему, имея столь влиятельную фигуру в мире науки, как наш дед, отец не воспользовался его помощью? Почему они видятся не чаще двух раз в год, хотя тот живет в десяти минутах ходьбы от нас? Почему покровительство умного заслуженного человека – плохо, а покровительство напыщенного фанфарона без чести и совести – хорошо?

Мама вздохнула.

– Они не ладят.

– «Не ладят»? Что за определение – «не ладят»? Ему жить осталось два года! Надо пойти и поладить!

– Почему только два года? Александр Андреевич – крепкий старичок.

– Крепкие с течением времени становятся некрепкими, а потом и вовсе – мертвыми, ты это прекрасно понимаешь. Почему папа отказывается от помощи родного человека и принимает так называемую «помощь» проходимца? Потому что родной человек прям, правдив и резок, а проходимец – обаятелен, сладкоголос и велеречив? А где в таком случае мозг, и есть ли он вообще?

– Олег! – мама поднялась. – Я больше не стану это слушать! Отец хотел независимости от Александра Андреевича – тот его слишком подавлял своим авторитетом. Хотел свободы в суждениях, свободы выбора. По-своему он ее добился. По крайней мере, никто не скажет, что он прозябает.

– Вместо того, чтобы заплатить усмирением гордыни, за это он заплатил полностью подготовленной диссертацией. А равный ли размен?

– Олег, все! Мне нужно готовиться. И ты, я уже вижу, поел. Сейчас репетитор придет. Мой руки, доставай ноты, занимайся.

– Конечно, конечно, – он поднялся с места, направился к выходу и уже в дверях закончил: – По крайней мере, если продаешь душу дьяволу, надо взамен получить что-то стоящее помимо холодильника, цветного телевизора и машины. Хотя бы пост президента какой-нибудь финансовой компании. Или, на худой конец, страховой.

– Олег! Я тебя не понимаю!

– Ладно, я пошел.

Сел в гостиной за фортепиано, пробежался по клавишам – расстроенный инструмент дребезжал ужасно, он даже рассмеялся. Так вот на чем он учился! Пальцы стали короче, и не приноровишься с первого раза. Еще, еще, вот, все. Вот таким образом, да. К бесам правила. Не верил он в судьбу и предназначения. Это не божественное провидение занесло его сюда, а инопланетное устройство. Надо выбираться.

Раздался звонок в дверь, потом голоса – искусственная радость якобы близких по духу людей. Да-да. Ну-ну. Вошла репетитор.

– Здравствуй, Олежек, – она присела на стул рядом, открыла папку, вынула листы нотной бумаги с написанной от руки пьесой. – Готов?

– Смотря к чему, – честно ответил он. – Алла Игнатьевна – хотите услышать одну из самых моих любимых песен?

Женщина внимательно на него посмотрела.

– Почему – нет? Давай.

Он начал играть «Ноу Супрайзис» «Радиохед». Два притопа, три прихлопа. В нужное время запел:

A heart that’s full up like a landfill

A job that slowly kills you

Bruises that won’t heal

You look so tired and unhappy

Bring down the government

They don’t, they don’t speak for us

I’ll take a quiet life

A handshake of carbon monoxide

No alarms and no surprises

No alarms and no surprises

No alarms and no surprises

Silent…

– Неплохо… – произнесла репетитор.

– Неплохо? – криво улыбнулся Олег. – И это все?

– А чего ты хочешь? Восторга? Еще хотелось бы знать, о чем это.

– Думаю, о разочаровании. Текст довольно абстрактный. Как, впрочем, и все творчество людей, придумавших данную песню. Но первые строки хороши – «сердце мое переполнено, как мусорная свалка».

– Фу.

– И музыка – не Бетховен?

– Это не музыка, это… так…

– Согласен, – кивнул Белолобов и принялся за полнейшую блюзовую импровизацию. Ставшие маленькими пальцы не успевали за возникающей в сознании мелодией, заиграл медленнее и прекратил ошибаться.

– Шикарно, – сказала Алла Игнатьевна, когда он закончил. – Полгода с тобой позаниматься – и можно в Гнесинку поступать. Только ответь на вопрос – почему ты раньше притворялся?

– Что?

– Еще вчера ты выглядел… Ну… Не столь внушительно. И вдруг сегодня – такая разительная перемена.

– Озарение постигло, – улыбнулся Олег. – Снизошло. Коснулся меня кто-то сверху, – и указал пальцем на потолок.

– И после этого мы будем разучивать пьесу? – преподаватель сложила ноты обратно в папку. – Не понимаю, зачем ты меня разыгрывал. Может, хотел что-либо от родителей таким образом получить?

– Да что вы, – расстроился Олег. – И не думал.

– Все равно – мне здесь делать нечего.

Репетитор ушла, не попрощавшись. Из кухни донесся ее голос, затем мамин голос, раз повышение тона, другой… Хлопнула дверь.

Вошла изумленная мама.

– Зачем ты обидел Аллу Игнатьевну?

Олег сделал круг на стуле.

– Она не сообщила – чем же?

– Сказала, что ей тебя учить нечему. Что ты слишком хорошо сегодня играешь.

– И в чем же моя вина?

– Она сказала, что раньше ты притворялся.

– Она не права. Просто сегодня особенный день.

Мама стояла, прикусив губу и явно не готовая что-либо предпринять.

– Все это очень странно. Однако, мне некогда. Позже поговорим.

– Здравая мысль.

Мама вздохнула и ушла. Он потопал в свою комнату и начал вынимать из шкафа все свои вещи, думая, во что облачиться завтра. Копался долго, выбрал курточку, почти столь же смешную, как у Буратино, и болгарские джинсы. Затем принялся разбирать школьные тетради. На полях – неизменные рисунки. Шаржи на одноклассников. Окровавленные когти оборотня. Скелеты, виселица, «Айрон Мэйден», гробы. Что творилось в голове у мальчика? Н-да, не практиковали тогда детские психоаналитики. О-о-о… Свобода на французских баррикадах. Чудесно.

Аккуратные стопки тетрадей, дневников. Грамота по «Природоведению» за 4-й класс. Не смог удержаться от смеха. Он уже забыл, что когда-то существовал такой предмет. Фотографии. Пионерский лагерь. Поездка на Мамаев курган в Волгоград. Правильно, воспитание патриотизма. Ох. Папа и мама привели ребенка в первый класс. Какой же большой лоб у Белого Лба. Неправильный мальчик, нет.

Долго сидел на полу, перекладывая тетрадки и карточки, еще не успевшие накопить пыль. Вспоминая, вспоминая…

V

Раздалась короткая трель звонка, щелкнул замок, послышался негромкий голос. Спустя несколько секунд – стук в дверь детской. Хозяин вышел – на пороге стояла мама в фартуке.

– Там к тебе Георгий с визитом.

«Какой Георгий?» – подумал он.

В коридоре мялся Шило. После того, как мама скрылась в кухне, он горячо зашептал:

– Шесть минут пятого, а тебя нету! Гад! Я думал, может, случилось что?

– Где меня – нет? – Олег напряженно вспоминал.

Жорка от негодования онемел, только хватал ртом воздух.

– На футболе, сволочь! Абще офонарел! Издеваешься?!

– А-а… Сейчас…

Футбол? Почему бы и нет. С этим мальчишеским телом предстоит жить. Интересно знать, на что оно способно. Одел утренний спортивный костюм, сунул ноги в кеды, и под брюзжание одноклассника отправился во двор.

– Ну ты выступил! – вдруг заговорил приятель о школьном происшествии. – Мы тебя потом вдесятером искали – не нашли. Витальевна никого к доске не вызывала, дала тему для письменной работы и свалила. Вернулась перед концом урока, белая, как мел! Нет, белая, как смерть! Села за стол, уставилась в одну точку, звонок трещит, а она не шелохнется! Мы тетради сложили в стопочку на первой парте – и бегом оттуда! Что за манифест ты выдал, а? Она теперь злее в два раза станет!

– Не станет. Надеюсь, у вас будет новый учитель. Спокойнее и мудрее.

– «У вас»? А ты, что, в другой класс собрался?

– Ну… Вроде того.

На площадке собралось полтора десятка юных игроков, увидев неразлучную парочку, для приличия побубнели насчет опоздания, обсудили правила и начали игру. Олег еще не размялся – ему уже дали передачу. Пытался остановить мяч «щечкой», аккуратно – тот отлетел в сторону, как от стенки. Ошибся и во второй раз. После третьего им забили гол. Подбежали Шиляев и Данилин.

– Что с тобой? – орал Кипиани.

– Ты почему такой деревянный?! – кричал Жорка.

– Я ему вмажу! Дайте, я ему вмажу! – из-за спин пытался выпрыгнуть Борька Коренев.

Навыков игры в футбик не осталось. Ноги теперь могли многое другое, но только не работать с мячом.

– Я в ворота встану.

– Обалдел? – верещал в спину Шило. – А кто играть будет?

– Я! Я! – радостно визжал Быша, видя, что ему нашлась замена.

Первый удар в «рамку» оказался слабым – Олег без труда забрал спортивный снаряд. Зато следующий шел под перекладину – резко выбросив руку, отбил. До третьего, в нижний угол, дотянулся ногой. После четвертого мяч шел в «девятку», в самую «паутинку» – ребята из дома на Университетском уже радостно вскинули руки, празднуя гол, – но он высоко выпрыгнул и взял «круглого» намертво. Затем произошел выход один на один, соперник пытался «раскачать» его ложными движениями и обвести, но Олег тигриным прыжком в ноги забрал мяч.

Подбежавшие игроки своей команды благодарно хлопали его по спине, а Серега Бышко заходился от ярости.

– Почему я всегда стою в воротах? «Быша, давай, Быша, ты лучший!» А тут вон, какой талант! Могли бы меняться – я что, против?! Нет, же: все я, да я…

– Яшин! – кричал Щетинин. – Лев!

– Ну ты, блин… – Жорка кривился. – Мог бы мне, как другу, и сказать по секрету, что умеешь на воротах стоять…

Белолобов откинул ему мяч.

– Давай, играй! Позже разберемся!

Первый тайм закончили 5:1.

Соперники собрались в кучку – жарко обсуждали нечто – судя по взглядам, иногда бросаемым на чужого голкипера, составляли план по его обезвреживанию. «Одноклубники» травили анекдоты. Какая тут тактика с настоящим стражем ворот? Даже водись, лупи мимо, пасуй чужому, теряй мяч – все равно противнику последний рубеж не пройти.

Во втором тайме гол Олегу все-таки забили – снаряд после удара задел пятку Демосфена и перелетел вратаря по такой высокой дуге, что и сам Буффон не допрыгнул бы. Но эта попытка поразить ворота явилась единственной удачной. Как ни старались вечные друзья-соперники, других шансов Белый Лоб им не дал. «Ломоносовский» уже наколотил девять штук, матч подходил к концу, мальчишки почти собирались праздновать победу, но требовалось довести игру до конца. Тут Щетка могучим, но неточным ударом отправил мяч на территорию расположенного рядом детского садика.

Все схватились за животы от смеха – настроение было превосходное.

– Сейчас принесу! – пролопотал Щетинин.

– Давай, давай! – прикрикнул Жорка. – Одна нога – там, вторая – здесь!

– Я сбегаю, – вызвался Белолобов. – Заодно ноги разомну.

– Да схожу я, ты чего? – Щетка уже направился на выход.

– Ну, и я за компанию! – Шило потому и «шило», что без него нигде обойтись нельзя.

Перелезли через забор, начали высматривать снаряд – что-то не видно. Пока виновник потери рылся в кустах, Олег в глубине одного из павильонов приметил маленькую компанию, состоящую из двух длинноволосых юнцов в клешах и девушки в обтягивающем свитере. Один из парней, в кепке, держал мяч в руках. Белолобову он кого-то напомнил. Где-то он такого юношу видел. Или ему показалось? Он направился к группке, тут подлетел и Георгий.

– Спасибо, ребята! – сказал Шило. – А мы уж испугались, что не найдем.

– ЧтО не найдем?

Девица рассмеялась, юнец в кепке криво ухмыльнулся, второй деловито закурил сигарету.

– Ну, мяч, – голос Жорки упал. – Отдайте его, это наш.

– А не хочу.

Девица от смеха захрюкала. Щетка развернулся и побежал за ребятами.

Олег заметил на дощатом полу пустую бутылку из-под портвейна. Конечно, иначе откуда взялись бы крылья. А так и перед подружкой можно покрасоваться, и над детьми поиздеваться. Почему в этом возрасте российские юноши так похожи? Постричь волосы, сменить пиджак на куртку с капюшоном, поставить вместо винной бутылки банку из-под «Ягуара» или полуторалитровую пластиковую бутылку из-под пива – и вот готов портрет подрастающего поколения. Внешне другого, но такого же по сути.

– Отдай ребенку мяч, дебилоид, – сказал он. – И это детский сад, а не засранная кухня твоей засранной квартиры, чтобы тут винище хлестать. Вали отсюда, и пузырь не забудь забрать.

– Что-о-о-оо? – хулиган остолбенел. Затем передал снаряд подружке, подошел к Олегу вплотную и замахнулся якобы для удара, но настолько медленно и картинно, что было ясно – пытается напугать. Белый Лоб и не шелохнулся.

– Хочешь показать, не боишься? Смелый, да? – яркий кандидат на будущее твердое знание реалий Туруханского края, этапов, фени, волын, заточек и понятий, видимо, еще не придумал, что со стороны эффектнее и ярче – просто поставить малышу фингал, или заставить повиниться-извиниться и вымолить в присутствии губошлепой девицы прощение.

– Ты сам себя боишься. Думаю, у ровесников ты бы мячи не отбирал. Быстро бы по шее схлопотал.

– Ну вы же не ровесники? – спросил «кепка» и вдруг задорно рассмеялся. – Ты вообще еще мальчик. Сосунок. Сейчас я тебе уши надеру, – и опять захихикал, веселью поддались и его товарищ, и подруга.

Послышался топот ног спешащего на помощь подкрепления. Жорка воодушевился и выступил вперед.

– Ну и что! Да, он мальчик, но у него старший брат – спортсмен, он из тебя за минуту котлету сделает! Нас тут четырнадцать человек, и у каждого второго есть старшие братья! У Быши вообще – боксер-разрядник!

Второй юнец отдал сигарету подружке, подскочил к Шиляеву и занес руку. Олег рефлекторно ударил его левой рукой в пах – не сильно, так, чтобы отвлечь внимание, и пока ойкнувший хулиган протягивал пальцы к самому дорогому, правой, снизу вверх, ударил его в кадык. Веселье продолжения не получило. Парень упал на землю и стал, хрипя, кататься по траве.

– Вождь! – закричал Шило. – Тебе же нельзя! Ты можешь повредить пальцы!

– И? – Олег смотрел противнику в глаза. Сделал шаг чуть назад и в сторону. Блин, сорвался, но тут уж придется идти до конца.

«Кепка» стоял в недоумении.

– Вова, чего ты ждешь?! – вдруг завизжала девица. – Врежь ему!

Краем уха Белолобов слышал голоса – юные футболисты перелазили через забор. Вова замахивался слишком долго. Олег подпрыгнул и все-таки сделал «хазами-вазда». Когда они падали, путешественник во времени уже держал в узле запястье хулигана. Погасив удар о землю телом негодяя, вывернул тому руку, ногами твердо сжав голову и грудь дебилоида. Заламывая руку, громко спрашивал:

– Куда ты теперь пойдешь, Вова?!

– А-а-а! – кричал юнец. – Домой пойду! Домой!

– А сюда еще когда-нибудь придешь?

– Не-е-ет! Не-е-ет!

– И бутылку заберешь?

– Да-а! Да-а!

– Вождь! – заорал Федька-Демосфен. – Ты же ему руку сломаешь, ты что!

«И вправду, – подумал Олег. – Надо ломать. Иначе день пройдет, и завтра он только похихикает над этим случаем, а злость сорвет на других детях. Надо давать уроки, которые за всю жизнь не забываются».

Взял указательный палец, сломал.

– О-о-о-о-о-а-а-а-аа!.. – заревел хулиган. Девушка бросилась к ним, схватила Белого Лба одной рукой за волосы, а ногтями второй процарапала по лицу.

– Что стоите! – крикнул Олег однокашникам. – Оттащите дуру!

Ошалевшие мальчишки гурьбой кинулись помогать. Они держали девушку, но она пыталась кусаться.

– Ты сегодня не пойдешь домой, – сказал Белый Лоб «кепке». – Ты пойдешь в больницу, – и переломил его руку через бедро. Раздался легкий треск.

– Ва-а-а! – юнец уже ревел, от бравады не осталось и следа. Его малость очухавшийся «друг» поднялся на ноги, и держась за горло, побежал из садика. Футболисты проводили его улюлюканьем.

Олег поднялся, отряхнул штаны, подошел к девице и закричал на нее:

– Ты что себе выбрала за жизнь? Посмотри на себя! В каком ты проститутском наряде! В какой компании! Шляешься по чужим дворам, хлещешь вино! Осторожно, двери закрываются! Следующая остановка – кожвендиспансер!

– Отпустите меня, – всхлипнула девица.

– Да кто тебя держит? – удивился Олег вопросу. – Иди домой, срочно! Быстро!

– Мне бы Вовку забрать, – она показала на скулящего парня.

– Он тебе больше не товарищ. Забудь о нем. Найди других друзей.

– Вы его отпустите?

– Конечно. И в больницу отправим.

– Точно?

– А то.

Девушка, размазывая по щекам слезы, вдруг кинулась к забору, лихо перемахнула его и была такова.

– Вова! – Белолобов склонился над хулиганом. – Если я хоть от одного ребенка от «Парка Культуры» до «Юго-Западной» услышу, что ты там кого-то обидел, что-то отнял, напугал или ударил, я тебе и вторую руку сломаю, и обе ноги. Вопросы?

– Нет вопросов, – еле слышно промычал тот.

– Когда у тебя в травмпункте спросят, где руку повредил, что ты им ответишь?

– Упал… Неудачно…

– Умница, – Олег дал ему легкий подзатыльник, зашел в павильон, взял мяч и передал его Жорке.

Постанывая, «Вова» поднялся, сделал шаг к пустой таре, но освобожденный от тяжелой повинности дружным хохотом, засеменил прочь, поддерживая безвольно повисшую руку.

– Вождь, – спросил Валька Дементьев, – а что это мы видели? Ну… – и он изобразил руками полет и падение.

Надоело все! Зачем я здесь? Зачем?!

– Человек, вставший на путь воина – бусидо – проходит три этапа познания, – пояснил Белолобов. – Первый: тело – приоритет силы. Второй: техника – приоритет связующих биохимических элементов. Третий: дух – приоритет гармонизированного разума. Сложность состоит в том, что достижение каждого последующего этапа связано с отрицанием предыдущего, с психологической неспособностью отказа от уже достигнутых высот. Прохождение этих этапов познания становится возможным благодаря таким основным методам: тайсо-кокю – это дыхательная гимнастика; дзюбин-тайсе – специальные физические упражнения; го-ге – овладение пятью первоэлементами через практику уникальных упражнений, известных как «ката». Первоэлементы – металл, дерево, вода, огонь, земля.

– Вождь! – восхищенно прошептал Демосфен. – Ты знаешь карате!

– Я знаю, что у тебя, Федя, в жизни будет все хорошо. По крайней мере последнее, что я о тебе слышал – ты депутат Мосгордумы. Щетинин – мент, борец с наркоторговлей, полковник. Валька – эмигрант, гражданин Канады. Но вот Георгий пойдет служить в армию, попадет на Семипалатинский полигон, будет возить на грузовике ядерные отходы, получит радиоактивное облучение и умрет полностью лысым через год после дембеля…

– Олег! – возмутился Шило. – Ты сбрендил!

– Семипалатинск! Полигон! Не иди служить! Иначе – все, кладбище!

– Как – не служить? – Жорка растерялся. – Все служат…

– «Косить»! Ты! – Белый Лоб указал на Бышу. – Будешь ехать за рулем говеной «девятки», с соседнего «МАЗа» соскользнет стальной лист и снесет тебе голову, как в фильме ужасов! В двадцать восемь лет! За руль – не садись никогда! Только общественный транспорт! Ты! – ткнул он пальцем в Лешку. – Будешь заниматься спортом, а потом на тридцатипятилетие перепьешь и утром не проснешься – сердечная недостаточность. Вывод: не бухать.

– Откуда ты знаешь? – заорал Шиляев.

– Потому что я был на ваших похоронах! Не хочется верить, да? Ну, дождитесь чемпионата мира по футболу. Италия – чемпион, немцы – вторые. Полуфиналисты – поляки и французы.

– Какая Италия? – переспросил Корень. – Да они ничейщики! У них забивать некому!

– Паоло Росси – лучший бомбардир турнира. Да, первых три матча – точно ничьи. А потом «сделают» и Бразилию, и Аргентину.

– Идиотские у тебя шутки, – заявил Кипиани. – Я с тобой больше не дружу.

– Опять неправильно. Нужно говорить вместо «не дружу» – «расфренживаю». Иди, иди. Подкачай дельтовидную мышцу. А потом рюмка и – капец. Астафа вообще сопьется. Будет передвигаться привидением, клянчить сто рублей на бутылку.

– Ни фига себе – сто рублей! – покачал головой Федька. – Это что ж за бутылка?

– Это другие сто рублей. Ладно, я пошел, – расцарапанная щека саднила, надо обработать перекисью. Когда преодолевал забор, его позвал Борька:

– Вождь! Италия – чемпион? А где будут наши?

– А наши, – ответил Олег перед прыжком на другую сторону, – как всегда, в жопе.

VI

– Олежек! Что с щекой?! – криком ужаса встретила его мама.

– Да так, одному пэтэушнику руку сломал, а за него подружка вступилась. Перекись дай.

– Руку!? Сломал!? О, ну тут твои мне шуточки! Немедленно мне это прекращай! На футбольном поле упал? Придет отец, мы на счет это самого футбола еще поговорим, слышишь?

Убежала назад.

– Где перекись, где перекись?… Зеленка есть!

– Перекись ищи!

Она вышла с пузырьком и обдала щеку шипящей жидкостью.

Тут в кухне на плите что-то в кастрюле локально взорвалось, и она кинулась обратно.

В комнате, развалившись в кресле с редким экземпляром «Наград и коллекций», находился будущий пивной магнат Вячеслав Сергеевич Дунин.

– Чё приперся? – встретил его наиболее ласковым приветствием Белый Лоб.

– Вождь, ну ты нормально гостей принимаешь… – пытался надуться визитер.

– Дел и без тебя хватает. И книжки редкие без спросу не фиг лапать.

– Да я разве что пылинки не сдувал!..

– Раз-два-три – что надо?

– Ну, это, может, обменяемся там…

– Время!

– «Фортуну» из Дюссельдорфа, – буркнул Славка.

– Заказ?

– Да…

– Сколько?

– Ну… Он говорил, принеси, покажи, мы подумаем…

– Так, – Олег взял товарища за плечи и усадил рядом с собой на диван. – Одно из правил бизнеса. Мы – типа друзья. Ты – типа продаешь вещь. Я – типа могу купить. Ты честно называешь цену, которую дает твой знакомый, я честно называю цену, за которую сам значок приобрел. Разницу, за минусом издержек, делим пополам. Но: ты – капиталист низкого пошиба и, надеясь, что окружающие тебя, ловкого, умного и отмеченного ангелами, несравненно ниже, пытаешься их, ну… объегорить. Так вот – хрен тебе. Не будет «пополамов». «Фортуне» максимум цена – десять. Если есть заказ, столько и дают. Деньги мне нужны, так что отдам за девять.

– Ты… – вскочил Дуня, – ты… грабитель.

– Вот Бог, – Белолобов показал на маленький бюст Фукидида в углу, – а вот порог, – и шагнул к двери.

– Ну, Вождь, ну, Вождь, – когда гость разворачивал бархатный мешочек, его руки подрагивали, – не удивлюсь, что у тебя будет свой магазин…

Хлопнула входная дверь.

– А вот и папа. Сваливай.

– Значок-то дай!

– Бабки вперед!

– На, буржуй!

Три грязных трояка Олег сунул в коробку, но оставил ее лежать на столе.

Снял с вымпела смешную бесполезную вещицу, сунул будущему счастливому обладателю заветного рубля.

– Пошли провожу.

Едва за Славиком закрылась дверь, Олег встретился взглядом с еще одним Белым Лбом.

– Лариса! – заверещал отец семейства. – Ты видела эту роспись у него на щеке?

– Видела!

– Почему мне ничего не сказала?

– Пусть сам объяснится!

– Ну-с, молодой человек, присаживайтесь, – Олег с удовольствием присел к столу, заваленному множеством ингредиентов будущего «знатного ужина».

– Вот он, ваш футбол, – целясь в голову сыну деревянной ложкой, произнес папа.

– Вы ошибаетесь.

– А-а-а! Летучая мышь набросилась на нашего героя на втором этаже подъезда!

– Нет. К детям пристали взрослые – ну, сравнительно взрослые, лет по семнадцать – хулиганы, одного я побил, а второму сломал в двух местах руку. Подружка последнего и расцарапала мне лицо, пока ее не оттащили.

– Олег! – отец опустился на стул, бросил ложку, машинально, что означало волнение, поправил дужку очков и начал быстро-быстро вытирать и без того чистые ладони о фартук. – Ты не можешь вот просто так ломать подросткам руки! Если они совершили проступок, то это уже дело их родителей, милиции, в конце концов!

– Их родители, думаю, в пьяном угаре давно не просыхают. В милиции, наверное, хулиганов знают как родных. Зона и так ждет. Это, что, для меня – причина, смотреть, как три полупьяных быдла глумятся над стайкой детей?

– Нет! Но ломать руки! Я запрещаю, в конце концов! Допустим, придет заявление в школу, и тебя самого накажут как хулигана!

– А-а! Надо было?.. Убежать? Пап, – Олег подмигнул, – признайся, бегал в коротких пионерских трусишках?

– То есть?!

– Ну, приезжаешь в пионерлагерь, вечер, костер, песни о дружбе, тебе понравилась девочка, ты положил свою ладонь на ее ладонь – романтика! Тут появляются деревенские местные на трехколесном мотоцикле, всем пионерам дают по мордасам, пионерок лапают, а пионервожатую толпой трахают в Ленинской комнате.

Не выдержала мать.

– Олег! Я запрещаю!

Отец:

– Я запрещаю!

– А-а-а… Было, было что-то похожее. Единственный авторитет в вашей семье для меня – дед. К нему я завтра пойду и буду его слушать. А вы будете слушать меня.

– Ты – зарвавшийся ребенок, – вскочил папа. – Немедленно в комнату! Появится Константин Сергеевич – я запрещаю выходить! Время отхода ко сну проверю лично!

– Пап, – Белый Лоб не сдвинулся с места, – насколько я знаю, самое дорогое, что у тебя есть – это очки, не так ли?

– Ну? В каком смысле?

– Но как же? Оправа доставлена оказией из ГДР, настоящая, роговая, линзы вставлял профессор из Гельмгольца, в каждой линзе цилиндрик, потому как у тебя астигматизм, наклон одного цилиндра – тридцать градусов, второго – сто двадцать, особая шлифовка, «хамелеоны», пыль не прилипает… Правильно?

– Правильно, – с чуть заметной гордостью подтвердил Иван Александрович.

Олег – раз! – молниеносно, движением, незаметным и зверю, сорвал очки и твердо сжал их в руках.

– Что ты делаешь!? – закричал папа.

– Требую внимания. Иначе, – младший выставил оправу перед собой, – я ломаю их в области переносицы.

– Дурдом!.. – застонал отец и воздел руки к небу. К потолку то есть. Актером он являлся… Так…

– Мама! – попросил сын, – бросай свою стряпню – все равно, то, что ты приготовила, добавит тебе за один раз минимум три килограмма. Отправишь лучше в мусор. Садись к нам.

Родители осторожно сели рядом, постоянно переглядывались, а папа прицеливался к очкам.

– Мне нужно от вас пять минут, – начал Олег. – Не перебивайте вообще. Пять минут – и пусть все идет своим чередом. А пока слушайте. Вернее, внимайте. И не перебивать!!! – с силой закричал он на отца, когда тот хотел что-то такое спросить. – Итак: что мы имеем? Иван Александрович отдал свою диссертацию Константину Сергеевичу – отец! молчать! – и ситуация так всех устроила, что этого как бы и не случалось. Мама, Лариса Николаевна, благо дети выросли и пеленки менять не надо, задумывается о себе в большей степени, чем ранее. Кто на горизонте? Да тот же Константин Сергеевич. А Константин Сергеевич желает поиметь не только мозг своего сотрудника, но и его жену – благо есть на что посмотреть.

– Олег! – взревел отец.

– Раньше нужно было думать. Упустил, теперь заново сочиняй, как сердце завоевывать. А тут процесс уже начался – визиты, подарочки. Но нужен мощный катализатор. У вашего старшего сына есть подруга Жанна. Она с ним пробудет довольно долго, Игорь даже успеет при ней поступить в университет, после чего она его бросит. Дело молодое – пошел бы к другой, но брат, в отличие от меня, мало читал Анатоля Франса. Чтобы доказать что-то себе, небесам, а пуще, думаю, ей, он, не говоря вам ни слова, забирает документы и прямиком дует в армию. Пятиборец! Боец от Бога! Ура! Родина ждет таких сынов! И – прямая дорога в ВДВ. А там, после получения соответствующих навыков ведения боя в гористой местности – в Афганистан. И в первом же бою его убивают.

– Не-ет! – заорала мать.

– Что за бред? Студентов не берут… – отец сидел в недоумении.

– Итак: у матери нет сына, у отца нет сына, у деда нет внука, у меня нет брата, у Жанки нет героя. Что происходит потом? Ты, – и Олег прямо пальцем указал на отца, – уже неравнодушен к бутылке. Ты уже жену на пузырь променял. Сейчас Сергеевич тебе алкогольным подарком бельмы зальет, а сам с мамой шуры-муры вести начнет.

– Ложь!

– Такая ложь, что кусками режь – на всех хватит. Поэтому после смерти Игорька в Афганистане…

– Не говори так! – закричала мать.

– Вы обещали молчать, нет? Иван Александрович сопьется, Александр Андреевич умрет, а Лариса Николаевна упадет в долгожданные объятия Константина Сергеевича.

– Нет! – опять подала голос мама, впрочем, не так строго.

– Ну и фиг бы с вами! Живите, наслаждайтесь, я-то причем? Но: в 90-м году у оставшегося главы семейства начинает играть совесть – впрочем, чтоб заиграть, надо ей до этого где-либо существовать… – ну, как-то так: ему вдруг становится известен адюльтер, он сажает неверную жену в машину, едет как бы в гости к друзьям за город и на Киевском шоссе… и… и…

– Заканчивай фарс! Отдай очки! – заревел отец.

– И… Направляет свой автомобиль под «КАМАЗ». Трупы-трупы. Ах, ужасный несчастный случай. Ох, ах, сиротинушка без копеюшки… А через месяц среди значков-вымпелов я нахожу на аккуратном тетрадном листочке в клеточку выполненную почерком Ивана Александровича надпись «ПРОСТИ». То есть папа убил вас обоих.

Олег положил очки на стол. Мама уткнулась лбом в папино плечо.

– Совет да любовь, – закончил сын.

– Бред, – папа тут же их одел. – Игорь очень серьезный, и из института не уйдет. А Жанну мы от него отвадим.

– Ну-ну. Джульетту от Ромео тоже отваживали. С переменным успехом. Впрочем, идея есть. Дайте ей денег – только чтобы Игорь не знал. Сразу скипит.

– Что? Что? Что за слово ты произнес – «скипит»?

– Оставит в покое – в данном контексте. Новояз. Оруэлл, Замятин, Хаксли. Читаешь же с мамой изредка книжки из клада под кроватью – что толку, что от меня прятал?

– Я с Костиком поговорю, – кивнула головой мама.

– Ха! – крикнул Олег. – Кролик с удавом! Это я с ним поговорю!

– И как ты это собираешься делать? – расправил плечи папа. – Я до сих пор не поверил тебе ни на секунду! Зачем это вообще начинать? Вместе посмеемся и разойдемся.

– Да? – Олег упер руки в боки. – Диссертацию сплавил?

– Это был стратегический момент! – почти на визг перешел Иван Александрович.

– Это был акт капитуляции! Жалкая попытка хоть что-то сделать в обход деда! Все равно он обо всем знает и хохочет над тобой, над недоумком!

Отец замахнулся и кинулся. Сын легко проскользнул под рукой и следующим шагом оказался вне помещения. Александрович всей своей небольшой массой встретился со стеной кухни – уцелели ли все-таки очки?

А вот и долгожданный звонок.

– Я открою! – пропела мама.

– Я открою! – рыкнул Олег.

Быстро, чтобы никто не помешал, провел манипуляции с замком и оказался снаружи. Вставил ключ в скважину и повернул на пол-оборота, чтобы изнутри не открыли другим ключом.

Весь цветущий, улыбающийся – а как же, предстоит долгожданная встреча с друзьями! (хотя с Иваном полдня на работе провел) – в костюме цвета высохшей канифоли в несоразмерно широкую белую полоску, белую рубашку с тА-А-А-ким широченным – Олег даже зажмурился – воротником, галстук – будто тайком забрался в женский туалет и у женщины лет пятидесяти под угрозой убийства отрезал кусок «кремпленового» платья с узорами, и в военного покроя – а зачем в ГДР шило на мыло менять? – бежевом двубортном плаще. Ботинки носил с широченной окантовкой, в принципе хорошие, кое-где их поверхность даже поблескивала, но от частой носки пошли складки, в которые крем перестал попадать. Ах, крем, тоже дефицит. Не дефицит только хозяйственное мыло.

Снаружи с остервенением били по дверной ручке.

Белый Лоб лениво спросил:

– Чё, в гости?

Удивленный постановке вопроса, Константин, ничего не понимая, кивнул.

– Ну да, в гости. Подарки вот… – и поднял перед собой портфель.

– А баба где?

– Ты что, какая баба?..

– Ну, жена? В гости же парами ходят? Вот Иван с Ларисой сидит, а твоя где, эта… как ее…

– Анастасия.

– Так где она?

– Так она и не собиралась. Эй, Олежек, пусти, что за маскарад?

Из-за двери неслось: «Олег Иванович! Немедленно откройте дверь!!!»

– В гости ты пришел один, Костик, – и Олег сделал полшага навстречу, – потому что твоя Настя тут на фиг не нужна. Ты ходишь снашать эту семью. Сначала отнял диссертацию у отца, выдав ее за свою…

Начальник папы скривился.

– О, слушай, но не тебе такие вещи обсуждать. Олег, пусти, не чуди…

– Теперь хочешь вообще рога ему наставить. Он, наверное, в детстве тебя обидел, и ты ему мстишь, а, может, научная карьера других действий не подразумевает. Вот тебе, Костик, – и ученик 6-го «А» поднес к носу собеседника кукиш. – Для тебя сегодня – счастье, что я еще не решил, можно ли убивать в этом времени. Иначе я свернул бы тебе шею да бросил площадкой ниже – несчастный случай, руки чистые. Ну, а так: вали отсюда! Как пишет хороший писатель Йен Пирс – не отравляй меня миазмами своего присутствия.

– Йен Пирс? – с недоумением переспросил завкафедрой. – Нет такого писателя, ты что-то перепутал.

– Есть, есть… Силы копит пока. Но не о том речь. В этот дом ты больше не зайдешь. Пшел на хрен, козел! – и пнул его коленом в бедро легонько.

– Олег! Олег! – затрясся Константин. – Это переутомление! Я читал! Так бывает! Позволь войти, мы с отцом тебе поможем!

– Нет. Вон! Только вон! И навсегда.

Гость попытался протянуть руку к двери, тогда Олег сделал «котэ наге» – бросок за кисть руки, а чтобы врагу падать было быстрее – разница в весе все ж присутствует – добавил «йоко гари» – боковую подсечку.

Летел Костик с лестницы не кубарем, а поочередно считая ягодицами ступеньки. Портфель при подсечке вылетел из пальцев, описал пируэт, ударился в стену, шлепнулся на площадку, внутри что-то звякнуло, и кругом поплыл терпкий коньячный запах. Олег потянул носом воздух.

– Азербайджанский? Сам, чмо, наверное – что там в ваше время трескали, «Мартель» да «Наполеон» – жалуешь, а тут от сердца оторвал. Три секунды – и тебя нет, иначе та палка копченой колбасы, которую ты в портфеле, знаю, держишь, в одном неподходящем месте окажется.

– Олег! Ты – психический! Я найду на тебя управу! – визжал гость, поднимаясь и отряхиваясь. – Я – заслуженный человек! – он ступил на левую ногу и застонал. Подвернул, наверное.

– Ты – вор! – улыбнулся Белый Лоб.

Соседи выращивали цветочки, и чтобы те росли поближе к солнцу, подкладывали под горшки кирпичи. Олег вытащил один из них, прицелился в точку непосредственной близости от тела подлеца и радостно швырнул красный параллелепипед. Тот, ударившись в стену, с треском раскололся, разбросав в стороны осколки и обдав чудесный бежевый плащ грязной бурой пылью.

– Следующий – в голову, – пообещал «школьник». – Пощады не будет. Говнюк. Не обоссысь по дороге – у подъезда мои друзья со штакетником. Еще минута – и тебе придется вставлять искусственный анус.

Когда топот ног затих, Белолобов подумал: «В другое время – да, штакетник – отличная мысль».

Ручка входной двери уже не дрожала, он вошел внутрь – отец, сняв очки и прикрыв лицо руками, тихо постанывал и раскачивался, мама поглаживала его по голове.

Папа поднял влажные глаза и произнес:

– Сейчас пощечину получишь.

– Не вижу поводов для печали. Помиришься с дедом – раз. Он найдет тебе живую, без протирания штанов и, не сомневаюсь, более денежную работу – два. Мама сохранит девственную чистоту – ну, при некоторой условности, конечно – три. И, главное: все вы, осколки истории, останетесь живы! Теперь о частностях. Ну не выпил коньяку сегодня, ломка. Ну, и что? Вон, у мамы за утятницей три бутылки водки спрятаны. Наливай, да пей, корми боль сердечную.

– Ты лазишь по моим шкафам? – встрепенулась Лариса Николаевна.

– Не лажу. Мыл по твоей просьбе утятницу, искал, куда поставить, наткнулся на водку. Пап, да что ты в самом деле, разливай! Я тоже вмажу. Довел меня сегодняшний день. Может, выпью, и опять на тридцать лет туда-сюда.

– Что-что? – способность соображать от Ивана Александровича напрочь ушла.

Младший сам достал рюмки, бутылку, лихо откупорил – мама даже в состоянии всеобщего семейного горя удивленно вскинула бровь – разлил.

– Дети не пьют, – пробормотал папа.

– Тебя дед пивом поил в десять лет, не ври. Пей давай. Какая разница для настоящего алкоголика, кто налил – правый, виноватый – лишь бы стакан стоял. Нет?

– Олег, – мама очень на него внимательно посмотрела. – Тебя сегодня точно укусила какая-то муха.

– Видела бы ты размеры той мухи, сильно удивилась. Она больше похожа на слона. Тост: за возможно долгое процветание семьи Белолобовых в резко изменившейся общественно-политической ситуации! – и первый же выпил.

Проследив, как лихо и четко он опустошил полную рюмку, мама заметила:

– Я тебя никогда не знала. Ты взрослый, и меня это пугает. Проследи за Игорьком.

– За Игорьком будет следить дед. Я его об этом слезно попрошу. А на вас, мягкотелых, надежды никакой, – подошел к холодильнику, вынул холодную говядину, отрезал ножом кусок и начал жевать.

– Ты ешь, как дикарь, – недовольно произнесла Лариса Николаевна.

– Я и есть дикарь. Будем ближе к природе. Я завтра сделаю кой-какие-то дела и уеду в Питер.

– В Ленинград? – тоном чрезвычайного удивления произнес папа, сам себе наливая вторую.

– В Ленинград. Можете каких-то денег дать – дайте. А нет – сам справлюсь.

– Интересно, где сейчас Костик? – папа допил.

– Я его с лестницы спустил.

– Как спустил? – хихикнула мама и показала – подлей.

– В основном – подсечкой.

– Ребенок не может победить взрослого. Как же закон соотношения массы и силы? А если все, что ты здесь перед этим сказал – неправда? – нахмурился Иван Александрович – первые капли всосались в желудок. – И что ты будешь делать в Ленинграде? А как же школьная первомайская демонстрация?

Олег поднялся, потянулся – какое тело! Какое тело! Сколько глупых лет систематического телоубийства нужно было для получения всего того дерьма, которое нет-нет, да выползет наружу, причем в самое неудобное время – давление, боль в пояснице и в колене и прочее?

– Я иду спать. Прямо-таки глаза слипаются. В Питер я отправляюсь подтверждать некую теорию. В школу не пойду – там врут, – а ты слуга режима, и лжи служишь.

– Это смотря как посмотреть! – поднял Иван Александрович затуманившиеся глаза.

– Отлично построил фразу! Повторяю, – зевнул сын. – Я – спать. А вы тут посидите, напейтесь, поговорите, тебе, отец, на работу завтра не надо, вспомните первый поцелуй, первую брачную ночь, зачатие детей – глядишь, и без Костика дело обойдется.

– А давай, – сказала мама, внимательно глядя на папу.

– А давай, – сказал папа, внимательно глядя на маму, и подбоченился.

VII

Олег проснулся от нескольких ощутимых подзатыльников. Пока приходил в себя, получал еще и еще. Сон ушел окончательно. Перехватил руку. Над кроватью горой возвышался брат и рычал.

– Еле дождался утра! Ночью подушкой хотел придушить, честное комсомольское! Ты что вчера устроил, малолетний преступник!

Младший протер глаза. Увидев, как хорош Игорь в гневе, радостно заулыбался.

– Привет, братишка!

Тот поднес к его носу кулак.

– Я тебе вот как дам сейчас – братишка! Ты что вечером натворил? Я пришел домой – родители пьяные! Оба! Говорят – ты напоил! И до трех ночи меня пилили, но за что – я ни фига не понял! Бред алкогольный! Якобы Жанка меня бросит, из-за этого я пойду на войну, и меня убьют! Но это только начало! Они потом заканчивают жизнь самоубийством! Ты, что, сволочь, гипнозу обучился? Ты им какую-нибудь наркотическую хрень подсунул? Если ты завидуешь – ну подрастешь, будет и у тебя девчонка! Зачем мне-то жизнь портить?

Олег привстал, обнял старшего, крепко-крепко, и прошептал:

– Я тебя люблю, Игорешка…

– Блин, – отстранился тот, – я тоже тебя люблю! Но нельзя же быть таким козлом!

– Я – в туалет. Утром – процедура обязательная, – сказал Олег и вышел из комнаты.

Когда, уже приняв душ и окончательно проснувшись, вернулся, брат одевался, чертыхаясь и бурча себе что-то под нос.

– Игорь! – позвал его младший.

– Иди в пень! – огрызнулся тот.

– Игорь, – ученик 6-го «А» сел на стул напротив. – Все так и будет, если ничего не предпринять. Никто тебя с Жанной сейчас не разлучит – даже хорошо, что потом сам обожжешься, для будущей жизни окажется преполезнейший урок. А пока – люби, наслаждайся, ревнуй, страдай, познавай все эти сладостные муки. Просто потом глупостей не делай, помни, что у тебя еще есть мать, отец, дед. Ну, и брат.

– Сволочь ты, а не брат.

– Да, эмоции, понимаю. Я сегодня уеду, очень надолго. Если все сложится хорошо – а я на это очень надеюсь – ты меня не увидишь… ну, так… три десятка лет. Зато все будут живы.

Брат окаменел.

– Три десятка? Тридцать лет, что ли? – он посмотрел на младшего очень внимательно. – Да, мама точно сказала: ты – психический! Ты перезанимался со своими историками! Что ты буровишь? Папа хвастался, что ты Константина Сергеевича с лестницы спустил! Ты понимаешь, что тебе нужна помощь?

– Будешь «скорую» вызывать? Одевать смирительную рубашку?

– Пошел ты! Я хочу быстрей собраться и уйти отсюда, пока эти пьяные не проснулись! А с тобой вообще разговаривать не буду! Не знаю, что происходит в твоей башке, и знать не хочу!

– Игорь! – Олег взял его за плечо. – Ты ведь хорошо помнишь мой почерк?

– Ну… – брат сбросил руку.

– В июле дед покажет тебе письмо, написанное мной сегодня. С датой, подписью, и японским иероглифом – это я тебе сейчас даю такой пароль. Тогда ты, может быть, что-нибудь поймешь.

– Муть! – Игорь схватил портфель и шагнул к выходу. – Если до завтра в себя не придешь, мы тебя точно в психушку положим!

– Давай, Игорешка, – махнул рукой младший. – Наши дети еще будут играть вместе. Все устроится.

– У-у, не могу! – брат схватился рукой за голову. – Стал психом в двенадцать лет! И каким психом! Выдающимся психом – это же надо еще и родителям мозги прокомпостировать!

– Я тебя люблю. Береги себя. ВДВ проживет без Игоря Белолобова, не сомневайся.

– Мама… – просто прошептал брат, хлопнул себя по макушке и вышел, громко, не стесняясь, хлопнув дверью.

Олег сделал разминку, выполнил ката, выскочил в коридор и с удовольствием несколько раз подтянулся. Из спальни вышла заспанная, непричесанная мама, поглядела на него и произнесла:

– Олежка, весь вчерашний кавардак мне не приснился?

– Нет, мамуль, – и сын, спрыгнув вниз, подошел и чмокнул ее в щеку. – Отнесись ко всему этому как к началу новой жизни. Другой, счастливой и радостной.

– Пока что у меня весьма безрадостно трещит голова, – мама взялась за ручку ванной. – И, по-моему, я опоздала на работу.

– Ну, не буду мешать, – мигом отреагировал сын. – Я на день уйду, но учти – вечером тебе провожать меня на вокзал. Боюсь, даже при всем моем задорном пионерском обаянии в таком возрасте в поезд могут и не посадить. А мне очень надо в Питер.

– Если отец отпустит, – заметила мама и зашла в ванную.

Ну-ну.

Олег открыл шкаф, взял коробку, вынул всю наличность, положил на кровать. Двести тридцать семь рублей. Даже на неделю не хватит. Снял вымпелы со значками со стен, добавил вымпелы из шкафа, развернул, сложил, скрутил в рулон, спрятал в целлофан, положил в портфель. Открытку с автографом Дасаева – отдельно.

Зашел в гостиную, взял трубку телефона, принялся уверенно крутить диск – память отчетливо выхватывала из темноты нужные цифры.

– Алло! – послышался в трубке, как всегда раньше, недовольный – я, мол, тут делом занимаюсь, а вы отвлекаете, всегдашние бездельники – и такой родной голос.

– Салют, дед! – Олег даже воспарил в воздух от счастья. – Привет, старикан! Это непутевый внук!

– Олежек? – тот и не старался скрыть свою радость. – Вот вспомнил меня, старого, спасибо! А что так рано? Ничего не случилось? – в голосе появилась легкая тревога.

– Случилось. Надо обсудить. Буду через десять минут.

– Ну… – голос деда выдал тревожную нотку. – Жду, конечно… Стоп. А школа? Ты же не успеешь на первый урок.

– Дед. Я без шуток. О школе – как-нибудь потом.

– Ну… Давай….

– Иду, – и Белый Лоб положил трубку.

Взял портфель, натянул кеды, схватил ключи – и только его и видели.

Александр Андреевич жил на перекрестке Университетского и Ленинского: быстрым шагом – как раз те самые десять минут. По дороге то и дело попадались нарядные пионеры – линейка, посвященная Первому мая! Стоишь, мнешься от скуки и щиплешь соседей. Нет, он же рос серьезным мальчиком. Эх, надо ведь было щипать! И драться! И целоваться! Упущенное детство.

Дед, открыв дверь, прижал к себе. Потом бережно отпустил. Ну, настоящий русский медведь! И придумали же ему какую-то чертову гипертонию плюс проблемы с позвоночником. Сто девяносто роста и неизвестно сколько килограмм веса. Если решит положить в психушку, тут уже дзюдзюцу не поможет. Поэтому нужно вести разговор как можно осторожней.

– Я, пока ты шел, чаю заварил, – сообщил самый старший Белолобов. – Отличный, грузинский. И пирожное эклер – правда, подсохло чуть, но я знаю, что ты сладкое любишь.

Олег внимательно посмотрел в светлые голубовато-водянистые глаза, окруженные сеточкой морщин. Очень мудрый взгляд, очень. Поверит, не поверит?

– Нет, – ответил внук, проходя на обширную кухню и садясь за стол. – Я не ем сладкое.

– Вот так новость, – непритворно удивился дед. – И давно?

– Можно ближе к делу?

– К делу? – прозвучало недоверчиво – мол, что там вьюноша учудит? – Ну… Давай…

Нет, лучше не рисковать. Или?..

– Только дел несколько, – Олег сделал глоток и еще раз попытался поймать взгляд старика.

– Тогда начни с главного.

– С главного? Бог – есть.

Александр Андреевич не стал хохотать, подшучивать, и тем более делать замечания.

– Пока доказательства бытия Бога не существует, не существует и самого Бога, – спокойно ответил он. – Ты прочитал что-то новое, и это настолько тебя встревожило, что ты решил поделиться со мной? Похвально, но не повод пропускать школу.

– Дед! – разозлился Белый Лоб. – Отнесись ко мне серьезно! Я подшучивал над тобой когда-нибудь, придумывал истории, как другие дети обычно делают со своими родителями и бабушками-дедушками, выглядел смешно со стороны или давал повод усомниться в том, что я хочу найти в жизни что-то важное, может быть, именно ту самую истину?

– Нет, – дед оторопел от напора и почесал щетинистый подбородок – одинокая жизнь отучила от опрятности. – Наоборот, ты всегда пугал своей серьезностью. Могу заметить, что ты в своем возрасте точно умней и целеустремленней меня в те же лета, и уж точно, – тут он хмыкнул, – своего отца…

– Тогда о Боге потом. Хотя Вселенной, оказывается, тринадцать с половиной миллиардов лет, она вовсе не вечна, имеет начало, до сих пор ускоряется – есть сильное подозрение, что ее кто-то толкнул.

– Ну, Большой Взрыв, – нахмурился старший Белолобов. – Преобладание материи над антиматерией. При чем тут Бог?

– У-у-у, – застонал Олег и закрыл лицо руками. – Ладно. У моего отца, твоего сына, есть псевдодруг, по совместительству начальник Константин Сергеевич. Чтобы получить место и независимость от тебя, папа отдал ему, не в открытую, конечно, свою диссертацию, а теперь этот негодяй начал прицениваться к его жене, то есть к моей маме.

– Я подозревал о диссертации! – на лице деда заиграли желваки. – Но Лариса…

– Поэтому я вчера спустил его с лестницы. Заметь, я не считаю это чем-то выдающимся, это тот поступок, который можно и должно совершать.

– Как – с лестницы? – не понял дед.

– Он явился якобы в гости с подарками после загранкомандировки, я вышел его встретить, закрыл дверь, чтобы отец не мешал, рассказал Костику, кто он такой, запретил приходить снова, столкнул с лестницы, он испачкался и разбил коньяк. Потом я швырнул в него кирпич. Таким образом, я надеюсь, что папа уйдет из университета, помирится с тобой, ты подыщешь ему новую работу и, скорее всего, под твоим руководством и контролем он станет трудиться над какой-нибудь новой и увлекательной темой. То есть превратится в человека.

– Ты… Ты… – дед поднялся, развел руки, обнял внука, отпустил, вновь сел. – Я б даже всплакнул, если б умел.

– Но это не главное.

– Не это?!

– Нет.

– А что же?!

– Если я тебе скажу, что мне… Неважно! Слышишь – неважно! В третий раз – неважно! Неважно, каким образом, стали известны некоторые факты будущего, которые радикальным, ужасным, самым непосредственным образом повлияют на жизнь твоей семьи и – что скрывать! – сократят срок твоей жизни лично, убьют твоего сына и внука – ты станешь меня слушать?

Александр Андреевич вскочил, зачем-то кинулся к шкафчикам, открыл одну из створок, вынул огромную чашку, вылил туда всю заварку и залил кипяток, высыпал подряд три ложки сахара и, наконец, выдавил:

– Я – ученый. Я не могу слушать, не зная источника знания об этих фактах.

Тут уж вскочил Олег.

– Опять! – заорал он. – Опять вы со своим долбанным историческим материализмом и диалектикой Гегеля, которого на загнивающем Западе и за ученого никто не признавал! Есть нечто за пределами сознания, законы Вселенной не одинаковы для всех ее участков, время течет по-разному, пространство искривляется! Ты – древний грек! Умен, познал блага цивилизации и смеешься над варварами! Но тем не менее, считаешь, что Земля плоская и больше солнца! Ты сам – варвар!

– Хорошо, – дед аж вспотел, все прихлебывая и прихлебывая чай. – Я тебя слушаю. Но все равно скажи – откуда информация?

– Блин! – Олег хлопнул руками. – Отец – рохля, Игорь – юный баран, ты один можешь спасти эту семью, и себя, между прочим, а ты не хочешь открыть глаза, потому что я всего лишь двенадцатилетний мальчик и ты не можешь общаться со мной на равных!

– Не могу, – кивнул дед. – Внутреннее сопротивление. Не могу.

– Хорошо. Мне приснился вещий сон. Я благодаря ему решил собрать некоторые данные, пришел на физмат МГУ, где только-только приступили к испытаниям супермощного компьютера – между прочим, занимает половину аудитории – и через сутки он мне выдал результат. Нормальное объяснение, материалист упрямый?

– Ненормальное, – легонько стукнул по столу Александр Андреевич. – Пусть останется один вещий сон.

– Отлично. Дай бумагу и ручку.

Дед тяжело поднялся, выдвинул ящик, взял тетрадь и карандаш, положил их перед внуком.

– Честно говоря, – заметил он, – я тебя всегда ценил и очень в тебя верил. Иначе и не подумал бы тебя слушать.

– Это нормально, – ответил Белый Лоб, раскрывая тетрадь. – Писатель Мишель Уэльбек говорит, что мужчина умирает в сыне и возрождается во внуке. Поэтому почти всегда внуков любят больше.

– Отлично сказано, – дед оперся о стол ладонью. – Где ты откопал этого Уэльбека? Век восемнадцатый?

– Конец двадцатого – начало двадцать первого, – произнес Олег, проведя пару линий. Карандаш писал хорошо. Подняв глаза, встретил ошеломленный взгляд старшего Белолобова. – Дед, все, что я тебе скажу, я вчера пытался объяснить родителям. Но их позиция – «этого не может быть, потому что не может быть никогда». Но ты ведь историк, и знаешь немало обратных примеров. Никогда, никогда… А потом – раз – большевики берут телеграф, и Россия кончается.

– Спорный вопрос. Пусть другая, но Россия…

– Полно, дед. Пятьдесят миллионов жизней граждан в топку истории за новую страну – на кой черт такая страна? Ладно, нет времени на пустое – ты и без меня все понимаешь. Итак: слушаешь меня?

– Слушаю.

Дед сидел мрачный и будто даже чуть поверивший в важность того, что пришел сказать внук. Казалось бы, еще недавно – резиновый мячик пинает ногой, забрасывает треугольные фигурки в треугольные отверстия, а овальные – в овальные, – «ах, какой чудный ребенок!» – требует отвести на горшок, плачет, если у него отобрали конфету, – и вот уже сидит, поучает, командует…

– Все, что говорю, записываю, чтобы ты перечитал и переосмыслил. Первое: у твоего внука Игоря есть девушка Жанна. Он ее любит. Она его бросит. Мешать не надо – пусть свои шишки сам набивает. Тем более, когда влюбленным ставишь подножки, их страсть только возрастает. Второе: когда она его бросит, он будет в таком отчаянии, что уйдет из вуза и напросится в армию. По секрету от тебя с папой. Пятиборца с радостью возьмут в ВДВ. И отправят… Помогай, дед – с кем мы сейчас воюем?

– Ни с кем.

– Ага, забыл про винтовку на десять человек. Воюем мы за сферы влияния с США, поэтому отдаем народные деньги на поддержку полуфеодальных режимов в третьих странах, лишь только стоит им заявить о приверженности идеям марксизма-ленинизма. Сейчас это – Афганистан. Интернациональный долг, вашу мать. Игорь попадает в Афганистан, и…

– Я понял, я понял! – дедушка опять вскочил. – Но откуда ты это можешь знать?!

– Слушай, дед, я так тебя любил всегда! Больше матери и отца! Дослушай меня, черт подери!

Александр Андреевич сел и обхватил голову руками.

– Ну там, герой, то-сё, орден-медаль. Гроб. Похороны. Иван Александрович уходит в шестилетний запой. Александр Андреевич просто умирает от горя. Инфаркт. Годы, извините. Лариса Николаевна находит отдушину в Константине Сергеевиче. В один из редких моментов просветления Иван Александрович выпускает гордыню наружу. То есть сажает супругу в «жигули» и на Киевском шоссе направляет автомобиль под «КАМАЗ». Единственный оставшийся в живых Белолобов, то есть я, через месяц находит в личных вещах записку отца «ПРОСТИ». Дед, я прошу тебя вмешаться!

– Я вмешаюсь, но все это – невозможно! – еле просипел тот.

– Большевики. Телеграф. Телеграф. Большевики. Гитлер никогда не нападет на СССР. Секретный пакт Молотова-Риббентропа. Эшелоны с зерном идут в Германию. Самолеты с бомбами летят в СССР. Дед, что невозможно? Что Игорь захочет стать героем, что Иван Александрович – тряпка, что у тебя больное сердце, а мама – ну, скажем так, слабая женщина?

– Откуда ты знаешь про пакт Молотова-Риббентропа? – вдруг поднял голову дед.

– И это все, что ты хотел спросить? – весьма удивился Олег. – Про сына-невестку не так интересно?

– Интересно! – дед вскочил и принялся мерить кухню огромными шагами. – Допустим, ты прав. Да я думаю, ты на сто процентов прав! Конечно, я не пущу Игоря в армию. Но почему ты делегируешь все действия по этому вопросу мне? Я не против, нет! Но где будешь ты?

– У меня есть дела поважнее, – Олег тоже поднялся. – Настолько, что объяснение не нужно. Ты просто не поймешь.

– Конечно! Конечно! – жуткая обида звучала в голосе. – Я же старый дурак, вышедший в тираж! Что я могу понять!

– Не надо меня разводить на мякине и пытаться разжалобить. Все равно не скажу.

Дед сел.

– Почему?

– Боюсь твоих неадекватных действий.

– Почему?!!

– Бог – есть.

– Бог запрещает сказать мне правду, откуда тебе про все это известно?

– Нет. Но есть самоконтроль. Игорь уже хочет отправить меня в психушку, родители недалеко от того, чтобы с ним согласиться. Если добавишься еще и ты… А я просто спасаю ваши жизни. Всех четверых.

– Но есть что-то еще?

– Да. Есть пятая жизнь, которая мне дороже, извини, ваших.

Дед заглянул в пустую чашку, поднялся, подошел к холодильнику, открыл, потом со злостью закрыл дверцу, открыл кран, набрал воды, залпом выпил.

– Надеюсь, не просто какая-то девчонка? – скрестив руки на груди, задал он вопрос.

– Очень даже девчонка.

Александр Андреевич занял собой дверной проем и грустно посмотрел на внука.

– Не скажешь – не выпущу.

– Психушка?

– Да. Очень похоже, что тебе туда нужно.

– Не ожидал от тебя.

– Извини.

– Я в окно выпрыгну.

– Шестой этаж.

– Я хороший скалолаз. Проверим?

– Кто она? Чья жизнь тебе дороже всей твоей семьи.

Олег почувствовал, что дрогнул. Или в сердце что-то дрогнуло. Или в глазах защипало.

– Это твоя правнучка, – произнес он, закрыл веки и с силой пальцами сдавил глазные яблоки, чтобы стало больно и плакать передумалось.

Дед опять подошел к крану, открыл его, просто поднес губы к струе и пил, не отрываясь.

– Мой внук – гений и видит будущее? – наконец, спросил он, снял с крючка полотенце и вытер лицо.

– Не так. Я тебе не скажу, отстань. Все, что тебе нужно знать, ты уже знаешь.

– Когда я умру?

– Через две недели после похорон Игоря. Надеюсь, если не будет похорон, ты проживешь намного дольше.

– Когда погибнет Игорь?

– Шестого июня 1984-го года. Гроб придет пятнадцатого.

– То есть… Ну да, понятно. И какое оно – будущее? Какой строй в СССР, не будет ли ядерной войны?

– Ядерной войны не будет, СССР, извини, тоже.

– Как… так?..

– Распадется. На пятнадцать независимых государств. Россия останется в нынешних границах РСФСР. Якобы демократия, но на самом деле жесточайшая коррупция, авторитаризм, отсутствие действительных гражданских свобод. Капитолизмокоммунизм.

– Ведущая держава?

– По-прежнему США. Но очень бурный рост Китая.

– То есть мы?..

– Банановая республика. Ну, вместо бананов – нефть да газ.

– Как зовут правнучку?

– Нина.

– Расскажи.

– Нет, – Олег поднялся. – Никому, слышишь, никому не говори о том, что от меня услышал. Иначе произойдут изменения, которые повлияют – черт его знает, на весь ход истории. Мне наплевать на историю, я должен в крайнем случае встретить будущую жену и родить своего ребенка, а в лучшем – просто вернуться домой.

– Когда уезжаешь?

– Сегодня.

– Деньги нужны?

Олег подумал – что мяться?

– Да. Но много не возьму – и не надейся.

Дед вышел из кухни, внук принялся быстро писать в тетради на следующей странице. Когда старший Белолобов вернулся, уже составил целую диаграмму.

– На, – протянул Александр Андреевич три купюры с изображением Владимира Ильича. – Триста рублей, больше в доме нет. Остальное – на книжке. Если подождешь, пойдем, снимем.

– Мне хватит, не надо. Кстати, про книжку. Если доживешь до 90-го – извини – правительство проведет реформу, в результате которой все сбережения обесценятся. Так что, если не хочешь остаться без накоплений, снимай наличные и покупай валюту.

– Так это же – преступление? – удивился дед.

– Преступление – заставлять воевать свой народ с одной винтовкой на десятерых человек. Никитский бульвар, дом десять, антикварный магазин. Заходишь, говоришь, что дед Белого Лба, и тебе нужен Фаля.

– Как? Я не ослышался? Валя?

– Нет, именно Фаля. Кличка – производное от фамилии Фальдберг. Зовут Яковом. Десять минут – и ты с долларами. Марки не покупай, ФРГ и ГДР объединятся в единую Германию, и с марками будет морока. Вот такой вот каламбур.

– Единая Германия? Мне нужен корвалол, – дед опять начал шарить в шкафчиках. Найдя лекарство, накапал себе нужное количество капель, развел водой и выпил. – Что это ты нарисовал? – заглянул он в тетрадь.

– Я знаю, ты не любитель футбола, но это – лучшее доказательство правоты моих слов. Летом состоится чемпионат мира по футболу в Испании. Всех деталей я, конечно, не помню, но вот я написал – первый матч нашей сборной: СССР – Бразилия – 1:2. Сначала неудачно сыграет южноамериканский вратарь, и Баль навесным ударом метров с тридцати забьет первый гол, но затем бразильцы счет сравняют, а впоследствии некто Эдер сумасшедшим ударом с лета левой забьет второй. Далее: в следующий этап наши пройдут, но там сыграют вничью с поляками, по-моему, 0:0, и останутся вне полуфинала. Итальянцы первых три матча сведут вничью, но затем выиграют у аргентинцев и бразильцев, у последних – 3:2, помню четко, пройдут поляков и немцев – и станут чемпионами. Юный Марадона в игре с Бразилией ткнет кого-то ногой в живот и получит красную карточку. Самый сумасшедший матч – полуфинал Франция – ФРГ. 1:1 в основное время, в дополнительное лягушатники поведут 3:1, но немцы с помощью Румменигге счет сравняют, а затем выиграют по пенальти. Эта игра признана лучшей в истории мирового футбола. Мои записи сразу по окончании чемпионата покажешь брату. Я его предупредил, что поставлю японский иероглиф. Также дата и моя подпись. Вот. А когда будешь смотреть сам, вспоминай меня, Игоря и Афганистан. Держи, – и протянул ему тетрадку.

– Что означает этот иероглиф?

– «Война бессмысленна». Из книги Кэндзабуро Оэ. Но ему не говори – пусть сам отыщет перевод, может, в голове хоть одна мысль промелькнет.

– Куда ты едешь? – спросил дед. Вот не ронял слез никогда, а что-то такое вдруг с глаз смахнул тыльной стороной ладони.

– В Питер пока. Дальше – как получится.

– То есть я тебя больше не увижу?

– Нет. Прости.

Дед взял и заплакал. Такой большой, сильный человек, и вдруг…

– Это еще не все.

– Слушаю, Олежек…

– Я держал в руках настоящий, оригинальный документ. Составлен он в 1395-м году на четырех языках – старославянском, греческом, арабском и тюркском. Написал его русский, родившийся в Москве, плененный татарами в нижегородском княжестве, а затем служивший поочередно Тохтамышу и Тамерлану. Он просит у Бога прощения за грехи и убитых противников. Сообщает, что в Москве находятся его жена-монголка, крещенная Анной, дочь Елизавета и сын Олег.

– Русский на службе у Тимура? Очень любопытно.

– Да? И все? Хочешь знать, как подписан документ?

– У меня уже и так голова кругом. Я и до 84-го не доживу…

– Это корвалол подействовал – тебе просто похорошело. Подписан документ так: Олег, Иванов сын, Александров внук, по прозвищу Белый Лоб.

– Как-как?!

– Вот так. Ты всегда вспоминал, что детдомовец – вот тебе наш настоящий предок. Или ты что-то недоговаривал?

– Недоговаривал…

– Видишь, как интересно общаться на равных. Кто мой прадед? Враг народа, я так понимаю?

– Твой прадед? Я не… А… Священник.

– Батюшка? Вот и сюрприз.

– У него имелся православный приход в Австро-Венгрии, когда началась первая мировая война, он из патриотических чувств забрал семью – то есть жену и меня – и уехал на родину. Потом революция, репрессии… Его расстреляли в 1929-м, мама умерла годом раньше, когда он находился в тюрьме. Меня держали у себя тетки, но затем отдали в детдом. Никто меня не заставлял ни от кого отрекаться, я считался активным пионером, комсомольцем, поступил без проблем в институт, оттуда ушел в армию, вернулся, а… Прочее ты знаешь.

– И каким был прадед?

– Сильным, волевым, честным.

– А зачем ты от меня скрывал?

– Но ты же мальчик!

– Мальчик-с-пальчик. Как должен мир перевернуться, чтобы узнать простые вещи – чья кровь в твоих венах?

– Ну. До сих пор считаю, что информация об этом уж Ивану точно могла бы навредить.

– Твоему Ивану может навредить только, если пить будет, не закусывая.

– Ну, ты тоже… Хватил…

– Давай-давай. Ладно, мне пора. Дед, – Олег встал и обнял старшего Белолобова, – как же я тебя люблю! Запишись ты в бассейн, что ли – метров по триста брассом, еле-еле так, раза три-четыре в неделю, глядишь, и не придет инфаркт слишком быстро…

– Я – в бассейн?!

– Ну, ходи к маме, ешь ее жареную свинину и пей с папой водку – тогда все будет в срок.

Александр Андреевич хмыкнул:

– Ну, язва! Не видел, не знал тебя таким.

– Если человек нормален, время неизбежно делает из добродушного идеалиста прямодушного циника.

– Однако. А это у кого вычитал?

– Ни у кого. Только что в голову пришло. Ладно, пора.

Олег прошагал к двери. Дед стоял рядом и смотрел, как внук натягивает кеды. Младший Белолобов постучал ступнями о паркет. Обнялись. Олег открыл дверь, Александр Андреевич вдруг тихо произнес:

– Мне нужно сказать тебе нечто такое, о чем ты знать не можешь.

– Слушаю.

– Ты… – и старик запнулся.

– Да?

– Ты не…

– Ну, продолжай.

– Ты не…

– Ну же!

– Ах! – дед отвел взгляд в сторону. – Пустое. Это личное, к делу не относится. Иди. Береги себя.

Белый Лоб развел руки – мол, ну и ладно. Вышел за дверь, и решил не затягивать прощание ожиданием лифта, направился к лестнице, уже на ступеньках обернулся и крикнул:

– Ты был самый лучший дед на свете! Я тебя чуть ли не каждый день вспоминаю! – и побежал вниз.

Александр Андреевич сжал своими лапищами дверной косяк – пальцы дрожали, из глаз лились слезы.

VIII

– Ну ты смотри – пионэры ходят по магазинам, вместо того, чтобы стоять на утренней линейке, посвященной празднику мира и труда! – обратился директор антикварного магазинчика на Никитском бульваре Яков Ицхакович Фальдберг к своему единственному и бессменному продавцу, заодно и охраннику Давиду Гершковичу.

Широкая и якобы приветливая улыбка обнажила в верхнем ряду сразу шесть золотых зубов.

– Фаля, оставь свой колымский юморок и не сверкай при мне своими фиксами, делая вид, что ты мне безумно рад, – Олег лет пятнадцать – восемнадцать не ездил в трамваях, и только что невероятно больно ударился голенью о ступеньки чугунного монстра, и потому был злее черта.

– Причем тут Колыма, Олежек? – челюсть антиквара отвисла.

– Ну как же? Две ходки – мошенничество и контрабанда. Возил иконы в страны соцлагеря с целью последующей перепродажи антисоветским эмигрантским элементам. После из Чехословакии – в Австрию, из Польши – в Германию. Взят с поличным. Я вот только удивляюсь, как в советской торговле могли допустить к управлению государственным имуществом в качестве директора магазина бывшего уголовника? Разве это не запрещено законом? Или номинально, по бумагам, руководитель – твоя тетя или бабушка? Сколько бабла отвалил в виде взятки ОБХСС?

Яков Ицхакович превратился в каменную статую.

– Олежек, ты откуда знаешь про мои судимости? Какая крыса тебе сказала? И ты, что, пришел меня шантажировать? У меня все чисто, иди играть в казаков-разбойников в другое место!

– Да ладно! – Белый Лоб оперся на прилавок. – Шучу. Настроение поганое. А про контрабанду ты мне сам рассказывал, пьяный в дюпелину, вон в той комнате за коврами, – он показал рукой, – у тебя там еще иконы в пустом простенке в оберточной бумаге, серой такой, лежат.

Фальдберг затрясся.

– Давид, – обратился он к помощнику, – я до такой степени мог напиться?

Тот воздел руки к потолку.

– Ну, может быть, раз-два, не больше…

– Ой, мама, что я наделал! Олежек, но ты же умный мальчик, мы с тобой уже три года дружим, ты же никому про наш секрет не скажешь?

– Яков Ицхакович, что ты со мной сюсюкаешь, как с ребенком? Я к тебе по делу, а про мошенничество сказал, чтобы ты сговорчивее стал. И не надо клеить тут про многолетнюю дружбу – ни разу не случалось, чтобы ты мне хоть один значок по своей цене продал – если увидел, что у мальчишки глаза загорелись, обязательно полтора-два рубля сверху накручивал. Давай лучше по бизнесу.

– Ты правда так, э… Шутишь? Ты не пугать меня пришел?

– Я по делу пришел. А этот рассказ на самом деле – он о вреде алкоголизма, и больше ни о чем.

Продавцы хором рассмеялись.

– Давидик, – схватился за сердце директор, – клянусь, когда этот маленький шейгец рот открыл, у меня волосы даже на ногах поседели!

Гершкович для порядку еще подхихикнул, тем временем Олег вынул из портфеля открытку с автографом Дасаева и положил на прилавок.

– Что это за филателия? – директор надел висевшие на старых потертых веревочках очки со сломанной дужкой, прикрученной к оправе тонкой проволокой.

– Оригинальный автограф Дасаева на эмблеме чемпионата мира в Испании.

– Вай, Олежек, только от испуга от твоего дикого рассказа – десять рублей.

– Яков Ицхакович, я мальчик дотошный, все покупки в тетрадочку записываю – если посчитать за эти самые три года – так ты на мне рублей двести сделал. Тебе мало? Этой открытке честная цена – двадцать пять, и ты это прекрасно знаешь.

Фаля снял очки, он казался полностью спокоен – рыба вернулась в воду после пяти секунд неожиданного пребывания на суше. Или на палубе рыболовецкого траулера. Улыбнулась удача, смыло волной обратно.

– Олежек, я очень ценю все твои таланты истинного вундеркинда – Давидик не даст соврать, что я тебя каждый день ставлю в пример своим внукам. Но я не болельщик «Спартака», а эта филателия нужна именно болельщику. Я, что, на старости своих лет пойду в Лужники перед матчем «Спартак», Москва – «Динамо», Киев, и буду размахивать этой открыткой, как флагом, одновременно читая мантру «Старостин-Бесков-Дасаев»? Нет, я положу ее под стеклышко, и какой-нибудь чудик купит ее месяца через три. А если Дасаев на чемпионате сыграет плохо? Тогда эту бумагу вообще никто не возьмет, а я просто потеряю деньги. Это я подарок делаю – на, Олежек, десять рублей, и выкинь ты эти глупости про контрабанду из своей ученой талантливой головы.

– Фаля, – восхищенно проговорил Белолобов, – родись ты лет на тридцать позже – точно вошел бы в десятку лучших трейдеров мира!

– Каких-каких тренеров?

– Оставим. Короче, я, в принципе, с тобой согласен. Но есть факт: Дасаев рано или поздно уедет играть в испанскую «Севилью». Много ты знаешь советских футболистов, играющих за рубежом?

Антиквар засветился изнутри.

– Эй, пионэр, не шути так. Я бы знал.

– А вот фиг тебе. Уедет в Испанию – тогда цена этой ерунды, – Олег помахал открыткой в воздухе, – сто, а то и сто пятьдесят рублей. А я, глупенький мальчик, которому просто очень хочется мороженого, просит за нее всего двадцать.

– Восемнадцать, – выдавил из себя Яков Ицхакович и побледнел – видимо, застучала в мозг злая догадка – а не обманывает ли юный разбойник?

– По рукам, – спокойно произнес Белый Лоб.

Фальдберг, кряхтя, достал из кармана потертый-препотертый кошелек и вынул оттуда несколько замусоленных бумажек.

– Спасибо, – сказал Олег, открыл портфель, в одно отделение отправил деньги, а из другого взял толстенный рулон из вымпелов, и, развернув его, выложил на стекло все шесть вымпелов со значками.

– Мама дорогая, – всплеснул руками директор и сразу нацепил очки, – это же целая коллекция!

– Вот именно. Забирай оптом.

– Олежек, не пойму, ты решил собирать другие вещи? Тогда давай посмотрим, что у меня есть, обменяемся, да и все.

– Яков Ицхакович, заканчивай! Деньги нужны.

– А зачем тогда этот цирк с филателией?!

– Тогда бы ты на нее рукой махнул, а мне продать было нужно обязательно.

– Ой, Олежек, из тебя же не спекулянт выйдет, а махровый спекулянтище! Куда смотрят твои пионэрская организация, папа и мама!

– В светлое будущее.

– Ну, я могу выбрать фирму’ и дать за нее справедливую цену.

– Нет. Все вместе.

– Олежек, зачем мне прочее фуфло? Его даже первоклассник на рубашечку не нацепит!

– Коллекция! Придет кто-нибудь начинающий – ва! Какое богатство! Беру все за тыщу!

– Ох-хо-хо! – схватился за живот Фаля, и Гершкович тоже искренне захохотал. – Тысячу! За что? Тут хлама – две трети! Ладно, дам двести рублей, а ты вслух произнесешь честное пионерское, что забудешь о том, что дедушка Яша иногда пьет в подсобке коньяк и вспоминает молодость.

– Слышишь, ты, дедушка Яша! Мне на пионеров наплевать, так же, как и тебе, и Давиду, и половине ваших клиентов! Это – коллекция, для настоящего фалериста – дар небес. Уж за семьсот всучишь, не сомневайся. А я прошу всего пятьсот.

– Слушай, Олежек, я очень уважаю то, что ты в любую погоду в каждое время года приходишь сюда почти во все выходные, но у меня слабые нервы, очень слабые. Не надо тут смеяться над старостью. То ОБХСС, то Колыма, а теперь пятьсот рублей! Откуда у меня столько наличности?

– В той же подсобке, – взглянул ему глаза в глаза Олег, – под третьей паркетиной во втором ряду от левого дальнего угла.

– Мальчик, – снял очки Фальдберг, – а ты не боишься, что тебя тут завалят, как Павлика Морозова, а ночью труп в Москву-реку спустят?

– Нет, Яша, – Олег на всякий случай сделал шаг назад, – хотел бы на тебя навести – навел бы, не сомневайся. А я пришел предложить сделку: пятьсот рублей – нормальная цена. Я добавляю к ним еще пятьсот своих, и покупаю у тебя фунты стерлингов. И больше в своей счастливой предпринимательской жизни ты меня не увидишь. А тайничок перепрячешь – и дело с концом.

– Фунты? – директор взял платок и принялся протирать очки. У двери звякнул колокольчик, по ступенькам бодро сбежал лохматый юноша.

– Закрыто! – рявкнул Яков Ицхакович на застывшего в недоумении парня. – Давид, запри дверь!

Гершкович вышел из-за прилавка, не очень вежливо подтолкнул нежданного гостя в спину, когда тот вышел, провернул в замке ключ и задернул штору.

– Олег, у меня нет фунтов, у меня есть марки. И, Олег, если все действительно так, как ты говоришь, придешь в следующий раз – Давид тебя не впустит. Мне очень не понравились твои истории, очень. Я, знаешь ли, не помню, чтобы я тебе о тайнике говорил. Совсем не помню. И не только тебе, а вообще кому-нибудь, понимаешь? То, что валютой приторговываю – ну, да, мог сдать какой-нибудь наркоша; мажоры, папины сынки – ай, как же они меня выводят! Но про тайник…

– Это склероз, – кивнул головой ученик шестого «А». – Это для твоего возраста нормально. Тем более тяжелая судьба, зона, плохое питание… Ничего удивительного. Коньяк был «Арарат», подогнал тебе его Ашот Асатурович, втюхал ты ему какой-то орден времен Екатерины, и пили мы вечером вдвоем, ты мне и иконы показывал, и тайник, причем чуть не лопнул от гордости.

– Я Манучаряну еще и орден отдал? – оцепенел Фаля. – Давидик, у меня крыша едет. Надо продавать это все и переезжать в Сочи. Я с детьми пью коньяк в подсобке – мама дорогая!

– Я к тебе не приду, обещаю. Но придет дед. Ты знаешь, он у меня академик, у него пенсия приличная. Будет брать доллары. Но если толкнешь по нечеловеческому курсу, я обет молчания снимаю.

– Волчонок ты, Олежек.

– А еще пионер! – некстати вставил Гершкович – на большее ума не хватало: телохранитель – он и есть телохранитель.

– Фунты, – постучал Белолобов пальцем по стеклу.

– Фунты, шмунты, – разозлился директор. – Дай хоть значки проверю!

Долго водил над ними лупой, чертыхался, стонал, закатывал глаза, поднимал руки к небу, наконец выкрикнул:

– Да ну тебя к дьяволу с твоим шантажом! Четыреста рублей, ну хоть что делай, ну не получается больше!

Олег рассчитывал на триста пятьдесят.

– Идет. Итого – девятьсот рублей. По чем фунты считать будем?

– А ты доставай свою пятихатку, малолетний барыга!

Белый Лоб полез в портфель, вынул деньги и положил на стол. Самое страшное, что он понятия не имел, какой сейчас курс сейчас фунта к доллару, а у местных валютчиков, соответственно, доллара к рублю. То ли один к двум, то ли один к трем – но это же гигантская разница! В восемьдесят шестом, когда он вплотную занялся фарцовкой, скупал у Фальдберга «грины», кажется, ежедневно, и когда тот действительно напился, угощал коньяком, показывал иконы и хвастался тайником, шло один к трем – точно! Но сейчас – 1982-й! Значит, должно быть еще дешевле! Но фунт к доллару? Что мы помним из учебы? 1973-й – полная отмена в США золотого стандарта. 1976-й – введение Ямайской системы вместо Бреттон-Вудской… Что это дает? Ничего! 1982-й – это Фолкленды, война Британии против Аргентины… Фунт мог и упасть. Это в пределах между 1,5 и 2 доллара за фунт… Фига там 2… 1,6–1,8… От этого и отталкиваемся. 900 рублей – в лучшем случае 300 долларов, а это… а это… 160–170 фунтов. Да это же копейки! Куда он с такими «сбережениями»? Но делать ведь что-то надо!

Фальдберг забрал деньги и ушел в подсобку. Гершкович встал напротив за прилавок и заложил руки за спину. Отчаянно кто-то барабанил в дверь, но охранник не обращал на это никакого внимания.

Вскоре показался директор.

– На, – протянул он визитеру две бумажки с Кристофером Реном – по пятьдесят фунтов, и пять – с Уильямом Шекспиром – по двадцать. Двести фунтов!

– Яков Ицхакович! – неодобрительно промычал Давид.

– Олежек, – сказал Фаля, не обратив на помощника внимания, – я прибавил к самому низкому курсу двадцать копеек. За такую детскую цену я никогда, слышишь – никогда не продавал валюту!

– Нормально. Я же ребенок, потому цена – детская.

– Шуточки. Я, Олежек, сделал тебе доброе дело. Ну ты же умный мальчик – потому не надо вот это – иконы, судимости… Зачем ворошить прошлое? Люди меняются, становятся… Ну, другими, что ли…

«Не хватило совести сказать “лучше”», – подумал Белолобов.

– Поэтому я к тебе по-человечески, и ты ко мне по-человечески. По рукам?

– По рукам, – согласился Олег и протянул через прилавок ладошку. Он так сжал руку Фальдберга, что тот крякнул и отдернул ее. Глаза его округлились от удивления.

– Дедушка Яша, спасибо, – добавил Белый Лоб. – Ты этого не можешь знать, но в другое время мы могли с тобой делать такие дела, что они приносили бы тебе сто процентов в месяц.

– Что это за «дела»? – недоверчиво сморщился Фаля.

– Джинсы-варенки. Хихикай сколько угодно, но с 84-го года только про них и думай. Чтобы не забыть, прямо сейчас пойди в подсобку и запиши название.

– Фарца – позор. Не мой профиль.

– Когда получишь первый «дипломат» с деньгами, сразу передумаешь. Знаешь, количество денег серьезно влияет на принципы. А насчет остального забудь – меня здесь не было, разговора не было, фунтов не было.

– Ты не волчонок, ты – волк, – ответил Яков Ицхакович.

– А ты волчище. Сделал такое выражение лица, будто тебя ограбили, а сам все равно неслабо нагрелся.

– Это моя работа. Нужны подарки – ищи другого дедушку. Его можно узнать по красной шапке. Еще у него белая борода, сизый нос и мешок за плечами. Обычно он довольно бухой. Да, и придется дождаться зимы.

– Прощай, Фаля.

– Давай, Олег, давай. И не балуйся, веди себя хорошо.

Гершкович подошел, открыл дверь, и в помещение хлынули посетители. Олег поднялся по ступенькам и долго ждал, когда директор направит на него взгляд. Встретив его, Белолобов поднял руку и улыбнулся. Фальдберг махнул вялой ладонью и тяжело вздохнул. Ученик шестого «А» пошел к трамвайной остановке.

С Никитского он сразу поехал на Ленинградский вокзал за билетом. Здание вроде то же, а народу! Стиснув зубы, стоял в очереди, работал острыми локотками, через два часа держал вожделенную бумажку в руках. Вспотел, как мышь, ноги отдавлены, обругали матом – ребенка! Да, сильна экономика победившего социализма, ничего не скажешь.

Очень хотелось есть, но мясо каждый день – чемпионам по бодибилдингу. Отправившись на тот же Черемушкинский рынок, накупил овощей. Ходил по зданию, стараясь не наткнуться на Габелко – выслушивать, как тяжелая рука мясника драла ремнем сыну задницу за отсутствие прилежания в учебе, не хотелось. В магазинах пусто, но в теплом Закавказье давно все выросло, и тащил Олег домой в смешной желтой авоське, приобретенной у вечных бабулек на входе, огромные грунтовые помидоры с зелеными семечками внутри, маленькие аккуратные огурцы, сладкий перец и листья салата. Кинза, укроп, лук, петрушка, базилик, лимон, масло – само собой.

Дома не застал ни маму, ни брата, а отец спал мертвецким сном – на кухонном столе стояла наполовину исследованная бутылка «Русской». Да, в магазинах пусто, но «Завтрак туриста» и водка – именно то, что можно купить всегда. Запой? Ну, и хорошо. После длительной пьянки неизбежно появление чувства вины и опустошенности – так деду будет легче с ним разговаривать. А то подымет ввысь гордый подбородок, заблестит уверенным взглядом сквозь суперлинзы гэдээровских очков – и опять отправится покорять свой Эверест в одиночку.

Фу ты, вспомнил альпинизм этот чертов… Чего Олег боялся – так это проснуться одним невеселым утром в другой эпохе. Почему нет? Или оказаться дома, но в том же двенадцатилетнем возрасте. Или вернуться – а вот это точно вилы – в эльбрусскую пещеру.

Но с организмом явно что-то происходило. Аппетит – животный, и стоило насытиться, как сразу начинало клонить в сон. Мама бы сказала – «правильно, ты же растешь». Оп-па! А вдруг у него пойдет год за два, а то и за три? Состаришься, как летчик Мэла Гибсона, не успев и глазом моргнуть. Черт, черт, черт!

Приготовив салат и поев, поплелся в свою комнату, рухнул на кровать и мигом заснул. Растолкала его мама, когда за окном смеркалось.

– Олежек! Олежек!

– М-м! – недовольно промычал он – снился дурацкий сон с верблюдами и длинногривыми лошадьми.

– Олежек, ты правду говорил по поводу Ленинграда? Если так, то уже половина девятого! А нужно еще и билет взять!

Он резко выпрямился, потер глаза, выдохнул.

– Билет я уже купил.

– Да? – в голосе Ларисы Николаевны прозвучала грусть. Наверное, думала, что сына занесло как-то одним вечером, а теперь он пришел в себя и все станет по-прежнему. Не тут-то было. – В котором часу отправление?

– В двадцать два тридцать.

– Тогда собирайся быстрее – не успеем ведь!

– Ветка прямая. Долетим, как ветер. А что это ты так подобрела? – удивился он. – Грозилась – «как решит отец!», а тут вдруг…

– Храпит твой отец, – расстроено произнесла мама. – Это во-первых. А во-вторых, я ходила к дедушке, и он сказал, что в семье вырос маленький гений, и всем нам необходимо слушаться тебя во всем и всегда.

– Гений? – криво усмехнулся Олег. – Балбес стоеросовый, как принято говорить в 1982-м году! Я умываться.

– Давай-давай.

Привычно подержав голову под струей ледяной воды и быстро вытерев волосы почти насухо, собрал свои вещи, то есть Рена, Шекспира, и совсем чуть-чуть Спасской башни и красного профиля Ильича. Еще запихнул в портфель пару рубашек, синтетических носков и семейных трусов «на вырост». Мама зазвала на кухню выпить чаю на дорожку.

– Это ты такой салат приготовил?

Он кивнул.

– До чего же вкусно! Почему ты раньше не демонстрировал свои кулинарные таланты?

– А я… Это… Только-только книгу рецептов прочитал.

– Объеденье. Держи, – протянула она сыну две купюры по пятьдесят рублей. – Я считала, и двадцать пять хватит, но Александр Андреевич накричал на меня, и сказал, чтоб я не жадничала. Не жадничаю. Еще он очень жалел, что я не предупредила о своем приходе, а то бы он днем с книжки снял, чтобы тебе передать. Зачем тебе в Ленинграде столько денег, Олег? Надеюсь, ты не хочешь сделать там какую-нибудь глупость?

Он вздохнул и отпил горячий безвкусный напиток.

– Глупость я уже сделал. Теперь надо исправлять.

– А что случилось-то? – она даже привстала.

Вот дурак, напугал мать.

– Да нет, – твердым голосом произнес он, – я преувеличиваю, скорее, лишний трагизм – для красного словца. Так, ничего необычного. Но ехать надо.

– Надо, так езжай. Я так понимаю, тебя там ждут? У кого ты остановишься? У меня там двоюродная сестра, ты знаешь. Могу позвонить.

– Сестра, с которой вы не общаетесь и семь лет не виделись. Мамуль, я справлюсь. Ты же видишь – я уже взрослый.

– Этого-то я и боюсь, – произнесла Лариса Николаевна и больше ни о чем не спрашивала. Тонко нарезала оставшуюся говядину, завернула в бумагу и пыталась сунуть ему в портфель. Представив, что за запашок будет у пока еще свежих рубашек, Олег категорически отказался. Мама расстроилась – у поколения, недоедавшего в своем послевоенном детстве, пища являлась фетишем. О, сыр! О, копченая колбаса! Скажите, но что может быть вреднее и противней копченой колбасы? Бр-р-р-р…

Перед уходом заглянул в спальню – отец лежал лицом вниз, широко раскинув руки. Очки валялись на полу. Еще спросонья вскочит, наступит, раздавит. Белый Лоб бережно поднял их и положил на стол. Чмокнул папу в макушку – тот даже не шевельнулся. Ну да, он же видел бутылку в углу кухни уже пустой. Объяснений не требуется. Ну, прощай, мятущаяся душа.

В метро с мамой разговор не клеился – она все пыталась спрашивать его о школе, а он об этом периоде своей учебы почти ничего не помнил. Случайно коснулись литературы – тут беседа и расцвела. Говорили по очереди, шепотом друг другу на ухо, тема-то – самиздат, только когда приблизились к «Комсомольской», вернулись к Бунину и Толстому, стало проще.

На вокзале она взяла его ладонь – ребенок же, может потеряться, – он шел рядом и сердился на себя за то, что, может, стоило бы и заплакать – ужаса 90-го года не будет, верно, но доживет ли она до 2012-го? Если действительно чудо произойдет, и он сумеет вернуться – увидятся ли они еще когда-нибудь?

Встречные мужчины пожирали маму глазами – о, Белый Лоб знал этот взгляд! Проходит очередной лысоватый полноватый тип мимо, вроде как любуется вагонами и перроном, прямо не смотрит, только разминулись на шаг, сразу – раз! – оборачивается и облизывает взором фигуру, а чаще всего – зад. Да, можно понять Костика. Надо было и ему руку сломать, надо – зачем пожалел?

У вагона мама перекинулась парой слов с проводницей, чему-то там они вместе похихикали, Лариса Николаевна взяла обещание в дороге присмотреть «за мальчиком». Олег хотел обнять маму – и не смог. Держал ее за руки, ладони казались теплыми-теплыми. Она что-то говорила, он согласно, не вслушиваясь, кивал головой, наконец, проводница их поторопила, он поцеловал маму в щеку и, не оглядываясь, вошел в вагон. Сел на свое боковое нижнее место, взглянул в окно – не уходила, махала рукой, ждала, пока поезд тронется. И только когда состав дернулся и тяжело пополз, его прорвало. Мама! Я так много тебе хочу сказать! Мама! Я чувствую, что мы больше не увидимся! Мама, береги себя, мама, я тебя так люблю!..

Сидевший напротив бодренький старичок, когда перрон кончился, и Олег прекратил тыкать в холодное окно носом, прижавшись к стеклу лицом и отчаянно кося глаза, пытаясь ее еще выглядеть, сел на свое место и уронил голову на сложенные на столике руки, ласково произнес:

– Ну-ну, малыш! Скоро ты увидишь свою маму! Ты же на Первомай в Ленинград едешь, я так понимаю, дня на два-три?

– Угу, – шмыгнул Белолобов сопливым носом. – Я в гости к бабушке.

– Ну! – и старичок рассмеялся. – Бабушке на внучка тоже хочется посмотреть. Пирогов к празднику напечет, отведет на Дворцовую площадь, или там, к Медному всаднику… Любишь Пушкина?

– Люблю. Только я лучше не на Дворцовую, а на площадь Искусств, в Михайловский дворец.

– А что там? – с любопытством спросил сосед.

– Русский музей.

Старичок нахмурился, достал журнал «Техника – молодежи» и принялся медленно перелистывать страницы, слюнявя пальцы. Группка этой самой молодежи, длинноволосой, в куртках цвета «хаки», через два «купе», принялась бренчать на гитаре, старшая вагона начала ее гнать в тамбур, громко заплакал младенец, мужики-соседи со звуком, напоминающим откупоривание шампанского, сняли пробку с бутылки портвейна «Агдам» и разлили его в складывающиеся походные пластмассовые стаканы, женский визгливый голос принялся требовать чаю, две бабы за спиной, на таких же боковых местах, застучали вареными яйцами о свой столик, а через минуты три – уже и захрустели солеными огурцами.

Зачем днем выспался? Ничего, медитация и правильный ритм дыхания помогут и сейчас заснуть.

После того, как проводница прошлась вдоль вагона, собрала билеты и разрешила забирать сырое вонючее белье, он обратился к соседу.

– Дедушка! Вы не против, если я лягу спать?

– Конечно! – засуетился старичок. – Ну только ты ж, того, крепкий, юный – ничего, если поменяемся? Ты – наверху, я – внизу?

У Олега существовала теория о том, что не всякая старость бывает заслуженная – вот если нанимался этот любитель технических новинок во время войны полицаем – что тогда? Или заведовал складом с тушенкой на Урале, пока Александр Андреевич с девятью товарищами одной винтовкой два «тигра» останавливал? Или в белом теплом полушубке и меховых унтах «зону» охранял с дохнущими от недоедания и непосильной работы врагами народа?

– Естественно, поменяемся! – Белолобов быстро развернул матрас, постелил белье и запрыгнул наверх.

– Ну ты прямо как настоящий солдат! – восхитился старичок. – Быстро, умело, раз-два – и готово!

– А что, дедушка, служили? – свесившись с края полки, ядовито спросил Олег.

– А как же! – и сосед сделал по лицу движение, как будто расправлял усы. Видно, давно сбрил, а привычка осталась. – Сто пятнадцатый зенитный артиллерийский полк, вторая зенитная батарея! Всю блокаду в Сестрорецке провоевали, фрицев к Ленинграду не пускали! Когда наш расчет первый самолет сбил, «Хейнкель-111» – я был совсем зеленым, рядовым, но сделал двадцать восемь заряжаний в минуту! А у нас на следующий день как раз смотр проходил, и сам комполка Привалов Владимир Георгиевич – он потом, в шестидесятых, всей ПВО командовал! – вызвал нас по очереди из строя, и перед всеми благодарность объявил! Во как! Я вышел, как положено, и со всеми гаркнул «Служу Советскому Союзу!» Только от волнения петуха пустил… И смех, и грех. А артист Юрий Никулин – мой однополчанин, вот он, правда, из шестой батареи. И горел я, и тонул – да чего только не помнится! Зато вам теперь хорошо – ни войны, ни голода! В счастливое время коммунизм строим!

– Блин… – вполголоса застонал Белый Лоб, откинулся на подушку и закрыл лицо руками. Стыдно-то как… Ох, надо быть внимательнее, нельзя ему в людях ошибаться, никак нельзя. Один он не справится, все равно придется кому-то довериться, и если его подведут, то… То не будет пещеры на Эльбрусе. А он должен туда попасть. И как можно скорее.

Под мерный стук колес он долго ворочался, правильное дыхание не помогало, медитация не получалась, когда уже полвагона сморило, сходил для разнообразия в туалет, вернулся, скрестил руки на груди, принялся считать по-японски до ста, потом – обратно, так и заснул.

Часть 9

Май 1982-го года

Ленинград

I

Проснулся Олег от того, что его настойчиво трясли за голень.

– Эй, солдат! – услышал он. – Просыпайся, уж Колпино близко! И чаю выпить не успеешь!

Разоспался. Появляется дурная привычка. И весь разбитый, ни свежести, ни бодрости. Ерунда какая-то. Схватил полотенце, спрыгнул вниз, натянул брюки, сунул ноги в кеды, смяв задники, побежал к туалету. Очередь. Ну это мы обойдем – соседний вагон купейный, так ведь? Прошел туда – так и есть, одинокий мужик. Без полотенца. Бриться и чистить зубы – не собирается. Отольет, и все. Замечательно. Прождав его немного, совершил свой туалет, вода из крана текла холодная, как на заказ, пришел в себя – отлично! Выйдя, уткнулся в тяжеловесную проводницу.

– Ты из какого вагона?! – рявкнула тетка.

– Из служебного! – рявкнул он в ответ.

Бабища задумалась, «служебный» – оно и звучит важно, только где ж это такой в составе?

Прошмыгнул мимо, пошел на свое место.

Дед нарезал сало, очистил неизбежные яйца, разложил хлеб – чай в металлических подстаканниках уже остывал.

– Давай, солдат, – показал на столик старичок, – присоединяйся. С праздничком!

– Каким? – удивился Белый Лоб.

– Как – каким? – в свою очередь, изумился сосед. – Не проснулся, что ли? Первое мая!

– Не проснулся, – кивнул ученик шестого «А». – С праздничком.

– Ну вот, это дело. Давай сальцо, рубай – его мой кум в деревне Башкино, в Наро-Фоминском районе, сам делает. У-у-у! Во рту тает.

– Нет, спасибо.

– Стесняешься? Понимаю. Свои эти, как их, бутерброды, доставай.

– Нет у меня бутербродов.

– О, как? Что ж мамаша не собрала? Или в спешке? Не дело! Надо позавтракать. Без завтрака – ни сил, ни настроения! Рубай!

– Как вас зовут?

– Меня? – обрадовался вопросу старичок. – Егор Ефремович! А тебя?

– Олег. Гастрит у меня, Егор Ефремович. Нельзя жирное. И яйца нельзя. А чай я просто не хочу.

– Эх, – крякнул дед. – Гастрит – дело дрянь. А что можно-то?

– Кефир.

– Э-э… Да ты барчук. Где ж тебе кефир здесь взять? Надо было с собой. Придумал тоже – кефир! Пей чай, не кочевряжься.

Олег перед сном переложил деньги в брюки, которые, естественно, во сне помял. Сейчас расправил их, похлопал по коленкам – чай так чай! Уважим дедушку.

– Через пять минут закрываю туалеты! Уже скоро город! Кому в туалеты – идите в туалеты! – шествовала по проходу проводница, держа в руке огромный ключ от заветной комнатки.

– Эх, плохо, что мамаша не дала тебе с собой ну, чего там можно при гастритах! – сокрушался сосед.

– Да не беспокойтесь вы за меня, Егор Ефремович! Мне пешком – пять минут от вокзала, на улицу Восстания! А там и напоят, и накормят!

«Надеюсь», – добавил он про себя.

– А-а! – подскочил сосед. – Тогда – дело. И точно – к чему дорожный перекус, когда тебя там, наверное, и борщ, и пироги ждут! А мне – так еще и в Кронштадт! Тогда ясно! – и он даже рассмеялся, тут же засунул в рот два куска свиного жира и стал яростно жевать. Закончив, подмигнул Олегу и добавил: – Улица Восстания – место знатное! Я, между нами говоря, когда с пересадками раньше ездил, часто там пережидал.

– Почему? – поддержал беседу Белолобов.

– А-а! – глаза у старичка заблестели. – Щас-то я это дело, – и он щелкнул себя пальцем по шее, – не употребляю, а раньше охоч был – не то слово. Там есть рюмочная, аккурат в двадцать четвертом доме, в подвале. Ну, появилось два-три свободных часа, куда идти – на экскурсию? Я же не москвич, правильно? Ну, мы в рюмочную, заодно и поесть-то надо? А она уже в семь утра открывается. Зашел, полста грамм принял, согрелся, ходишь, куришь, время летит – красота! А потом на дорожку еще полста, рыбкой закусил – и езжай, куда хошь!

Важная информация. Белый Лоб заинтересовался.

– И сейчас работает?

– А что ей сделается? – дед перешел к яйцам. – Там и Людка, наверное, до сих пор наливает, ой, задорная девка! Жалко, у нее большая такая бородавка у глаза – а так все прочее… Ну, как положено. Но не по Сеньке шапка – у нее матрос имелся, ух и шайба, я тебе скажу! Во! – показал он куда-то в потолок. – Как два меня! Шкаф! Серега, туда его! Однажды пришел пьяный, начал ревновать, так всех на улицу вышвырнул! Зимой! И никто не пикнул! Не, – помотал головой сосед, – матросы – ребята лютые. С ними связываться… – тут Егор Ефремович отхлебнул чаю и весь погрузился в воспоминания.

– Мы во сколько прибываем?

– В семь тридцать девять! – зачем-то поднял вверх указательный палец старикан.

Так. Дойти можно быстро, ну, к восьми он будет точно. Ушла – не ушла Марина на первомайскую демонстрацию? Во сколько детей в школах собирают? К половине девятого? Или к девяти? Или к девяти нужно уже в строю стоять где-нибудь у той же Дворцовой? А если нынешняя Марина Горячева – именно Горячева 82-го года, а не 2012-го? А та, будущая Марина, перенеслась не одновременно с ним, а в какое-то другое время? Или в другое место? Или вообще не перенеслась? И тут в восемь утра звонок в дверь – я Олежек из Москвы, где Марина? Выходит Марина, и орет: мальчик, ты кто? А бабушка бежит вызывать милицию. А милиция депортирует в Москву, и протрезвевший папа, вновь ощутив величие и значимость, сдает в психушку для поправления здоровья. Нет-нет-нет, совсем не тот вариант, нет! Будем действовать осторожней.

Допив чай, полностью оделся, собрал постель, отнес проводнице, вернулся, сел, между собой и стеночкой поставил портфель, незаметно сунул в него обратно валюту. Сейчас бы подтянуться раз несколько, растяжечку… Ну, да. Смотрел в окно на скромный северный пейзаж – почему постеснялся свитерок прихватить? Эх – не пришлось бы ему по улицам шляться не день, не два, и не три. Правильно дед сказал – барчук!

Сам старичок тем временем закончил трапезу, ошметки сала и яичную скорлупу собрал в газетку и унес выбрасывать. Вернувшись, вновь раскрыл журнал и принялся его листать. Постепенно пассажиры начали готовиться к выходу – вытаскивали из-под спальных мест чемоданы, хозяйственные сумки, сразу выставляли их в проход, из-за чего более мобильные граждане переругивались с «колхозниками», те в долгу не оставались.

Наконец, состав замедлил ход, и, резко дернувшись напоследок, встал. Люди потекли к выходу, сосед сложил журнал в огромный туристический рюкзак, забросил ношу на спину и крепко пожал Олегу руку.

– Бывай, солдат!

– До свидания, Егор Ефремович! Никогда не знаешь… – подумал: «Кого можно только увидеть в жизни», произнес: – Каких интересных людей встретишь в поездке!

Старикан засмущался, начал готовить свой ответ – быстро в голову ничто не приходило. Стоявший за ними член молодежной компании нетерпеливо брякнул:

– Дед, двигай, что стоишь?

– Эй, лохматик, – повысил Олег голос. – Не торопись – успеешь.

– Что?! – тот даже ничего не понял от удивления.

– Уважай старших, вот что! То есть заткни мусоросборник! Или закрой хавальник, если тебе будет так понятней!

– Пионер! Да ты с дуба рухнул! – парень хотел еще что-то продолжить, но старичок миролюбиво хлопнул его по плечу:

– Ну-ну! Будет! Вы оба для меня – юнцы зеленые! Все вместе идем на выход.

Патлатый еще что-то бубнил под нос, но на перроне кинулся вместе с друзьями обнимать представителей похожей социальной группы, их встречающих, и забыл о существовании школьника.

– Удачи тебе, Олег! – уже на ходу бросил дедушка.

– А вам – здоровья!

Егор Ефремович кивнул и бодро зашагал к зданию вокзала. Белый Лоб пытался вспомнить, куда идти – а, ну все правильно, чуть в сторону от старичка – сквозь здание вокзала, вот привокзальная площадь, она же – Площадь Восстания, направо – продолжение Невского проспекта, налево – через трамвайные линии – на другую сторону, тут где-то и начинается нужная улица.

Санкт-Петербург затянулся в красный кумач, милиция стояла в праздничной форме, огромные плакаты с триумвиратом Маркс-Энгельс-Ленин висели чуть ли ни на торце каждого дома. Плотными группами мимо текли толпы людей, и все в одном направлении, к Дворцовой – демонстрация! Ух ты! Выразим протест мировому капиталу! Долой безработицу в Америке! Догоним и перегоним! Построим! Мы наш, мы новый мир! Кто там сейчас – Брежнев? Ждите Андропова, гайки еще сильнее закрутит. Иногда и вправду подумаешь, что Горбачев – спаситель Вселенной. Хотя ничего и никого он не спаситель. Любая криво и косо сбитая неграмотными строителями-любителями постройка рано или поздно сама разваливается.

Нашел улицу, бодро зашагал по ней, делая махи свободной рукой, в которой не было портфеля, потом другой, ношу перекладывая. Прохожие с удивлением смотрели на встречного маленького чудика с его «мельницей». Смотрите, смотрите. А погодка-то – бр-р!

Подойдя к дому 20А, долго всматривался в окна – поди, догадайся, в какой квартире живет Марина Горячева. Ну, ничего, добрые соседи подскажут – надо только вести себя вежливо, быть почтительным и не забывать говорить «пожалуйста». Юркнул во двор – ни тебе привычных старушек, ни даже лавочек для этих старушек. «Колодец» – он и есть «колодец». Кучи грязи и мусора, в которых копаются облезлые кошки. Северная Венеция, как же. Плюс еще – Пальмира, не иначе. Ладно, слишком рано, да и с силами нужно собраться – боязно как-то, с корабля на бал.

Потопал к двадцать четвертому дому, нашел рюмочную – думал, будет забита первомайцами – ан нет, асоциальных элементов, позволяющих крепкий алкоголь с утра пораньше, не наблюдалось. Всмотрелся в лицо буфетчицы – ни тебе бородавки у переносицы, ни призывного взгляда. И фигура, честно говоря, вряд ли могла взволновать Егора Ефремовича. Стоит такая рыба – то ли тарань, то ли вобла. Вам, мадам, срочно в двадцать первый век – сойдете за красивую.

– Кхе-кхе, – откашлялся он, – здравствуйте.

– Угм-м, – кивнула дама.

– Скажите, пожалуйста, Людмила сегодня работает?

– Не ее смена, – вдруг произнесла рыба (странно-то как! рыбы – немые!).

– Очень жаль. Я только что с московского поезда, мой дедушка Егор Ефремович очень просил ей привет передать.

– О. Что за Егор Ефремович такой?

– Еще он интересовался, как у нее с Серегой – все по-прежнему, или остепенился малость? – не останавливаясь, продолжил Олег.

– Серега? – хохотнула тарань. – Так он в рейсе!

Что это значило, Белый Лоб не знал и знать не хотел.

– Так привет передадите?

– Да что, жалко, что ль? Передам.

На прилавке на подносах стояли тарелки с заветренной селедкой второй свежести на кусочках черного (серого) хлеба, ватрушки с желтоватым творогом, якобы мясные пирожки и стаканы с «компотом».

– А мне что сказать? То есть – с кем я разговаривал?

– С Ирой, – весело ответила мадам.

– От старого мира – только папиросы “Ира”, – процитировал Белый Лоб.

– Че-еего?

– Великий пролетарский поэт Маяковский. А меня зовут Олег. Очень приятно познакомиться.

Женщина захихикала.

– Ну и манеры. «Маяковский»… «Приятно познакомиться»… Прынц.

– Могу и проще. Полста бы мне – для сугреву.

– Да ты что! – встрепенулась продавщица. – Детям входить сюда нельзя, не то что пить!

– Сколько стоит рюмка?

– А тебе зачем?

– Любопытный я. Член технического кружка.

– Семьдесят копеек! Если старше восемнадцати!

– Семьдесят копеек – это ж с какого перепою? – удивился школьник. – В ресторане дешевле!

– Да ну? – уперла руки в боки вобла – профессионализм победил. – Бутылка раньше была пять двенадцать, а сейчас вообще – четыре семьдесят. В бутылке – десять стопок. Себестоимость – сорок семь копеек стопка. А мы продаем по семьдесят. Хочешь дешевле – дуй в магазин.

– Не хочу. Знаешь, Ир, – подмигнул он, – я не мальчик, я карлик. Так что налей полста.

– Паспорт покажи, карлик!

Олег достал червонец, положил на прилавок.

– За рюмку еще сверху – восемьдесят копеек. Полтора рубля рюмка! Это уж точно ресторан. Ну и селедки возьму на закусь – если не вонючая. Да, и минералки попить.

– Сам ты вонючий! Давай, катись! Спер у родителей деньги, сейчас сюда милиция придет!

– Обижаете, Ирина, – он забрал обратно десятку, клал в карман ее медленно-медленно. Вынул билет, показал: – Москва-Ленинград, прибытие – в 7:39 1-го мая, все по-честному. А родителей у меня нет, я сирота, и живу в лагере для трудных подростков. У нас там есть работа, и деньги – вполне официальные. Два рубля за рюмаху!

Дама зачем-то оглянулась – приход в столь тесное помещение кого-то еще не заметить было бы невозможно.

– Для трудных? – заинтересовалась буфетчица. О, да у нас тут любительница околоуголовной романтики! Сейчас…

– Угу. Для детей, в силу возраста не попадающих под статью, но… не очень примерного поведения.

– И что ж ты такое натворил? – недоверчиво, но с интересом спросила Ира, облокотившись о прилавок. Скучно утром, понятно, так что и мальчишка за собеседника сойдет.

– Да так. Хотел козла одного взрослого завалить – он к соседским девчонкам клеился, бил-бил я его, но не добил. А он заяву, сука, накатал, ну, меня и на заметку. А потом, когда характеристику из школы запросили, сразу – одевайся-собирайся.

– И чем же ты его бил? – мадам нахмурилась.

– Доской с гвоздями. Башку проломил, жаль, не насмерть.

– Это тебе точно Сереге в компанию! – натянулась, как струна, дама. – Два рубля, только мигом – войдет кто, меня ж уволят!

– Откупимся, – кивнул ученик шестого «А». – У меня «капусты» – много. Про селедку не забудь.

– Да сейчас…

Быстро плеснула в мутную стопку чистой жидкости. Олег четко выпил, осторожно закусил рыбой.

– Ого, – восхитилась буфетчица. – Уже чувствуется опыт! Может, закусить чего серьезней?

Он осмотрелся. Ватрушку – страшно. Пирожки? Лучше сразу в ад.

– Минералочки! – показал пальцем на бутыль.

– Ну ты вообще! И вправду, как в ресторан пришел! На!

Попил и водички, взял у нее салфетку, вытерся.

– Красота! Спасибо, Ир! Посчитай сразу еще два рубля – я пока курну, а позже крякну дополнительно.

– «Родопи», – показала она на полку. – Для ребенка накину рубль. Иначе, сам понимаешь…

– Люблю без фильтра, – махнул Белолобов рукой. – У меня «Астра».

– Перед входом-то не смоли! Во дворы зайди! А то Первомай – менты заметут!

– Дело, Ирина, – кивнул он и сгреб сдачу. – При людях и про водку не вспомню.

– Да пока демонстрация не закончится, никто и не придет. Вот потом… А ты, что, весь день здесь собрался проторчать?

– Да нет… Человечка одного жду. Так, шуры-муры…

– Ну и пионеры пошли, – покачала головой буфетчица. – Я шалею.

– Какой я пионер? Кто ж меня примет?

– Ну я, в смысле – дети.

– Да, дети пошли наглые, это точно.

– Иди, кури! – хохотнула тарань. – Взрослый, тоже мне…

– Портфель можно оставить? Таскать лень.

– Давай, – согласилась она, взяла портфель и поставила себе под прилавок.

Он вышел на улицу, потянулся. Полдевятого. Демонстрация. Зато мы в космос первыми полетели и Днепрогэс построили. К одиннадцати придет? К двенадцати? Решил для себя – отправится к ней к одиннадцати тридцати. А выпил кстати. Не то нещадные мысли вовсе голову разорвут.

Чем занять себя на три часа? В этой стороне и интересного-то ничего нет. Разве что выйти на Невский, пропилить до начала проспекта, и обратно. А вдруг милицейские кордоны? Да еще эти толпы праздничных граждан? Что он хорошо помнил после посещения Питера – это Ростральные колонны, бар «Трибунал» и Театр Европы Льва Додина. Только театра этого сейчас пока нет – да и что в нем утром делать? – бара тоже, а до Ростральных колонн далеко. Пешком не доберешься, трамваи ради праздника не ходят. Эх…

Вернулся в рюмочную.

– Курнул? – спросила Ирина.

– А то.

– Ну и что ж у тебя здесь за шуры-муры такие? – вобла опять оперлась о прилавок – видимо, эта была специальная поза для отдыха и разговоров.

– О, Ир! А сделай-ка чайку!

– Да запросто.

Все происходило, как в кино – насыпала в граненый стакан заварки, поднесла его к электросамовару, отвернула краник, добавила кипятка.

– Сколько сахару? – спросила.

– Нисколько. Лучше лимончик дай.

– Ты и вправду не местный, – возмутилась мадам. – Где ж я тебе лимон возьму? Вон, там рынок, – показала она рукой. – Иди и покупай, раз такой богатый. Только вряд ли он сегодня работает.

– Ладно, и так сойдет.

Пока дул на чай и грел о стакан руки, распахнулась дверь и по ступенькам в подвал скатились два мужика с красными гвоздиками в нагрудных карманах серых пиджаков.

– Ира, Ирочка, Ирина! – пропел первый. – Что стоишь, наливай!

– А это кто? – уставился на Олега второй.

Не успела продавщица открыть рот, как он бодрячком ответил:

– Двоюродный племянник, проездом, зашел повидаться.

– Из Москвы!.. – взяла и похвасталась зачем-то тарань.

– Москва? – повернулся первый. – Так в Москве ж все – …

Тут возникла пауза, но Белолобов понял, что тот хотел сказать.

– В Александровский сад сходи, на своих посмотри, – сказал он дяде.

– Не, ну ты гляди! – восхитился второй. По чересчур оживленному поведению было ясно, что это не первая рюмочная по дороге на демонстрацию. Такими темпами и вовсе не дойдут. Получат в учреждении выговор. – Парень, ты мне нравишься!

– А ты мне – нет, – специально задел гражданина Олег. Праздник – ну так и мы повеселимся.

– Нахал, – спокойно, не возмущенно, просто вот так констатировал первый. – Не будь ты Иркин племянник…

– Давай, – кивнул Олег и поставил локоть на прилавок. – Кто проиграет – ставит пузырь.

– Ты серьезно?! – не поверил своим ушам мужик.

Белый Лоб вынул из кармана бумажную пятерку, добавил два металлических рубля и положил перед собой.

– Семь рублей. Столько здесь стоит бутылка.

– Да ты смеешься! – возмутился тот.

– Боишься?

– Я-а?!

Производственник неуклюже пытался поставить локоть рядом.

– Неудобно же!

Тут Олег согласился.

– А тетя Ира разрешит со своей стороны зайти.

– Нет, – покачала та головой, а у самой глаза горели – хоть костер разводи. – Узнает кто…

– Да, ладно, праздник! Мир, труд, май! Ирочка, давай!

– Эх! – махнула она и подняла часть прилавка, пропуская задорного мужика.

– Петь, – проворчал второй. – У пацана семь рублей отбирать – стыдоба…

– Сам напросился! Надо их учить, а то так и на шею залезут!

– И на голову встанут, – добавил Белолобов. – Свои-то деньги покажи, а то вдруг ты пустой?

– Я – пустой?! – возмутился Петр и шлепком положил на прилавок червонец.

– Судья – суди! – крикнул второму ученик шестого «А».

Тот подравнял их сжатые ладони, подвинул локти и произнес:

– На счет «три»! Раз! Два! Три!

Соперник радостно напряг бицепс-трицепс и с рычаньем стал давить на ладонь Олега. Борьба на руках не является элементом дзюдзюцу, но чем Петя, тем не менее, хочет удивить? Пока он пыхтел, Белый Лоб строго посмотрел ему в глаза. Исторический факт – однажды перед схваткой Матсумура Сокон, за секунду до того, как выхватить меч, направил на противника такой взгляд, что тот сразу умер – от страха инфаркт получил. Петя в жизни, наверное, ничего не боялся, да и Олег не являлся Матсумурой Соконом, поэтому нынешний школьник на выдохе, медленно, чтобы все хорошо видели и не кричали о нарушении правил, опустил руку мужика на прилавок. Заодно и пальцы покрепче сжал, чтобы впредь неповадно было.

– А-а, – выхватил тот ладонь, – зверь! Ты кто?!

– Я – не мальчик, – объяснил Белолобов. – Я – карлик.

– А-а… Не верю!

– Ну и правильно. Ира, дай три рубля сдачи и пузырь, – протянул Олег буфетчице чужой червонец.

Петя крякнул, а та, не моргнув глазом, отсчитала сдачу и протянула бутылку обычной «Русской».

– Открой, Ир, да налей ребятам по полтишку. Ну, и мне заодно.

Дама округлила глаза – обещал же, черт, при свидетелях не пить! – да уж больно диковинное противоборство только что увидела.

Выпивохи – предсказуемые люди. Не принялся тут никто вспоминать о чувстве собственного достоинства и бежать в подворотню делать себе сеппуку, спасаясь от позора. Налили вроде за его же деньги, но уже, считай, на халяву – надо пить. Подняли стопки, чокнулись.

– За победу над мировым империализмом! – произнес Олег и выпил свою порцию.

– За то, чтоб американцам и душманам сраным дали жару в Афганистане! – добавил Петр и опрокинул алкоголь вовнутрь.

У Белого Лба водка тут же встала колом в горле. Вот просто ткнуть пальцем в глаз, достаточно вытянуть руку, а потом задушить дебила к черту!

– Выпил, все – вали, не занимай помещение! – рыкнул он на мужика.

– Мля, – вскочил тот с места, – психический он у тебя, что ли, Ир!

– Сама не знаю! – честно ответила буфетчица.

– Карлик, мля!.. – Петя уже поднимался по ступенькам, подталкиваемый более сообразительным товарищем. – Да мы этих карликов! Циркач! – крикнул он напоследок.

Ох, обидел, так обидел. До гробовой доски. В пятом поколении тебе отомстят.

– Ир, – подвинул Олег женщине початую бутылку. – Это тебе. Проведешь мимо кассы, положишь в карман.

– Спасибо, – сказала она и тут же спрятала водку под прилавок. – Странный ты какой-то, «племянник»! Здоровых мужиков задираешь! А если б они тебя отлупили? Одно дело – руками бороться, другое – кулаками махать.

– Да я и кулаками, – хлебнул он остывший чай, – в случае чего…

Ну, все. Полезла дрянь изнутри. Хвалимся буфетчице в облезлой подвальной рюмочной, накатив три стопки водки. Пора пройтись.

– Ира, – спросил он, – тут есть поблизости парк какой-нибудь, хоть площадка спортивная, наконец?

– Издеваешься, что ли? – даже как-то охнула дама. – Вверх по Восстания до улицы Салтыкова-Щедрина, по ней – направо, и сразу по левой руке – Таврический сад. Теперь он, конечно, Городской детский парк, но, вообще-то, это – Таврический сад.

– О! – Олег радостно удивился. – Тот самый Таврический сад?

– Тот самый!

– Портфельчик, – указал он вниз, – полежит?

– Да конечно, не волнуйся! Когда вернешься?

– Где-то так часа через… Два с половиной – три.

– Если что, сберегу, не бойся.

– Нет, я точно вернусь.

– Ну и чудно, – кивнула мадам.

Правильно, у всех праздник, а ты тут стой за прилавком, алкашам наливай. Хорошо, занесло мальчишку, развлек на целый день вперед.

Белый Лоб вышел, посмотрел на хмурое небо и зашагал вверх по улице. Не был он, к стыду своему, в Таврическом саду, не был. Вот и повод появился.

II

Возвращался Олег в приподнятом настроении. Природа, пусть и такая куцая, как в Санкт-Петербурге, успокаивает. Стоило, конечно, пролететь сквозь время, чтобы увидеть памятники Петру Ильичу Чайковскому, Сергею Есенину, ну и пионерам-героям, куда ж без них. Нос майора Ковалева, правда, не встретил, да и ладно.

У Иры дым стоял коромыслом, народ стоял битком, вонь стояла – ну да, крепкая, чего уж там. Разговаривать буфетчица не могла – просто отдала портфель и кивнула на прощание. И на том спасибо. Раскрыл, посмотрел, на месте ли деньги – забыл про них из-за производственников. Нет, тут все нормально.

Глубоко выдохнув, вошел во двор дома двадцать «А». Навстречу бежала угрюмая первоклашка-второклашка.

– Стой, девочка! – попросил Белолобов.

Та послушно остановилась.

– Скажи, пожалуйста, ты не знаешь, в какой квартире живет Марина Горячева? Она в шестом классе, пионерка.

– Не-а, – покачала головой девчушка и побежала дальше.

Бантики, чулочки, праздник…

Хлопнула дверь подъезда, на свет божий, щурясь на не сказать, что яркое, солнце, вышел помятый небритый субъект в трениках с отвисшими коленками, вынул папиросу и закурил. Праздник для него, очевидно, начался еще вчера. А то и раньше.

Олег бодрым, почти строевым шагом подошел к нему.

– Здравствуйте, товарищ!

Не хватало только салют отдать.

– Здорово… – неохотно ответил «коренной петербуржец», оглядывая незнакомца с ног до головы.

– Не подскажете, в какой квартире Вера Александровна проживает?

– Это артистка, чё ль?

– Так точно!

– А тебе-то что за дело? Она поклонников – сразу с лестницы.

– Никак нет! Доставка поздравительной открытки в честь 1-го мая от коллектива театра комедии имени Акимова!

– И чё там, адрес не знают?

– Потерял я, дяденька… – жалобным шепотом продолжил Белый Лоб. – Влетит…

– На папиросы дашь, скажу, – оживился строитель социализма.

Олег с удовольствием сунул ему в руку гривенник.

– Сорок третья, четвертый этаж. Только дверью не хлопай – у меня башка взорвется…

Путешественник легко вбежал по ступенькам, собираясь с силами, постоял у высокой двери и позвонил. Открыла женщина такой изумительной внешности, что он тут же забыл об имеющейся в силу обстоятельств разности в возрасте, да и о цели визита тоже – просто открыл рот от удивления, и все.

Хозяйка улыбнулась, а затем вопросительно подняла брови.

– Э-э… – только и нашел, что выдавить из себя, Белолобов.

– «Э»? – засмеялась она. – Наверное, для нынешней молодежи это нормальное приветствие, но я бы предпочла что-нибудь более традиционное. Например: «Добрый день».

– Добрый день, Вера Александровна! Просто вы женщина такой ошеломительной красоты, что я на секунду потерял дар речи. Меня зовут Олег Белолобов, мне нужна Марина.

Она захохотала. Голос низкий, глубокий. Подошло бы для пения не только ««Монтевидэо, Монтевидэо, пускай не едет в тот край мой Лэо…», но и для чего-нибудь более серьезного.

– «Ошеломительной красоты»? Что-то новенькое! Обычно говорят – «ослепительной».

– На сей счет у меня имеются солнцезащитные очки.

– Ха-ха! Бравый мальчик! Только нельзя говорить: «Мне нужна». Некрасиво. Надо: «Я с удовольствием бы увидел…»

– Да, да, – уже овладел собой Олег, – вашу внучку – конечно, с вашего прямого разрешения. Надеюсь, вы не станете возражать против нашего краткосрочного свидания.

– Почему нет? – хозяйка сделала в воздухе плавный жест рукой. – Только сама Марина ждет вашей встречи?

– Очень на это надеюсь, – честно ответил гость, – хотя до конца не уверен.

– Хм. Странноватый поклонник у моей внучки.

– Я, с вашего позволения, не поклонник. Я по делу. Важному.

Вера Александровна опять засмеялась.

– В каком вы классе?

– В шестом.

– Что может быть важнее тех дел, когда ты в шестом классе! Как их много! И от всех них зависят судьбы мира, не иначе.

– В точку, – кивнул Олег.

– Ну что ж… Солидный мальчик с портфелем, мне такие нравятся. Проходите – она на демонстрации, но вернется с минуты на минуту.

Прокол. Дома нет. Надо было во дворе вылавливать.

– Может, я, – показал он ладонью за спину, – у подъезда, на воздухе подожду…

– Нет, исключено. Первый раз я вижу Марининого кавалера, да еще «по делу», и не пущу его за порог? Уж извольте погостить! Чаю выпить! Щечки-то, смотрю, розовенькие, намерзлись, поди?

– Ну разве что чуть-чуть, – сказал Белый Лоб, заходя в дом.

Пространства имелось много, потолки уходили ввысь, узорчатые обои, никудышные картины, в углах расположились кадки с цветами, привычное трюмо – куда же без него? – но все было какое-то обветшалое.

– Курточку можно на крючок, портфель – на тумбочку, а сами прямо проходите – там гостиная. Присаживайтесь, где удобнее, а я пока на кухне похлопочу.

Круглый стол под абажуром, стулья с высокими – для Гулливеров – спинками, шкафы, фотографии на стенах. Цирк, цирк, вот уже и театр. Теперь – семейные. Вроде бы узнал Марину – совсем маленькую.

За просмотром истории поколений его и застала хозяйка. В руках она держала поднос с чайным набором и сладостями.

– Чай-варенье-печенье, – объявила она и поставила поднос на стол. – Хотя, если вы по-настоящему голодны, приготовлю что-либо серьезное.

– Нет-нет, что вы, – ответил он и присел следом за ней, – я уже успел позавтракать. В местной рюмочной.

– В рюмочной? – глаза актрисы наполнились ужасом. – Туда пускают детей?! А зачем вам завтракать в рюмочной – не легче ли это сделать дома?

– У меня дом, Вера Александровна, – после того как она налила ему в чашку чай, гость благодарно кивнул и поставил ее перед собой, – в некотором отдалении отсюда. Честно говоря, если брать во внимание все детали, то совсем далеко. А так…

– То-то я чувствую чужой акцент! – погрозила она пальцем.

– Акцент? Может, это у вас акцент – «поребрик», «парадное»…

– Москва, значит?

– Москва.

– И когда же это моя веселушка успела познакомиться с мальчиком из столицы?

Олег подумал, что ответить. Сказал:

– Я думаю, в ее отсутствии обсуждать этот вопрос некорректно.

Хозяйка долго смотрела на него.

– Думаю, ваш приезд как-то связан с истерикой, что произошла у нее двое суток назад, ночью?

Сработало! То же самое! Однако, жаль, что истерика, и жаль, что бабушка заметила.

– Вот это мы и должны обсудить.

– Втроем! – приподнялась хозяйка со стула.

– Сначала – вдвоем, затем, если захочет, она с вами поделится.

– Угу. Строгий, значит. Москвич. В рюмочной позавтракал. Печенье-то берите.

– Спасибо, не ем сладкого.

– Ребенок – не ест сладкого. Рахметов вы какой-то? Готовите себя к какой-нибудь новой мировой революции?

– Скорее к антиреволюции.

– О!

– Вера Александровна! Вы очень хорошая женщина! Всё гораздо лучше, чем вам может показаться! Но я столько лгал за последние два дня, что просто устал, и разыгрывать перед вами приличного мальчика из добропорядочной семьи, рассказывать о мнимом увлечении полетами в космос и покорением галактик – не хочу! Надоело!

– Вы не увлечены полетами в космос? – хозяйка даже заулыбалась. – И что же входит в сферу ваших интересов?

– Торговля. Биржевая торговля. Без собственно перемещения и реализации товара. Торговля правом собственности на то или иное. Например, на продукцию предприятия. Или на часть самого предприятия. Или на весь консорциум, куда входит предприятие.

– Напугали вы меня. Это же невозможно? Это, что, спекуляция такая?

– Да. Обычная спекуляция. Только в больших масштабах.

– А… Почему именно это? Для вашего-то возраста? Почему не кинематограф… спорт… армейская служба… Тем, чем обычно грезят и чем хотят гордиться дети?

– Или комсомольское функционирование, затем партийное функционирование с целью сначала борьбы за привилегии, затем – выдвижения в первые лица государства с последующей возможностью влиять на реальную политику страны. Этим же дети не грезят?

– Нет…

– Тогда почему у нас такой раздутый, огромный, неповоротливый аппарат? Отвечаю: жизнь заставляет. А я решил для себя просто: деньги. Как сказал перуанский писатель Марио Варгас Льоса: «Деньги – единственная форма счастья, которую можно потрогать руками».

– И как же вы этим занимаетесь? В СССР, в шестом классе?

– Никак. Вы же спросили об увлечениях, все, мною сказанное – на будущее. А пока мы с Мариной будем спасать мир.

– Поразительный мальчик. Немудрено, что вы запудрили моей внучке мозги.

– У нас иные, дружеские, отношения.

– Верю-верю… Ну, а человеческие, то есть лично мне более понятные увлечения у вас есть? Поэзия, например, литература? Лермонтов? Пушкин?

– Лермонтов – маньяк с суицидальными наклонностями, счастливо воплотивший их в жизнь.

– Пушкин?!

– Специально для вас. Посвящается Вере Александровне…

– Фоминой.

– Фоминой.

Я знал красавиц недоступных,

Холодных, чистых, как зима,

Неумолимых, неподкупных,

Непостижимых для ума;

Дивился я их спеси модной,

Их добродетели природной,

И, признаюсь, от них бежал.

И, мнится, с ужасом читал

Над их бровями надпись ада:

Оставь надежду навсегда.

Внушать любовь для них беда,

Пугать людей – для них отрада.

Быть может, на брегах Невы

Подобных дам видали вы…

Хозяйка пару раз хлопнула в ладоши.

– Однако, ну и выбор для чтения.

– Так у Лермонтова вообще – трупы, черви, личинки, мрак, зловоние.

– Фу.

– И я о том же. Есенин – пьяница-самоубийца, Пастернак жил с несколькими женами, Маяковский-самоубийца жил с одной женой, но на пару с товарищем. Фет-Тютчев? Даже вспоминать смешно. Некрасов перед написанием очередной поэмы ночами напролет играл в карты для поднятия тонуса. Хлебников – пародия, совковые певцы комсомольских строек – все, чай уже не смогу пить, рвотное, современных при мне даже не произносите – через тридцать лет их всех забудут.

– А кого не забудут?

– Бродского.

– Диссидента-антисоветчика?

– Да.

– Ну, кто-то же вам нравится?

– Конечно. Шекспир и Гете. Оба – гении недосягаемой величины. Для капсулы с описанием истории человечества, которую земляне отправят к звездам, вполне достаточно.

Женщина поднялась и подошла к окну.

– Нет, эрудиция удивляет, – произнесла она, – но какой же цинизм… Не возражаете, если я закурю?

– Конечно, нет.

Вера Александровна вставила тонкую сигарету в длинный мундштук, поднесла зажигалку, затянулась, выдохнула и спросила:

– Неужели совсем никто из поэтов не нравится?

– Набоков. Но это – личное.

– Опять антисоветчик! – констатировала хозяйка и вновь выглянула в окно. – А вот и наша дорогуша топает. Ну, – резко развернулась она к Белолобову, выражение ее лица изменилось, – обидишь нашу девочку, я с тебя три шкуры спущу!

Олег побледнел, но совсем по другому поводу. Хозяйке же ответил:

– Не обижу, обещаю. Тем более я скоро уеду.

– Молодец. Но я прослежу.

– Непременно.

Путешественник встал напротив двери, Вера Александровна вышла из гостиной, но к нему приближаться не спешила. В замке раз, другой, провернулся ключ, и в квартиру спиной вперед пробралась девочка-одуванчик – с косичками-колечками, бантиком и пионерским галстуком. Бросив ранец на пол, она развернулась и только тут увидела визитера. Долгую минуту она всматривалась в него, хлопая длиннющими ресницами. Вдруг в два прыжка она оказалась рядом, повисла на его шее и закричала:

– Олежка, я знала! Олежка, я знала, что ты меня найдешь! Я знала! – и принялась целовать его в щеки, волосы, шею.

Слезы из ее глаз текли рекой, а он гладил ее по голове – очень мешали замысловатые косички с бантами – и все повторял, как ему казалось, шепотом:

– Все кончилось, мы живы, мы спаслись, мы живы, я здесь, ты видишь, все будет хорошо…

Остолбеневшая Вера Александровна, наконец, обрела дар речи:

– Какой Шекспир! Какие страсти! «Дружеские отношения» у них, видите ли! Да тут и Гете, и Гейне, и Шиллер!

Вытирая мигом рассопливившийся нос, Марина повернулась к ней и прокричала:

– Ну бабушка! Ну это же совсем другое! Ты просто ничего не понимаешь!

– Конечно, не понимаю, – округлила она глаза. – Да, приходила и ко мне первая любовь. Но мне, друзья, тогда исполнилось все-таки семнадцать! А в двенадцать подобные страсти-мордасти! Я шокирована. Быстро в ванную приводить себя в порядок! Никуда твой дружок не денется.

– У-у-у! – напоследок всхлипнула Горячева и помчалась выполнять приказ.

– А ты, Ромео, за стол давай. Бродский-Набоков, гляди-ка…

Олег чувствовал, что на душе похорошело, а на лице посветлело. В это лицо внимательно всматривалась актриса и пыталась понять смысл происходящего. Вскоре выбежала счастливая Марина и вновь бросилась Белому Лбу на шею.

– Марина Анатольевна! – закричала хозяйка. – При бабушке! Где твой стыд!

– Бабуль, – девчонка повернулась и тут же чмокнула свою родственницу в щеку. – Пойми – это не то, что ты думаешь. Это радость от встречи старого друга, про которого думала, что его уже нет в живых. Понимаешь?

– Ну вы даете, – Вера Александровна отерла лоб платком. – Когда вы только успели накуролесить до такого?

– Мы познакомились прошлым летом в Артеке, – и Горячева толкнула Олега под столом ногой.

Он кивнул.

– Переписывались, – продолжила сочинять Марина.

– Это через Наташку? – усмехнулась бабушка. – Через ее адрес? Чтобы я писем не читала? Да я бы и в руки не взяла, вы что!

Белолобов был уверен в обратном.

– А потом, – Марина сделала страшное лицо, – письма перестали приходить, и сразу прошел слух, что он… ну… разбился!

– На Кавказе, – уточнил Олег.

– И вот он, ни с того, ни с сего – здесь! Конечно, я обрадовалась! Теперь понятно?

– Понятно, – с облегчением вздохнула Вера Александровна. – Сделал сюрприз. Чуть до инфаркта ребенка не довел. Да и меня заодно.

Белый Лоб решил посеять на будущее доброе семя.

– А любит она, если это вас так беспокоит, другого. Я не ревную, потому что соперник объективно очень достойный. Редкий набор лучших человеческих качеств.

Марина закатила глаза к потолку и ущипнула его под столом, хозяйка открыла рот.

– Мы пойдем, пройдемся, нам поговорить надо, – обратилась Горячева к бабушке.

– А он тебя не украдет? – неловко пошутила Вера Александровна. – Может, только для отвода глаз объявил, что не ревнует? А сам – на коня и в горы?

– Я вам портфель в залог оставлю, – показал на свою ношу Олег.

– На что мне твой портфель?

– Я в Питер еще и по другим делам. А там – деньги, документы…

– Деловой… – процедила сквозь зубы хозяйка. – Один час, не больше! А я пока обед приготовлю. – И все более и более сердито: – Праздничный. В честь дорогого гостя. Яви… – тут природный такт все же заставил остановиться, но Белый Лоб с удовольствием продолжил:

– Явился – не запылился. Как снег на голову. Незваный гость хуже…

Марина уже выталкивала его за дверь.

– Не дразни бабушку! – зашептала она на площадке.

– Ты тоже не будь на побегушках. А то так и не отпустит к своему Андрею.

Они, держась за руки, сбежали по лестнице. Двор – пустой.

– Олег! – закричала девчонка. – Мы живы! Черт, мы живы! И что это было? – потянув его за руку, она приблизила лицо друга к своему.

– Незнакомый науке способ изменения пространства и времени. Думаю, еще не один адронный коллайдер придется построить, чтобы понять хоть тысячную долю того, что мы испытали.

Она тащила его за руку вдоль улицы Восстания.

– А мы куда? – спросил он.

– В Таврический сад. Там хоть скамейки есть.

– Ха! Я уж там сегодня гулял.

– Мы же не гулять идем, а разговаривать. А больше негде. Слушай! Я очнулась в темноте! Где – не понимаю! И давай орать! А тут вбегает бабуля – ну, я думаю, уже на том свете, и давай орать еще пуще!

– Аналогичная ситуация.

– День я проплакала – не понимала, что делать. А теперь я счастлива! Это же чудо – начать жизнь заново, и по-другому, совсем по-другому прожить свои лучшие тридцать лет! Спасибо, Господи, за шанс, спасибо!

Последнее она прокричала так громко, что кумачовые прохожие оглянулись.

– Не так громко, – посоветовал Белолобов. – Мы пока в стране победившего социализма. Здесь «Господи» произносят шепотом. Все Бога боятся, но его вроде бы нет.

– Во-первых, – продолжала болтать на ходу Горячева, – я не начну курить.

– Умница.

– Во-вторых, я не полезу в горы.

– Само собой.

– В-третьих, отвечу на предложение Андрюшеньки Клюева!

Олег остановился.

– Ну, бабы, ну вы и народ, – после паузы зло бросил он. – Вокруг пусть мир рушится, а вам – лишь бы милый был рядом!

Марина опять хлопала ресницами.

– Любой фильм, снятый женщиной-режиссером, – продолжал гость, – возьми: трупы, гарь, смерть, а вот обняла героиню мускулистая рука долгожданного мачо – и сразу наступило счастье!

– Олег! – она повысила голос. – Только не лезь ничего менять! Пусть все идет своим чередом! Вспомни «эффект бабочки»!

– Я помню про «эффект бабочки»! – проскрежетал он зубами и повел ее дальше. – Да, можно плюнуть на все и вся, несколько лет походить строем, делая вид, что живешь в счастливом ожидании коммунизма, с энтузиазмом встретить перестройку, подружиться с Чубайсом, на первые же деньги купить «Майкрософт», вовремя подстроить встречу с женой, вовремя зачать Нину – и живи, в ус не дуй!

Он остановился, опять оказавшись с нею рядом лицом к лицу, и продолжил:

– Но а как же Чернобыль? Как промолчать о Спитаке? Об Аль-Каиде и башнях-близнецах? О цунами в Индийском океане в 2004-м, унесшем жизни трехсот тысяч человек?

– Но Аль-Каида для тебя – не главное, – печально произнесла спутница.

– Видишь, – усмехнулся он, – не зря мы вместе в ледяном плену сидели и по отдельности через время летали: меня ты раскусила. Я даже мысли не могу допустить, что я тридцать лет не увижу Нину такой, какая она есть в 2012-м!

– И потому пусть все летит в тартарары?

– Не в тартарары!

– У мистера всезнайки есть план? О! Лавочка! Без всякого Таврического сада. Присядем?

– Присядем.

Сели, наклонили головы друг к другу, продолжили шептаться.

– На самом деле, – сказала Марина, – курить хочется до смерти.

– Могу сбегать за пачкой «Родопи» – у меня установились доверительные отношения с продавщицей рюмочной двадцать четвертого дома Ириной.

Девчонка прыснула в кулак.

– Ну, Белолобов, ты, похоже, шутник. Отставим «Родопи», физкультуру – в массы.

– Я здесь не вынесу. Я уже чувствую, что начинаю сходить с ума. Для меня вокруг – не люди, а оруэлловские персонажи – до такого абсурда все доходит. Плюс ляпнул что-то где-то не так – отправят в психушку, права человека через три десятка лет зачитают. И я боюсь, что это не навсегда. Что – раз! – ты опять в снежной яме.

– Ерунда! Это посттравматический шок.

– Я хочу домой. Я хочу к дочке.

– То есть ты доберешься в пещеру, – очень-очень грустно сказала Горячева, – произведешь абра-кадабры с Камушком, улетишь еще на какую-нибудь Кассиопею, а я – вместе с тобой. За компанию.

– Нет. Ты говорила, что у тебя отец – замначальника порта.

– И что с того?

– Не знаю, как, мытьем, катаньем, уговорами – ну ведь не зря же у нас в офисе поговорка ходит, что Белолобов даже мертвеца может заставить встать из гроба и пойти сдать анализы на яйца глист, а потом вернуться обратно – в общем, чтобы он помог мне нелегально пробраться в Англию.

– Блеск! – Марина насмешливо, и в первый раз за встречу сверху вниз, посмотрела на него. – А дальше?

– Дальше я ставлю на результаты матчей чемпионата мира по футболу, которые мне уже известны, продаю их же песни – по-честному, предупреждая, что это именно их песни, просто освобождая от лишних творческих мук! – группе «Куин», да и вообще любой другой, убеждаю Фредди Меркьюри в необходимости пользоваться презервативами, продаю-перепродаю «Эппл»…

– Богатеешь?

– Собираю деньги на экспедицию и тем временем старательно изучаю шумерско-аккадскую клинопись. Когда приходит к власти Горбачев, рассказываю через посла СССР в Великобритании о Чернобыле и Спитаке и в благодарность прошу разрешения взобраться на Эльбрус. Там я изучаю надписи, понимаю, как правильно изобретением пользоваться, и возвращаюсь в 2012-й год. Также узнаю, куда испарился мой предок. Заодно даю человечеству величайшее открытие. Ну, и не забываю накосить бабла на знаметитом падении акций «Лемон Бразерс» с пятидесяти четырех до шестнадцати долларов в октябре 87-го.

– Ты больной.

– По крайней мере, все, что я задумывал раньше, у меня получалось.

– Особенно поход на Эльбрус!

– Исключение подтверждает правило.

– На каждом из этапов этого «большого пути» тебя могут упрятать или в психушку, или в тюрьму.

– Есть мнение, что бездействие – такое же преступление.

– Тебе дан шанс – воспользуйся им. Например, спаси свою первую семью.

– Подробные инструкции уже оставлены ответственному лицу.

– А самому – за «Гуглом».

– Его еще нет.

– Прости, за «Майкрософтом».

– Я хочу к ребенку.

– Дожидаться его тридцать лет – еще больший подвиг. Может, потому ты и здесь.

– Черт, черт, черт! Я не знаю, почему я здесь! И ты не знаешь! И мы не узнаем, пока не прочитаем надписи на Камне!

– Отдохнул бы месяцок. Дождался лета. Пошел бы в ваш Пушкинский музей, уговорил позаниматься специалиста по древним языкам, изучил необходимую литературу… Через четыре года будет тот же Горбачев, а тебе уже – шестнадцать, ты запросто сумеешь при соответствующем уровне подготовки напроситься с кем-нибудь в экспедицию на Эльбрус – находи свой Камень, бери, да ковыряйся с ним.

– Лучшие специалисты по клинописям, как известно, в Британии, – впрочем, уже без особой настойчивости в голосе произнес Олег.

– Четыре года ты проведешь рядом с близкими, которым ты сейчас нужнее, чем когда бы то ни было. Брат, мать, отец, дед – ведь ты можешь больше их никогда не увидеть!

– Я не хочу жить как вошь!

Марина начала загибать пальцы.

– Уговорить моего отца пойти сдать анализы на яйца глист, то есть помочь попасть на судно, идущее в какой-либо условный Плимут, у тебя не получится. Он стальной, он – кремень. Может, он бы и поговорил на равных с ровесником. Но с мальчишкой – нет, и не думай.

– Как же он столько раз умудрился жениться с таким железобетонным характером?

– Да ну, брось. Бабы таких любят. Типа «настоящий мужик». Мол, за ним, как за каменной…

– Стеной. Продолжай.

– Второй путь – найти самого продажного матроса, чтобы провел за деньги. Но: погранслужба СССР в ведении КГБ СССР, то есть главный в ней…

– Андропов. По идее – и мышь не прошмыгнет.

– Да. Засунут тебя, допустим, в какой-либо контейнер фунтов за пятьдесят. Не умрешь за неделю?

– Без еды и питья? Конечно, не умру.

– А если без воздуха? Ладно, ступил на британский берег. Там свои пограничники. Возьмут они у тебя пятьдесят фунтов? Нет. Что это означает? Депортация, Родина, психушка – нормальный же ребенок не побежит из социалистического рая на загнивающий Запад?

– Это не все?

– Нет. Допустим, получилось попасть в гражданскую зону, сесть на электричку до Лондона. Английский, насколько я понимаю, у тебя хороший. Но не йоркширский диалект, не так ли?

– Сильнейший американский акцент.

– Со всеми вытекающими. За местного не сойдешь. Ну и – минимум денег и отсутствие документов. Через две недели будешь играть на банждо у Собора Святого Павла, выпрашивая кусок хлеба.

– А вот это – фигушки.

– Извини. Но как насчет остального?

Белый Лоб насупился, долго молчал и зачем-то сосредоточенно тер правый висок.

– Олег!

Он все молчал.

– Олег! Что скажешь?

Он внимательно посмотрел на нее и ответил:

– Что твой муж – дурак. Я бы за такую бабу удавился. Я бы ее на руках всю жизнь носил.

Марина засмеялась, прижалась к нему, затем отодвинулась и сказала:

– Утро вечера мудренее. До завтра останешься у нас, а там что-нибудь надумаешь. Пошли, я с утра не ела, у меня аппетит – зверский.

– Пошли, пошли, только тебе задание – позвонить в ленинградский рок-клуб и попросить Витю Цоя никогда не ездить за рулем. Пусть его лучше кто-нибудь возит.

Подруга поправила косички.

– Я подумаю.

Потопали обратно по той же улице мимо той же рюмочной, у дверей которой развеселившийся от водки народ курил и наслаждался праздничным днем.

Вот и поговорили.

III

Едва Марина провернула ключ входной двери, как та резким рывком распахнулась и их двоих буквально втащили внутрь. Со света к полутьме глаза привыкли не сразу, и Олег машинально вцепился в чей-то рукав, начиная выворачивать руку, но вдруг понял, что рукав – форменный, и решил пока ничего не предпринимать. Их протащили дальше, и в более освещенной гостиной он мог наблюдать такую картину: за столом, кусая губы, сидит бледная Вера Александровна, рядом – мент в парадной форме в чине капитана, пухлощекий, начинающий лысеть, с белесыми бровями, а неподалеку стоит, то раскачиваясь на пятках, то переминаясь с ноги на ногу, что в дзюдзюцу означает степень крайнего перевозбуждения перед боем, довольно крепкий мужик с густой прической под Льва Лещенко. Наимоднейший «импортный» черный, чуть приталенный пиджак, чуть расклешенные брюки. Понятно – Маринин отец. Подталкивали же вошедших два дебильного вида сержанта. Дотолкали до середины комнаты, сами же расположились по бокам.

– Так все-таки Лермонтов, Вера Александровна, – спросил Олег, – «Маскарад»?

– Молчать!! – немедленно рявкнул «костюмчик». – Отвечай: где, когда, зачем ты познакомился с моей дочерью и для каких целей прибыл в Ленинград?

– Меня Марина предупреждала, что если с ее отцом не разговаривать на равных, то он человека не воспринимает. Так что: Толя, а с чего это ты вдруг решил разыграть заботливого папашу?

– Что?!

– Ну как. Дочерью своей не занимаешься, не гуляешь с ней, не водишь в парки, в театры, на интересные выставки и концерты…

– Я!..

– Договорю, извини. Видишься с ней раз в две-три недели, и вся твоя забота о ней – это запас продуктов в холодильнике да пара шмоток из разворованного контейнера с импортом в порту. Похоже на желание откупиться, нет?

– Щенок! Какое воровство?! Ты что?! Я на крупной должности, у меня совсем нет времени, я работаю, как вол!

– То есть время завести нескольких баб – нашел. А времени пообщаться с дочерью – нет…

– Олег, хватит! – умоляюще скрестила руки на груди Горячева.

– И что это за такая крупная должность для вола? Ты мир от чумы спасаешь, придумываешь новые лекарства или технологии? Я, что, не знаю, как работает порт? Какое-то судно выпустили вперед раньше другого – взятка. Усушка-утруска – бабки. Утеря, то есть конкретно контейнер разворошили – еще бабки. Тоже мне, спаситель мира…

– Да я тебя! Да ты кто вообще! Да я! – он сделал шаг вперед, но покосился на капитана, тот покачал головой, и отец остался стоять на месте.

Вера Александровна прокашлялась.

– Олег, – произнесла она, – еще когда я готовила чай перед приходом Марины, то позвонила Анатолию Аркадьевичу, чтобы сообщить, что у нас гостит мальчик из Москвы, очень необычный…

– А я сразу сделал запрос в милицию! – проорал отец.

– Вера Александровна! – вздохнул Белолобов. – Ведь это хорошо, что «необычный». Обычные – они вон у рюмочной на корточках сидят, курят. Сначала люди бегали с дубинками, но какой-то «необычный» придумал топор. Затем – нож, затем – меч, затем – саблю. После – пушку, нарезную винтовку. Ну, и вместе с тем паровой двигатель, паровоз, электричество! Не было бы «необычных» людей – не было бы цивилизации!

Тут зашевелился старший мент.

– Капитан Осипов, – представился он. – Для начала ты, Олег, в прошлом году в Артек не ездил. Уже вранье. Потом, что важнее, ты находишься в розыске. Во-первых, по сегодняшнему заявлению твоего отца, Белолобова Ивана Александровича, о том, что ты вчера сбежал из дома, во-вторых, по заявлению гражданина Терещенко Константина Сергеевича о совершенном на него хулиганском нападении, в результате которого он получил перелом лодыжки и множественные травмы тела. Плюс какие-то странные бумажки ты возишь с собой, – и он выложил на стол триста фунтов. – Придется ответить, у каких лиц и при каких обстоятельствах ты их приобрел. – Закончив спич, капитан потер лысину и радостно добавил: – Так что попал ты, Олежек, круто попал.

Белый Лоб сначала обратился к Марине.

– А ты говоришь – родные, близкие… Меня на поезд мать сама сажала, а теперь оказывается, что я сбежал. А отцу я карьеру и жизнь спасал, и он в благодарность в милицию заявление пишет.

Потом он повернулся к жандарму:

– Я думал ответить вам по форме, товарищ капитан, – улыбнулся Белолобов, – но раз вы в разговоре используете уголовный жаргон, иначе именуемый «блатной феней», скажу так: к задержанному вы можете обращаться только на «вы». Далее: я недееспособный, у меня даже паспорта нет, поэтому любые, подчеркиваю – любые вопросы вы можете задавать мне только в присутствии родителей и при ведении, естественно, протокола. А так как наша беседа никак не протоколируется, скажу еще вот что: у меня есть знакомый мент-петербуржец, мы в очень хороших отношениях. Он участвовал в охранных мероприятиях по обеспечению безопасности на Олимпиаде-80, и у него в кабинете на стене висит грамота – такому-то сякому-то за задержание вооруженного преступника. Какая грамота висит в кабинете у тебя, Ося? У тебя в кабинете – стол, стул и несгораемый шкаф. На одной его полке – доносы, на другой – початая бутылка водки, шмат сала, полбуханки хлеба и граненый стакан. У тебя китель – на два размера меньше нужного, пузо выпирает так, что пуговицы лопаются. Ты когда в последний раз хоть какие-то нормы ГТО сдавал?

Капитан встал, довольно потирая руки.

– Ну, все, щенок, сейчас в отделение проедем, там ты мне про пузо подробнее расскажешь…

– Я – не щенок. Я – волк. А вы, что, будете избивать несовершеннолетнего? Отличника, лучшего ученика школы, победителя городских Олимпиад? За то, что тащил пьяного, да тот выскользнул, скатился по лестнице, сломал ногу, а теперь совестно перед женой, и он знакомых обвиняет? За то, что заехал из-за подростковой любви в другой город на один день? И за то, что нашел какие-то бумажки на Невском, думал, что это иностранные почтовые марки, забрал, хотел дома у ребят на футбольные значки обменять?

Мент яростно смотрел на Белого Лба.

– Схавал, пуздрон? Так что покупай за счет своего ведомства мне билет до Москвы, и в сопровождении… да хотя бы вот этого, с обезьянними руками, – и Олег показал на стоявшего справа сержанта, – отправляй домой. Так в законе сказано, нет? А ты, – повернулся «школьник» к Анатолию, – когда очередной контейнер с польскими чулками станешь потрошить, помни: следующий генсек – Андропов, гаечки закрутит, за хищение социалистического имущества – расстрел. На что будешь теперь всех жен содержать? И ты, пуздрон, не ярись – Щелокова Андропов тоже сожрет, так что будет та-а-акая переаттестация… В сторожа придется идти. Зато сегодня все равно ты если не на звезду Героя Советского Союза, то на Орден Ленина наработал. За стойкое сопротивление превосходящим силам противника. Из шестого «А».

– Ну, он меня достал, пионер долбанный! – капитан одел фуражку и выполз из-за стола. – Давай наручники! – крикнул он приматоподобному.

– На пацана? – с сомнением переспросил тот.

– Мальчики, вы что, не надо! – поднесла к лицу ладони Вера Александровна.

– А-а-а-а-а! – заорала Горячева.

Олег сделал шаг назад.

– Марин, я все понял! – закричал он. – Это никакой не второй шанс! Это буддийское проклятие очередного рождения, только вот произошло оно таким образом. Ничего не изменится. Игоря все равно убьют, дед получит инфаркт, родители погибнут в автокатастрофе. Но ты – борись! Даже по советским законам в восемнадцать лет можно идти куда глаза глядят. Бросай ты бабулю такую к бесу.

– Ну-у-у! – орал капитан.

Сержант держал наручники. Белый Лоб предупредил:

– Дотронешься – сломаю руку.

– Гы-гы, – не поверил тот и начал их поднимать.

Олег крепко сжал большим и средним пальцем правой руки его запястье, легко дернул на себя и сильно надавил вниз. Слабый щелчок резко контрастировал со страшным ором. Ради тишины Белолобов ударил страдальца ногой в подбородок, и тот отключился. Кинувшегося на выручку второго сержанта Олег бил обеими руками по шее – так было в этом положении удобнее всего. Отключился и следующий.

Осипов с безумными глазами – все, поплыл – безуспешно шарил рукой по поясу, и ничего не находил.

– Что, пуздрон? – рассмеялся путешественник. – Табельное оружие на захват детей не выдают пока?

И – на! – в пузо! Хватит жрать! Еще раз! На! На!

Кусок теста растекся по полу.

Анатолий, сжав кулаки, сжав зубы, сжав губы, свирепо наблюдал за побоищем.

– Лет через десять пройдет акционирование порта, – сказал ему Белый Лоб, беря со стола фунты и засовывая их себе в карман. – Название будет носить такое: приватизация. Лезь в нее и ногами, и руками, набирай как можно больше акций. И не продавай ни в коем случае. В наследство отпиши их Марине. Через тридцать лет стоить будут – миллиарды. Вот и твой подарок дочери. И еще: в начале 90-х появится у вас в мэрии некий Владимир Путин, ты с ним закорешись. Приятно-неприятно, а если рядом станешь тереться, то позже польза тебе от него выйдет. А с чулочками заканчивай – посадят.

– Я не занимаюсь чулочками! – опять-таки сквозь зубы прорычал отец.

– Ну, усушкой-утруской, топливом-мазутом – какая разница?

Олег подошел к плачущей Марине, обнял ее, прошептал на ухо:

– Скажешь – сегодня на демонстрации познакомились, сдуру домой пригласила, больше ничего не знаю.

Она кивнула.

– Эх, Вера Александровна! – крикнул он через плечо подруги все еще кусающей губы хозяйке. – Будет теперь вам грамота от КГБ за бдительность, ждите. А касательно поэзии – живите прозой. Так колбасы больше в холодильнике. Вам, насколько я понимаю, она нужнее.

Подошел к домашнему телефону, разорвал провод и разбил розетку.

– За порчу имущества – извините. Прощайте.

Зашел на кухню, проделал то же самое с параллельным телефоном.

Поднял разворошенный портфель – миллионы они здесь искали, что ли? – резко развернулся и направился к выходу. Дверь так и осталась раскрытой с торчащим ключом в замке. Засмеялся, шагнул за порог, захлопнул, закрыл на два оборота, сломал в скважине ключ, обломок выбросил в форточку подъезда.

Спустился по лестнице. В голове крутился стишок – «ищут пожарные, ищет милиция…». Кого они там искали?

Да того.

Белолобова Олега Ивановича.

Часть 10

Август 1982-го года

Москва

I

Взяли его в августе на Эльбрусе, всего на двух километрах. Сначала заботливые комсомольцы с жизнерадостными улыбками репейниками пристали – почему такой маленький, в одиночку, нехожеными тропами пытается лезть в гору, ночевал не на базе, а в своем спальном мешке, после сердобольная активистка в беспокойстве о здоровье мальчика поделилась со старшим группы, и пошло-поехало. Брали ночью, спящим, хоть «Альфу» из столицы не вызвали, и то спасибо. Местные гэбисты прежде несколько раз пальнули в воздух, дав понять, что ломать конечности здесь никому не стоит, затем надели наручники, после пристегнулись к арестованному сами, так и везли до аэропорта МинВод. Оттуда в военно-транспортном самолете, не дав ни пить, ни есть – во Внуково, а уж потом, с эскортом, с мигалочкой – прямо на Лубянку.

За трехмесячный путь на перекладных из Питера на Кавказ он здорово исхудал и мало походил на себя прежнего, того, который через наркоманский притон на Лиговке нашел комнатенку и просто не высовывался оттуда неделю. Через семь дней проверка поездов и автотранспорта должна была ослабнуть – он считал, менты поверят, что потеряли дерзкого пионера.

Пересаживаясь от одного дальнобойщика к другому, достиг какой-то Курской деревушки, где одинокая бабка за работу на огороде поила его и кормила – а позволить себе тратить деньги он не мог. Средства откладывались для другой, более важной цели. Он отрастил волосы, загорел, и стал похож на заурядного сельского хулигана. Запасшись вяленым мясом и сухим сыром на дорогу, электричками, грузовиками, худо-бедно добрался до Нальчика.

Пил на вокзалах и автобусных станциях воду из-под крана, спал в любой подходящей лесопосадке – наломал веток, да и все. Половина – ложе, другая – одеяло. Иногда ему казалось, что он теряет разум, но цель очень сильно поддерживало одно обстоятельство: он теперь мало весил. Белый Лоб верил, что даже с минимумом альпинистского снаряжения сумеет сначала добраться до пещеры, спуститься в нее, и, главное, затем выбраться наружу. Олег понимал, что если Камень не трогать живой плотью, а просто тщательно завернуть в любую тряпицу, перемещений во времени не будет. А завладев им, он сделает кальку, само сокровище надежно спрячет, а с текстом будет работать столько, сколько потребуется.

В Нальчике сдружился с местной шпаной, шпана помогала по дешевке приобретать у старьевщиков ботинки, кошки, очки, крюки, а главное – настоящие, крепкие веревки. Туристический рюкзак сперли, соответственно, у туристов, лыжные палки – во дворе какого-то дома. Самой важной вещью оказалась страховочная обвязка, которую еле выкупили у жмота-кабардинца на рынке. Белолобов, не выдержав, уже принялся орать, что тот сам снял его с трупа погибшего альпиниста, а теперь дерет бешеные бабки, но вовремя оттащили – набежала огромная толпа горячих южан. Фонарик с лампочкой пришлось приобретать в магазине, но он того стоил, нож ему подарили «пацаны» на прощанье в знак дружбы и горского гостеприимства. Ледорубом служил топорик, приобретенный у мясника уже в МинВодах – походил он больше на индейский томагавк, но являлся маленьким и удобным – ну прямо по руке!

К Эльбрусу на автобусе подбросили очередные организованные комсомольцы – как отставшего от своей группы. Поначалу к истории с опозданием к месту сбора ленинские последователи отнеслись с недоверием, но, после того, как он убедительно поведал о самых высоких вершинах мира, напугал байкой о замерзшем португальском альпинисте на Эвересте, гипоксии, камнепадах и рассказал собственный случай с заточением в пещере под толщей сошедшего ледника – конечно, перенеся действие в другую страну с иными участниками, – уважение к мальчишке превысило все возможные пределы. Слушали его, уйдя с передних рядов и усевшись в проходе – чтобы быть поближе, и даже водитель периодически вертел головой, стараясь поймать чуть подглохшим от постоянной работы отечественных автобусных двигателей ухом очередной диковинный факт. А уж описание Пика Лайма повергло всех в мистический альпинистский экстаз.

На прощание восхищенный руководитель группы подарил ему каску, объяснив, что без нее «не положено», но Белый Лоб настойчиво попросил обменять ее на дополнительный репшнур.

– Вон, учись! – показывая на Олега, кричал, видимо, инструктор, на молодого человека лет восемнадцати.

Вверх Белолобов шел осторожно. Канатная дорога без сопроводительных документов отпадала. Не нужны и спутники. Вставал, как начинали гаснуть первые звезды, и шел параллельно проторенной тропе метрах в пятидесяти от нее. Появилась мысль залезть через противоположный склон, где не встретишь никого и никогда, но боялся сорваться – уровень подготовки ведь имел, по сути, минимальный.

Как только раздавались первые человеческие голоса, мчался в бурелом, дальше и дальше, устраивал ложе и начинал штудировать подло вынесенную из читального зала областной Курской библиотеки книгу «Шумерский язык» единственного в СССР шумеролога-лингвиста, автора русскоязычной грамматики шумерского языка Каневой Ирины Трофимовны, снова и снова, заучивая, зубря, запоминая, сопоставляя все приведенные в ней иероглифы и знаки.

Такой способ подъема оказался очень медленным, но он по-любому бы достиг цели – стоило ступить на ледник, там уже никому нет дел до чужих. Однако все же сдала одна сердобольная, увидев одинокого путешественника, сдала. Ему при очередном переходе почудилось, что за ним какой-то любопытный наблюдает, но он не придал этому серьезного значения. Вышло, что зря. Не испугался бы он и отряда вооруженных нинзя, но когда у тебя над полусонной головой свистят пули, уж лучше не сопротивляться.

На Лубянке его, измученного, уставшего, голодного, не дав ни минуты передышки, сразу потащили на допрос. А то мы не читали Шаламова или Солженицына! Конечно, легче брать «тепленьким». Правда, у последнего есть роман «В круге первом», там одного из героев сначала помариновали, помучили неизвестностью, но так то – измена родине, передача информации о возне с ядерными секретами, у Белолобова все ж обстоятельства будут проще.

Следователей приперлось двое: рожа номер один и рожа номер два. Вроде как дознаватель и оперативник. Представляться, объявлять звания и каким-либо иным способом давать понять, кто именно им интересуется, они не собирались. КГБ СССР – все, достаточно. Рожа один носила мешковатый серый костюм, имела огромный шрам на перебитом носу и кулаки размером с гандбольные мячики. Рожа два в плечах казалась поуже, но статус явно имела выше, ибо сидела за столом, одета была в рубашку с небрежно закатанными рукавами и с удовольствием курила. В дальнем темном углу притаилась третья рожа, но она Олега интересовала меньше всего, ибо это грел уши или стенографист, или протоколист, или как там они себя еще называют.

Усадили его на стул, руки-ноги оставили свободными – ну, и за это спасибо. Еще в самолете Белый Лоб лихорадочно придумывал планы спасения – например, прикинуться душевнобольным, попасть в психушку и потом сбежать оттуда. Или кричать и кричать, что он просто маленький мальчик, захотевший увидеть море в Питере и горы Кавказа. Затем появились еще варианты, еще… Но в конце концов он понял – это же машина. Прожует, раздавит, лопнут кости, вылезут глаза. Все. Вести себя можно как угодно, главное – не сказать об инопланетном Камне. Если Олег останется жив, он все равно до него доберется. Если нет… Он провел нормальную жизнь. Он хотел изменить мир, но тот меняется по своим законам, которые придумывает Бог. А Белый Лоб – всего лишь человек. Коему когда-то везло, а теперь не повезло. Вот и все. К черту инсценировки, на фиг эту серую лубянскую гопоту, считающую себя вершительницей судеб. Вы решаете так мало – просто жить человеку или умереть. Ну, или сесть или не сесть. Но это так ничтожно! Мойры – они в другом месте, и их сеть прочнее.

– Здравствуй, мальчик, – сказала рожа в рубашке.

– Здравствуй, дядя, – ответил Олег.

– Не хами, мальчик. К взрослым надо обращаться на «вы».

– А детей допрашивать нужно в присутствии родителей. Еще бы я хотел видеть и адвоката.

– Хо! – весело выкрикнула рожа номер один и хлопнула себя по ляжкам. – Я обещал – не врет досье! Это особенный ребенок! Будет интересно!

– Василий Семенович, давайте без лишнего энтузиазма, – презрительно сморщив нос, заметила «рубашка». – Итак, – обратился он к арестованному, – будем делать все по порядку. Фамилия, имя, отчество, дата рождения.

Белый Лоб внимательно посмотрел в его глаза. Пустые, не выражают ничего. Ему все равно. Дали задание – выполнит. Ребенок, не ребенок. Еще и на голову наступит и будет давить, давить ботинком, пока череп не лопнет. Ну и ладно. Олег ответил:

– Абрам Демьянович Пентопасов.

Тут же подлетел «Вася» и влепил своей лапищей такую пощечину, что допрашиваемый чуть не слетел со стула. Пришлось даже зажмуриться и помотать головой, чтобы прийти в себя.

– В игрушечки играем, – выдохнув облачко дыма, резюмировала другая рожа. – Ну-ну. Зовут тебя Белолобов Олег Иванович, ты правнук попа, хотя дед у тебя академик и преданный коммунист. Но: ты встал на неправильную дорожку. Распространял в школе среди учащихся антисоветские настроения, активно фарцевал значками и спекулировал пластинками идеологически чуждых нам рок-групп. Но это цветочки. Читаем про ягодки! – он уткнулся в раскрытую довольно пухлую папку. – Двадцать девятого апреля избил до перелома ноги завкафедрой новейшей истории МГУ Терещенко Константина Сергеевича. Началось. Тридцатого сбежал в Ленинград. Первого мая пил водку в рюмочной по адресу: улица Восстания, дом 24, задирал там людей, пытаясь устроить драку. Перед этим познакомился с шестиклассницей Горячевой Мариной, и позже обманом проник в ее дом. При вызове наряда милиции – нет, я с ума сойду! – избил троих милиционеров до потери сознания, запугал угрозами хозяев квартиры, запер их в ней и сбежал. До последнего времени находился во всесоюзном розыске. Задержан на Северном Кавказе на горе Эльбрус. Олег! – «рубашка» оторвался от чтения. – Расскажи нам, что на самом деле ты хотел сделать, отсидишь положенное в колонии для малолетних преступников за избиение милиционеров, и выйдешь на свободу с шансом начать новую, честную, трудовую жизнь. По тексту – ты сумасшедший. Но я же знаю, что это не так, можем вызвать врача, он нам подтвердит. Ты едешь в Ленинград с английским фунтами. Это не простая валюта. В ходу больше доллары и марки. Если фунты, если Ленинград, если дочка замначальника порта – значит, хотел сбежать в Великобританию? Я правильно понимаю?

– Да ну, что за фантазии? – спокойно ответил Белый Лоб. – Я – ребенок, и ни разу не видел моря. А что пишет поэт? Поэт пишет:

Когда так много позади

всего, в особенности – горя,

поддержки чьей-нибудь не жди,

сядь в поезд, высадись у моря.

Гниют баркасы кверху дном,

дымит на горизонте крейсер,

и сохнут водоросли на

затылке плоском валуна…

– Хм, – удивился следователь. – Стихи-то – хорошие. Кто автор?

– Бродский Иосиф Александрович.

– Антисоветчик-эмигрант? Олег, да все ясно. Грезишь Западом. Признайся: хотел государственную границу СССР пересечь. По воде не вышло, приехал на Кавказ, накупил альпинистского снаряжения, чтобы перейти через горы, где постов поменьше. Правильно?

– И полез в обратную сторону от границы?

– Тренировался.

Малолетний арестант засмеялся.

– Как-то у нас разговор затягивается. Представились бы, что ли, для порядка, да попить бы дали. Я понимаю, что в «Пятке». Если собираетесь пытать-мучать, можете и после начать.

Следователь кивнул «серому пиджаку». Пока тот наливал воду в стакан из графина, произнес:

– Можешь обращаться ко мне – Артур Алимович.

– Хорошо.

– Раз тебе известно о Пятом управлении – это лишь указывает на справедливость моих слов.

– Ни в коем разе.

Здоровяк поднес стакан, Олег выпил, отдал емкость, поднял на гэбиста глаза и произнес:

– Что-то, Вась, не складываются у нас с тобой отношения. Как на тебя смотрю, сразу вспоминается писатель Фрэнсис Скотт Фицджеральд.

– А причем тут Фицджеральд? – оскалился оппонент.

– В романе «Ночь нежна» большой мастер пера пишет именно про тебя: «Он был до того отвратителен, что уже не внушал и отвращения, просто воспринимался как нелюдь».

Рожа постояла-постояла, оценивая сказанное, и вдруг залепила арестанту очередную пощечину.

Олега пошатнуло, он поскрипел зубами и произнес:

– Каждый раз я говорю одно и то же, и каждый раз мне не верят, и каждый раз мои слова все равно подтверждаются. Вась, если ударишь меня в третий раз – я сломаю тебе руку. И – я вижу, у тебя шнобель не совсем в порядке, так я тебе его поправлю.

«Костюм» замахнулся, но остановился после окрика главного.

– Малыш, – потом обратился следователь к Белолобову, – ты ведешь себя очень дерзко. Ты специально провоцируешь нас на побои. Что, хочешь получить травмы, чтобы отлежаться в санчасти? Не выйдет – у нас бьют о-о-очень больно, но очень профессионально. Встать не сможешь, а медицинских показателей для госпитализации как бы и нет. Итак, а про меня Фицджеральд ничего не сказал?

– Сказал, – ответил Олег, тыльной стороной ладони отирая разбитую губу. – «Получасового общения с Артуром Алимовичем было достаточно, чтобы Белолобов почувствовал, что и сам тупеет».

– Ну! – со свирепым лицом развернулся для следующего удара обладатель нечеловеческих кулаков.

– Василий Семенович! – заорал следователь. Тот с сожалением опустил руку. – Итак: идем по порядку. По нашему ведомству – где и у кого приобретена иностранная валюта?

– Нашел на Невском – думал, это почтовые марки.

– Марки такого размера? Белолобов, ты сдохнешь здесь, я тебе это обещаю!

– Как говорил замечательный русский писатель Владимир Владимирович Набоков: «Жизнь – только щель слабого света между двумя идеально черными вечностями». Вы меня чем напугать хотите, я не пойму вот никак? Вы от меня можете попросить то, что может спасти жизни десятков тысяч пока еще советских людей. Вместо этого со своей бульдожьей хваткой выясняете, откуда взялись фунты и зачем побиты менты в Питере. Фунты взялись, потому что в СССР существует «черный рынок», который вы, гэбисты, и контролируете, получая с него немалую долю. А менты избиты, потому что вели себя по-хамски, как и вы сейчас.

Следователь наморщил лоб.

– Про какие десятки тысяч жизней ты только что ляпнул, гаденыш? Ты что-то знаешь такое, о чем в Советском Союзе неизвестно? Я же чувствовал, что это все неспроста! – повернувшись к помощнику, завизжал Алимович. – Я знал, что это или подготовленный шпион, или еще какая-то хрень! – он подлетел к Белому Лбу и закричал в сантиметрах от лица, брызжа на него табачной слюной: – Отвечай, сука!

Олег, как мог дальше, отодвинулся к спинке привинченного к полу стула.

– А тебя мама не учила говорить слово «пожалуйста»?

Вася без замаха ударил по голове ладонью, Белолобов ждал этого и резко наклонился, удар прошел по касательной, затем «школьник» выпрыгнул с места, ногами зажал правую руку противника у плеча, заодно захватив ими шею и грудь противника, а схватив запястье ладонями, вывернул его к низу. Вместе упали на пол, тут же Олег сломал о колено Васину руку, и, развернувшись на девяносто градусов, локтем своей согнутой правой руки расчетливо ударил ему в переносицу. Краем глаза он следил за Алимовичем – если бы тот схватил какую-нибудь дубинку или попытался ударить его ногой, надо было менять положение тела, но следователь кинулся к столу давить «тревожную» кнопку, поэтому Белый Лоб с удовольствием ударил локтем в Васин нос еще два раза, а потом, не выпуская из внимания дверь, по одному стал ломать тому пальцы правой руки, приговаривая:

– Детей бить нехорошо. Ты сильнее, ты больше, ты выше. Ты старше, в конце концов!

Одновременно с хрустом пятого пальца распахнулась дверь, он тут же вскочил и с поднятыми руками прижался спиной к стене. Вбежавшие с оружием наперевес мужики в форме не очень понимали, что делать – у стены стоит мальчишка, руки держит вверху, на полу с залитым кровью лицом в нокауте лежит огромная туша их, может, начальника, может, приятеля.

Зато очень хорошо понимал, что делать, Артур Алиевич – с перекошенным от ненависти лицом он подлетел к Белому Лбу и занес руку для удара. Олег ставить блоки и устраивать показательную схватку не собирался – все одно, если захотят, забьют до смерти. Поэтому, зная, что враг метит в солнечное сплетение, он слегка подпрыгнул перед соприкосновением кулака с телом, чтоб удар пришелся ниже, в живот, и изо всех сил напряг мышцы брюшного пресса. Получилось больно, но не смертельно. Однако, чтобы не случилось повторения, требовалось изобразить адские муки, что он и сделал, повалившись на пол, скрючившись и харкая кровью, с силой отсасываемой из ранее разбитой губы.

Дознавателя это удовлетворило.

– В камеру его! – рычал он. – В одиночку, и смирительную рубашку надеть, и ремнями пристегнуть! На части разделаю, сволочь! – и пока якобы безжизненного Олега тащили наружу, кинулся к поверженному коллеге.

«По крайней мере, – подумал Белый Лоб, глядя, как одна рожа пытается привести в чувство другую, – у гэбистов существует боевое товарищество. Это же хорошо?»

II

Полковник КГБ, первый заместитель начальника Пятого управления Леонид Алексеевич Рашин сидел в своем кабинете на Лубянке и сосредоточенно изучал дело, как он уже про себя решил, «сумасшедшего мальчишки». Полковник очень любил чай, получал его прямиком от индийских товарищей, секретарь заваривал чуть ли не чифир, но четыре куска сахару «рафинад» плюс две дольки лимона смягчали крепость и делали вкус поистине волшебным. Листая страницы, он периодически делал маленький глоток, но даже такой прекрасный напиток не полез в горло, когда он дошел до стенограммы допроса. То, что устно пять минут назад доложил майор Кердыев, казалось интересным, чудным и необычным – но лишь тем, что двенадцатилетний потенциальный убийца прямо в кабинете завалил бронзового призера прошлогоднего объединенного чемпионата по рукопашному бою войск КГБ и МВД капитана Степанцова. Но, оказывается, он еще и такого тут наговорил…

Леонид Алексеевич покачал головой и закрыл папку. После минутной паузы он отхлебнул уже остывший чай, поморщился и сказал стоявшему навытяжку подчиненному:

– Знаешь, Артур Алиевич, по-моему, ты все же преувеличиваешь. Какой агент, какой антисоветизм, ты о чем? Просто на почве слишком большого объема прочитанной литературы у мальчика окончательно поехала крыша – вот он и ударился во все тяжкие. Надо отдавать его ментам, и пусть они его прессуют за ленинградское хулиганство.

– А как же Степанцов? – дознаватель стоял красный от злости, пусть и прежде всего сердился на самого себя.

– Что Степанцов?

– За увечья, нанесенные Ваське, он не должен ответить?

– Да ты рехнулся! – полковник откинулся на спинку кресла. – Об этой истории ни один клоп знать не должен! Комар, муха-дрозофила! А не то, чтобы выносить это на общий суд. Мы же станем посмешищем для всех управлений, про нас анекдоты сочинять начнут! Шестиклассник во время допроса избил до полусмерти мастера рукопашного боя! Очнись! В колонии для несовершеннолетних у нас с какого возраста отправляют?

– С четырнадцати.

– Тогда в психушку его. Полная изоляция от общества. Иначе же он на свободе так в конце концов и убьет кого-нибудь.

– Леонид Алексеевич, разрешите сесть!

– Валяй.

Майор опустился на ближайший к начальнику стул.

– Он цитирует Бродского. Не так цитирует – мол, смотрите, что я вычитал! – а именно по теме разговора! Цитирует Набокова. Бродский в Советском Союзе не издается, Набоков не издается.

– Алиевич, ну не 37-й год сейчас, в самом деле! Есть самиздат, ну ходят отпечатанные на машинке тексты, я тебе Набокова сам могу дать почитать, если хочешь.

– Но ему же двенадцать лет! Какой вундеркинд в двенадцать лет читает Фицджеральда?

Полковник назидательно поднял палец.

– Сестра Владимира Ильича Ленина в двенадцать лет прочла «Войну и мир» Льва Толстого.

Кердыев сжал кулаки так, что костяшки побелели.

– А она тоже двухметровым мужикам за десять секунд пять пальцев ломала, предплечье и трижды – нос?

– Артур Алиевич…

– Интуиция! Триста фунтов! Да, может, спер у школьного друга, сына дипломата. Но я уверен: купил! Кто продаст ребенку такую валюту? Тот, кто его у-ва-жа-ет! Считает за взрослого! Понятно, что Питер с Кавказом никак на первый взгляд не вяжутся – но я уверен, уверен, что объединяются они какой-то его целью!

– Ну. Стать мореходом или альпинистом.

Кердыев со стоном обхватил голову руками.

– Ладно, – грустно произнес он, – а что значит – «десятки тысяч жизней пока еще советских людей»?

– Обычное желание ребенка произвести впечатление на взрослого. Выдумывает небылицы. Мой сын года в четыре рассказывал, как он летал на Марс, а я кивал, делая вид, что верю. Он воодушевлялся и продолжал сочинять еще более искусно.

– Эх, – вздохнул майор, – то есть вы на него даже не посмотрите?

– Отчего же? – Леонид Алексеевич кинул взгляд на огромные напольные часы в углу, затем посмотрел на наручные. – Время есть. Мальчишку не пугать, не напрягать, развязать, отмыть, накормить и доставить ко мне к 15:00. К этому же времени вызвать любого специалиста, любого – чтобы получить настоящее независимое мнение – из института психиатрии, ну, там, взять подписку о неразглашении, все такое. И двух бойцов покрепче, так, в уголок на диванчик, на всякий случай. Я не хочу, чтобы мне пальцы ломали. Вроде все.

– Разрешите выполнять?

– Валяй. Единственное, что меня на самом деле волнует – каратэ у нас запрещено, а вот какой-то сэнсей все же мальчишку обучил. И как! Вот бы узнать – кто?

– Попробуем!

– Пробуй! – махнул рукой полковник и по громкой связи попросил секретаря сделать ему новый чай.

Олег никогда еще после дичайшего временного кульбита не испытывал такого беспросветного отчаяния. Все, все насмарку, все сам испортил. Взрастил за годы хорошей жизни непомерную гордыню, и вот дошел до того, что лежит связанным по рукам и ногам, так, что даже помочиться захочешь – иди под себя. Христианство учит смирению и терпению, буддизм – тому же, ислам терпению не учит, но там по-любому Аллах за тебя все давно решил, так что тоже особенно не рыпнешься. Права, права оказалась Марина! Вернулся бы в Москву, мигом записался бы на курсы юных альпинистов во Дворце пионеров, а с помощью деда нашел крупнейших специалистов по клинописям, да и бегал к ним на семинары. Еще бы и тайком за деньги, полученные от фарцы, репетиторствовать их просил. И зубрил бы, зубрил – как раз года за четыре так подготовился, что на самом деле все бы получилось. А нынче – на эмоциях, быстрей, быстрей, и сам же загнал себя в угол. Чекисты 82-го к стенке в день ареста «как контру» не поставят, но ведь все жилы вытянут, и живым отсюда не выпустят.

А он не сможет, ну не сможет, давал себе внутренний приказ – молчать, но все равно не сможет не рассказать о Чернобыле и Спитаке. Не виноваты простые люди, что у власти стоят существа с псовой психологией – выслужиться. Шариковы и Швондеры. И вдалеке сияет гений великого Андропова, которому просто здоровья не хватит очередной военный коммунизм построить.

А если дотянуть до 89-го, допустим, как-то поторговаться, сесть, черт с ним, в какую-либо их спецтюрьму, а там – перестройка, ура-ура, выпустим узников из тюрем? Сойдет он за семь лет с ума, вот что. А если гэбисты увидят, что прав он насчет Спитака, посадят на цепь, и за один кусок хлеба раз в неделю станет он им выкладывать и о концепции развития «Бритиш Петролеум» на 90-е годы, и об информационной интернет-революции, и о развитии мобильной связи. А они только будут денежки грести. Что делать, что делать?

Звякнул засов, скрипнула тяжелая металлическая дверь, в камеру вошел очередной громила в штатском и совсем еще юнец в форме. Последний бросился его развязывать, распеленал на раз-два-три, Белый Лоб, даже не потянувшись, мигом кинулся к параше.

– Эй, – бросил он через плечо. – Вы бы вышли – если, конечно, не больны вуайеризмом и вам интересно подсматривать.

– Чай, не девочка! – пискливо выкрикнул юнец.

– Уткин, за мной, – скомандовал «шкаф» в гражданском, вышел сам и увлек служивого.

«Не жди от них ничего хорошего, – думал Белолобов про себя. – Тут хорошего не бывает в принципе».

Сделав дела, постучал в дверь. Она опять открылась, здоровяк предложил:

– Олег, следуйте вперед.

Долго шли по узкому коридору – тишина стояла гробовая, только стук каблуков «шкафа» эхом метался меж голых стен. Дошли до обычной человеческой двери. Гэбист толкнул ее и пояснил:

– Душевая. Мыло туалетное и полотенце – справа на стойке. Одежда на выходе.

Мать честная! Цивилизация!

Арестант открутил кран с горячей водой, можно сказать, до кипятка, и мылился, мылился, мылился…

Но надо взбодриться, и минуты три стоял уже под ледяной струей. Ладно, мы еще повоюем. Тщательно вытерся, подумал о гелеобразном антиперспиранте – ничего себе словечко для 82-го? – или хотя бы спрее, хохотнул и постучал.

– Я готов! – крикнул большому, временно доброму человеку.

Дверь открылась, и в щель просунули одежду. Олег разобрал сложенную стопкой униформу – трусы семейные, и роба – не роба, спецовка – не спецовка… Синий цвет, и на два размера больше нужного. Серые носки, на ощупь, будто из наждака – ничего, серый с синим хорошо сочетается. Обувь? Еще раз постучал, его выпустили.

– Три пары – меряй, какая подойдет, – показал громила на тапочки с задниками.

– Да вы тут модные – в мокасинах. Не «Тодс», случаем?

Чекист не ответил. Белолобов выбрал вроде подходящие, и здоровяк повел его обратно по коридору. Без стука вошли в одну из комнат. В тесном помещении располагались только два стола и два стула, сидя на одном из которых, полная тетя в белом халате читала журнал «Крокодил». Один стол был заставлен кастрюлями, второй вроде как сервирован – то есть имелись тарелки, ложка и вилка.

– Садись, поешь, – подтолкнул его «шкаф».

Олег и не подумал отказаться.

– Суп с клецками будешь? – спросила повар.

– Буду, – кивнул малолетний арестант.

Тетка открыла одну из кастрюль, вышел пар и поплыл волшебный запах. Половником она набрала желтоватой жидкости, вылила в тарелку, и путешественник во времени быстро заработал ложкой. Не возражал он и против картофельного пюре с котлетой, и компота.

– А тирамису на десерт? – спросил у женщины.

– Чё? – удивилась та.

– Ну, сладкое.

– Могу за печеньем сходить.

– Нет, я пошутил, спасибо.

Даже бумажную салфетку дали. Могут, если захотят!

Направились к ближайшей лестнице. Там громила показал часовому удостоверение, и они зашагали по ступенькам наверх. Один этаж, второй, третий, четвертый. Здесь они наступали уже на постеленную ковровую дорожку, и вообще обстановка походила на интерьер Главного здания МГУ, куда он в детстве иногда приходил с отцом в знаменитую преподавательскую столовую. Ученые мужи пили средь бела дня пиво «Жигулевское» и ели рыбу первой свежести. Ну, да – тот же, по сути, «сталинский ампир».

Перед очередной дверью «шкаф» осторожно потоптался, раз взглянул на часы, другой, наконец, постучал. Изнутри крикнули, и он вошел, знаком приглашая Белолобова за собой.

Это оказалась маленькая приемная, где толстенький маленький человек в форме сначала приложил палец к губам, потом поднял трубку телефона и произнес в нее:

– Прибыли.

Тут же знаком показал – давайте, мол, не стесняйтесь. Они прошли дальше. По сравнению с подвальной комнатенкой для допросов кабинет выглядел просто огромным. Обставлен был, конечно, по всем канонам совкового вкуса. То есть не совсем по фэн-шую. Буквой «Т» располагался стол. Основной, за которым восседал остроносый человек с зализанными волосами, покрывался зеленым сукном, на нем лежала знакомая со вчерашнего дня папка с его, Белого Лба, делом. На кожаном диване у стены восседал с выпученными то ли от ненависти, то ли от ожидания скорого возмездия глазами старый дружбан Артур Алиевич, рядом с ним – бледный доходяга в очках с линзами такой толщины, что Белый Лоб сразу подумал о диоптриях так минус двенадцать – пятнадцать. Наконец, в углу справа, на самом краешке стула, сидел брат-близнец – во всяком случае, был похож – сопровождавшего его «шкафа».

«Охрана, – подумал арестант. – Эти родственники посерьезней Васятки. Только биться с ними за право сигануть с четвертого этажа на Лубянскую площадь желания нет никакого».

– Здравствуй, Олег, – произнес обладатель орлиного профиля, – присаживайся.

– Здравствуйте. Только куда?

– А вот стульчик как раз тебе, – и хозяин кабинета указал на стоящий в стороне стул, так что опустившись на него, Белолобов оказывался ближе к бойцам, затем к Алиевичу, и уж совсем в отдалении располагался остроносый.

«Бережется. Правильно делает».

Ведущий специалист по зарубежным рынкам кашлянул в кулак и произнес:

– Прежде чем вы начнете задавать вопросы, я хотел бы принести извинения за вчерашний инцидент. Надеюсь, сейчас со здоровьем у вашего человека все в порядке.

– Инцидент? – хохотнул «орел». – Ты чуть не забил до смерти заслуженного сотрудника органов госбезопасности. А это тебе… – он подыскивал слова, – не хухры-мухры.

– У вашего сотрудника органов госбезопасности ладонь размером со сковороду. Причем чугунную. И он этой ладонью дважды, не особенно экономя силы, ударил ребенка. По поводу возможности нанесения третьего удара был честно предупрежден. В общем, как говорят подростки, «он первый начал». И, надеюсь, он стал «заслуженным» не потому, что избивал детей?

– Да нет, – главный почесал свой выдающийся нос. – У него несколько иные достоинства. Ну… Ладно. Олег, нам тут всем интересно – зачем ты ездил на Кавказ?

– А разве Кавказ не входит в состав СССР?

– Почему? Входит.

– Так разве существуют ограничения в передвижении советских людей по советской стране – исключая, конечно, секретные объекты?

«Нос» хмыкнул.

– Я предупреждал, – подал голос Кердыев.

– Нам будет легче общаться, если я буду знать, с кем разговариваю, – заметил Белолобов. – Вы знаете, кто я, а я даже не имею понятия, как к вам обращаться.

– Проще простого, – ответил хозяин кабинета. – Я – Леонид Алексеевич, это, – он показал рукой на очкарика, – Вадим Русланович.

– Ну, – прервал их Олег, – а с третьим я уже и так знаком. Привет, Алиевич! – и поднял руку со сжатым кулаком, внутренней стороной. – «Рот Фронт», мир, дружба, жвачка! Не сердись за вчерашнее – голодный был, с дороги, уставший… А сейчас выспался, покормили – так что все нормально.

– Сволочонок, – прошипел сквозь зубы майор.

– Ну, а ребята, что за спиной, – продолжил арестант, – просто ребята. Правильно, Леонид Алексеевич?

– Правильно, – улыбнулся полковник.

– Леонид Алексеевич, почему я здесь?

– Мы чуть-чуть поговорим.

– Нет, не в этом кабинете – вообще, здесь, на Лубянке, в КГБ?

– Избиение ребенком трех милиционеров – не шутка…

– Я не убегал, не пытался скрыться, не отказывался отвечать на вопросы – а капитан Осипов приказал одеть на меня наручники, чтобы отвезти меня в отделение и там бить до потери пульса. Я спасал свою жизнь.

– Правда? – нахмурился Рашин. – Я не знал про наручники.

– Абсолютная правда. Я ему напомнил о наших законах, а так же посоветовал заняться спортом, ибо выглядел он не как советский офицер, а как лентяй-толстяк. А уж потом у меня состояние аффекта, беспорядочные махи руками – а они возьми, и попадай. Почему уровень подготовки ленинградской милиции столь низок? Разве это не более важный вопрос, зачем мальчишка, начитавшись книжек о путешествиях, махнул на Кавказ? А, Леонид Алексеевич?

– Ты загубил себе отличную юридическую карьеру, – подпер щеку рукой полковник. – Из тебя бы вышел адвокат на «пять с плюсом». Но с теперешней анкетой дорога в любой вуз тебе закрыта. И брату, спортсмену, отличнику, свинью подложил.

– В каком смысле? – спросил Олег, хотя внутри уже расцветал. – Его тоже в вуз не возьмут?

– Может, и возьмут. Но только в такой… технический какой-нибудь.

– А в Афганистан могут послать?

– В Афган не посылают! – взорвался Кердыев. – Туда едут только добровольцы! Но какой твоему брату Афган? Прадед – поп, на отца пишут на работе заявления об аморальном поведении, а младший брат – преступник! Попадет в армию – в лучшем случае доверят железную дорогу на БАМе строить!

– Йес! – арестант вскочил и победно вознес кулак. Тут же с улыбкою до ушей сел обратно.

– «Йес»? – недовольно переспросил хозяин кабинета. – Почему ты вдруг заговорил по-английски?

– Ну вы даете, – покачал головой Белый Лоб, – у вас тут повальная шпиономания и просто мания. «Зачем ездил на Кавказ, зачем говорил по-английски…» «Йес» – это молодежный сленг. Не просто «да», а выражение восторга, радость от события, так кричат, например, в спорте после финального свистка, когда твоя команда удержала победный счет. Ясно?

Рашин вдруг вынул белоснежный платок и отер лицо.

– Зачем ты ездил в Питер? – взвизгнул неугомонный Артур Алиевич.

– Зачем писатель Александр Грин после четырех классов гимназии сорвался в Одессу и поступил юнгой на судно? Драил палубу, работал, убирал, голодал, болел, терпел лишения, но стал матросом, и позже свой морской опыт в художественной форме изложил на страницах чудесных произведений «Алые паруса» и «Бегущая по волнам», которыми до сих пор зачитываются советские дети…

– Хватит Ваньку валять, – спокойно и твердо произнес Леонид Алексеевич. – Ты не производишь впечатления глупыша, который не понимает, что в двенадцать лет его не возьмут ни в мореходку, ни тем более на корабль.

– Кто-то говорил, что хочет на корабль? Я не Грин. Я просто хотел погулять по городу, увидеть море и почему-то – Ростральные колонны, о которых много читал.

Повисла долгая пауза. Вадим Русланович яростно что-то строчил в огромном блокноте, Алиевич ерзал на диване, то порываясь вскочить, то откидываясь всем телом на спинку, только охранники с начала разговора не изменили положения тел ни на сантиметр.

– Ла-адно-о, – растягивая слова, вдруг сказал Рашин. – Тогда о главном. Что ты имел ввиду, говоря о «десятках тысяч жизней пока еще советских людей»?

Олег вдохнул-выдохнул. Нет, конечно, не получится. Но попытаться – стоит…

– Я отдаю себе отчет, что договориться с КГБ невозможно. Более того, я все равно сообщу то, чего вы ждете. Но мне кажется – явилось бы справедливым: я спасаю жизни других, вы мне оставляете мою. Я готов просидеть в какой-либо вашей спецтюрьме за нападение на милиционеров и избиение сотрудника органов госбезопасности, но когда произойдет то, о чем я хочу предупредить, и вы поймете, что я оказался прав – думаю, честно было бы меня амнистировать и отпустить.

– Елки зеленые! – майор все-таки вскочил. – О чем это он хочет предупредить?

– Сядь! – рявкнул полковник. – Олег, продолжай.

– В 1986-м году, весной, точный месяц не знаю, произойдет крупнейшая техногенная катастрофа в истории человечества. К огромному несчастью, произойдет она на территории Украины. Возникнет пожар на одном из блоков Чернобыльской АЭС, и, как следствие – сильнейший выброс радиации. Множество районов станут непригодными для жизни, погибнет много людей.

– И? – нахмурился хозяин кабинета.

Олег опять выдохнул.

– В 1988-м году в армянском городе Спитак случится землетрясение. Его сила будет не до предела велика – семь баллов, но так как дома возводились с нарушением технических норм, попросту говоря, строители сперли цемент и двинули его налево, бетонные блоки зданий, скрепленные, по сути, песком, сложатся, как игральные карты. Погибнет двадцать пять тысяч человек.

– Почему мы тебе должны верить?! – закричал Кердыев.

– Зачем мне верить? – поднял брови Белый Лоб. – Я предупредил, а вы теперь доказывайте, что работаете для своего народа, а не для личных кармана и карьеры. Но подсказку, конечно, дам. В 1984-м году сборная Франции станет чемпионом Европы по футболу.

– С такой игрой, – неожиданно подал голос прежде немой Вадим Русланович, – какую французы показали летом в Испании, в этом не будет ничего удивительного.

– Конечно, – кивнул Олег. – Удивительно то, что Платини поставит рекорд на все времена – девять забитых мячей в течение одного финального турнира. Всего лишь за пять матчей. Причем один гол выйдет просто феноменальным: во время исполнения штрафного «стенка», как обычно, подпрыгнет, чтобы ее не перекинули, а хитрющий Платини пустит мяч низом, под ней. Кстати, в финале будет повержена именно Испания.

Опять повисла пауза. Вдруг полковник сильно ударил ладонью по столу, так, что пустой стакан из-под чаю подпрыгнул, звякнув серебряным подстаканником.

– Бред! Малыш, здесь взрослые люди собрались, а ты им головы забиваешь, чтобы уйти от ответственности! Тебя все равно ждет наказание за избиение милиционеров – условный срок с отсрочкой приговора! Как только достигнешь нужного возраста – отправишься в колонию для несовершеннолетних! А по нашему ведомству я хочу знать, где ты приобретал валюту, кто научил тебя каратэ, и кто подсказал тебе распространять клеветнические измышления о советском строе в своей школе! Кстати, не тот же самый человек, что учил каратэ? – и наклонившись к микрофону, щелкнул тумблером и проорал: – Чаю!

– О-о-о-о… – застонал Олег и взялся руками за голову.

– Думай, думай, не тороплю, – ухмыльнулся полковник. – Даю три минуты. Время пошло.

Белолобовым одолела тяжелейшая апатия. Надеемся, Леонид Алексеевич, что у вас в Чернобыле живет двоюродный брат, и вы на майские праздники 86-го поедете к нему погостить… Хотя таким козлам – никогда! ничего! не делается!

Часики тикали, Алиевич вращал глазами, Русланович все писал и писал. Ребята за спиной зашептались – чуткое ухо Олега уловило осторожный разговор.

– Ну! – посмотрев на часы, и напольные, и наручные, выкрикнул главный. – Пришли нужные мысли?

– А то! – поднял на него глаза арестант. – Мысли пришли обычные, спокойные, ленивые – о том, что жид Абрамка поручику Ильину лакированные сапоги испортил; о том, сколько он будет получать денег, когда станет ротным командиром, и что казначей хороший человек, даром что поляк.

Кердыев вскочил и замахнулся. У Вадима Руслановича мигом запотели очки.

– Не здесь! – зарычал Рашин. – Белолобов, у меня есть разрешение на применение к тебе всех способов дознания, вплоть до крайних – уж больно странный ты субъект.

– Крайних – это пытки?

– Понимай, как знаешь!

– Под пытками человек скажет все, что угодно. Как происходило у вас в 37-м. И японские шпионы нашлись вдруг, и английские. Я, так и быть, стану кенийским. По крайней мере, оригинально.

– Я говорил! – Алиевич и не думал садиться. – Я говорил, товарищ полковник!

– Если вы начнете меня пытать, я себя убью, – добавил Белый Лоб.

– Мы пытаем больно, но не до смерти! – прокричал майор.

– Вы не поняли. Я владею техникой остановки сердца.

– Как это? – ошалел хозяин кабинета.

– С помощью медитации вводишь себя в состояние транса и отключаешься – навечно.

– Врешь!

– Нет. Бусидо – путь воина. Воин не страшится умереть. Воин страшится покрыть себя позором. Поэтому он может защитить свою честь, совершив сеппуку. Если возможности сделать сеппуку нет, подойдет любой способ. Да, фунты я нашел на Невском в Питере, а рукопашный бой изучал по самиздатовской книге «Защита пустым кулаком», купленной за десять рублей на барахолке у неустановленного лица. Можете провести дома обыск – в моем шкафу в стопке тетрадей справа.

– Белолобов, – Рашин встал. – Мы поймем, чего ты на самом деле боишься, и тогда ты нам все сам выложишь. На блюдечке.

– Ну да. Ипполит Матвеевич не боялся геморроя, он боялся протереть брюки.

– Гриша! – рявкнул Леонид Алексеевич одному из ребят в углу. – Уведи!

Олег поднялся, и как-то само собой получилось сложить руки за спиной – наверное, кровь репрессированного прадеда забурлила. «Шкаф» открыл дверь, и они вышли.

III

– Что такое «сеппука»? – напрягся Алиевич.

– Ритуальное японское самоубийство, – ответил врач.

– Да оставьте вы эти сеппуку-макуку! – взревел Рашин, бегая по кабинету. – Что, что, что скажете, Вадим Русланович? Кстати, вы же профессор?

– Ну-у, – поправил тот очки на переносице. – Доцент.

– Одна фигня. Вердикт. Ваш. Вердикт.

Секретарь принес чай.

– Ставь, ставь! Иди, иди! – вытолкал его полковник.

Все были на ногах, напарника Гриши отослали.

Психиатр положил блокнот на стол и принялся его листать.

– По порядку – в науке должны быть порядок и строгость. Тот диагноз, который я предполагаю, ставится только после исследования состояния пациента в стационарных условиях в течение месяца. Серьезные фундаментальные выводы на основании разового внешнего наблюдения, без анализов и…

– Короче, Склифосовский! – крикнул Алиевич.

Врач выпрямился.

– Я бы попросил разговаривать повежливей. Пусть я и в КГБ, но я ученый с мировым именем, согласился помочь по собственной инициативе, и если вы продолжите общение в этом же тоне, я просто встану и уйду. Милиционеров я не избивал, и инкриминировать мне нечего.

– Кердыев! – застонал полковник.

– Простите меня, профессор, – насупился дознаватель.

– Доцент.

– Ой…

– Продолжайте, – выдавил из себя Рашин улыбку, – продолжайте, Вадим Русланович, пожалуйста…

– Ладно. Вероятность верности диагноза при таком поверхностном наблюдении – ну, пусть будет шестьдесят процентов. Что я вижу: полиморфное психическое расстройство. Характерное расстройство мышления и восприятия. Мальчик не отдает себе отчет, где находится. Далее: все вы слышали фантастический бред.

– Да! – обрадовался майор.

– Хорошо. Симптомы видны. Я буду подробнее, раз уж здесь. И чтобы вам стало яснее.

– Конечно, – кивнул полковник.

– В диагностике шизофрении наиболее широкое использование получили две системы: «Справочник по диагностике и статистике психических расстройств» – им пользуются американцы, и созданная ВОЗом – Всемирной Организацией Здравоохранения – «Международная классификация болезней», сокращенно МКБ-10 – ей руководствуются в нашем полушарии. МКБ-10 установила четкие критерии. Я вам их буду зачитывать, а вы сопоставляйте и решайте, подходит ли это к нашему пациенту.

– Доктор…

– Полковник!

– Да, да, слушаем…

– Первое: устойчивые бредовые идеи, которые культурно неадекватны, нелепы, невозможны и грандиозны по содержанию. Есть?

– Есть…

– Второе: склонность к насилию. Есть?

– Ну да.

– Ладно, без счета: негативное отношение к родителям – сбежал из дома. Апатия – когда вы ему дали время на размышление, он мгновенно отключился, как бы ушел в транс, заметили? И включился только после окрика.

– Было такое.

– Социальная отгороженность. С апреля не участвует в жизни общества, занимается бродяжничеством. Не явно, но добавлю: активный психоз. Постоянно провоцирует на негативную реакцию, спорит не по существу, старается оскорбить. Ну и поведение – считаю, имеет место распад сознания. Понимаю – сбежал в Питер, так если не получилось добраться до моря, езжай в Анапу – такая же соленая вода. А он лезет на Эльбрус.

– Так есть диагноз?

– Есть. Я же сразу сказал: полиморфное психическое расстройство. Иначе – шизофрения.

– А-а-а… – замахал руками Леонид Алексеевич и пошел на свое место пить чай. – Все, Алиевич, сворачиваем лавочку.

– Уж лучше бы он и вправду оказался кенийским шпионом, – стукнул кулаком о ладонь майор.

– Кердыев, еще навоюешься, сядь, – приказал хозяин кабинета. – Вадим Русланович, хотите чаю? – спросил он у психиатра. – У меня настоящий. Индийский. И рецепт особый.

– С удовольствием, – согласился врач и присел за стол.

– Еще два чаю! – крикнул в микрофон полковник.

– Плюс огромная, – продолжил психиатр, – удивительная физическая сила. Это не сила мышц – это действие возбужденного сознания. Ну и, товарищи: у Платини – девять мячей? Простите за каламбур, но это уж ни в какие ворота не лезет. Во-первых, он даже не нападающий.

– Атакующий полузащитник, – заметил майор.

– Ну причем здесь «атакующий», – возмутился Рашин. – Он – плеймейкер, мозг команды. Его дело – вести игру, раздавать умные пасы. Когда ему еще голы проводить? Что, умница Беккенбауэр не забивал? Забивал. Но не по девять за финальный турнир, это не его место на поле – зона перед штрафной площадкой, откуда прорываются к воротам и бьют. Фантастика. Но, доктор, а в пользу обратного мнения что-нибудь говорит?

– Конечно. Не зря же я дал только шестьдесят процентов. Во-первых, в столь раннем возрасте шизофрениками становятся очень редко. Во-вторых, говорит он бред, но излагает его на удивление четко. Не просто землетрясение, но и воровство цемента. Не просто победа Франции, но и голеадор Платини. В один из моментов я даже чуть сам во весь этот кошмар не поверил. Но: если вы найдете связь между Ленинградом, фунтами и Эльбрусом – значит, у юноши есть какая-то цель, к которой он идет. Пусть даже цель самая смехотворная – не знаю, там, найти бабочку, которую считают вымершей, не могу придумать – но коль она есть, возможно, мальчик и не шизофреник.

– Так я не понял – все-таки «да» или «нет»? – возмутился Кердыев.

– Мне нужен месяц, – спокойно парировал врач. – И выясните о семье – если в ней имеются проблемы, стрессы, давление – это первая причина шизофрении у детей.

– Черт, – выругался майор. – Ни туда, ни сюда.

– А мы все равно применим крайнюю степень дознания, не переживай, Артур Алиевич, – сказал начальник.

Вадим Русланович растерялся.

– Надеюсь, – испуганно спросил он, – это не…

– Ногти здесь давно не вырывают, – улыбнулся Рашин. – Вот просто с помощью вашего же института и ваших же ученых создали так называемую «сыворотку правды». Вколол два-три куба – и понесся поток сознания. Делается магнитофонная запись, затем прослушивается. Если есть важное, оно вычленяется.

– А это вредно для здоровья?

– Очень, – улыбнулся полковник.

– А больно?

– Очень! – оскалился Кердыев.

Принесли чай.

Гриша вел мальчишку вниз, где-то между вторым и первым этажом наклонился к его уху и тихо произнес:

– Ну ты настоящий перец, пацан!

Олег удивился.

– Спасибо, – ответил он.

– А ты правда Степанцову вчера руку сломал?

– Степанцов – это Вася?

– Угу.

– Правда.

– А правда, что еще нос, и все пальцы на сломанной руке?

– Правда.

Дошли до коридора, двинулись вдоль стен.

– Пацан, ты чума! – цвел «шкаф». – Меня только не надо.

– А тебя пока не за что.

– А что за стиль такой? Китайский? Японский? Корейский? Как называется?

Белый Лоб остановился и посмотрел гэбисту в глаза.

– Разводишь, чтобы я тренера сдал?

– Пошел ты! – обиделся Гриша. – Шагай! Я для себя хотел. Если будет хоть малейший шанс, обязательно начну учиться. У нас, кроме самбо да владения ножом больше ничего не преподают.

– Тогда скажу. Называется дзюдзюцу.

– Как-как?

– Ну, джиу-джитсу – но правильнее: дзюдзюцу.

– Спасибо!

– Не за что.

Дошли до камеры, тут же появился Уткин.

– Приказ, – сказал Гриша, – смирительную рубашку одеть, но не туго, и к койке пристегнуть не туго. Принести воды. Будет орать, что хочет к параше, хоть по десять раз за ночь – развязывать и предоставлять такую возможность.

– Так это… – опешил Уткин.

– Выполнять!

– Есть! Разрешите сходить за чайником для воды!

– Двигай.

– Спасибо, Гриш, – поблагодарил Белолобов. – Быстрей бы только он, а то спать хочу – глаза слипаются… По-моему, заболел я какой-то фигней. По двадцать часов в сутки бы дрых.

– Ну, так и спи, пока спится. Если им от тебя что-то надо, то уж потом и придремать не дадут – каждый день станут на допрос водить.

– Так я не знаю, что им надо.

– Да не ври. Иначе бы здесь не оказался. Так, совет, не навязываю, не по службе: лучше сразу расколись. Измучают.

– А есть такие, что не раскалывались?

– Слухи. За все сталинское время – два-три человека. Оставшиеся все ломались.

– О-ох, – Белый Лоб лег на койку и отвернулся к стене. – Гриш, тогда при этих самых «дознаниях» держись от меня подальше. Если совсем допекут, я с собой в могилу, всех, кто будет рядом, заберу.

– Не сможешь.

– Увидим.

Вбежал Уткин с чайником, Олег принялся жадно пить из носика, вдруг оторвался, упал на койку и отрубился.

– И как его теперь в рубашку засовывать? – почесал затылок служака.

– Твоя работа, ты и думай, – ответил чекист и вышел.

Дошагал до телефона, снял трубку, три раза крутанул диск.

– Слушаю! – недовольно буркнул секретарь Рашина – он видел, откуда поступил звонок.

– Лейтенант Рядко, сопровождавший арестованного, спрашивает разрешения доложить товарищу полковнику о поведении Белолобова. Есть информация.

– Сейчас… – еще более недовольно буркнул секретарь. Стукнула о стол трубка. Прошло три минуты. Шуршание, голос: – Поднимайся. Пулей.

«Холуй», – подумал Григорий и бросился вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Вошел в приемную.

– Иди, – махнул рукой секретарь.

Лейтенант постучался и открыл дверь. Перед сидящей троицей стояли стаканы с чаем и початая бутылка коньяку. Только что какой-то смешной эпизод или фраза довели Кердыева до беззвучных колик, он просто давился от смеха, хозяин кабинета снисходительно улыбался. Он поднял глаза и спросил:

– Чего тебе, Гриш?

– Разрешите доложить.

– Валяй.

– По пути следования к камере вступил с арестованным в контакт.

– Какой? Половой? – подал голос Алиевич и сам же заржал.

– Товарищ майор! – рявкнул Леонид Алексеевич, хотя на миг и сам усмехнулся.

– Боевая техника, с помощью которой он нанес увечья капитану Степанцову, называется не каратэ. Это дзюдзюцу, то есть джиу-джитсу. Далее: ему показалось, что я хочу узнать имя тренера. Значит, такой тренер есть. Еще: он чем-то болен, ему нужно для сна около двадцати часов в сутки. Это можно использовать. Еще: я предложил ему рассказать то, чего от него ждут, иначе, мол, дойдут до крайней степени и все равно сломают. Он ответил: буду уходить в могилу, заберу с собой всех, кто тогда окажется со мной рядом, так что ты, мол, Гриш, держись от меня подальше.

– Дела… – задумчиво произнес полковник. – Очень уверенный в себе молодой человек, очень. Всех, кто будет рядом…

Вадим Русланович, поправив очки, поднял руку, но Рашин его остановил, поднялся, застегнул пиджак и громко проговорил:

– Лейтенант Рядко! Объявляю вам благодарность!

– Служу Советскому Союзу! – гаркнул офицер.

IV

Олег проснулся совсем разбитым. Еще и подташнивало. Наверное, безотходное советское пищевое производство давало о себе знать. Что из мяса нельзя продать – на фарш, из него и котлеты, и клецки для супа.

Ремни вокруг запястий были затянуты на удивление слабо. Можно попытаться высвободить руки – а толку?

– Уткин! – позвал он. И еще громче: – Уткин-Прибауткин!

Звякнул засов, вошел служака, и сразу, по обыкновению, начал почесывать затылок.

– Ну ты и дрыхнешь! – заметил он.

– Так долго? – с сожалением спросил Олег.

– Ну. Заснул вчера в пять дня, а сейчас – восемь утра. Я уж тебе и ужин приносил, и завтрак – по фигу, ты как мертвец.

Белый Лоб почувствовал легкое урчание в животе.

– И что на завтрак?

– Каша. Перловая.

– С тараканами?

– Хе. Не без того. Вместо изюму!

– Ну так неси.

– Фигушки. Все по распорядку. Жди теперь обеда. Давай развяжу.

– Давай.

– Чаю могу налить.

– Налей.

Уткин вышел, закрыв дверь, Олег совершил свой весьма видоизмененный утренний моцион.

Опять звякнул засов, но вместо служаки с чаем появился очередной «шкаф» с пустыми руками.

– Собирайся, – приказал он без всяких «здрасьте – доброе утро».

– А где Гриша? – спросил Белый Лоб.

– Был Гриша, стал Миша. Сменился он. Двигай, в темпе!

– Что, даже чаю попить не дашь?

– Вон, у тебя чайник с водой на столе стоит, попей воды.

– Блин, жандарм ты какой-то, Миша.

– Поквакай тут еще! И без воды оставлю.

Олег припал к чайнику – напился с запасом. Кто знает, куда отправят и когда он теперь вернется?

Из коридора его повели к лестнице, да не к той. И не вверх, а еще уровнем ниже. Тут стояла сырость и казалось мрачно до жути.

«Наверное, где-то здесь “пыточная”, – подумал Олег. – Вернее, несколько “пыточных”. Вот попандос, так попандос…»

Миша доставил его в помещение, напоминающее операционную – все стены покрыты угрюмым серым, когда-то бывшим белым, кафелем. В центре располагалось кресло, похожее на стоматологическое, только с ремнями на подлокотниках.

«Трандец, приплыли», – подумал Белый Лоб и начал тоскливо озираться. Самое обидное, что в теле сил не чувствовалось – ну вовсе никаких. – «Водичка! – догадался он. – Подсыпали какого-то говна, конечно, чтоб больше пальцы не ломал. У-у, гады!»

– Что волком смотришь? – недовольно спросил здоровяк. – Ты думал, в пионерлагерь попал?

– Мудак ты, Миша, – ответил арестант. – Пересекутся в жизни дорожки, сломаю я тебе твою бычью шею.

– Ну-ну, – оскалился «шкаф». – Очень страшно.

В комнату вихрем влетел Кердыев, за ним – тощий мужик в докторских халате и колпаке, и еще двое громил. Без команд, разговоров и предисловий «школьника» взяли за руки и силой усадили в кресло. Зачем? Он бы и не сопротивлялся – бесполезно. Сначала закатали левый рукав, затем пристегнули запястья, сгибы локтей, протянули ремни и защелкнули замок на груди.

– Алиевич, – произнес Олег, – открою маленький секрет. Как другу. Тот свет – он есть. И будешь ты за свою деятельность голой жопой в горящие угли засунут не единожды.

– Я – коммунист, – спокойно ответил майор, – и в ад не верю. Приступайте, – скомандовал он «врачу».

– Один куб или два? – спросил тот.

– Что?! – подлетел Кердыев. – Три!

– А выдержит? – с сомнением спросил «доктор».

– А не выдержит, – со злостью посмотрел Алиевич Белолобову в глаза, – туда ему и дорога.

У этого уравнения решение отсутствует. Слишком много неизвестных. Очень мало времени на поиск ключа.

– Суки! – вырвалось откуда-то из глубины, из очень далекого далека, само по себе. Полились песни. – Скажи мне, брат, о чем мечтаешь ты-ы? – орал Олег. – Нью-Йорк – он далеко от Воркуты-ы!.. А на черной скамье-е-ее, На скамье подсудимы-ы-ых Сидит дочка-красотка-а-а И красавец жига-а-ан… Наверх, о товарищи, все по местам! Последний парад наступает! Врагу не сдается наш гордый «Варяг», Пощады никто не желает!.. Вам всем – на гей-парад, в первые ряды…

Тощий тем временем открыл запертый на замок шкаф, раскрыл опять-таки запертую на замок коробку, бережно вынул ампулу, осторожно сломал колпачок и начал набирать жидкость в шприц.

– Майор, – сказал Белый Лоб. – Я как-то давно узнал, что чекисты взяли помощницу Солженицына, долго ее допрашивали, и она указала, где тайно хранится экземпляр «Архипелага ГУЛАГ», а потом пришла домой и повесилась от стыда. Мне казалось, что для сотрудников КГБ это – предел человеческой мерзости. Какому богу вы служите, зачем это делаете – ведь по-любому все в итоге развалится? Нет предела вашей мерзости, нет. Выживу, Кердыев, запомни – после 91-го года найду и ноздри собственными пальцами выдеру. Есть такой приемчик.

– Лучше спой – у тебя так интересней получается, – ухмыльнулся Артур Алиевич.

– Эх, больной ты на голову сексот. Тебе фильм «Место встречи изменить нельзя» нравится?

– А кому он не нравится?

– А ты знаешь, что он снят по книге братьев Вайнеров «Эра милосердия»?

– Да что-такое помню…

– «Милосердия», дурак, понимаешь? Милосердия!

– Милосердия, – твердо сжал губы дознаватель, – но не к врагам.

– Дурак-дурак. И какая же фраза из фильма тебе больше всего понравилась?

Кердыев поднял глаза к потолку, ухмыльнулся и выдал:

– «Белолобов! Я сказал – Белолобов!»

– «Дырку ты от бублика получишь, а не Белолобова!»

– Посмотрим, что ты через часика так три протявкаешь.

– «Не бери на понт, мусор!»

– Я не «мусор». Я не мент, если ты еще не понял.

– Ах, да. Голубой околыш. Заградительный отряд.

«Врач» нащупал вену, воткнул в нее шприц и стал вводить прозрачную жидкость.

Олег не отказал себе в удовольствии плюнуть ему в рожу. Тот даже бровью не повел, только закончив работу, отошел к столу, взял полотенце и вытерся.

– Злой мальчик, – заметил он.

Для Белого Лба вдруг выключился свет. Да нет – он померк во всем мире! Тьма поглотила Вселенную. Вдруг Олег увидел себя. Ему – пять лет. Он стоит в коридоре родительской квартиры, весь в снегу и с прилипшими к пальто ледышками, рядом – санки. Мама кричит о том, как это можно – потерять варежку, и что она теперь скажет отцу? Жалко варежку, но гулять так весело! Мы катались с горки, пока имелись силы и штаны не промокли насквозь, а с Жоркой столкнулись головами, и пусть больно вышло, но зато как же мы смеялись! Анна с огромным животом признается – «Я боюсь рожать». Чего бояться? Почти все женщины рожают. И вот лежит маленький комочек, и перед лицом новорожденной – кислородная маска. Олег в ужасе, он бегает по роддому и орет: «Врач! Срочно нужен врач!» Выходит милый дядька, у Олега подкашиваются ноги: «Что случилось? Почему у моей дочери – кислородная маска?!» Доктор смеется и поясняет, что маска дается всем детям, что все прошло отлично, и вообще «Ваша жена – молоток». Он никогда не представлял себе супругу в виде молотка, в виде серпа, отрезающего знамо что – было, а молотка – нет, но пусть, пусть! Молоток, молоток! И вот Нинке пять месяцев, она лежит в кроватке на съемной даче, пытается дотянуться до игрушек, свисающих с пластикового кольца на нитях, и – раз! – попадет по рыбке, потом – по лошадке, и закружилось все, завертелось! Потом – первые шаги. Я иду! Смотрите, я иду! И хохочу, как же весело ходить! Никто, кроме Нины, не наряжает елку! Давай этот серебристый шар повесим на вот эту ветку? Нет! Красный! Почему красный? Серебристым будет «снежок»! И – спиралью его вверх! И никак иначе! Съедобное-несъедобное. Нине бросается мячик. Апельсин! Нина ловит. Сковородка! Нина не ловит. Какашка! Нину складывает пополам от смеха. Надо же, какой веселый папа. Это же надо придумать – какашка? Папа, зачем умер Король-Лев? Это, что, не сказка? В сказках не умирают хорошие герои! В сказках умирают злые! Папа, давай придумаем такую сказку, чтобы всем было хорошо! И маме. И бабушке. И тете Жене. И няне. А мне? И тебе, папа. Что за вопрос? Конечно, пусть тебе будет хорошо, папа. Не лезь на лошадь, она большая. Возьми пони. Нет, я хочу на лошадь. Это детский каприз. Нет, это не каприз, пони – для маленьких, а я уже большая. Большая? И сколько же тебе лет? Смеешься? Уже пять с половиной! С половиной? Ну, да – «половина» тут вещь определяющая. Море волнуется раз. Море волнуется два… Папа, с тобой неинтересные прятки, ты все время меня находишь. Значит, ты плохо прячешься. Я отлично прячусь, но у меня мало времени сделать это еще лучше. Давай-ка ты досчитаешь до ста пятидесяти – посмотрим, как быстро ты меня отыщешь. До ста пятидесяти в этой игре не считают! А ты попробуй. Нина, Нина, ты где? Нина, хватит играться, сдаюсь, Нина, ты где? Нина забралась на соседнюю дачу и кормит у вольера фазанов. Нина, как же так? Мы ведь играем в прятки! Зачем нам прятки? Ты посмотри, какие красивые птицы! Я не пойду на этот аттракцион! Папа, ты, что, боишься? Конечно, боюсь! Только я за тебя боюсь, а не за себя – ты смотри, какая высота! За меня не бойся, папа, а тебя, если понадобится, я спасу. Я спасу тебя, папа. Не бойся, папа, я тебя обязательно спасу. Что за рожа? Зачем здесь эта рожа? Что за бешеные узкие глаза? Эй, ты, отойди. Эй, ты кто? Отойди, мне нужно догнать дочь! Моя дочь убежала в парк! Отойди же, дурак! Почему я не могу тебя оттолкнуть? Почему нет сил? Почему я не вижу своих рук? А вы кто такие? Что вам надо? Зачем вы здесь? Идите прочь! Что значит, зачем я лез на Эльбрус? Хотел покорить гору, но сошел ледник, все погибли, а я оказался в пещере под куском льда толщиной метров десять. Все, кирдык. Я не дразнюсь. Ах, ты – Кердыев? Ну, не повезло с фамилией, я тут причем? Где моя дочь? Ребят, отойдите, побью ведь, ну что вы, право. Еще пару вопросов? «Газпром» пока не берите, «Роснефть» в долгосрочной перспективе – можно, «ВТБ» – позавчерашний день. Другие вопросы? Только быстро, быстро, быстро! Зачем я ездил в Ленинград? В смысле, Питер? Да я часто туда ездил. Ладно, жене не скажете? Проветриться. Так, чтоб просто она не находилась рядом. Чтоб не срываться, чтоб не кричать, не ругаться. Уехал на два дня – вернулся как новенький. Только что вы приклеились ко мне с этим Питером? Я в Париж, кстати, гораздо больше люблю летать. И в Рим. В Вену обязательно. Прага – единственное место, где я могу выпить пива. Ха! Взял, и наврал. Антверпен, конечно, Антверпен. Бельгийское пиво – нечто. Смакуешь и смакуешь. Белое – особенно. Но пить – очень вредно для спорта, а я занимаюсь каждый день. Кто мой тренер? Рома Юкшин. Вы не знаете Рому Юкшина? Вы дилетанты – зачем мне с вами разговаривать? У Ромы седьмой дан, он пять лет прожил в Японии в монастыре. Вообще, достали, все – идите, идите! Блин, почему мне тяжело дышать? Слушайте, это здесь воздух такой? Может, я под водой? Почему я не могу дышать? И почему болит сердце, черт! У меня в жизни не болело сердце! Никогда, идиоты! Идиоты! Идиоты! Блин, я умираю. Нина, где ты? Ты же сказала, что спасешь меня? Просто скажи хотя бы «прощай». Дай увидеть тебя разок. Разок. Разок. Черт, я задохнулся. Я не дышу. Я умер.

V

Полковник Рашин читал аналитический отчет, и лицо его все зеленело и зеленело. Перед ним по стойке «смирно» стоял Кердыев – сесть ему Леонид Алексеевич не предложил. Когда замначальника Пятого управления закончил, он откинулся в кресле и глубоко задумался.

– Кажется, Артур, мы сели в лужу, – наконец сказал он.

– Ничего мы не сели. Ну, подтвердилось, что мальчик – шизик. Нам-то что до этого? Пусть теперь в психушке лечат.

– Дурак! – хлопнул ладонью по столу хозяин кабинета, да так, что майор вздрогнул. – Трижды дурак! Сядь!

Подчиненный опустился на краешек стула. Шеф потер себе глаза.

– Значит, так. Полчаса назад ко мне по поводу Белолобова заходил старый друг – мы Минское училище вместе заканчивали – из Первого главного управления.

– Ого!.. – вырвалось у Кердыева.

– Из управления «К».

– Ого-го! А контрразведка почему мальчишкой интересуется?!!

– Контрразведке он на фиг не нужен. Друг зашел ко мне потому, что он друг.

– Не понял.

– У пацана есть дед-академик. Он старый, на пенсии, но не в этом дело. Он историк. Когда-то, в факультативном порядке, преподавал историю в военной академии имени Фрунзе. Студенты его любили. А один так вовсе увлекся историческими вопросами и чуть было профессию не поменял. Вовремя остановился, но дружба осталась на всю жизнь.

– И?

– Что – «и»? Фамилия его – Петров. Простая такая. Никогда не слышал?

– Ой, – заерзал на стуле Алиевич, – не поверите, вот прямо так вертится, вот где-то рядом, рядом… – тут вдруг физиономия его застыла, он с трудом выдавил из себя: – Генерал-полковник Петров Василий Иванович, главком Сухопутных войск, замминистра обороны, Герой Советского Союза?

– Майор, все-таки что-то такое в тебе есть. Память, во всяком случае, цепкая. Итак: какая-то крыса, откуда, как, когда, письмом, по телефону, не знаю, стукнула старшему Белолобову, что его внука взяли на Кавказе наши люди, и что видели его в аэропорту МинВод.

– И?

– Да что ты все икаешь! Иди, мля, воды попей! Дед поехал к Петрову, тот сразу сделал запрос.

– Когда? – губы у Кердыева задрожали.

– Я же говорю, примерно полчаса назад.

– Это значит, что у нас есть два-три часа.

– Правильно мыслишь. Потому что если выяснится, что мы применили дознание к психически больному ребенку, то я и ты в это здание больше не вернемся. И следующих званий у нас не будет. И выслуги лет тоже. В каком состоянии Белолобов?

– Подыхает.

– Что?!?

– Бредит, в сознание не приходит, весь синюшный, куда-то несколько килограмм ушло, врач приходил, ничего понять не может.

– А сколько вы ему вкололи?

– Три куба.

– И что тут непонятного? Артурик, если мы его в таком виде отдадим, и он через неделю кончится, нас даже рядовыми в Афган не пошлют. Лишат званий, наград – и уволят к черту. Такую честь мундира Андропов отстаивать не станет. У нас вообще никакой зацепки по антисоветской деятельности нет?

– Да ну, вы же читали отчет. Мальчишка думает, что на Эльбрусе попал под ледник – на Эльбрусе ледники уж лет двести не сходили. Далее: у него якобы есть дочь Нина, он якобы часто бывает в Европе.

– Да может, он молодой, да ранний, и успел родить!

– Маразм, конечно, но мы проверили на всякий случай. Нет дочери, не бывал за границей.

– А что это за муть такая – «роснефть», «газпром», «втб»?

– Нефть и газ, больше ничего не понятно. Причем они тут вообще – бес его знает.

– А этот… Тренер?

– Романов Юкшиных в Москве – море, но нет никого, кто интересовался бы единоборствами, и тем более – чтобы какое-то время провел в Японии.

– Тупик.

– Нет.

– Почему? – оживился полковник. – У нас есть хоть один шанс?

Кердыев покраснел и выпалил:

– Уничтожим все документы! Сделаем так, что его у нас вообще не было!

– Фантаст! Документы – да, но он же придет в себя, и расскажет все, что вспомнит!

– Физическое устранение.

– Что?

– Физическое устранение. Тело – в крематорий.

Рашин вскочил и принялся мерить шагами кабинет. Пару раз он поднимал взгляд на подчиненного и сокрушенно качал головой. Наконец, бросился обратно в кресло, наклонился к майору через стол и сказал почти шепотом:

– Свидетелей – до фига.

– Ничего подобного. Опасны только срочник Уткин, дежурный по блоку, и два срочника, которые вбегали по вызову, когда малыш Степанцова мутузил. Всех троих – сегодня же переводом на Дальний Восток. Лейтенанты Савельев, Стручков, Лукин и доктор Малышев сами участвовали в применении препарата – ребята мальчишку привязывали, а Малышев колол.

– Да у Малышева столько за душой – он и так рот не откроет. Остается Рядко.

– И ваш секретарь.

– Не смеши. Потому он и мой секретарь, что умеет держать язык за зубами. А с Рядко справимся.

– Как? Парень настолько выслужиться хочет, что сдаст кого угодно когда угодно кому угодно.

– А мы ему и поручим – привести приговор в исполнение. Скажем, сверху указание дано. Срочно. А чтоб веселее получилось – пообещаем сразу через звезду перескочить.

– Из лейтенанта – в капитаны? – с недоверием спросил майор.

– Угу. Лично займусь.

– Тогда – вот вам и надежный человек в вашу команду. Правда, остаются бесконтрольные кухарка, дежурные, водители, что везли его из аэропорта. Ну и спецкоманда, что будет труп жечь.

– Офонарел? Кто запрос до кухарок доводить будет? Это уж мне позволь решать. А у спецкоманды такая подписка о неразглашении, что им и членам Политбюро не разрешено ничего рассказывать.

– Прикажете приступить?

– К чему?

– К работе с документами.

– Чтоб ни кусочка пепла не осталось. Малышев ампулу ценного препарата пусть на себя возьмет, как разбившуюся. Спишут, не страшно. Приказ по срочникам должен быть готов в течении десяти минут.

– Есть. Разрешите выполнять?

– Разрешаю.

Кердыев, какое-то время назад ссутулившийся, с опущенными плечами, вскочил с выпяченной грудью, ловко развернулся на каблуках и ринулся на выход.

Рашин наклонился к микрофону и задал вопрос:

– Лейтенант Рядко на смене?

– Секунду!

Зашуршали бумаги.

– Так точно!

– Ко мне. Мигом.

Олега рвало. Сердобольный Уткин раздобыл ржавый тазик с отломанной ручкой, но в него еще надо попасть. Чувствовал себя, как после наркоза, только в десять раз хуже. Фашисты. Что же он им наболтал? И не дергают – видно, ничего особенного, иначе Алиевич уже бы победоносно прыгал по камере. Как же хреново! Как же хреново! Но подыхать тут никто не собирается, не дождетесь.

Звякнул засов, заскрипела дверь. Вошел Гриша, как всегда, подтянутый, молодцеватый. Вот единственное лицо, которое приятно здесь видеть. «Если все же удастся перебраться обратно, – подумал Белый Лоб, – найду этого человека обязательно – хорошо у него дела в 2012-м будут, плохо ли – все равно подарю тыщ пятьсот».

– Привет, Гриш! – сказал он, вытирая лицо одеялом – что уж тут стесняться. – Извини, плохо выгляжу.

– Ничего. Привет, Олег.

Белолобову то ли почудилось, то ли на самом деле гэбист чуть подрагивал и выглядел бледнее обычного – ну да ладно.

– Если меня на допрос, предупреди своих сразу – могу им костюмчики заблевать.

– Нет, не на допрос. Тебя в больницу отправляют.

– А с чего это доброта такая? – искренне удивился арестант.

– Не знаю, – скривился Рядко, – наверное, не хотят, чтобы ты помер здесь.

– А с чего это вдруг я должен помирать? – спросил Олег и тут же легонько постучал себя по губам ладонью. – Правильно, правильно, чего это я. Лечиться. Срочно лечиться.

Сполз с кровати, начал торопливо одеваться.

– А куда меня? В какой-либо тюремный изолятор?

– Нет, – после довольно-таки длительной паузы сказал Григорий, – в «Склиф».

– Да ну? – окаменел Белолобов. – Это «с концами», что ли, отпускают?

– Не знаю! – почему-то зло бросил чекист. – Может, в отдельную палату с охраной, может, в общую. Мое дело тебя в «скорую» посадить, больше ничего не известно.

– Так идем, – Олег улыбнулся во весь рот. «Склиф»! Уговорить, уболтать кого-нибудь, и позвонить деду! Фиг с ним: приговор, отсрочка, колония – справимся! Ого-го-го!

Быстро топали по коридору, на лестнице Гриша первым шагнул вниз.

– Ты куда? – ужаснулся Белый Лоб.

– Туда… – на лице Рядко появилась испарина.

– Там «пыточная»!

– Какая, е-мое, «пыточная»?

– Меня там вчера какой-то химией бронебойной накачали – чуть не сдох! – заорал Белолобов.

– Да там комнат сорок! – в свою очередь, закричал здоровяк. – И выход во двор, где уже должна ждать машина! Или ты хочешь, чтобы тебя – через парадный подъезд на площадь, с оркестром?

– Ну да, – согласился Олег. – Не надо с оркестром. Пошли.

Спустились по лестнице и зашагали по коридору – совсем в другую сторону от того ответвления, где находилась «операционная». Белый Лоб вздохнул с облегчением.

– Гриш, – спросил он. – Скажи, как твоя фамилия?

– Зачем тебе?

– В будущем отблагодарю тебя по-честному. Ты единственный нормальный человек в этой камарилье.

Лейтенант задержал шаг, вынул из наплечной кобуры заранее снятый с предохранителя пистолет Макарова и выстрелил арестанту в затылок.

– Рядко, – произнес он. – Моя фамилия – Рядко.

Пуля вышла у Белолобова через правый глаз, сплющилась о стену и упала на пол. Левая нога подломилась, и тело, странно дернувшись еще в воздухе, завалилось на бок. Вокруг головы быстро образовалась лужа крови. Здоровяк вывел флажок предохранителя из положения «огонь» и вложил оружие обратно в кобуру. Развернувшись, пошел вдоль коридора до ближайшего телефона. Набрал номер и сказал в трубку:

– Приказание выполнено. Объект напротив комнаты номер восемнадцать. Присылайте зачистку.

Григорий ненавидел подвал. Он, конечно, считал себя неверующим, но мог согласиться, что аура этого места премерзкая. Может, тут и не летают привидения замученных людей и не взывают к отмщению загубленные души, но то, что находиться здесь противно – это точно. Поэтому он не стал дожидаться спецкоманды по утилизации трупов из двух отмороженных старожилов, а поднялся на этаж вверх, вынул сигарету и закурил в лестничном пролете.

Появились мужики в комбинезонах.

– Привет, – буркнул старший. – Где, говоришь, труп?

– Напротив восемнадцатой.

– Ага. Бывай.

– Пока.

Лейтенант с легкостью вбежал по лестнице на нужный этаж, зашел к себе, снял и бросил на спинку стула пиджак, сунул в стакан с водой маленький электрокипятильник – хотя что чай? Руки подрагивали, он бы с удовольствием выпил чего покрепче. Заверещал телефон. Он с готовностью снял трубку.

– Лейтенант Рядко, – представился, как обычно.

– Ря-я-я-ядко-о-о! – орал полковник. – Ко мне, живо!

Григорий с удивлением положил трубку обратно, надел пиджак и помчался к начальнику. В дверь даже не постучался – его очень сильно ждали.

– Иди, иди! – зашипел на него секретарь, размахивая руками.

В кабинете, как зверь, готовый к прыжку, стоял Кердыев, а Рашин наматывал круги вокруг стола. Увидев вошедшего, Леонид Алексеевич едва ли не с кулаками набросился на подчиненного.

– Где Белолобов!? – закричал полковник. – Где, сука, этот гаденыш? Куда ты его, гондон, отпустил?

– Белолобов ликвидирован, – опешил громила и сделал шаг назад. – Как приказано…

– Где, сука, он ликвидирован?!

– Там, где положено – напротив комнаты номер восемнадцать.

– Нет трупа напротив комнаты номер восемнадцать! – кривляясь, как паяц, начальник присел и развел руки. – И напротив других комнат нет! И вообще в подвале нет!

Лейтенант решил, что его подставляют. Он выхватил пистолет.

– Ты что? – окостенел полковник.

Григорий вынул обойму.

– Вот! – ради большей убедительности тоже на высоких тонах заговорил он. – В обойме нет одного патрона! Точно в затылок! Пуля на полу валяется – я заметил, как она от стены отскочила! Кровищи – море! А если труп кто спер – я тут причем? Только на какой хрен он кому-то нужен? И что значит – «отпустил»? Из подвала выхода нет! Куда там можно уйти?

У Рашина перехватило дыхание, глаза бешено вращались.

– Майор, – сипло сказал он. – Проверь.

– За мной, – скомандовал Алиевич, и вдвоем с Григорием они побежали, перепрыгивая ступеньки, молча, не тратя время на бесполезные слова.

Домчались до подвала, лейтенант увлек Кердыева за собой и опешил. Давно ко всему привыкшие члены спецкоманды стояли и спокойно курили. Тела не было.

– Вот кровь, – уверенно показал Рядко, – целая лужа. Как видите, свежая. Вот след от моей пули, – он ковырнул ямку на стене. – О! Гильза! – наклонился и поднял ее, поднес к носу майора. – Проведем баллистическую экспертизу – из моего пистолета, нет?

– Твою мать! – зарычал Кердыев.

– Эй, – позвал их один из ребят, – вы тут хоть сутки ругайтесь, нам-то что делать?

– Можете идти! – продолжал рычать Алиевич.

Те пожали плечами, спокойно прошагали мимо них.

– Давай к Рашину, – простонал непосредственный начальник.

Поднимались уже не так быстро, как спускались минутой ранее.

Полковник в кабинете смотрелся в зеркало – видимо, искал новые седые волосы.

– Нет трупа, – доложил майор. – Кровь, след от пули, гильза – есть, трупа – нет.

– А, может, то кровь животного, а Белолобов уже по канализации на свободу лезет? – Леонид Алексеевич развернулся и тяжело посмотрел на подчиненных. – А, Рядко?

Лейтенант, не сдержавшись, фыркнул.

– Малышев анализ крови за пять минут сделает и скажет, чья она – собачья, свиная или человеческая.

Хозяин кабинета вдруг рассмеялся.

– Богу – и то трое суток потребовалось, чтобы на небо вознестись. А тут – раз! – и испарился.

Подошел к шкафчику, достал полбутылки коньяку, чайные тонкостенные стаканы, разлил по пятьдесят.

– Что стоите, – позвал коллег. – Вперед, за Родину.

Те с готовностью схватились за емкости.

– Не смейтесь, – произнес полковник, – но я хочу выпить за упокой души Белолобова Олега Ивановича. Каким-то чувством я начинаю постигать, что ухайдокали мы немножко не того.

– Ну, пусть земля ему пухом, – сказал Алиевич, поднимая стакан.

– Каким «пухом»?! Тела – нет! Никого не хоронили, в землю не клали! Ты когда-нибудь башкой станешь думать?

– Извините, – опустил голову майор.

– Теперь сидим и ждем. Тупо ждем. Если Петров до нас не доберется… Ох. А если доберется, то нас даже во внутренние войска охранять зэков в Ханты-Мансийском крае не возьмут. Не чокаясь!

Выпили.

Коньяк с приятной теплотой побежал по крови.

Часть 11

Февраль 2012-го года

Москва-Эльбрус-Москва

I

Около пяти часов вечера Анна лежала на диване, подложив под локоть подушку, упираясь ступнею левой ноги в валик, и разговаривала по домашнему телефону с подругой Натальей, когда в комнату вошла Нина и просто остановилась перед ней.

– Что, котик? – зажав трубку ладонью, спросила Анна.

Нина молчала и выглядела какой-то ошеломленной. Мать испугалась.

– Да говори же, ну!

– Я, – ребенок рукой показал в сторону своей комнаты, – сижу в интернете. Случайно захожу на «мэйлру», и там первая новость сверху – на Эльбрусе сошел ледник. Есть разрушения и жертвы.

– Ну… – Анна не понимала.

У Нины дрожали губы.

– Папа на Эльбрусе!

– Я перезвоню, – сказала мать в трубку и отключилась. – Котенок, милый, папа на Чегете! – и самой хотелось в это верить.

– Папа на Эльбрусе! – топнула Нина ногой. – На Чегете – гостиница, а подняться он хотел на Эльбрус!

– Тихо-тихо-тихо, – Анна вскочила, обняла малышку и прижала ее голову к своей груди. – Мы же еще ничего не знаем, верно? И, по-моему, папа должен был вчера подняться, нет?

– Подъем может занимать несколько дней!

– Ну, подожди, ты же знаешь – папа умный, папа ловкий, он просто не может попасть под ледник, это просто невозможно!

– Я тоже так думаю! – Нина отстранилась. – Но нельзя же сидеть сложа руки и ничего не делать!

– Да, да, – Анна вскочила в поисках своего мобильного телефона. – Сейчас, милая, сейчас. Минуту-минуту. Ага, вот.

Схватила аппарат и начала искать номер Ширко. Пальцы дрожали. Неправильно ввела данные в поисковик. Со второго раза получилось. Раздались гудки.

– Ну давай же! – вырвалось у нее.

Гудки шли беспрерывно. Она сбросила вызов и набрала номер секретарши супруга. Вот та схватила трубку немедленно. Не дожидаясь ее привычных приветствий, Анна закричала:

– Люба, найди мне Ширко! Немедленно!

– Анечка, Анечка, что случилось?

– Люба!

– Да, да, одну минуту…

Анна принялась ходить взад-вперед по комнате, Нина не сдвинулась с места и только не сводила глаз с матери. Последняя держала трубку у уха, потом прижала ее плечом, а руками погладила дочку по волосам. Та никак не отреагировала. Наконец, «Эл-Эл» вернулась.

– Анечка, сожалею, но Павел Борисович на совещании.

– Я тебе, сука, – неожиданно для себя самой вдруг выкрикнула Анна, – через десять минут, приеду, глаза выцарапаю! Быстро дай мне Ширко!

– А-а-анечка! Да вы… Да я сейчас… Да что же случилось, Господи…

Через секунд двадцать опять раздался голос секретарши:

– Анечка, соединяю…

После двух гудков абонент снял трубку:

– Да, Аня.

– Паша! Ты знаешь, что происходит на Кавказе?

– Да, знаю.

– Олег в порядке?!

– У нас нет с ним связи.

– Как – нет связи?!

– Он сам так захотел.

– И что, что, делать?!

– Ждать.

– Так просто? И все?

– Поверь, – голос друга семьи стал жестче, – что, как бы это цинично не звучало, твой муж для нас не менее важен, чем для тебя, пусть и по другим причинам. Мы на МЧС выходим каждые десять минут. Информации – нет!

– Что, – голос женщины срывался, – совсем никакой?

В трубке что-то затрещало, зашуршало – Анна поняла, что Павел прикрыл микрофон ладонью, чтобы выругаться.

– У их группы есть спутниковый телефон. Но он не отвечает. Однако, это еще ничего не значит.

– Как – ничего?!

– Чтобы спутниковый телефон заработал, они его сами сначала должны включить. Но им еще не пользовались. Ни разу. По-моему – не видели необходимости. И главное: я с Олегом знаком дольше, чем ты, и поверь – твой муж не такой человек, чтобы погибнуть под куском льда.

– Я знаю!

– Вот и хорошо. Весь отряд МЧС Нальчика в полном составе на Эльбрусе. На данный момент известно следующее: сошел многовековой ледник, снес все, что можно – гостиницы, канатные дороги, деревья. Есть жертвы, но живых тоже много. К вершине шло две группы – Олега и еще одна. Про них вестей пока нет.

– Я еду к вам в офис.

– Анна! В этом нет необходимости.

– В этом есть необходимость! – и она отключилась, чтобы не вести никчемный спор.

Схватила первую попавшуюся сумку, бросила туда кошелек, косметичку, салфетки влажные, салфетки сухие, заметалась по комнате, чтобы не забыть еще что-нибудь важное – ах, ну конечно, ключи от машины, так, так, вроде все – вышла в коридор обуваться, а там Нина стоит – в куртке, в шапке, со своей сумкой, из которой торчал неизменный «айпэд», и уже в сапогах.

– Котенок, ты куда? – опешила мама.

– С тобой.

– Тебе папа объяснял, когда ты просилась к нему на работу – у них детям появляться запрещено. Любым детям!

– Я не буду сидеть дома одна! – дочка, как обычно, топнула ножкой. – У них в приемной есть Вай-Фай, я буду следить за новостями по интернету и ждать тебя!

– Ну, хорошо, милая, прости, прости! – Анна несколько раз поцеловала ее во влажные щечки и мокрые глазки. – Конечно, вместе. Конечно, едем.

Когда зашли в лифт, Нина вдруг выпалила:

– Мама, не волнуйся, папа жив.

– Конечно, жив! – через силу улыбнулась мать. – Иначе и быть не может!

– Нет, ты не понимаешь. Если бы он умер, я бы почувствовала.

– Как это – почувствовала?

– Сердцем, – постучала себя малышка кулачком по левой стороне груди. – Сердцем.

Кажется, именно в этот вечер на дороги выехала вся Москва. Впрочем, так кажется каждый вечер.

– Ну! Ну! – Анна сигналила, подрезала, объезжала, по ее мнению, слишком неповоротливых, обгоняла справа.

– Мама, не врежься, – укоризненно сказала Нина.

– Мы чуть-чуть торопимся, – пробурчал водитель, еще раз просигналил, вырвался на оперативный простор и уверенно дал газу.

– Мама! – произнес ребенок. – Нам надо лететь к папе на Кавказ. Мы ему нужны.

– Мы поговорим об этом, – мать уже поворачивала к бизнес-центру. Охранник не торопился поднимать шлагбаум. Анна опустила стекло.

– Белолобова! – рявкнула она равнодушной харе. Харя кивнула и открыла проезд.

К лифту бежали, держась за руки. В холле Нина – видимо, проделывала это не в первый раз, мать даже успела удивиться – плюхнулась на диван. Анна же помчалась к кабинету мужа. Там сидела бледная Любовь Леонидовна.

– Здрасьте, – вскочив, сказала она почему-то шепотом.

– Здравствуйте еще раз. Откройте кабинет – я шубу брошу.

– Конечно, конечно, – засуетилась «Эл-Эл».

Анна посмотрелась в зеркало мужа, поправила волосы, кинула взор на бесчисленные дочкины фотографии, хмыкнула и пошла к Ширко. У него в кабинете сидели Сумуновский и Безуглов. Увидев Белолобову, оба сразу встали, сдержанно поздоровались и вышли. Анна заметила, что они старательно прячут глаза. Нехороший знак, нехороший!

– Что скажешь? – спросила она у Пашки.

– Идем, – потянул он ее за собой.

– Куда?!

– К шефу.

– А больше ничего не пояснишь?!

– Нет.

Анна чертыхнулась, глаза против воли начали наполняться слезами. Шла за Ширко, все вокруг мутнело, остановилась, вынула салфетку, промокнула веки. Увидев ее, секретарша поднялась, подошла к двери кабинета начальника и приоткрыла ее, знаком предложив войти. Анна посмотрела на Пашу, тот отрицательно покачал головой. Ну, что ж, одна, так одна.

Президент компании чистил ножом карандаши. Увидев Анну, привстал, молча кивнул, показал на кресло перед собой, и опустил свое грузное тело обратно. Женщина присела и сразу утонула в этом дизайнерском чуде, попыталась устроиться удобнее, закинуть ногу за ногу – все равно никак не получалось. Николай Владимирович все точил и точил, и только закончив работу, начал говорить.

– В группе твоего мужа было восемь человек. Вышли они примерно в начале девятого утра. Ледник сошел в 10:12. То есть они попали прямо под него. На 17:36 найдено семь трупов членов группы. Олега среди них нет. Но… надежды мало.

У Анны затряслись плечи.

– Но она все-таки есть?

– Подполковник МЧС, курирующий из Москвы операцию на Эльбрусе, сказал – один процент.

– Один? Почему один? Труп же не нашли?

– Анна, – вздохнул Владимирович, – лучше бы нашли.

– Что вы такое говорите?!

– Что они шли ввосьмером, рядом. То, что трупа твоего мужа нет, означает не то, что он жив, а то, что, допустим, его тело придавило толщей льда метров в десять, а то и пятнадцать. Этот лед никто не будет поднимать. Мы его даже похоронить не сможем.

Слезы текли, но как-то сами по себе, рыдания не возникло. Анна вытирала их, и все.

– А что означает «один процент»?

– Ну, – скривился президент, – «один процент» означает Голливуд. То есть Олег мог упасть в расщелину, а ледник пройти над ним. Но Эльбрус исхожен вдоль и поперек, и таких расщелин там попросту нет. Далее: у них было самое современное, самое лучшее, самое дорогое снаряжение. Если бы твой муж упал куда-то, то он бы давно выбрался наружу.

– А если его засыпало снегом, если искать, там, с собаками – так это, по-моему, делается?

– Тот же подполковник сказал: человек под снегом живет максимум три часа. Прошло почти восемь. Ань, смирись. Высота горы – километров пять. Ты представляешь, какую площадь надо исследовать, чтобы кого-то найти? И ледник шел до самого подножья. Скорость – сто пятьдесят километров в час. По пути вообще любого могло перемолоть в крошку. Извини за прямоту.

Анна не могла сидеть в этом дурацком кресле, созданном для того, чтобы отдыхать в нем и нежиться. Не до отдыха. Она вскочила:

– Сколько у моего мужа денег?

– Понятия не имею, – прижал руку к сердцу Владимирович. – Это же нас он заставлял рисковать миллиардами, забирая с успешных операций свою комиссию, а на кровные денюжки покупал долгосрочные облигации. Так иногда, баловался всякими штучками, но по мелкому. О будущем думал. О далеком. А вон как вышло…

– Ну примерно?

– На нем два процента акций компании – это твердых миллионов двадцать. До кризиса, – скривился президент, – насчитали бы больше. Других денег – миллионов тридцать. А может, двадцать. А может, сорок. Для подведения полного баланса и выхода в кэш понадобится месяц, не меньше. К тому же я знаю, что он по одному ему известным причинам покупал такие диковинные бумаги, боливийские, например, которые, если честно, на фиг никому не нужны. То есть пока на них покупателя найдешь, времени потребуется еще больше. Но Ширко с Сумуновским тебе все соберут, не сомневайся. Ни копейки на сторону не уйдет.

– Я не о том. Сейчас, срочно, какие его деньги можно использовать? Или просто взять деньги в долг под залог тех же облигаций?

– Зачем тебе, Ань?

– МЧС заключает коммерческие договора? Так, чтобы не совать взятки, а именно обозначить фронт работ, заплатить, а они сделали?

– Кхе! Почти все государственные организации заключают коммерческие договора. Кроме, конечно, производителей плутония. Да и то – не уверен. А что ты хочешь?

– Я хочу заплатить деньгами Олега МЧС, чтобы из Москвы направили самолет со специалистами, с как можно большим количеством специалистов, с необходимым оборудованием, в помощь к нальчикским специалистам, для того чтоб на коммерческой основе они исследовали эту самую «огромную площадь» и нашли тело моего супруга. Я хочу, чтобы моя дочь могла прийти на могилу отца и возложить на нее цветы, а не ставить обелиск в чистом поле, зарыв в землю вместо гроба его джинсы!

– Аня, Анечка! Ну зачем это тебе? Я понимаю, что тебе больнее, во сто крат больнее, но нам тоже тяжело. Так что я тебе скажу: думай о дочери в другом смысле. Те три-четыре миллиона, которые ты выбросишь на операцию, в успехе которой никто не уверен, с гораздо большей пользой можно потратить на будущее твоей Нины. А память живет не на кладбище, не в кубометре земли над гробом, а в душах людей! Поверь мне, как человеку, который воевал, терял друзей: после смерти тело – всего лишь ветхая плоть, хоть кремируй, хоть закапывай – все равно, а погибшему – сильнее всех «все равно»!

– А если он еще не погиб? – слезы окончательно высохли. Анна склонилась над столом шефа своего мужа. – Так вы поможете, или нет?

– А-а-а! – простонал Николай Владимирович. – Иди в Олежкин кабинет, сиди там, жди, я звонить в МЧС буду. Пусть с тобой пока Ширко побудет.

– Я, – показала Анна рукой за спину, – лучше к дочке в холл пойду. Она у меня там за новостями по «айпэду» следит.

– А зачем ты дочку привезла? С ума сошла?

– Это она мне про Эльбрус сказала. Первая. В интернете вычитала. Как я ее могла одну оставить?

– Ну… Тогда правильно.

Он взял трубку.

– Ларис… Там в холле дочка Белолобова. Пусть охрана пропустит в кабинет отца. Да, в виде исключения. Сейчас туда мать подойдет.

Опустив трубку, он сказал:

– Аня, твои деньги – хоть яхты покупай, хоть на благотворительность отдавай. Но я тебя не понимаю…

– Я не так много смертей видела, как вы. Для меня это вообще – первая серьезная смерть. Потому и по другому к ней отношусь.

– Ладно, иди! – проворчал президент компании и снова снял трубку.

Анна прошла по коридору, выглянула в холл. Заметив ее, Нина сразу вскочила.

– Ну что ты даже шапку не сняла? – пожурила ее мать. Стащив головной убор, привела в порядок ей вспотевшие волосы. – Идем.

– Куда?

– В папин кабинет.

– А можно?!

– Можно.

– У тебя какие новости? РБК пишет, что погибло двадцать четыре человека, зато из-под снега, льда и завалов строений извлечены сорок шесть! А эвакуировано около семидесяти! Погибло меньше, чем осталось в живых!

– У меня еще нет новостей, – сказала Анна, проходя мимо охранника и кивая ему.

Дошли до «Любови-Моркови», увидев Нинку, та сразу засуетилась.

– Солнышко, чайку с конфетами сделать тебе?

Дочь посмотрела на мать, сморщила носик и с сомнением произнесла:

– Папа не любит, когда я ем много сладкого…

– А ты не ешь много, – посоветовала Анна. – Съешь чуть-чуть.

– Тогда – буду!

В кабинете дочурка сняла курточку, положила ее на диван и принялась осторожно вышагивать по всему периметру кабинета, заглядывая через стекла в шкафы, трогая пальцами различные предметы, наконец, дошла до рабочего стола и села в отцово кресло.

– Мам! – позвала она Анну, указывая на свои же многочисленные снимки. – Папа хранит мои самые старые фотографии! Смотри, какая я здесь маленькая!

Мать подошла и встала рядом.

– Это я вас снимала, – пояснила она. – Это Париж, сады Тюильри. А это мы все вместе на Мальте, тебе три годика. А это – Лазурный берег.

– И кто мне купил такую глупую панаму?

– Я.

– Не верю, – улыбнулась дочка. – Мам, а почему у папы столько моих фотографий?

– Ну, – опять предательски полезли слезы, – наверное, потому что он тебя очень любит.

– Мам, – Нина сделала долгую паузу. – Когда людей эвакуируют, у них же спрашивают фамилии?

– Наверное…

– Мама!

– Спрашивают.

– И если папиной фамилии никто не назвал, значит, его еще не нашли?

Анна вздохнула и обошла стол с другой стороны.

– Среди погибших папы нет. Но среди эвакуированных – тоже.

Вошла Эл-Эл с чаем и конфетами.

– Я лимон отдельно положила – не знаю, любишь, или нет. А вот эти конфеты мне самой очень нравятся.

– Спасибо, – сдержанно ответила девочка.

Любовь Леонидовна погладила ее по голове и вышла.

Нина взяла одну из конфет в руку, повертела и положила обратно.

– Нельзя исключать, что его могло засыпать снегом. Или задавить льдом. Он мог сломать ногу, поэтому у него не получается выбраться самостоятельно. Он ждет помощи. И он жив, иначе бы я уже все знала.

– Ты у меня умница. Вот мы и просим дополнительных спасателей. Чтобы искать папу.

– Правда? – дочка вскочила и обняла Анну. – Мама, я тебя люблю.

Вошел Ширко.

– О, Нина собственной персоной. Привет, выскочка.

– Привет, задохлик.

– А у тебя нос к лицу прирос.

– А у тебя ушки на макушке.

– Я маму заберу на пять минут?

Нина насупилась.

– Ну почему вы всегда ко мне так относитесь! Почему я не имею права знать, что происходит? Зачем опять эти секреты! Все равно ведь вам придется потом сказать! Почему позже, почему не сейчас?!

Павел внимательно посмотрел на Анну, та кивнула.

– Тогда присядем, – предложил Ширко, и они уселись за «клиентский» столик, где Олег обычно пил чай-кофе с важными гостями. Устроились, он начал: – Мы договорились с МЧС о самолете в МинВоды. Полный штат, борт под завязку. Повезут оборудование, позволяющее бурить лед на большую глубину, также распиливать его на куски, то есть полностью, до квадратного метра, исследовать площадь. Лариса сейчас готовит договоры, когда борт прибудет на место, они уже будут подписаны и с их стороны. Заказчик – наша компания, но деньги, Анна, твои.

Та кивнула. Дочка слушала со всей серьезностью.

– Вносится депозит – сумму нам назовут позже, еще считают-пересчитывают, – если возникают дополнительные затраты, мы заранее даем гарантии, что их покроем.

Анна еще раз кивнула.

– Существует проблема. На бурение льда точно не дадут согласия местные власти, потому что это может привести к повторному сходу ледника. Теоретически это возможно, практически – нет. Он просто сдвинулся ниже, остановился, и – все. Но власти упрутся. Поэтому я полечу вместе с сотрудниками МЧС, чтобы договариваться лично. Ну, ты понимаешь, о чем я.

– Подмазывать, – вставила слово Нина.

– Умная девочка, – без удовольствия согласился Павел. – Владимирович предложил все равно бурить сразу по прибытию, если договориться не удастся, просто заплатим штраф. Ну, если ты, конечно, согласна.

– Согласна.

– Отлично. Тогда мы с эмчеэсовцами вылетаем в шесть утра. О ходе работ буду держать в курсе.

– В каком курсе? – возмутилась Анна. – Я тоже лечу. Мои деньги, или нет? Что, у МЧС не найдется лишнего комплекта снаряжения спасателя моего размера?

Ширко хлопнул в ладоши.

– Я тобой всегда восхищался. Тогда в половину пятого утра, будь добра, встречаемся в Раменском аэропорту.

– Раменское? Господи, это ж почему в такую даль?

– У них там база. Свой авиапарк, свой аэродром.

– Придется в полночь выезжать, и с навигатором, иначе не найду.

– А я вообще такси возьму, или засну за рулем.

– Телефон не выключай, иначе я тебе не отыщу. Сегодня, например, еле дозвонилась.

– Пересечемся, не переживай.

– Я тоже полечу, – вдруг сказала Нина.

– Ну, кнопка, ты хватила, – нахмурился Павел.

– Я – полечу. Тебе он всего лишь друг, тебе, – повернулась она к матери, – всего лишь муж, а мне – папа. Во мне его кровь, я его наследница. Попробуйте мне запретить, я под колеса машины лягу, и никто никуда не поедет. Я в горы не напрашиваюсь – оставите меня в ближайшей гостинице, и я буду в ней дожидаться известий. Я не собираюсь торчать в Москве под причитания бабушки, когда мой папа лежит где-нибудь под снегом со сломанной ногой и ждет помощи!

– Мы обсудим это дома, – сказала Анна.

– Мы обсудим это сейчас. Мама, согласись, если бы папа поехал искать Пашу и я попросила бы его взять меня с собой, он бы взял.

– О, – грустно кивнула женщина, – это действительно так.

– Паша! – дернула его за рукав девочка. – Не на войну летим, а на спасательную операцию, так что детей брать можно.

– Что скажешь? – посмотрела на Ширко Анна.

– Что какой отец, – взорвался тот, – такая и дочь! На кой черт он туда вообще полез? Чего ему не хватало? Ты, мелкая, ты же еще одну проблему создаешь! Их и так – миллион! Это – не приключение!

– Я знаю, что не приключение! – вскочила Нина. – Я знаю, что папа жив, что ему плохо, и что ему нужна моя помощь!

– Как ты можешь ему помочь?!

– Своим присутствием!

– Мне надо выпить, – поднялся Ширко. – Самый тяжелый день в жизни, а я за весь день – ни капли. Самому не верится. Я договорюсь с командиром отряда МЧС насчет Нинки, ладно.

– Да как же ты с ним договоришься? – охнула Анна.

– Да так же, как и со всеми другими везде договариваюсь.

– Подмажет, – пояснила Нина.

– Молчи уж! – погрозил Павел пальцем. – Для папы твоего это делаю, а не для твоих капризов. Он бы тебе разрешил лететь, я это точно знаю.

– И я, – опечалилась девочка, – знаю.

– В полпятого в Раменском. Все, до завтра. И обратной дороги нет. Так что, Анна, если в договоре между компанией и тобой как физлицом завтра цифра не понравится, подписать все равно придется – мы уже все гарантии дали.

– Паша, – разочарованно сказала Анна, – я подпишу любой договор. А то, что ты этого не понимаешь, означает, что ты очень сильно испорчен деньгами. Вы тут все на них помешаны.

– Может быть, – сказал Ширко. – Даже не «может быть», а так оно и есть. Ну, у меня в этом бизнесе тоже обратной дороги нет. До завтра.

– До завтра, – хором ответили мать и дочь.

– Одеваемся, – скомандовала Анна.

Она надела шубу, дочка – куртку, и, взявшись за руки, поочередно попрощавшись с Любой и охранником, они пошли на выход. Увидели разговаривавших в коридоре Сумуновского с Безугловым, кивнули и им.

После того, как за Белолобовыми закрылись двери лифта, Рудольфович улыбнулся во весь рот:

– Хороша же как! А как говорил Ремарк – вдов утешают в постели.

Сер Серыч повернулся к нему, постепенно наливаясь кровью.

– Сума, во-первых, ты сволочь. Во-вторых, в твоем возрасте Ремарка читать стыдно. В-третьих, еще раз подобное заявишь, я тебе в морду дам.

Улыбка сползла с лица Андрея.

– Ну, Ремарка я помню со школы. А мужика ей искать теперь все равно придется. Что, лучше, если какой безлошадный попадется? Девка-то нынче – без пяти минут мультимиллионер. Слетится всякая шваль, джентльмены удачи…

– Сама разберется, – заметил Безуглов. – Без твоих подсказок. Козел, и так настроение гадкое, а ты его еще сильнее испортил. Какой человек погиб! А тебе все хиханьки-хаханьки. Ну тебя в баню, – повернулся и пошел к себе.

– Все там будем, – крикнул ему вдогонку Сума, – насчет этого не обольщайся. Все!

II

Анна выруливала к зданию аэропорта. Навигатор не понадобился – Нина распечатала из интернета карту и указала маршрут полностью. Настоящим штурманом, правда, быть она не смогла – не выдержала, заснула на заднем сиденье. О том, чтобы вздремнуть перед поездкой маме, и мысли не появлялось – какой уж тут сон? Но монотонная зимняя пустая дорога утомила, и уж к назначенному для встречи времени глаза действительно слипались.

Припарковалась у обочины, набрала Пашин номер.

– Алло, – вяло ответил он.

– Что-то у тебя с голосом непорядок, – вместо приветствия отметила женщина.

– Спал по дороге в такси, не проснулся еще.

– Ну, ты на месте?

– На месте.

– И как тебя найти?

– Я тут с эмчеэсовцами разговариваю пока, но ты заезжай на платную стоянку, бросай машину и заходи потом в здание. Я, как освобожусь, сразу подскочу.

– О, кей.

– Давай…

Она поискала взглядом шлагбаум, направила к нему автомобиль, оплатила парковку и поставила машину задом к бордюру. Тихонько растолкала дочку, та зевнула и стала тереть глаза.

– Не три! – строго сказала мать. – Лучше в аэропорту умоешься.

– Ла-а-а-адно…

Туристические чемоданы тащить с собой было совестно, нашла большую спортивную сумку, очень старую, и затолкала туда свои и Нинкины вещи. Не так много, но ноша все равно получилась тяжелой, несла на лямке на плече, справа семенила дочка.

Внутри рядом с крепким мужчиной в форме уже стоял Паша – в «аляске», меховой шапке и высоченных шнурованных ботинках.

«Он – как на Северный полюс, – подумала Анна, – мы – как по лесу пройтись, зимним воздухом пару часов подышать».

Ширко поднял руку, она кивнула и повернулась к человеку с погонами подполковника.

– Здравствуйте, – сказала Анна.

– Это ваш муж без вести пропал? – сердито спросил тот, проявив недюжинную смекалку.

– Да, я Анна Белолобова. А это моя дочь. Нина.

– Здрасьте, – произнесла девочка.

Сотрудник МЧС хмыкнул и представился.

– Подполковник Демченко, руководитель спасательно-поисковой операции. Отойдем?

– Да зачем? – посмотрела женщина на заспанную дочку. – Говорите уж.

– Мам, иди, – махнула рукой Нина. – Ничего страшного.

Отошли вдвоем в сторонку.

– Хотелось бы сразу предупредить… Мы, конечно, будем стараться сделать все возможное, но шансов… – он с трудом подыскивал цифру.

– Больше ноля? – спросила Анна.

Мужчина тяжело вздохнул.

– Скажем так, ноль целых… А десятые вы уж придумывайте какие угодно.

– Я все понимаю. В таком случае я хочу найти тело и предать его земле.

– Мы не сможем поднять весь ледник. План предусматривает бурение льда и поиск пустот, в которые могло провалиться… тело. Если ледник… Кх. Вашего мужа прижал к скалам, – и подполковник потер ладонь о ладонь, – и протащил по ним метров так сто… Извините, – сказал он, заметив округленные от ужаса глаза женщины, – вы должны знать. Так вот, это означает, что трупа не будет. Его просто – ну, если так и произошло – нет.

– Совсем? – задала вопрос Анна и поняла, что прозвучал он глупее глупого.

Мужчина посмотрел на нее, вздохнул и еще раз потер ладони.

– Так что мы берем площадь триста на триста метров, где, по подсчетам, во время схода следовала их группа, и если ничего не обнаруживаем, то снимаемся. У меня такой приказ. Несмотря ни на какие деньги. Слишком ценные специалисты, слишком ценное оборудование. К тому же этот несчастный случай всех напугал, так что мы опасаемся схода лавин по всему Кавказу. Мы вдруг можем реально кому-то помочь, а будем вместо этого вхолостую ходить по Эльбрусу. Понимаете?

– Понимаю, – вздохнула Анна.

– Вроде я все объяснил. До встречи на борту. И про ребенка… С психологическими последствиями сами разбирайтесь, но лететь в военно-транспортном самолете – не на гражданском рейсе, учтите. Смотрите, чтобы не капризничала.

– Да вы что, – горько усмехнулась женщина. – Она у меня – кремень.

– Я вас покидаю, мы еще погрузку не закончили. Павел уже знает, куда идти, я ему показал. Все, пока.

– Угу, – кивнула Анна и пошла к своим.

– Ликбез проведен? – спросил Ширко.

– В жесткой форме.

– Что он сказал, мам? – дернула ее за куртку Нина.

– Что будем бурить лед. И чтобы ты не капризничала в самолете.

– С чего бы это – капризы? – удивился ребенок.

– Так говорю, на всякий случай.

– Чаю хотите? – спросил Паша.

– Что-то я не вижу здесь кафе, – оглянулась Анна на безжизненный пустой зал.

– А… Идемте, – он взял их баул и повел за собой.

Добрели до какой-то комнаты, друг семьи уверенно в нее вошел – на одном из старых совковых деревянных кресел, расположенных в ряд, стоял огромный походный рюкзак. Паша открыл его, вынул термос и налил жидкости в крышку.

– Пей, цыпленок, – предложил он Нине. – Просыпайся.

– Горячий! – сказала девочка.

– Ну так и хорошо.

Пока ребенок пил маленькими глоточками, Ширко, наклонившись к Анне, рассказывал.

– Садимся в МинВодах, вас на вертолете – сразу в гостиницу на Чегет. Мы с Демченко – к местному руководству, другие будут грузить оборудование на два Ми-8. Оно компактное, так что все пройдет быстро. Вчера для нас на предполагаемом месте поисков уже поставили лагерь. Ну, в смысле лагерь – большую палатку. Вертолеты там не сядут, но если сильного ветра не случится, спустят оборудование на тросах. Если ветер – станут ждать погоды.

– А если ее вообще не будет, погоды? – спросила Анна.

– Разбиться никто не хочет. Значит, придется ждать. Но, по прогнозу, вроде все нормально. С ними – мощнейшая радиостанция, чтобы в режиме он-лайн координировать ход работ. Один приемник вам дадут. Еще взяли три бурильных установки. Отверстия примерно, – он показал, – пятьдесят миллиметров в диаметре. Если бур упирается в скальную породу, бросаем место, идем дальше. Если проваливается хотя бы на два метра, в отверстие опускаются фонарь и видеокамера. Пустота проверяется. Подполковник уверенно сказал, что за двое суток будет исследовано девять квадратных километров. Ань, это, на самом деле, очень много. Дальше они – пас. Я буду рядом с ними.

– Поэтому оделся, как Руаль Амудсен?

– Да. А теперь посмотри бумаги, – он полез в рюкзак и достал коричневую папку. Развернул, положил перед нею.

– Что это? – спросила женщина.

– Заверенная копия нашего договора с МЧС и два экземпляра договора компании уже с тобой.

– А что это за циферка? – ткнула она пальцем.

– Я предупреждал. Семьдесят миллионов рублей. Это только депозит. Полный счет они выставят по окончании работ.

– Однако.

– Однако.

– Ручка есть?

– Конечно. Только подпиши каждую страницу.

Анна расписалась в нужных местах и захлопнула папку.

– Тебе экземпляр и копия договора со спасателями, – пытался подать ей бумаги Паша.

– Мне и положить некуда. Пусть у тебя лежат, я потом заберу. Котенок! – позвала она дочку. – Проснулась?

– Угу, – отставила Нина крышку-чашку. – Хороший чай у тебя, Паш.

– А потому что с чабрецом. И китайский. Вот такой собственный рецепт.

– Нам не пора? – спросила Анна.

– Да, наверное, пора, – поднялся Ширко. – Только увидев салон, в обморок не падайте. Самолет – транспортно-десантный Ил-76ТД, посередине привязанное оборудование, а вдоль стен – креслица для парашютистов. В них и будем лететь.

– А давай-ка, Нин, – сказала мама, – сходим в туалет. А то потом полный самолет мужиков – при них как-то неудобно. А ты вон чаю выдула.

– Согласна.

– Налево из комнаты, еще раз налево и до конца коридора, – подсказал Ширко. – Я здесь подожду.

Мать с дочерью встали и вышли.

Павел долго вертел-вертел пальцами ручку, потом сломал ее, вскочил и с силой швырнул обломки в угол комнаты, где стояло пластиковое ведро.

III

В гостинице на Чегете кто-то из персонала смотрел на мать с дочерью, как на умалишенных, а кто-то с открытой неприязнью – богатые москвичи бесятся с жиру, целую спецоперацию на Эльбрусе развернули в поисках не пойми кого – слухи здесь разносились быстро.

Нина устала смертельно, еле держалась на ногах, в номере попросила хотя бы час для сна, и раздевшись, сразу легла под одеяло.

Когда Анна летела в вертолете и осматривалась кругом, она понимала, почему мужа сюда понесло: красиво казалось необыкновенно. А летом он собирался в Латинскую Америку. В Анды. В Анды… Что дочери объяснить, если тело не найдут, если спасатели снимутся и улетят? Она все твердила и твердила – папа жив, папа жив, я чувствую… Демченко, то ли от скуки, то ли так было положено, в полете рассказал и про гипоксию, и про возможность обморожения… То есть если допустить на секунду реальность Нинкиных фантазий об Олеге со сломанной ногой, лежащем под снегом и ждущим помощи – так он бы уже замерз и получил отек легких от гипоксии. Плюс эмчеэсовец сообщил, что весь подъем туда-обратно у туристов занимает максимум восемь часов, и из еды принято с собой брать по шоколадке или по плитке гематогена. Для поддержания сил – ну очень «много»!

Но она также знала, что если бы не сделала эту попытку, которую все считают заранее обреченной на неудачу – то так бы до конца жизни и винила себя. Отдавала, да, отчет, что скорее всего никого не найдут, но еще и страшная картина вставала перед глазами – прилетает вертолет, достают оттуда черный мешок, подзывают ее, расстегивают молнию – а там синее лицо трупа, обезображенного травмами. «Ваш муж?» – «Мой». Ужас, ужас, ужас…

Почему Нина так уверена и спокойна? Это, что, детская наивность? Нет, много случаев предоставлялось, чтобы убедиться в том, что она слишком многое понимает, видит и знает для своего возраста. Тогда что это? Отказ детского сознания принять очевидную вещь?

Павел с подполковником отправились за разрешением, хмурые мужики, прибывшие, как они считали, выполнять бесцельную работу, оттаяли, встретив среди местных старых знакомых, Анне, чтоб не задирала нос, втайне от Нины показали на ноутбуке фотографии разрушений после схода ледника, она смотрела и едва сдерживалась, чтобы не зареветь в голос. Снесены стальные опоры канатных дорог и бетонные строения советских времен – как тут уцелеть слабому человеку, щепке в океане?

Один только нашелся прапорщик, старый, все видавший спасатель. Рассказал, как в Турции лично вытащил из-под завалов ребенка, который пролежал под ними одиннадцать суток. Ребенка! А твой, Ань, я слышал, спортсмен, не пил, не курил, в горы народ лезет отчаянный, и за свою жизнь цепляется и ногами, и руками, и ногтями, и зубами. Не хорони раньше времени, а мы для того и здесь, чтобы людям помогать. Бурильное оборудование – бурильным оборудованием, но еще у нас с собой передвижная реанимация, запасы крови для переливания, найдем, откачаем, спасем! А главное – вера, они же, кто под завалами, обездвиженные, еще и нашей верой спасаются. Отчаяние сразу приводит к смерти…

Анна позвонила вниз, попросила сразу два «американо» и молоко – ей, в отличие от дочери, спать пока рано. Когда Нинка встанет, ее нужно покормить, даже насильно – перелет, переживания, где ребенку силы брать? Далее она планировала на радиоволне отряда МЧС следить за ходом работ, но сразу поняла, что при дочери это невозможно. Вертолеты с бурильными установками, не дожидаясь никаких разрешений, сразу улетели на Эльбрус, погода стояла отличная, и первым делом спустили и включили радиостанцию. Анна воспользовалась своим приемником, и оттуда как полилось «мля-мля-мля, мать-мать-мать, трави вира-майна, балда-осел, сам такой, мля-мля-мля», что тут же ее выключила.

Соединился Павел, сообщил, что он получил «добро», объяснил, как выходить на связь с ним напрямую, и сказал, что полетел на гору.

Примерно через полтора часа проснулась Нинка, мать повела ее обедать. Кроме половинки тарелки супа и кусочка телятины размером сантиметр на сантиметр в ребенка больше ничего не влезло, как Анна ни старалась. Да и самой кусок в горло не шел. Дочка все упрашивала по рации вызвать Пашку, узнать, как там и что – подразумевалось: ну, как, уже нашли? Мама уступила, Ширко выругался и сказал, что еще ничего делать не начали, только выгрузились, и что свяжется потом сам. Нина пожала плечиками и спокойно пошла в спальню играть на «айпэде». Анна решила откиснуть в ванне, что оказалось хорошей мыслью – из-за шума текущей воды дочка не могла слышать ее рыдания в голос.

Павла заставили только надеть теплые пуховые штаны, а так его наряд одобрили. Работа кипела, все делали привычно, быстро, профессионально. Воткнули хорошо заметные на белом фоне красные флажки по периметру, разобрали оборудование и начали бурить. Установки, которые Ширко представлял себе в виде огромных, чадящих дымом из-за дизельных двигателей, скрипящих, ревущих, вымазанных маслом сооружений, оказались компактными устройствами на электрических аккумуляторах, которые поставили на широкие лыжи для быстрого перемещения, естественно, с тормозом-фиксатором. Самым большим в них оказался бур – такая тонкая игла-иглище в двадцать метров. Нальчикские специалисты еще вчера сделали замеры и сообщили, что толще одиннадцати метров слоя льда нет, потому более длинные с собой и не везли. Перелет, спуск на страховочном тросе, ходьба туда-сюда по льду в кошках выбросили в кровь Павла достаточно адреналина, чтобы он даже забыл о фляжке коньяку, спрятанной во внутреннем кармане безразмерной «аляски», но по мере того, как установки спускались все ниже и ниже, и все сгущались и сгущались сумерки, энтузиазм его начинал угасать. Буры уходили за одиннадцать метров не раз и не два, но это были расщелины, забитые таким же льдом, как и вверху. Лед, лед, лед, куда не посмотри, кругом лед. А еще и предстояло ночевать в палатке в спальном мешке. Вот такая перспективка.

Когда сделали положенный перерыв, съели сухой паек, выпили чай и выкурили, несмотря на высокогорье, сигареты – эмчеэсовцам все нипочем – до полной темноты оставалось чуть более часа. Паша подивился – так легко тридцать пять миллионов рублей за день улетают только на фондовом рынке. Раз и другой вызывала по рации Анна – ну что он ей мог сказать? Работают люди. Демченко за завтрашний световой день обещал дойти до конца. А если взять еще ниже, так сказать, за допсредства? «У меня приказ», – спокойно ответил подполковник, и дальше пошел лаять на подчиненных, по его мнению, оставивших небольшой неисследованный участок за спиной.

Павел все же приложился к коньяку. От разреженности воздуха и кислородного голодания и так трещала голова, а теперь стало еще хуже. Однажды настоящую пустоту нашли – по словам лейтенанта Антонова, там вместилось бы и двадцать человек – но как камерой не водили, только отражался белый цвет, и все.

Наконец, дали отбой, две установки уже укрывали от возможного снега плотным брезентом, кто-то уже шагал в палатку, и только усатый прапорщик-стахановец на третьем буре хотел закончить «последний» квадрат. Павел предложил Демченко, которого, как он узнал, звали Степан Семенович, хлебнуть коньячку, тот не отказался, и из узкого горлышка фляжки хватанул грамм сто. Тут как раз и подбежал прапор с новостью, что у него ушли вниз все двадцать метров, а камеру уже спрятали. Демченко приложился к фляжке еще раз, и, само собой, приказал камеру расчехлить. Ради интереса – а ему уже десять раз объяснили, что наличие пустоты еще ничего не значит – Ширко пошел понаблюдать за специалистами. Чертыхающийся Антонов, до этого успевший уйти в палатку, но вдруг вызванный обратно, споро и привычно опускал вниз трос с камерой, и по мере того, как она уходила все ниже и ниже, его лицо все вытягивалось и вытягивалось.

– Там шахта, что ли? – не выдержал лейтенант.

Наконец, камера остановилась.

– Дно, – решил Антонов. – Восемь метров до поверхности. Прилично. Включаем свет.

Зажужжал моторчик, камера медленно-медленно поехала вверх. Павел смотрел на монитор, и ничего не понимал – под ярким светом фонаря виднелась неровная то ли порода, то ли лед – ничего не ясно. Зато очень хорошо понимал ответственный за наблюдение сержант Эштреков, который вдруг заорал:

– Стоп!

– Что там, Серега? – наклонился Антонов.

– Это не лед, это скала, – указал пальцем сержант на какую-то странную точку. – Там внизу – здоровая яма. Мало того, стенку кто-то ковырял.

– Да ну! – сказал прапорщик-бурильщик и наклонился, чтобы посмотреть. Вдруг выпрямился: – Матерь Божья, и вправду ковырял!

– Тре-е-ево-о-ога-а-а! – заорал лейтенант и побежал к палатке докладывать о ситуации.

У Пашки дрожали колени, отвернувшись, он и сам махнул грамм сто.

Вскоре заработал дополнительный генератор – это включился прожектор, особыми бензопилами принялись вырезать лед. Демченко приказал ни в коем случае не допустить обрушения вниз – мало ли, вдруг и вправду остался кто живой? Мало радости провести в снежном плену полтора суток, чтобы перед освобождением получить глыбой того же льда по темечку. Худой ловкий малый с бензопилой в руках уже углубился в отверстие с головой – его спускали на тросе, а крошку и грязные серые куски льда поднимали наверх на брезенте, с продетыми сквозь кольца в нем веревками. Весь лагерь собрался вокруг. Наконец, получилось отверстие, достаточное для того, чтобы через него опустился вниз человек.

– Вперед, Ларионов, – скомандовал подполковник тому же парню, что орудовал пилой. – Лучше тебя скалолаза нет.

– Есть! – ответил ловкач, и его на тросе начали спускать вниз. Трос был прикреплен к лебедке, но спускали тихо-тихо руками.

Через какое-то время он закричал:

– Да тут еще метров пятьдесят вниз! Настоящая пещера!

Степан Семенович поднес к губам переговорное устройство.

– Говори в рацию, сержант – мы через эти пятьдесят метров будем орать друг другу, что ли?

Затрещало, свистнуло, прорвалось:

– Есть говорить в рацию.

– Что наблюдаешь?

– Огромная пещера, внизу выступает площадка. Потравите трос, я встану, пока не дергайте.

Демченко кивнул, ребята ослабили хватку троса.

– Я у края площадки, – трещал динамик. – На стене к вертикальному выступу «восьмеркой» привязана веревка. Уходит вниз.

Толпа оживленно заговорила.

– Молчать! – свирепо оглянулся начальник и опять поднес к губам рацию. – Ларчик, дорогой, мы тебя держим, посвети вниз, посмотри, что там.

Минуту раздавалось шипение, потом сквозь него прорвался голос:

– Труп, товарищ подполковник. Разрешите обследовать?

Все заохали.

– Конечно, разрешаю. Травите, ребятки, – кивнул он спасателям. – Травите.

Веревка плавно заскользила вниз.

Павел отошел в сторону. Труп. Вот и все. Прощай, Олежка. Вынул фляжку, допил остаток, наклонился, зачерпнул из-под ног снег и начал жевать.

Рация затрещала опять.

– Мужчина, около сорока лет. Почему-то голый. Тело расположено лицом вниз. Ого!

– Что такое, Ларчик? – спросил Демченко.

– В затылке – пулевое отверстие.

Толпа зашумела. Павла пошатнуло, и он упал на колени. Ну и ну!

– Ни хрена себе! – опять заверещала рация. – Он дышит, прощупывается пульс!

– Быстро, черти! – заорал командир. – Вызывайте вертолет, нашу реанимацию в полную готовность, борт к вылету! Ларчик!

Все забегали, засуетились.

– Да, товарищ полковник!

– Если лед сразу продолбить, он на вас упадет?

– Никак нет – я же сказал – сначала выступает одна площадка, она защитит. Долбите. Я – на второй. А вниз уходят еще несколько. Может, и на километр – не знаю.

– Ни фига себе! – вырвалось у прапорщика.

– Фига! – крикнул Степан Семенович. – Бури в четырех точках рядом с основным лазом! По углам квадрата метр на метр! И обрушивай столб вниз! Уланов, Колчин – приготовится к спуску и к эвакуации раненого! Врачей сюда, живо! Одеяла! Всем другим отойти на семь-восемь метров, что вы столпились! Ну как дети точно! Свет дайте! Больше света!

Прожектор был один, и предпосылок для того, чтобы он стал ярче, не имелось, но подполковник не мог не отдавать приказания. Понятно, что врачи стояли наготове вместе со всем необходимым набором лекарств, и оставшиеся в самолете специалисты уже готовили реанимацию, а расположившиеся на отдых летчики уже собирались к обратному вылету в Москву, запрашивали коридор и уточняли примерное время взлета, экипажу вертолета МЧС из МинВод уже сообщили о новом задании, и его командир готовился к непростой ночной эвакуации.

Визжал бур, еще, еще, – бах-бабах! – рухнул лед.

– Тебя не убило? – закричал в рацию Демченко.

– Никак нет! – ответил Ларионов. – Так, кусочек рядом…

– Уланов!

– Уже спускаюсь! – кричал старлей со свернутым спальным мешком в руках – для поднятия раненого, – сползая в дыру.

– Ларчик! – крикнул Семен Степанович. – Там вещи его какие-нибудь есть?

– Да чего только нет, товарищ подполковник!

– Собери все. Огнестрельное ранение еще как-то объяснять придется.

– Есть!

Павел порывался вызвать Анну, сообщить – но что сообщить? Жив? А что это за пулевое отверстие в затылке? Что за чертовщина такая? Ходил, ходил – рация командира молчала. Вдруг в ней раздался характерный треск и раздался голос сиганувшего вниз вслед за Улановым Колчина:

– Объект готов к транспортировке!

– Поехали, ребятушки! – рыкнул начальник.

Вчетвером, быстро, натянули веревки, заработала лебедка. В спальном мешке, как младенца, которого только что туго спеленали, с прижатыми руками, подняли Олега Белолобова. Его лицо хорошо было видно в свете прожектора. Паша взглянул и ужаснулся – на месте правого глаза запекся огромный сгусток крови.

– В палатку, быстро! – скомандовал кто-то другой, не Демченко, наверное, врач, и на ремнях старого товарища бегом понесли к палатке.

Ширко рванулся следом, но у входа какой-то эмчеэсовец выставил перед ним ладонь.

– Я его друг! – пытался объяснить Паша. – Это я вас сюда привез!

– Привез – и молодец, – ответил тот. – Видишь, не зря. Только дай нам сделать свою работу, хорошо?

Ширко отошел в сторону, от ужасного зрелища его знобило. Синее лицо, коричневый сгусток… А он собирался вызывать Анну и радостно орать, что Олега нашли, что Олег живой… Пуля в затылок, глаза нет, без сознания… Что говорить?

Подошел Демченко.

– Не ожидал?

– Чего именно?

– Что найдем.

– Нет.

– Ответь, мои ребята – орлы? – и тут же подполковник заорал в рацию: – Где вертолет, вашу мать?

– На подлете, – протрещала рация. – Пятнадцать минут.

– Ребята – орлы, – согласился Павел, – спасибо. Только что с ним произошло?

– Очнется, объяснит.

– Хорошо бы очнулся. Выглядит не очень.

– Ну, пальнул в него кто-то, факт. Не сам же себе в затылок выстрелил. О! Ларчик!

Подбежал запыхавшийся Ларионов.

– Товарищ подполковник, разрешите доложить…

Степан Семенович крепко обнял невысокого спасателя.

– Умница. Награждать тебя будем. Да и коммерсанты особое спасибо скажут. Верно?

– Верно, – подтвердил Ширко.

– Значит, так, – сунул Ларионов в руку Павлу фонарик. – Посвети, – и развернул кусок брезента. – Походный рюкзак я оставил у Колчина – он сейчас поднесет. А это то, что собрал рядом с раненым.

– Кхе, – наклонился Демченко, – ничего не видно.

Финансист подвел фонарик ближе.

– Е-мое! – крикнул Демченко. – Меч!

– Сабля, – не согласился Ларионов.

– Кольчуга!

– И книжка. Я посмотрел – на арабском. Еще, вот, листы вложены. Еще какой-то кожаный то ли мешок, то ли чехол. Куда он мог одежду деть? Он же не голым на Эльбрус поднимался?

– Там пещера? – спросил командир.

– Огромная! Думаю, что я прямо какое-то открытие сделал. По крайней мере, никто ни про какие пещеры здесь не слышал.

– Дайте посмотреть, – попросил Павел и взял книгу. Да, арабский. – Я заберу все это?

– А если понадобится для расследования? – засомневался Семен Степанович.

– Для расследования нужны пистолет и стрелявший, а не книжка с мечом и кольчугой. И, будет надо, предоставлю. Может, он за этими предметами и полез. Потому и жив остался.

– Почему – голый? – опять спросил Ларионов.

– Загадка, – почесал ухо командир.

Вышел врач.

– О, все здесь. При гражданском можно, товарищ подполковник?

– Конечно, можно.

– Пациент в глубокой коме. Пуля вошла в затылок, прошла сквозь правое полушарие мозга и вышла через правый глаз. Один случай на десять миллионов! На пятьдесят! Он не должен был выжить после такого выстрела!

– Но выжил?

– Еще как выжил! Все органы функционируют нормально, давление, пульс, – никаких замечаний. Пролежал, я так понимаю, голышом полтора суток – ни следа обморожения. Наоборот, тепленький! Ничего не понимаю!

– Скажите, – спросил Паша, – а из комы его вывести можно?

– Ну, милый, это уж как Бог даст. Бывает – быстро, бывает – не очень, но крайний срок – полгода. Если выходят из нее позже, обычно к самостоятельной жизни уже не способны.

– Как это – «к самостоятельной»? – спросил Паша.

Доктор внимательно посмотрел на него.

– По-моему, я достаточно ясно выразился. Мы его срочно эвакуируем в Москву, а вы ведь буржуи – готовьте ему самую лучшую клинику, я думаю, что вам это по силам, и пусть специалисты проводят мероприятия по выводу из коматозного состояния.

– А кто эти специалисты? – наморщил лоб Ширко.

– Кто-кто… Нейрохирурги. А я – травматолог.

– Значит, так, – решил подполковник. – Раненого на вертолете в аэропорт, затем на самолете – в Раменское. Ты, Павел, решай вопрос с больницей, чтобы встретили и увезли сразу же. Мы все здесь ночуем, завтра собираем оборудование и на вертолетах в МинВоды. К тому времени наш борт за нами уже вернется.

– Я в МинВоды отдельный самолет вызову, – сказал Ширко. – Чтобы меня, женщину и девочку к нему как можно быстрей доставили. Уже в больницу.

– Твое дело, о чем речь!

– У вас же есть спутниковый телефон?

– Да, в этой же палатке, бери да звони. Ребята тебе помогут.

– Спасибо. За все спасибо.

– Пусть и банально звучит – не за что. Это наша работа.

Павел завернул брезент с «сувенирами», как он уже про себя назвал находки, и шагнул под полог – на походном операционном столе лежал Олег, уже в другом мешке, сгустка не было, была белоснежная повязка. Щеки ввалились, лицо выглядело изможденным. Шедшему следом врачу Паша заметил:

– Поставили бы капельницу с физраствором – даже я вижу, как он истощен.

– Какая капельница? Ему в вертолет через пять минут. А в самолете все необходимые реанимационные мероприятия проведем. Звони, вон рядовой номер наберет.

Финансист продиктовал сидящему в наушниках срочнику номер, тот через несколько секунд подал ему огромную трубку. Через два гудка Павел услышал голос секретарши шефа Ларисы:

– Приемная.

– Ларис, это Ширко, привет.

– Здравствуйте, Павел Борисович.

– Босс на месте?

– Нет, на встрече. Очень важной.

– А у него бывают не важные? Соединяй с мобильным номером.

– Я же говорю – на встрече!

– Лариса! Мне некогда препираться! Соединяй!

– Павел Борисович, что-то случилось?

– Ну конечно, случилось! Белолобова нашли! Живого.

– Ох!.. Ох!.. Секунду…

Раздалось еще несколько гудков.

– Да, Паша, говори.

– Здравствуйте, Николай Владимирович…

– Паша, быстрее говори.

– Белолобова нашли, он жив, но у него огнестрельное ранение в голову, он в коме. Борт МЧС, думаю, где-то через час возьмет с ним курс на Москву, сядет в Раменском. Мы можем быстро договориться с какой-нибудь клиникой, чтобы его встретили в аэропорту, доставили в больницу и сразу начали лечить?

– Черт, ты сказал «жив», я еще не успел обрадоваться, как ты добавил – «в коме». И что это за бесовщина – «огнестрельное ранение»?

– Сам не знаю. Полчаса только, как из-подо льда подняли.

– Так ты на Эльбрусе, что ль?

– Ну да.

– Мужик. Все сделаем, не переживай.

– И еще вопрос. Можно корпоративный самолет в МинВоды прислать – за мною, Анной и ее дочерью?

– Да можно… Когда?

– Завтра.

– С утра вылетит. Все?

– Вроде все.

– Тогда давай, мне некогда, – и отключился.

Павел вышел из палатки, таща за собой брезентовый мешок с тяжеленными кольчугой и саблей. Вот еще выдумал себе ношу. Навстречу бежали бойцы.

– Вертолет! – на ходу прокричал один из них.

Ширко оглянулся – на растянутой плащ-палатке вынесли Олега и быстро потащили к зависшему вертолету. Прожектором освещали место, лопасти поднимали снежный вихрь. Белого Лба обвязали ремнями, пристегнули к тросу, и он медленно пошел вверх. Затем спустились еще два троса, к ним пристегнулись врачи и тоже поднялись. Вскоре вертолет резко ушел в сторону – только стрекотание раздавалось в горах. Павел вынул рацию, несколько раз нажал кнопку вызова.

– Что, Пашенька? – голос Анны звучал испуганно. Ну, да, просто так он же не будет вызывать.

– Олега нашли. Он жив, – женщина закричала до того, как он продолжил фразу. – Аня, подожди. Аня, не кричи пожалуйста. Нина рядом?

– Нет, в спальне.

– Олег в коме.

Долгая-долгая пауза.

– Справимся, – услышал он. – Спасибо тебе, Паша.

– За что спасибо? Это все ты придумала.

– Нет. Это Нина. Она все твердила, что папа жив, вот и… Ладно, и что теперь?

– Олег уже в вертолете следует в аэропорт, там его на «Иле» сразу отправляют в Москву, в столице встретит «скорая» и доставит в клинику – какую, не знаю, этим Владимирович займется. Сегодня спите, утром вызывайте вертолет и летите в МинВоды. Там завтра встречаемся и возвращаемся в Москву – за нами пришлют корпоративный самолет. Вот, вроде и все.

– Ты умница, Паша.

– Да ладно…

– Тогда до встречи в аэропорту.

– Да. До встречи.

– Пока.

– Пока.

Ширко отключился – рядом стоял Демченко.

– Извини, подслушал краем уха. Не сказал про глаз?

Павел отрицательно покачал головой.

– Ну и не надо. Рано пока.

Сделал шаг навстречу, обнял одной руки за плечи.

– А пойдем, коммерсант, водочки дерябнем.

– А пойдем, дерябнем!

– То есть не только коньячишко потягиваем?

– Нет, не только.

– Молодец ты, Павел! Да и все мы хороши. Это ж надо – подо льдом! Под десятью метрами! Обнаружили пещеру! И спасли человека! Хороши мои ребята?

– В полном составе, без исключения. Я думал, все делается с ленцой, нехотя, но как только тревогу дали – так все четко и быстро закружилось-завертелось…

– Да. Только какая же сволочь стреляла?..

Анна вошла в спальню – дочка в наушниках слушала музыку, потому и не слышала ее истошных радостных криков. Увидев мать, сразу наушники сорвала и с постели вскочила.

– Нина, – слова застревали. – Папа жив… Его нашли.

– Я же говорила! – закричала Нина. – Я знала, знала! Я чувствовала! – кинулась к Анне и крепко обняла ее. – Знала, знала, – твердила дочка, – знала…

– Только он… без сознания.

– Что? – девочка отстранилась.

– Так сказали.

– А где он сейчас?

– Наверное, уже летит в Москву. Или вот-вот полетит.

– А почему без нас?

– Потому что ему нужно срочно в больницу. А за нами завтра пришлют отдельный самолет. И мы улетим вместе с Пашей.

Дочка отвернулась, упала лицом в подушку – непонятно было, плачет она или смеется от радости. Наконец, Нина оторвалась от нее, подошла к матери и снова крепко обняла.

– А ведь у нас получилось. Мы спасли папу.

– Да, – Анна погладила девочку по голове, – да.

– Не пускай его больше ни в какие горы. Давай теперь никогда не расставаться?

– Давай… Ты не против, если я лягу спать? Я так измотана, а новостей сегодня уже не будет…

– Спи, конечно. А я полежу рядом и что-нибудь почитаю.

– У меня лучшая на свете дочка.

– А у меня мама. И папа.

Анна разделась, забралась под одеяло, повернулась к Нине спиной – свет «айпэда» женщине мешал, и начала засыпать с одной лишь мыслью: «кома». Кома-кома-кома-кома… Что мы о ней знаем? Что это очень плохо. Что человек лежит – вроде он есть. А вроде и нет. Бедный ребенок. Как до нее это все доносить?

IV

– А-а-а-а-а! – Белый Лоб выпрямился на кровати, испуганно озираясь.

Мир выглядел в непривычном ракурсе, он хотел протереть глаза, но ладонь справа легла на повязку, открылось только левое око. Белый потолок, белые стены. Комната. Большая. Очень большая. Запах. Очень тягучий и плотный. Цветы. Цветы? Он приноровился, посмотрел одним глазом. Каких только нет! Вдоль стен, в углах, вазы-вазы-вазы… Что ж, цветы лучше, чем похоронные венки. Он жив? Он жив! Опять. Поднес ближе руку – все с непривычки не мог сфокусироваться. А ладошка-то здоровая, не детская! «Назад в будущее»? В вене торчал катетер, из него вела трубка к капельнице. Кап-кап. Больница. Не тюремная. В тюрьме цветы не дарят и палаты по пятьдесят квадратных метров не выделяют. Опять проделки Камушка?

К груди прикреплялись с помощью присосок датчики, от которых куда-то назад, вбок, вели беленькие проводки. Он скосил глаз и увидел сразу три монитора с показателями. Ого!

Так. Что он помнит? Они с Григорием идут по коридору. Длинный коридор, сырой мрачный подвал. Лубянка. Он спрашивает у Гриши фамилию. Да, так и было. И тот бьет его по голове. По затылку. Резко, сильно, чем-то очень-очень тяжелым. Рукояткой пистолета? Да ну. Хотя не битой же. Да, наверное – рукояткой пистолета. Олег вырубается. И… И ничего. Какой сейчас год? Если больница, то должна быть красная кнопка за подголовником койки. Как же тяжело двигаться! Однако.

Пока Белолобов переворачивался на бок, чтобы посмотреть на стену за спиной, в палату вошла женщина в белом. Молодая женщина, без косы в руках. Значит, это совсем не та женщина в белом. Просто медсестра. Ладонями она держала вазу с водой – дверь толкала ногой. Вошла и застыла.

– Ой, – сказала она и мелко задрожала.

– Ой-ой, – ответил Олег. – Милая, ты чего? Подходи ближе, не стесняйся.

Она отчаянно замотала головой. Потом произнесла:

– Не-а.

– Чего боишься? – спросил больной, но она поставила вазу на пол и мигом умчалась.

Вот новость. Испугалась. Что происходит? Пора привыкнуть к зигзагам. Год, год, год, какой сейчас год? Он откинулся на подушку. Ах, да, кнопка. Урий, где у него кнопка? Е-мое, и башка трещит. Вот двинул гэбист, так двинул…

За дверью послышались крики, которые нарастали и раздавались все ближе и ближе. Он прекратил поиски, откинулся на подушку. Дверь распахнулась, и в палату влетели сразу три врача. Главным, видимо, являлся толстяк с двойным подбородком, который кинул беглый взгляд на мониторы, подскочил к Олегу, схватил его за запястье, нащупывая пульс, а другой рукой потянул вверх веко.

– Вы меня слышите? – заорал он в самое ухо.

Белолобов дернулся.

– Что ж вы так кричите, любезный? – спросил он.

– Говорит! – еще сильнее крикнул доктор, обращаясь к коллегам. Те радостно затрясли головами.

– Я еще и на машинке… Швейной… – заметил Олег. – Почему я не должен говорить, не подскажете?

– Э-э, – толстяк, секундой ранее улыбавшийся во весь рот, вдруг посерьезнел. – А-а… как бы вам объяснить… Пока рано об этом, хорошо? Вы будете волноваться. И… Нам срочно нужно провести дополнительные исследования вашего состояния.

– Да нормальное состояние! Только чуть подташнивает и голова кружится – но я знаю, скоро пройдет, только время надо. А насчет «волноваться» – я скорее забеспокоюсь, пребывая в неведении, чем обладая хоть какой-то информацией. Доктор, какой сейчас год?

– Э-э… – эскулап повернулся к товарищам. – Частичная потеря памяти.

Те опять согласно затрясли головами.

– Э-э… 2012-й.

Олег захохотал.

– Ах-ха-ха-ха-ха! – из глаза потекли слезы. От смеха. – Обалдеть! Месяц?!

– Ну… Февраль.

– Где я?

– В клинике, естественно.

– Естественно, какого направления? Кардиология, травматология? Что со мной – обморожение, переломы? Почему на глазу повязка?

– А… Э-э… – толстяк повернулся к коллегам и предложил: – Присядем?

Те схватили стульчики у стен, один из них подали начальнику, тот грузно на него опустился и сказал:

– Направление… Э-э… Нейрохирургическое…

– Понятно, – новость оказалась не слишком радостной. Но дома, дома, живой – ох, но как это возможно, ну Камень, ну, талисман Тимура… – У меня что-то с головой?

– Э… Ну, не «что-то», а вполне себе нечто.

– Доктор! – скривился Белый Лоб. – Ну, взрослые люди, вы же видите, что я адекватен, ну что за секреты? Я нормально себя чувствую. Нормально! А будете секретничать, мне станет плохо. Что со мной?!

– Я, – положил руку себе на грудь собеседник, – ваш лечащий врач и начальник отделения Сергей Аркадьевич. А это – мои коллеги Губаз Леванович и Александр Александрович.

Коллеги синхронно кивнули.

– Вы, – продолжил эскулап, – э… были в коме.

– Долго? – удивился Олег.

– Поразительно недолго! – все равно вскочил с места доктор. – Всего неделю! В вашем случае это… Удивительно! И выход из коматозного состояния происходит путем восстановления функций центральной нервной системы в обратном порядке их угнетению, медленно, постепенно, а вы – бах! – и уже говорите! Осмысленно, замечу, говорите!

– А зачем мне говорить бессмысленно?

Врач улыбнулся снисходительной улыбкой настоящего профессионала, ведущего спор с абсолютным дилетантом.

– Степень вегетативных расстройств уменьшается постепенно. Бред, галлюцинации – нормально, я бы даже сказал – ничего страшного. Это проходит. Оглушенность, спутанность сознания – привычно.

– Что еще напророчествуете?

– Ну… Э… Возможно двигательное беспокойство. Судорожные припадки. Дискоординированность движений. Сумеречное состояние.

– Вот «сумеречное состояние» – вот это, по-моему, подходит. Развейте его, пожалуйста. Откуда меня доставили?

– Видите, – повернулся толстяк к свои друзьям, – все же потеря памяти.

– Ну, если сейчас февраль, – внимательно посмотрел на него Олег, – не с Эльбруса, часом?

– О! – снова развернулся доктор. – Все же частичная.

– Сергей Аркадьевич! Меня нашли уже в коме? Или я впал в нее позже?

– Уже в коме. В глубокой пещере. Сотрудники МЧС бурили лед. История, конечно, беллетрическая!

– Много времени я провел подо льдом?

– Э… Совсем недолго. Полтора суток.

Белолобов пытался найти логическую цепь. Почему тогда кома?

Этот вопрос и задал. Врач посмотрел на коллег и покосился на пациента – мол, промолчать или сказать? Олег заметил это движение.

– Полно, говорите.

– У вас, – и доктор ткнул себя пальцем в макушку, – как бы сказать… Все правое полушарие прострелено. Насквозь. Через затылок. Честно говоря, как вы выжили, нам не понятно. Раз вы требуете прямоты и твердите, что адекватны, сообщу: у вас просто дырка в мозгу. Вот так, – и откинулся на спинку, сжав пальцы обеих рук.

– Поэтому на глазу повязка? – цена была страшная, но платить судьбе чем-то нужно?

Аркадьевич молча кивнул.

– То есть глаза нет?

Доктор развел руки в стороны – увы!

– Меня нашли одного? – подумал: совершила ли Марина кульбит вслед за ним?

– Да. К сожалению… Все участники вашей группы погибли.

Жаль, как жаль, страшно жаль! Но вопрос не об этом же…

– В пещере. В пещере – одного? Больше никого не нашли?

– Э… Насколько я знаю, нет.

– А чужие вещи? Женские, например?

– Нет-нет, – врач предостерегающе выставил перед собой ладони. – Никаких женских вещей. Какие-то исторические раритеты – да. Женских вещей – нет.

Камень! Они нашли Камень! Ох, надо же предупредить – а то разлетятся по времени кто куда!

– А… – Белолобов нахмурился, подыскивая слова. – Почему вы сказали, что история – беллетрическая?

– Ну, – эскулап заулыбался, – на поиски вас одного снарядили целую экспедицию. Организовала ее ваша жена и друг по имени Павел. А вашу дочь тут все уже до одного знают – она приходит и сидит в том кресле, – врач показал в угол, – каждый день, по нескольку часов, пока мы ее не… Ну, как выразиться… Прогоняем. Она говорит, что если будет находиться рядом, папа быстрее выздоровеет. Замечательный ребенок. Вежливый, умный. Хорошая девочка.

Олег схватил правой рукой подушку, выдернул ее из-под головы и накрыл ею лицо. Нина, Ниночка, солнышко мое – ты есть, ты существуешь, любимая моя, драгоценная… И Аня, Аня, Аня… Не бросила, не оставила. Мексиканский художник Диего Ривера расписал стены дворца Кортеса в Куэрнаваке обломками ада, заключенными в оправу из райских садов. Его бывшая супруга Ангелина Белова, впервые их увидев, оставила обиды и «простила ему все, что он с ней сделал, даже самые затаенные горести, ибо нелегко быть женой гения». За что меня прощать? Я всегда вел себя грубо, высокомерно, жестоко. Ни ласки, ни добрых слов – вечное самокопание и попытки разобраться в себе, только в себе. Голый эгоизм. Спасибо тебе, Аня.

Убрал подушку, с очень большим давлением в голосе произнес:

– Позвоните им, пусть приедут. Срочно.

– Э… Я, вообще-то, считаю, рановато. Нам необходимо провести исследования, сделать анализы, собрать данные…

– Сергей Аркадьевич! Сам уйду! Звоните! Или мне дайте телефон! И выньте эту штуку из вены! – показал он на капельницу. – Буду получать полезные вещества естественным путем! И пить хочу! Дайте компот! Ой, что я говорю, Господи… Сок!

– Ну, – поднялся врач, и коллеги за ним, – в принципе, кто девушку кормит, тот ее и танцует. Губаз Леванович все равно вами позанимается чуть-чуть, пока я, так сказать, буду телефонировать. Не прощаюсь, я скоро вернусь.

– Пожалуйста-пожалуйста. Извините за резкость. Если что.

Доктор махнул рукой и вышел, Сан Саныч – вслед за ним.

Губаз молча сел к мониторам и стал быстро щелкать мышкой. Потом пробежал пальцами по клавиатуре и покосился.

– Что? – буркнул Олег. – Уйти самому не получится?

– Получится, – хохотнул врач. – Никогда такого не видел.

– А конкретнее?

– Вы в специализированной клинике. Кома – наш профиль. Еще никто не выходил из коматозного состояния так быстро и с таким успехом. Люди чаще всего не способны обслуживать сами себя! А вы кричите, ругаетесь, требуете питье! Почему на камеру не сняли?.. Забыли в суете…

– Руку освободите. Уберите капельницу.

– Сейчас медсестра придет. Вы же сок просили.

– Губаз Леванович, – после некоторой паузы спросил Белый Лоб. – В будущем мое состояние может ухудшиться?

– Честно?

– А еще как?

– Да оно через час может ухудшиться. Вам требуется ежедневное наблюдение и соответствующее лечение. У вас, извините, дырка в голове. Хорошая такая, сквозная.

Рукоятка? Это был выстрел. В затылок. Грохнул-таки Кердыев. Эх, Гриша, Гриша – «единственное нормальное лицо». И ты туда же. Шкуры продажные. Но что за Камешек, а? Нет, что за Камешек?!?! Теперь пришло бессмертие – пули не берут? Однако, нет никакого желания ставить повторный опыт.

Вошла медсестра с апельсиновым фрешем. Пока она ковырялась с капельницей, с катетером, уже пил.

– Я попробую пройтись, Леванович? – спросил у врача.

Тот кивнул.

– Даже нужно попробовать. Только умоляю – осторожней. Света, поддержите пациента.

Олег опустил ноги на пол. Вроде ступни держат. Выпрямился, схватившись за спинку кровати. Фигня какая-то. Все отлично. Так, глядишь, и дырка зарастет. Засмеялся, вспомнив про глаз. Переживем. Бодро, отодвинув руку медсестры, дошел до стены и обратно. Елки-палки! Никаких проблем.

– А отправлюсь-ка я в душ, – сказал он скорее самому себе, хоть и вслух.

– Олег Иванович! – предостерегающе поднял руку эскулап. – Рано! Мы должны составить заключение!

– Ну и составляйте. Сейчас жена с дочерью приедут, а я воняю. Где здесь душ?

– В вашей же палате душ. У нас, знаете ли, современная клиника. И в России – самая лучшая.

– Кто бы сомневался, – улыбнулся Белый Лоб. – Кто бы сомневался.

Вода, вода, горячая вода… Какое же это удовольствие. Только б на повязку брызги не попали. Марину в пещере не нашли. Выходит, прошлое изменилось. Но в горы он все равно полез, группа погибла – значит, ребята шли с ним, значит, Горячева не предупредила. Она осталась в прошлом, но ничего менять не захотела… Сильно напугал ее «эффект бабочки». Как там звали ее ухажера… Андрюшенька. Конев? Кулев? Нет, вспомнил, Клюев. Найдем, спросим – оно ж интересно.

Висело полотенце, вытерся, одел, сняв с крючка, халат. Что я здесь делаю? Хочу домой, домой! Я здоров, как бык! Глаза нет? Глаз – не пальцы. А то как бы с дочкой играл на рояле?

Вышел еще не обсохший – Губаз исчез, медсестра меняла простыни. Ну да, сервис. Интересно, в какую копейку он обходится.

– Светлана, – позвал он. – У меня возник аппетит. Хороший такой, здоровый. Куда я могу пойти поесть?

– А вы закажите, – она выпрямилась, подбивая подушку, – прямо сюда, если хотите. Я вам сейчас меню принесу.

– «Меню»? – недоверчиво переспросил Белолобов. – А какое направление кухни в местном ресторане?

– Любое.

– Ну да! Что, если захочу тайский суп с креветками?

Медсестра взяла небольшую паузу, подумала.

– Наверное, сделают.

– Несите меню, – сказал Олег, упал на кровать, взял пульт с тумбочки и включил большой плоский телевизор на стене. Щелкал-щелкал каналами – о! «Блумберг»! Ну-ка, ну-ка…

V

После очередных визита Сергея Аркадьевича, щелканья мышкой Губазом и сытного обеда, включившего в себя действительно тайский суп и здоровый кусок палтуса на гриле, Олег неожиданно для себя придремал. С врачом поругались – пациент хотел домой завтра же, врач сказал, что дал охране приказ не выпускать его под угрозой увольнения. Как бы он хорошо себя не чувствовал, все равно в череп нужно вставлять металлическую пластину. Хочешь, не хочешь, сиди неделю. «Три дня!», – орал Белый Лоб. Сошлись на пяти.

А потом Олег накручивал себя перед встречей с женой и дочерью, накручивал, перенервничал, и к тому моменту, как они на самом деле появились, бессовестно сопел, лежа поверх одеяла в халате с пультом в руке. Вид у него, однако, был уже совсем домашний, не больничный – разве что перебинтованная голова и закрытый повязкой глаз напоминали о реальном местонахождении.

Вихрем в палату ворвалась Нина, сначала, увидев отца спящим, оторопела – ей же сказали, что он вышел из комы! – но узрев на нем халат и услышав работающий телевизор, все поняла и с разбегу кинулась к нему.

– Папа! – кричала она, чуть ли не пританцовывая. – Папа!

Он поднял единственное веко, все мигом вспомнил и прижал ее к себе, крепко-крепко, целовал волосы и не давал ей от себя оторваться, потому как лились слезы, и ему не хотелось, чтобы она их видела. В дверях стояла Анна и просто улыбалась.

Она верила в успех, но где-то там глубоко-глубоко внутри, ибо все, как один, как и перед поездкой на Кавказ, твердили: «Шансов нет, шансов нет». Когда она впервые переступила порог этой палаты и увидела бледно-синего, безжизненного Олега, с трубкой во рту, подключенного к аппарату вентиляции легких, с катетером в вене, под капельницей, с датчиками, посмотрела на кривые линии и четкие цифры на нескольких мониторах, у нее совсем опустились руки, и только безудержный оптимизм дочери позволял ей удержаться от отчаянья.

«Папа поправится, – твердила Нина, – очень скоро, вот увидишь, я точно знаю».

Так, как сегодня, она еще никогда не гоняла. Забрала дочку из школы – та радостно вопила по пути к выходу, переполошив всех учеников и учителей – и только сели в машину, как Анна стала давить, давить на газ, заклиная: «Только б не остановили, только б не гаишники». Пронесло – и вот они, двое, хнычут друг на друге, два самых близких человека, вернее, один пока что еще маленький человечек, а второй большой, но инфантильный, сильный, но глупый. Дурак. Скалолаз, блин. Одноглазый Джо.

Анна подошла и обняла их обоих. Так и простояли несколько минут. Наконец, Олег отпустил дочурку, та завертелась и закружилась по палате, приговаривая:

– Я говорила! Я говорила! Я знала!

– Что ты говорила, колокольчик? – спросил отец, вытирая глаз.

– Сначала – что ты жив, потом – что скоро выйдешь из комы. Знала, знала, знала!

Супруга наклонилась и осторожно поцеловала его в губы. Он обнял ее и горячо зашептал на ухо:

– Прости меня, прости, за все прости…

Она погладила ему щеку и ответила:

– Прощаю. Теперь все будет по-другому.

– Да, – шептал он. – Совсем по-другому.

– Да выключи же этот чертов телевизор! – попросила жена.

– Конечно, – засуетился он и щелкнул пультом. – Мне сказали, что ты наняла для моих поисков экспедицию?

– Это Нина, – Анна показала на дочь, – инициатор.

– Правда, котенок?

– Ну не совсем, – засмущалась та, – мы с мамой вместе надумали, потом Паша все здорово организовал…

– Молодцы. И как меня искали?

– Рота МЧС, – ответила жена. – Полный самолет с оборудованием. Ил-76. Бурили лед на площади в девять квадратных километров.

– Ого.

– Пашка, – сказала дочка, – работал вместе с ними, когда тебя из пещеры поднимали. А мы сидели с рацией в гостинице.

– В какой гостинице?

– На Чегете, – пояснила супруга. – В той же самой, где ты перед походом останавливался. Я и все вещи вертолетом увезла. И твои, и… Ну, и твоих товарищей. За питерскими мальчик из их клуба приезжал. Общалась я и с женой того, которого звали Бобчев – много чего она мне сказала. Мне и стыдно было, и горько. Все говорила, это ты их туда потащил. Ну, что я могла ответить? Молчала и глаза прятала. Четверо детей – как ей теперь одной?

– Не оставим, – жестко сказал Олег. – Даже обсуждать нечего. А как вы-то на Кавказ решились отправиться?

– Да так. Вместе с эмчеэсниками и летели. Как десантники.

– Я даже не пикнула ни разу! – сообщила Нина. – А потом на вертолете! А потом, к вечеру, Пашка на связь выходит – говорит, нашли тебя! Только постеснялся сказать, что ты в коме. Ну, мы, как узнали, поплакали чуть-чуть, – дочка почесала макушку, – а потом решили бороться. Я себе сказала – если буду приезжать каждый день, папа скоро проснется. Так и вышло.

– Иди сюда, – сказал Олег, и когда девочка подошла, обнял ее. – Помнишь, я тебе сон свой рассказывал?

– Конечно, помню.

– Он оказался вещим. Я застрял в другом измерении. Появилась ты, и меня спасла. Я тебя очень сильно люблю.

– Я тебя тоже!

Анна кашлянула.

– Ну, и чтоб знал – и самолет МЧС, и клинику эту организовал Владимирович. А весь процесс контролировал Ширко.

– А платил кто? – Белый Лоб тискал Нинку, та, смеясь, отбивалась.

– Ты. То есть я – твоими деньгами.

– Я знал, – засмеялся Олег, – что мои деньги мне когда-нибудь пригодятся! Так и вышло!

Супруга посмотрела на часы.

– Сейчас Игорь подъедет. Думаю, будет с минуты на минуту.

– Какой Игорь? – машинально переспросил Белолобов, продолжая играться с дочкой.

– У-у-у, – расстроилась Анна, подошла и села рядом. – Нина, – попросила девочку, – подожди минуту. Олег, – тронула мужа за плечо. – Игорь прилетел. Еще пять дней назад. У нас останавливаться не захотел, живет в гостинице. Я ему звонила, он давно выехал, в принципе, уже должен здесь быть.

– Игорь? – Белый Лоб внимательно смотрел на жену. У той медленно набухла на веке слезинка, она быстро ее смахнула.

– Меня врачи предупредили о возможной частичной потери памяти, – сказала супруга, – но я не думала, что это будет так страшно. Игорь, твой брат. Прилетел из Хабаровска. Когда узнал о несчастье.

Олег откинулся на подушку и тихо про себя рассмеялся. Значит, он слетал в восьмидесятые не просто так. Жизнь изменилась. Пусть и не совсем вкривь и вкось – ну так и слава Богу!

– А что он делает в Хабаровске?

– Живет. Работает.

– Кем?

– Заместителем мэра пока.

– Почему именно в Хабаровске?

– Ты совсем не помнишь? – Анна тяжело-тяжело вздохнула. – Он служил в армии на Дальнем Востоке, встретил девушку, женился, да там и остался. У него сейчас двое детей, мальчишки, Ванька и Сашка.

«Ванька… – подумал Белый Лоб. – Сашка. В честь отца и деда». Про их судьбу, чтобы не пугать супругу, решил ничего не спрашивать. Она порылась в сумке, вынула его мобильный телефон, протянула:

– На. Заряжен. Только при мне не включай, а то сразу начнется – «ММВБ», «РТС»…

– Не начнется, – сказал Олег и бросил трубку в тумбочку. – Не раньше, чем через неделю.

– Слушай… Я понимаю, можно обсудить и позже, если тебе неприятно говорить на эту тему… Но вот это ранение… Кто в тебя стрелял?

– Ань! – Белый Лоб закряхтел. – Я этого не помню.

– Следователь приходил. Пашка привез вещи из пещеры, которые нашли рядом с тобой, так тот их забрал. Сказал, что ни пулю, ни гильзу не отыскали, хотя проверили каждый уголок – значит, стреляли в тебя еще наверху…

– Ну, да. Наверное, наверху. Может, не стоит при Нине?

– Пап, я обижусь, – надула губки дочка.

– Мы, – дотронулась до его ладони Анна, – за эту неделю так сдружились, что у нас теперь нет никаких секретов. Понимаешь – вообще никаких. Нина уже совсем взрослая, поверь.

– Да знаю я! – Олег раздосадовался сам на себя. – Пугать не хочу.

– Я не испугаюсь, – ответила дочка. – Ты живой, ты рядом. Все закончилось. Почему я должна бояться?

– По поводу ранения ничего не помню. Вспомню, скажу. А какие именно вещи следователь забрал?

– Кольчугу, тяжелую такую, старинную. Саблю красивую в ножнах… Книжку на арабском в толстом кожаном переплете. Ну, и твои записи.

– Какие такие мои записи? – напрягся Олег.

– Четыре листа. На греческом, старославянском, арабском и каком-то совсем непонятном. Чернилами! Я и не знала, что ты еще и арабским владеешь. Что за секреты? И почему на этих языках? И то, что я смогла прочитать – совсем непонятно. Ты уже был не в себе?

– Аня, – кашлянул Белолобов. – Это не я писал. Я их там нашел.

Она осторожно, не касаясь повязки, погладила мужа по голове.

– Ничего. Врач сказал, память восстанавливается. Когда – быстрее, когда – медленнее, когда – до конца, когда – не совсем. В любом случае, я буду тебе подсказывать. Ну что ты мне такое говоришь? Что, я твой почерк не помню? Я все твои письма до сих пор храню, между прочим. До интернета и мобильных телефонов ты мне часто писал. А сам ручку в руках давно не держал, отвык из-за компьютера… Твои это записи. Когда заберешь у Следственного комитета, можешь назначить графологическую экспертизу.

Олег сидел, будто громом пораженный. Из оцепенения его вывел новый посетитель – дверь открылась, и вошел какой-то мужик с внушительным животом.

– Сволочь! – заорал он с порога. – Нельзя же так людей пугать! – и бросился обниматься.

– Дядя Игорь, дядя Игорь, – дергала Нина его за полу пиджака, – папа еще не совсем окреп, не давите на него!

Игорь оглянулся на племянницу, подмигнул.

– Клянусь, сам хотел на Кавказ лететь, клянусь! Но – разница во времени, пока собрался – звонят: тебя нашли! Ну, думаю, в Москву быстрее! Прилетаю – в коме! Черта с два, говорю, буду сидеть до посинения, пока не очнется! Взял отпуск за свой счет, гулял по родным местам, да сюда ездил на арендованной машине, все с Нинкой спорил! И как сегодня Анька позвонила, – он схватился за сердце, – я думаю, да ведь чувствовал же! Чувствовал! Знал, что все будет хорошо!

– А это? – Олег указал на свою повязку над глазом.

Брат погрозил ему пальцем.

– Но-но! Будешь с Нинкой в пиратов играть. Или в Антигона I и маршала Кутузова.

– У тебя такой же солдафонский юмор, как и раньше! – улыбнулся Белый Лоб.

– Люди не меняются, – согласно кивнул Игорь. – Сашка и Ванька очень за тебя переживают, я им звонил, сказал, что ты очнулся, они тебе привет большущий передают.

Увидев, как изменилось выражение лица брата, он спросил:

– Что такое?

– У него частичная потеря памяти, – пояснила Анна.

– Это пока, – добавила Нина. – Все восстановится. Вот увидите.

– Да? – Игорь плюхнулся на стул. – А подробнее?

– Я не помню Ивана и Александра.

– Да как это? – Игорь тут же вскочил обратно. – Это же они из-за тебя этим, блин… дзюдзюцу стали заниматься! Руки-ноги себе переломали! А ты – не помнишь!

– Извини, – вздохнул младший.

– Девочки, – повернулся Игорь. – Этажом ниже стоит кофейный автомат, я вчера там кофе пробовал – отличный просто! Пять минут, не обижайтесь.

– Да мы решили ничего не скрывать друг от друга… – робко проговорил Олег. – Впрочем, да…

– А мы не против, – посмотрела на дочку Анна. – Все равно нам надо… В дамскую комнату!

Нина перевела взгляд с дяди на отца и произнесла:

– Точно! Нам минут десять нужно! Но скоро вернемся!

– Отлично! – показал старший большой палец.

Дочка и мама вышли.

– Олег! – сразу подскочил к Белому Лбу брат. – Кто в тебя стрелял?

– Кто, кто… Дед Пихто. Ничего не помню. Всю нашу жизнь не помню. Рассказывай, что происходило после 82-го года.

– Как?! Вообще не помнишь? – опешил Игорь.

– Вообще. Как отец и мать?

– Так разбились… На машине.

– Когда?

– В 86-м…

– На Киевском шоссе?

– Почему на Киевском?.. На Крымском мосту. Ехали с дня рождения, отец выпивши сел за руль, не вписался…

– Дед?

– Еще в 84-м умер. Как тебя за фарцу по ментам принялись таскать, так у него инфаркт произошел.

– Меня? – изумился младший. – За фарцу?

– Ну да. И еще за торговлю валютой. Не посадили только потому, что тебе было всего четырнадцать лет. Исключили из комсомола. Отец винил в смерти деда тебя. Я не мог терпеть ежедневные скандалы, плюнул на все и ушел в армию. Из-за твоей неблагонадежности заслали меня на БАМ – а я в Афган хотел. На БАМе встретил будущую жену, Дарью. Возвращаться не стал. Женился, поступил в институт, закончил, начал работать. С тобой мы виделись часто – я в Москву приезжал не раз и не два.

– А у меня какой был институт?

– Сначала – никакой. Тебя никуда не брали. Ты же был практически преступник, КГБ тобой интересовалось. Даже для армии придумали тебе плоскостопие – чтобы ты советских воинов не разлагал.

– У меня?! Плоскостопие?!

– Я же говорю – придумали. Поступил ты только в 92-м, когда комсомольские и прочие характеристики уже не требовали. Закончил с красным дипломом, улетел в Америку. Мы все еще спорили, сдавать родительскую квартиру, или не сдавать. Вернулся, женился, я на твоей свадьбе в бассейн скульптуру уронил. Не помнишь?

– Нет.

– Ну, а то, что я тебе о нашей родословной рассказывал по пьяни, помнишь?

– Какой родословной? Да нет же!

– Эх… – Игорь встал и зашагал по комнате. – Не хочу заново все это переживать, но, считаю, ты имеешь право знать. Ты мне не родной брат.

– Вот так новость! – у младшего отвисла челюсть. – А какой – сводный?

– Нет, – отрицательно покачал головой Игорь. – Тебя в 72-м дед с мамой нашли.

– Как это – нашли?

– Как я потом понял, папа с мамой хотели второго ребенка, но случился выкидыш. Мама побоялась еще рожать. А тут, зимой, когда отец с дедом еще общались, в нашем же подъезде наткнулись на тебя. Маленького, голенького, да еще со сломанной ногой и ранами на бедре и на плече. И без сознания. Ну, дед схватил тебя и понес домой отогревать, вызвали «скорую». Тебя увезли, дедушка был вне себя, все кричал, кто это мог так с ребенком поступить? Через какое-то время решили найденыша навестить. По оценкам врачей, твой возраст составлял два года, может, два года и два месяца. Лежал ты в гипсе – как потом выяснилось, стопа у тебя на одних сухожилиях висела, щиколотка раскололась, как ты смог восстановиться, что потом в футбол играл, мне до сих пор непонятно…

– Мне мама говорила, что мои шрамы на плече и на бедре от того, что я в младенчестве на разбитую бутылку во дворе упал…

– Ну-ну. И когда ты в больнице увидел маму с дедом, то обрадовался и заговорил… на старославянском. Дед чуть не рухнул. Думал, что какие-нибудь староверы тебя в Москву привезли и бросили. Вот он маме и посоветовал тебя усыновить – мол, один нужный для историка язык уже знает, другим научим. Шутил. Просто ты ему приглянулся. Наверное, папа тебя потому и не особо любил, что ты ему не родной. Но не я! – Игорь стукнул себя кулаком в грудь. – Не я! Ты для меня – брат, был, есть, и будешь, я даже ни секунды не задумывался о том, что ты – не Белолобов!

Олег сидел, будто в трансе, потом повернул голову к брату и произнес:

– Игорь. Я самый настоящий Белолобов. Более настоящего не бывает.

– Конечно! – вскричал старший. – Конечно!

– Игорь, – попросил Олег. – Сходи за водой. Что-то мне не по себе. И девчонок позови.

– Минуту! Секунду!

В дверях брат столкнулся с Левоновичем, взглянул на него и быстро прошел мимо.

– Губаз! – прорычал Олег. – Может, хватит «собирать данные»? Дайте с семьей побыть.

– Вам пока вредна такая активная жизнедеятельность!

– Ага. А что не вредно?

– Принять лекарство и заснуть.

– Хватит. Выспался. И химию никакую в меня пичкать не будете. Так и скажите Аркадьевичу.

– Видите, как я хорошо вас спровоцировал. Теперь вы не сможете отказаться общаться со следователем из-за плохого самочувствия.

– Каким еще следователем?

– Обыкновенным. Из Следственного комитета. Имело место покушение на убийство. Мы обязывались сообщить, если вы выйдете из комы. Мы пригласили его на завтрашнее утро, а он почему-то уже здесь. Просит только десять минут – мол, все понимает.

– А потом отстанет?

– Наверное.

– Фух, – Белолобов лег и натянул на себя одеяло. – Только брату скажите, что я воду расхотел – иначе дверь вышибет вместе с вами и следователем. И девчонок предупредите – пусть там вместе с Игорем поболтают.

– Хорошо, – согласился врач и пошел к выходу. Вдруг повернулся и сказал: – У нас такого бедлама никогда не было. Но я очень, очень этому рад! Вы – наш самый большой успех!

– Спасибо, Губаз. Зовите сыщика.

– Сейчас.

Секунд через пятнадцать в дверь поскреблись мышью, и мягкими неслышными шагами вошел совсем молодой человек с жиденькой бородкой. Походил он больше не на сотрудника Следственного комитета, а на студента века так девятнадцатого.

– Здравствуйте, Олег Иванович! – вкрадчиво произнес он. – Очень рад вашему выздоровлению! Позвольте присесть?

– Присаживайтесь, Порфирий Петрович.

– Почему Порфирий Петрович? – удивился незваный посетитель, затем вдруг улыбнулся, хлопнул себя по коленке, погрозил пальцем и хихикнул. – Шутите. Это отлично. Значит, совсем здоровы.

– Не совсем, кхе-кхе, – закашлялся Олег. – Меня хватит только на десять минут.

– А мне больше и не нужно. Меня зовут Денис Дмитриевич.

– Очень приятно.

– Взаимно. Очень важный вопрос. Скажите, пожалуйста, кто в вас стрелял?

– Не помню.

– А обстоятельства попадания в пещеру?

– Сходил ледник, все шли в связках, я один. Руководитель группы крикнул, что у нас есть двадцать секунд. Все побежали к морене.

– Куда?

– К скале. И тут я провалился, а их унесло. Наверное, ударился головой, потому что больше ничего не помню.

– Но мы не нашли ни гильзы, ни пули! Значит, стреляли в вас наверху!

– Возможно. Но я не помню.

Следователь сокрушенно покачал головой, положил на колени папку и вынул из нее фотографии, потасовал, как карты, нашел самую нужную и протянул ее Белому Лбу.

– Если вы находились без сознания, то как вы могли написать это?

На четкой фотографии был снят один из листков.

– И это? – подал Денис Дмитриевич следующий снимок. – И это? И это?

– Понятия не имею. Может, в бреду? И вы уверены, что это я написал?

– На сто процентов! Далее: а этот предмет помните? – на фотографии была изображена сабля, сантиметров на пятнадцать вынутая из ножен.

– Нет. В конце концов, я только сегодня вышел из комы. Странно, что я вообще разговариваю. А вы просите еще что-то вспомнить.

– Да! – посетитель начал проявлять признаки нетерпения. – Но на рукоятке ваши отпечатки!

– И что? Ну, тронул в беспамятстве предмет.

– Тут такое дело… – гость хрустнул пальцами. – Один из отпечатков – след с кровью. То есть когда вы касались рукоятки в тот раз, рука ваша была в крови. Получился такой четкий, засохший кровяной отпечаток. И – мы конечно, будем проверять и перепроверять, но в лаборатории утверждают, что ему, – следователь сделал паузу, – пятьсот-шестьсот лет!

– Кому – ему? – недовольно переспросил Олег, а сам думал – обнаружили они в пещере Камень, или нет, и если «да», то как это выяснить?

– Отпечатку!

– Мистика. Этого не может быть.

– Я так тоже думаю! Но факты! А это помните? – и он выложил фото кольчуги с раскинутыми рукавами – а внизу табличка с номером вещдока.

– Это кольчуга восточного воина XIV века.

– Я знаю, что вы по образованию историк! Но вы ее трогали, делали с ней что-нибудь?

– Не помню. Нет. Скорее всего, нет.

– Вот так! – возбужденно проговорил гость. – А между тем с изнаночной стороны нашли два волоса. В рукаве. Провели анализ ДНК.

– И что?

– Это ваши волосы! С руки!

Да уже ясно, что наши. Олег, ты родился году так в 1370-м. Олег, ты видел Тохтамыша и Тимура. А затем Камень перенес тебя в 1972-й. И сделал почему-то двухлетним беспамятным малышом. А затем ты к нему вернулся, он тебя тянул магнитом, ты ему оказался нужен, и он отправил тебя в 1982-й, но уже двенадцатилетним. Откуда ты, Камень? Зачем тебя с собой таскал Тимур? Если я тебя охранял – что, ты проникся ко мне симпатией и решил спасать от смерти? Раз, другой, третий? Откуда ты, Камень?

– А… – не знал Белый Лоб, с какой стороны зайти, не знал. – А, может, гильзу плохо искали? Потому и не нашли?

– Нет, искали хорошо. Облазили все. Мы наняли спелеологов, они вниз спустились ниже площадки, где вас обнаружили, еще на пятьдесят метров. Там уже уперлись в дно – и увидели проход в сторону, без наклона, параллельно поверхности. Туда они уже не пошли, хоть и обещали вернуться в составе научной экспедиции.

– Фотографии места, где меня нашли, есть?

– Есть! – обрадовался Денис Дмитриевич. – Конечно, вы правы – вам надо их увидеть! Это называется – фотографии с места преступления! Может, что и вспомните! Конечно!

Рылся-рылся, выбирая, да отдал всю пачку.

Олег начал быстро перебирать, отыскивая нужное… Вот! Лежит, родимый, у стеночки, овальный, а рядом еще камушки, потому и не заметили, может быть, но он же говорит, что спелеологи чуть ли не с лупой там лазили, как они не отметили его необычность, почему? И, увидев на другом фото наваленные кучей камни крупным планом, он понял, почему: на нем не было надписей. Иероглифы исчезли. Камень охранял сам себя. Не всякому хотел отдаться в руки. Ну, мы с тобой еще встретимся! И узнаем тебя лучше. Олег отдал посетителю снимки и произнес:

– Все это, конечно, очень интересно, но у меня дырка в голове, и я ничего не помню. А сейчас мне стало хуже. Давайте до следующего раза. Мне в череп вставят металлическую пластину, я поправлюсь, вот тогда…

– Может, за это время что и вспомните… – пряча фотографии в папку, поддакнул Дмитриевич.

– Может.

– Но я с радостью вас увижу снова.

– Ну, куда же от вас денешься.

– Извините, что побеспокоил. Выздоравливайте.

– Постараюсь.

– До свидания.

– Всего хорошего. Скажите моим, чтоб минут пять не заходили. Прийти в себя надо.

– Конечно.

– Спасибо. Еще раз до свидания, – и Белолобов склонился над тумбочкой, ища ранее помещенный в нее мобильный телефон.

Включил, ввел пин-код, затем – второй, нашел номер Ширко, набрал.

– Олежка! – завопил тот в трубку после третьего гудка. – Оклемался, морда!

– Привет, Паша. Спасибо тебе за все!

– Не мне, Ане твоей спасибо. И самому себе. На два с половиной ляма ты попал.

– Ну, вот для этого и нужны, оказывается, деньги!

– Точно! Олежка, как ты? Как себя чувствуешь?

– Очень хорошо. Честно.

– Честно? Гад, когда тебя из ямы тащили, на веревках, в спальном мешке, у тебя лицо было синее, я думал – все, капут, я не верил, что ты выкарабкаешься, прости. А девчонки твои золотые все меня затыкали и кричали – мол, что тебя найдут, тоже никто не верил! Олег, я очень хотел приехать, как узнал, что ты очнулся, но, думаю, сейчас тебе не до меня, во-вторых, у нас завал – полнейший, «Сбер» прет, и помнишь, я тебе говорил, что мы задумали одну мульку?

– Помню.

– Мулька – супер! Мы завтра с Владимировичем к тебе собираемся, заодно, если будешь в состоянии, обсудим!

– Паш, спасибо, я очень буду рад вас видеть, только никакие мульки со мной обсуждать не надо. Я больше не хочу этим заниматься.

– Олежка, конечно, выздоравливай, куда спешить!

– Ты меня не понял. Я вообще не хочу этим заниматься. Это мелко.

Последовала долгая-долгая пауза.

– А чем же ты будешь заниматься? – наконец, спросил друг. – Грести миллионы – мелко? В политику пойдешь? Посвятишь себя полностью семье? У тебя же шило в заднице, ты не сможешь спокойно лежать и толстеть! Чему себя посвятишь?

– Познанию мира.

– Что? Я не ослышался? Слушай, Олег, у тебя крышняк поехал, мне столько лекций за те два дня, что я на Кавказе провел, прочитали – и про кому, и про гипоксию… Точно крышняк. Выздоравливай, действительно, а?

– У меня просьба.

– Да конечно, слушаю.

– Ты с начальником нашей СБ Афиногеновым общаешься? Можешь к нему напрямую подойти, минуя Колю?

– Ты имеешь в виду – за спиной? Не могу.

– Нет, просто напрямую, чтоб сэкономить время.

– Конечно, да, просто потом шефа в известность поставлю, и все.

– Тогда… Ручка есть под рукой?

– Да, я в кабинете.

– Записывай, Паш, только без вопросов. Мне нужно найти некую Марину Анатольевну, в девичестве Горячеву. Сейчас, что вероятней всего, Клюеву. 1970-го или 1969-го года рождения. Замужем, очевидно, за Андреем Клюевым. Проживают или в Санкт-Петербурге, или, скорее всего, в Германии.

– Германия… Записал!

– Также. Нужны некие: Рашин Леонид Алексеевич, являлся в 1982-м году шишкой в Пятом управлении КГБ, тогда – полковник, его помощник Кердыев Артур Алиевич, майор, и лейтенант Гриша, сотрудник того же управления, фамилию не знаю.

– «Гриша» – это круто.

– На самом деле, не ерничай. Имя не такое уж распространенное – много ли лейтенантов по имени Григорий работало в Пятом управлении в августе 1982-го?

– Про август – хорошее замечание. Это все?

– Все. Если мужики, конечно, еще не на кладбище. Возраст уже, в принципе, подходящий. Ладно. Жду завтра в гости.

– Часам к трем подъедем. Это… У тебя там нету «тихого часа»?

– Издеваешься?

– Тогда точно в три.

– Паш…

– Что?

– Еще раз спасибо.

– Да пошел ты. Думаю, провались я в какую щель, ты бы меня тоже искал.

– Да? – засмеялся Белый Лоб. – Не уверен. Я же – педант. Доверил бы специалистам.

– Ладно. Приеду завтра, расскажу, как лед бурили над тобой и бензопилами дыру делали. Обмочишься от страха.

– Давай, друг.

– Давай, друг, – и отключился.

Олег набрал Анну.

– Ласточка, ну вы где ходите?

– Ничего себе! – притворно возмутилась жена. – Сам прогнал, а теперь… Будем через три минуты!

– Жду!

Олег отложил мобильный в сторону, растянулся на кровати. Как же хорошо и здорово, когда близкие рядом! Сейчас местному чудо-повару они закажут ужин, и потом будут разговаривать до ночи, и свои строгие правила Аркадьевич пусть применяет к другим пациентам, а они с женой и дочкой не будут расставаться. Сейчас Нинке и диванчик отыщут – Анна, конечно, уедет домой, ей же с утра надо выглядеть хорошо, а Нинка останется, и будут они болтать обо всем, обо всем, пока глаза – у нее, а у него – глаз, не слипнутся. Нужно настоять, чтобы пластину как можно скорее вставляли, и домой… Домой… Свыкнуться с мыслью, что ему – больше шестисот лет, он сможет. Что в этом невероятного после всех путешествий туда-сюда? Жди, Камушек, до новой встречи!

Дверь открылась – сначала грузно протопал Игорь, прижимая к груди несколько пластиковых бутылок питьевой воды, затем вбежала Нина и кинулась обнимать папу. Брат поставил бутылки на столик, ущипнул девочку со спины, она взвизгнула и погрозила ему кулачком. Анна, прислонясь к косяку двери, стояла и улыбалась.

Скоро домой.

В главе IV части «Июнь 1391-го года. Великая Орда» использованы материалы произведений:

• Ибн Арабшаха «Чудеса судьбы истории Темура»,

• Жана-Поля Ру «Тамерлан»,

• Дмитрия Балашова «Святая Русь. Книга 3. Вечер столетия»,

• Гарольда Лэмба «Тамерлан. Правитель и полководец»,

• Джастина Мароцци «Тамерлан: завоеватель мира»,

и научных работ по истории:

• Бориса Грекова и Александра Якубовского «Золотая Орда и ее падение», часть 3, и

• Михаила Иванина «О военном искусстве монголо-татар и среднеазиатских народов при Чингисхане и Тамерлане», глава «Поход Тамерлана в Золотую Орду в 1391 г.»

Примечания

• Дмитрий Константинович (1322–1383) – князь Суздальский с 1356 г., великий князь Суздальско-Нижегородский с 1365 г.

• Мамай – темник Золотой Орды. С 1361 по 1380 гг. от имени ханов из династии Батуидов управлял западной частью Золотой Орды.

• Крыж – рукоять.

• …древнего македонского царя, победившего языки и страны… – Александра Македонского.

• …про Аннибала… – имеется ввиду Ганнибал (247–183 до н. э.), карфагенский полководец, ведший Пунические войны с Римом.

• …князя Олега… – Олег, князь Новгородский с 879 г. и великий князь Киевский с 882 г. Ум. в 912 г.

• …к воротам Царьграда… – Константинополя.

• …о битве на поле Куликовом – имеется в виду сражение объединенных войск русских княжеств во главе с великим князем Дмитрием Ивановичем против ордынцев под началом Мамая (8.09.1380).

• Черен – рукоять.

• Сура – река, приток Волги.

• Курмыш – приграничный город на Суре, основан нижегородским князем Борисом Константиновичем в 1372 г.

• Димитрий Иванович – Дмитрий Донской (1350–1389), князь Московский с 1359 г. и великий князь Владимирский с 1363 г.

• Ушкуйники – участники грабительских разбойничьих походов по Волге и Каме.

• Мордва – мордвины.

• Булгары – тюркоязычные племена, осевшие на Волге, со столицей в г. Булгар.

• Климент и Филон Александрийские, Ориген, Синессий, Златоуст, Амартол, Аврелий Августин, Марий Викторин, Григорий Нисский, Василий Великий, Дионисий Ареопагит, Максим Исповедник, Иоанн Синаит и Амвросий Медиоланский – христианские писатели и богословы.

• Дикое поле – общее название причерноморских и приазовских степей.

• Занеглименье – район Москвы к северо-западу от Кремля, на правом берегу р. Неглинной.

• Вельяминов, Василий Васильевич – последний московский тысяцкий, знатный боярин.

• Симеон Гордый (1317–1353) – князь Московский и великий князь владимирский (1340–1353).

• Кремник – Кремль.

• Моровая язва – чума.

• Перун – бог-громовержец в славянском языческом пантеоне.

• …ряд держать… – заключать договор.

• …опрокинули свечу в церкви Всех Святых… – упоминается опустошительный Всесвятский пожар в Москве в 1365 г.

• …боярина Хвоста… – имеется в виду Алексей Хвост-Босоволков – знатный московский боярин.

• Василий Румянец – боярин, принадлежал к так называемой «промосковской» партии в Нижнем Новгороде.

• Апсид – выступ храма, перекрытый полукуполом или сомкнутым полусводом.

• Алтарь – восточная часть храма, находящаяся на возвышении, предназначена для священнослужителей и обычно отделена от средней части храма иконостасом.

• Закомара – полукруглое завершение наружного участка стены с очертаниями прилегающего к ней внутреннего свода.

• Дьяконник – шкаф для хранения церковных утвари и облачения.

• Хоры – балкон внутри церкви на уровне второго этажа, на котором располагаются певчие.

• Владыка Дионисий (1300–1385) – Епископ Суздальский и Нижегородский с 1374 по 1384 гг.

• Литургия Иоанна Златоуста – чин литургии византийского обряда, совершается в большую часть дней богослужебного года.

• …в лето от С.М. 6889-е месяца июля в 27 день… – то есть от Сотворения Мира, или 27-го июля 1381 г. от Рождества Христова.

• Святая София с мученицами-дочерьми Верою, Надеждой и Любовью… – христианские святые, великомученицы, жили во II веке в Риме.

• Святой Георгий Победоносец – христианский святой, великомученик, казненный во время правления императора Диоклетиана. В 303 г. после восьмидневных тяжких мучений был обезглавлен.

• Диоклетиан, Гай Аврелий Валерий (245–313) – римский император (284–305), ожесточенный гонитель христиан.

• Александра Римская (?-303) – супруга Диоклетиана, христианская святая.

• Кметь – воин, дружинник.

• Шестопер – холодное оружие ударно-дробящего действия, представляло собой разновидность булавы, к головке которой приваривались шесть металлических пластин – «перьев».

• …при походе на Булгар… – подчинение нижегородцами Булгара произошло в 1377 г. Было взято 5000 рублей откупа, город признал себя данником Нижнего Новгорода.

• Мурза, или мирза – знатный вельможа. Автор знает, что этот титул использовался в татарских государствах, образовавшихся после распада Орды, только с XV века, но уж больно хорошо звучит.

• Голомень – плоскость клинка.

• Застава – первая треть, сильная часть клинка.

• Справа – доспехи и вооружение.

• Панцирь – доспех, защищающий туловище.

• Яцерин – усиление кольчуги, дополнительная часть поверх основной.

• Куяк – пластинчато-нашивной доспех.

• Колонтарь – кольчато-пластинчатый доспех без рукавов из двух половин, передней и задней, застегивавшихся на плечах и боках железными пряжками.

• Аз, буки, веди! – равносильно «Раз, два, три!» – счет на Руси тогда велся через буквы.

• Урусут – русский у ордынцев.

• Аят – ускоренная тропота, конский ход, нечто среднее между шагом и рысью, буквально – «волчий ход».

• Дешт-и-Кипчак – «Великая Степь», территория от Дуная до озера Балхаш.

• Оглан – чингизид, представитель рода Чингисхана.

• Оглан Илыгмыш – один из ближайших сподвижников хана Орды Тохтамыша.

• Нукер – дружинник, ратник, стражник.

• Сайгаки – парнокопытные млекопитающие из подсемейства антилоп.

• Нойон – феодал, представитель знати у монголо-татар.

• Токтакий (?-1377) – сын Урус-хана.

• Тумен – подразделение войска в 10000 человек.

• Отрар – город на слиянии рек Арысь и Сырдарья, в этих местах в 1377 г. объединенные силы Тамерлана и Тохтамыша противостояли войскам Урус-хана.

• Урус-хан (?-1377) – хан Синей и, впоследствии, Золотой Орды (1372–1377). Вел войны с претендентом на трон Тохтамышем.

• Тохтамыш (?-1406) – потомок Чингисхана, хан Великой (Золотой, Синей и Белой) Орды в 1380–1395 гг.

• Синяя Орда – восточная часть Великой Орды, располагалась на территории Западной Сибири и Казахстана.

• Золотая Орда – евразийское средневековое государство, иначе – Улус Джучи.

• Сарай, или Сарай Берке – город на Волге, столица Золотой Орды.

• Бек – изначально – глава рода, позже – просто знатный господин.

• Муэдзин – служитель мечети, призывающий мусульман на молитву.

• Юрт – стоянка у кочевников.

• Юз-баши – сотник.

• Джейран – парнокопытное млекопитающее, полорогая газель.

• Ичиг – сапог.

• Имам – духовное лицо, заведующее мечетью.

• Дервиш – странствующий монах.

• Махаммад, или Мухаммед, у европейцев – Магомет, – мусульманский пророк, вторая центральная фигура ислама после Аллаха.

• Дастархан – скатерть прямоугольной формы, на которую выставляется еда.

• Саснак кыры – Куликово поле.

• Темник – командир тумена.

• Царь Царей, Потрясатель Вселенной – здесь: Чингисхан.

• Улус – удел, область империи Чингисхана.

• Зиндан – тюрьма, темница, в узком смысле – яма для заключения.

• Самарканд – город в Центральной Азии, ныне – в Узбекистане. Во времена Тамерлана являлся столицей его государства – Турана.

• Тимур-Ленг, он же просто Тимур или Тамерлан (1332–1405) – жесточайший завоеватель, с войнами покоривший Центральную и Малую Азию, разоривший Золотую Орду, совершивший опустошительный поход в Индию. Основатель династии Тимуридов.

• Белая Орда, или Ак-Орда – территория между Иртышом и Сырдарьей.

• Чагатаец – житель Чагатайского улуса, то есть Мавераннахра или Могулистана, которые подчинил себе Тамерлан и с которых началась его империя.

• Эмир – князь, правитель, полководец. Один из титулов Тамерлана.

• Железный Хромец – прозвище Тамерлана. Тимур – «железный», Ленг – «хромой».

• Тэнгер, или Тэнгри – верховное божество в тэнгрианстве – религии монголо-тюркских народов, иначе – «Вечное небо».

• Мавераннахр – историческая область в Центральной Азии, регион между реками Сырдарьей и Амударьей, во времена Тамерлана – его родное государство.

• Кофр – поднос.

• Ясак – дань.

• Итиль – Волга.

• Мин-баши – тысяцкий, командир подразделения в 1000 человек.

• Владимирский улус – Великое княжество Владимирское.

• Царь царей, кесарь и владыка мира – здесь: Тохтамыш.

• Аргамак – представитель ахалкетинской породы, очень ценный конь.

• Караковой масти – черно-бурой.

• Султан Мурад – Мурад I (1326–1389), османский правитель (1359–1389), успешно воевал с христианами.

• Чудь – фино-угорские племена.

• Пря – спор, столкновение.

• Василий Великий, или Василий Кесарийский (330–379) – святитель, архиепископ Кесарии Каппадокийской, писатель и богослов.

• Кама — река, левый, самый крупный приток Волги.

• …звезда копейным образом… – комета.

• Ахтуба – левый рукав Волги.

• Игумен Сергий – Сергий Радонежский (1314–1392), великий русский святой, подвижник, преобразователь монашества, основатель Троицево-Сергиевой лавры.

• Ягайло (1362–1434) – великий князь Литовский, позже – король Польский.

• Дмитрий Боброк-Волынский (?-1399) – князь, воевода, родом из Литвы.

• Фряги – итальянцы, здесь – генуэзцы.

• Ясы – осетины.

• Касоги – черкесы.

• Караимы – потомки хазар, тюркского кочевого народа.

• Готы – германское племя.

• Темир-мурза, он же Челубей – тюркский богатырь-поединщик из войска Мамая.

• Пересвет – монах-воин, инок Троице-Сергиевого монастыря, причислен к лику святых.

• Непрядва – правый приток Дона.

• Болт – железная арбалетная стрела.

• Василий Кирдяпа (1350–1403) – старший сын Дмитрия Константиновича, князя Суздальского и Нижегородского. При его деятельном участии в 1382 г. Тохтамышем была сожжена Москва. Вечный союзник хана.

• …сунул ее в огонь, как римский герой… – Гай Муций Сцевола, во время войны с этрусками на глазах их царя держал руку в огне, пока та не обуглилась. Отвага юноши так поразила этрусков, что они заключили с Римом мир.

• Константин IV Погонат (652–685) – византийский император (668–685).

• Бешмет – кафтан.

• Курт – нечто среднее между сухим творогом и молодым сыром, входил в обязательный походный рацион монголо-татарского воина.

• Бари’н – бог войны в тэнгрианстве, изображался в виде волка.

• Кошка – здесь: крюк.

• Юн-баши – десятник.

• Хуяги – кольчуги.

• Шишак – тип шлема с возвышением на макушке.

• Мисюрка – тип шлема с небольшим сферическим сегментом сверху, почти плоский.

• Халх – щит.

• Бармица – свисающий со шлема кольчужный воротник, защищающий шею.

• …хорасанские наложницы… – Хорасан – Восточный Иран.

• Поножи – защитные пластины на голенях.

• Айбат – род боевого топора.

• Палаш – обоюдоострая сабля.

• Буздыган – род булавы.

• Наручень — защитная пластина на предплечье.

• Тула – колчан.

• Бурнак – колодец.

• Мамлюки – военная каста средневекового Египта, рекрутировала воинов из рабов, в основном тюрков.

• Кафа – основанный генуэзцами порт, центр их северочерноморских владений, известный огромным невольничьим рынком. Ныне – г. Феодосия.

• Джинн – дух.

• Иблис, он же шайтан – злой дух, демон, дьявол в исламе.

• Узбек (1283–1341) – хан Золотой Орды (1313–1341).

• Мачинец – китаец. Китайцы в то время исповедовали даосизм и буддизм.

• Сейхун – Сырдарья.

• Хаджитархан – нынешняя Астрахань.

• Джэте – степной разбойник.

• Засапожник – нож, носимый за голенищем сапога.

• Чекан – холодное оружие, имеющее боевую часть в виде клюва, закрепленного проушиной на рукояти.

• Алыб барын!.. – Взять его!

• Эрлик – могущественное божество, глава подземного мира – сосредоточения злых сил в тэнгрианстве.

• Гулям – воин-наемник.

• Убуры – злые духи, упыри, сосущие кровь у родственников покойника.

• Албасты – ведьмы, обитающие близ рек.

• Девятибунчужное знамя – главное знамя Чингисхана, «цаган сульде», состояло из девяти частей – одно копье с белым конским хвостом – в центре, восемь остальных – вокруг с четырех сторон. «Девять» у монголов – священное число.

• Благородная Книга, Священный Свиток – коран.

• Муса – Моисей.

• Иса – Иисус.

• Мириам – Богоматерь (Дева Мария).

• Джибриль – архангел Гавриил.

• Савва Освященный (439–532) – христианский святой, создатель Иерусалимского устава.

• Кесария Палестинская – город на средиземноморском побережье нынешнего Израиля. Назван так тогдашним иудейским царем Иродом в честь римского императора Октавиана Августа.

• Сорок два мученика Аморийских – византийские военачальники, попавшие в плен после взятия арабским халифом аль-Мутасимом города Аморий (15.08.838) в царствование иконоборческого императора Феофила, представителя происходившей из этого города Аморийской династии.

• Халиф – высокий мусульманский титул.

• Медресе – мусульманская духовная семинария.

• Мазхаб – богословско-правовая школа.

• Факих – знаток корана, мусульманский богослов, правовед.

• Менбар – возвышение в мечети, откуда читаются проповеди.

• Медина – город в западной части Саудовской Аравии, где скончался пророк Мухаммед.

• Иларион Грузин (822–875) – настоятель Давидгареджийской лавры в Грузии, известный духовный деятель, чудотворец, преподобный, святой.

• Кяфир – в узком смысле – иноверец.

• Бехешт – рай.

• Азраил – ангел смерти.

• Зухра – Венера.

• Джучи – старший сын Чингисхана.

• Ургенч – столица Хорезма – древнего региона Средней Азии с центром в низовьях Амударьи.

• Джейхун – Амударья.

• Адаты – обычаи.

• Михаил Черниговский (1179–1246) – великий князь Киевский (1238–1239, 1241–1243), святой.

• Батый, он же Бату (1209–1255/1256) – сын Чингисхана, возглавлявший поход на Запад, разоритель Руси.

• Бешбармак – мясо с лапшой в бульоне.

• Котора – вражда.

• Любавский, Матвей Кузьмич (1860–1936) – российский историк, ректор Московского университета (1910–1917), репрессирован в 1931 г.

• Павлов-Сильванский, Николай Павлович (1869–1908) – российский историк, профессор истории русского права.

• Допш, Альфонс (1868–1953) – австрийский историк, профессор Венского университета (1900–1937).

• Цеппелины, т. е. Led Zeppelin (обр. 1968) – английская мега-рок-группа, по версии VH1 – величайшая в истории хард-рока.

• «Кисс» (Kiss) (обр. 1973) – американская рок-группа, чрезвычайно популярная в 70-х-80-х гг.

• «Квин» (Queen) – британская культовая рок-группа (1973–1991), одна из наиболее успешных в истории рок-музыки.

• Ригорист – человек, бескомпромиссно и строго следующий заявленным принципам.

• …«и вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос»… – Гомер, «Одиссея», песнь девятая. Эос – богиня зари.

• «Дип Перпл» (Deep Purple) (обр. 1968) – британская рок-группа, одна из основателей хард-рока, очень популярная в 70-х-гг. Всего в мире продано более 100 млн. ее альбомов.

• Гудериан, Гейнц Вильгельм (1888–1954) – генерал-полковник немецкой армии, отец-основатель бронетанковых войск Германии, военный теоретик.

• Гроссман, Василий Семенович (1905–1964) – замечательный советский писатель. Здесь имеется в виду его роман о Великой Отечественной войне «Жизнь и судьба» (1952–1959), который он не смог издать при жизни. Вето наложили непосредственно в Политбюро ЦК КПСС СССР.

• Крымская война (1853–1856) – война между Россией и коалицией в составе Британской, Французской и Османской империй.

• Кипиани, Давид Давидович (1951–2001) – советский и грузинский футболист и тренер, чемпион СССР 1978 г., лучший футболист СССР 1976 г., бронзовый призер Олимпиады-1976, обладатель Кубка обладателей Кубков-1982. На поле отличался редким футбольным интеллектом.

• …десять наказаний египетских… – бедствия, обрушенные Богом на египетского фараона и его народ за отказ отпустить из рабства сынов Израилевых. Описаны в Пятикнижии Ветхого Завета.

• Иван Калита (1288–1340) – князь Московский с 1322 г., великий князь Владимирский с 1331 г., князь Новгородский с 1328 по 1337 гг.

• Иван III Васильевич (1440–1505) – великий князь Московский (1462–1505).

• Джанибек (?-1357) – хан Золотой Орды (1342–1357), сын Узбек-хана.

• Александр Невский (1221–1263) – князь Новгородский, великий князь Киевский, великий князь Владимирский, святой.

• Тевтонский орден – германский духовно-рыцарский орден, осуществлявший агрессивные попытки захвата польских, литовских, прибалтийских и русских земель.

• Кревская уния (1385) – династический союз между Польшей и Литвой, достигнутый с помощью брака литовского короля Ягайло и польской королевы Ядвиги.

• Витовт (1350–1430) – великий князь Литовский с 1392 г. Был трижды крещен по разным обрядам – дважды по католическому, один – по православному.

• Ревенжь – месть (англ. revenge).

• Михаил Александрович (1333–1399) – князь тверской и микулинский, первый из тверских князей провозгласил Тверское княжение великим, а себя – великим князем.

• Михайло Святой – Михаил Ярославович (1272–1318), князь Тверской, великий князь Владимирский. Принял мученическую смерть в Орде. Канонизирован в 1549 г.

• Битва на реке Пьяне (2.08.1377) – разгром русского войска под предводительством нижегородского князя Ивана Дмитриевича ордынским войском под началом Араб-шаха Музаффара.

• Битва на реке Воже (11.08.1378) – победное сражение русской рати великого князя Дмитрия Ивановича, будущего Донского, с ордынским войском во главе с мурзой Бегичем.

• Митрополит Киприан (1330–1406) – митрополит Киевский, Литовский и всея Руси (1375–1406), святой.

• Со времен Калки… – имеется ввиду битва на реке Калке (1223) – первое столкновение русских войск с монголо-татарами, закончившееся полным разгромом русичей.

• Ольгерд (1296–1377) – великий князь Литовский, успешный завоеватель.

• …Тамерлан повернул после Ельца обратно… – во время разгрома Золотой Орды Тимур дошел до Ельца, взял его, но 26.08.1395 неожиданно повернул обратно. С тех пор этот день празднуется православными как Сретение Владимирской иконы Пресвятой Богоматери – икону как раз переносили из Владимира в Москву для защиты от нашествия, когда завоеватель решил уйти.

• Ильяс-Ходжа – второй хан Могулистана (1362–1366).

• Религия – опиум для народа… – предлог «для» проник в известное высказывание К. Маркса (работа «К критике гегелевской философии права» (1843)) с легкой руки И.Ильфа и Е.Петрова. Так цитировать, конечно, неправильно и безграмотно.

• Митрополит Алексий (1292?1305?-1375) – митрополит Киевский и всея Руси, святитель, дипломат, богослов, чудотворец, святой. Крупнейший государственный деятель Руси того времени, фактический правитель Московского княжества при трех князьях.

• …Тамерлан уже ходил через Арал… – имеется в виду поход через Голодную степь в 1391 г.

• Река раскинулась. Течет, грустит лениво… – отрывок из произведения Александра Блока «На поле Куликовом» (1908).

• Демосфен (384 до н. э. – 322 до н. э.) – знаменитый древнегреческий оратор.

• Дасаев, Ринат Файзрахманович (род. 1957) – советский футболист, серебряный призер чемпионата Европы 1988 г., чемпион СССР 1979, 1987 гг. Входит в список ФИФА 100 лучших игроков в истории футбола.

• Ренсенбринк, Питер Роберт (род. 1947) – нидерландский футболист, двукратный серебряный призер чемпионатов мира (1974, 1978), двукратный обладатель Кубка кубков, чемпион Бельгии, обладатель «Серебряного мяча» 1976 г., входит в список ФИФА 100.

• Фалеристика – коллекционирование значков, наград, любых нагрудных знаков.

• Столетняя война – война между Англией и Францией за французский престол, примерно с 1337 по 1453 гг.

• Георгий Вернадский (1888–1973) – выдающийся русский и американский историк.

• Довнар-Запольский, Митрофан Викторович (1867–1934) – белорусский и украинский историк, этнограф, фольклорист, экономист, основоположник белорусской национальной историографии. Доктор исторических наук, профессор, работал в Московском (1898–1901), Киевском (1901–1919) и Белорусском Государственном (1925–1926) университетах.

• Аристов, Николай Яковлевич (1834–1882) – русский историк и публицист. Преподавал русскую историю в Казанском (1867–1869), Варшавском (1869–1873) и Харьковском (1873–1875) университетах, в Нежинском историко-филологическом институте (1875–1882). Одним из первых обратился к изучению экономической истории времен Киевской Руси.

• Греков, Борис Дмитриевич (1982–1953) – советский историк, академик АН СССР, член Болгарской и Польской АН, почетный член АН БССР, доктор философии Пражского университета, директор Института истории в Ленинграде (1936–1953) и в Москве (1938–1953). Крупный специалист по истории Киевской Руси.

• Юшков, Серафим Владимирович (1988–1952) – историк государства и права, доктор юридических наук, профессор, член-корреспондент АН УССР, академик АН УССР, Заслуженный деятель науки РСФСР. Преподавал в Ленинградском университете (1927–1930), в МГУ (1944–1952). Автор фундаментальных исследований феодальных отношений в Киевской Руси.

• Аттила (?-453) – вождь гуннов (434–453), вел войны с Византией и Западной Римской империей.

• Субх – первый намаз в течение суток, совершается с появлением зари перед восходом солнца.

• Зухр – второй намаз, полдневный.

• Арак – крепкий алкогольный напиток.

• Дербент – крепость в узком проходе между Большим Кавказским хребтом и Каспийским морем.

• Джанкы – военный совет.

• Хорезм – см. выше.

• Ходжент – древний город на севере нынешнего Таджикистана.

• Арран – историческая область на территории Южного Кавказа.

• Имеретия – регион в Западной Грузии.

• Картли – центральная область Грузии.

• Земли вайнахов – территория между Боковым хребтом (отрогом Главного Кавказского хребта) на юге и средним течением Терека на севере, рекой Акташ на востоке и бассейном верхнего течения Терека на западе.

• Увечный – одно из прозвищ Тамерлана у его врагов.

• Йигач – тюркская мера длины, то же самое, что и среднеазиатский фарсах, равна примерно 6 км.

• Искандер Двурогий – так на Востоке называли Александра Македонского, из-за двурогого шлема.

• Тебриз – город в Западном Иране, в те годы – столица государства Кара-Коюнлу.

• Зенджир-Сарай – замок в Мавераннахре.

• Каракурт, или «степная вдова» – ядовитый паук.

• Самур – река в Дагестане, впадает в Каспийское море.

• Самарканд – см. выше.

• Бухара, Кеш (Шахрисабз) – города Центральной Азии.

• Ургенч – см. выше.

• Гурген – зять хана из рода чингизидов, титул.

• Голодная степь – глинисто-солончаковая пустыня на территории современных Узбекистана и южного Казахстана, площадь ок. 10000 кв. км.

• Пайцза – пластина с надписью, делегирующей полномочия обладателя, здесь – пропуск.

• Великий князь Василий (1371–1425) – Василий I Дмитриевич, сын Дмитрия Донского.

• Пшеничная буза – брага, древний тюркский напиток, основанный на молочнокислом брожении крахмала, который содержится в пшеничной муке.

• Замятня – волнение, замешательство, смута.

• Худоба – домашний скот.

• Иншалла – «На все воля Аллаха».

• Бек-Ярык оглан – сподвижник Тохтамыша, пожалуй, лучший его военачальник.

• Кызык – циркач, скоморох.

• Мулла – богослов, ученый муж, правовед.

• Сеид – потомок пророка Мухаммеда через его дочь Фатиму и внука Хусейна.

• Улем – знаток теоретических и практических сторон ислама.

• Хисам Кятиб, Харазми, Рабгузи, Махмуд ибн-Гали – восточные поэты и писатели XIV в.

• Ган – объем военной добычи, взимавшейся ханом.

• Исфаган – город в Иране.

• О взятии египетского города Халеб… – сознательная неточность автора. Это произошло значительно позже.

• Кашгарцы – народность, принадлежащая к уйгурскому этносу. Проживали в Восточном Туркестане. Сейчас Кашгар – округ в автономной провинции на северо-западе Китая.

• Гиндукуш – горный массив в Средней Азии, на территории современных Афганистана и Пакистана.

• Стреляют из катапульт человеческими головами… – сознательная неточность автора. Этот эпизод произошел много позже, в 1402 г., во время осады христианского города Смирны в Малой Азии.

• Чапар – большой окопный щит пехоты.

• Кул – армейское соединение.

• Герат – город на северо-западе Афганистана в долине реки Герируд. Его стены были возведены на почти отвесных скалах.

• Сурен – боевой клич монголо-татар.

• Миран-Шах (1366–1408) – третий сын Тамерлана.

• Туг – знамя.

• Ёг – загробный пир.

• Шираз – город в Иране.

• …Музаффарид из Кирмана по имени Шах-Ахмад и Музаффарид из Язда, именем Шах-Яхья… – Музаффариды – суннитский род, стоявший у власти в Иране.

• Ассирийцы-огнепоклонники – зороастрийцы.

• Тиглатпаласар I – царь Ассирии (1115–1076 гг. до н. э.).

• Сансыз – телохранитель.

• Тарагай – отец Тамерлана.

• Умар-Шейх (1356–1394) – второй сын Тамерлана.

• Курултай – съезд знати для решения важнейших государственных вопросов.

• Ташкент – город в Центральной Азии, ныне столица Узбекистана.

• …кепекских динаров… – серебряных монет, чеканившихся чагатайским ханом (1309–1321) Кепеком.

• Он провел пальцами здоровой руки по усам и бородке и стал диктовать ответ… – конечно же, ответ был дан через несколько дней, в течение которых послы гостили у Тамерлана.

• Али-бей – главный советник Тохтамыша.

• В стране семисот черных токмак в год овцы, в средний весенний месяц султан Турана Тимур-бек… – камень с этой надписью сейчас хранится в Государственном Эрмитаже.

• Туран – так Тамерлан стал называть свою страну с 1391 г.

• Маркитанты – мелкие торговцы, сопровождавшие армии. Играли основную роль в бытовом обеспечении военнослужащих.

• …ман хлеба большого веса, равный шестнадцати манам шари… – ман шари – мера веса, равная 800 г.

• Барласы – небольшое монгольское племя, выходцем из которого был Тамерлан.

• Сулдузы – монгольское племя.

• Джалаиры – изначально монгольское племя, переселившееся в Среднеазиатское междуречье.

• Бадахшан – историческая область Памира на юго-востоке Таджикистана.

• Крыша Мира – собственно Памир.

• Джахангир (1356–1376) – первый сын Тамерлана.

• Тобол – левый приток Иртыша, бассейн Оби.

• Яик – будущая река Урал, проходит через Россию и Казахстан и впадает в Каспийское море.

• Самара – левый приток Волги.

• …эмиром шейхом Давудом… – здесь и далее упоминаются ближайшие сподвижники Тамерлана.

• Идигу (1352–1419), он же Едигей – основатель Ногайской Орды, фактический правитель Золотой Орды с 1399 по 1412 гг.

• Тур – передвижное защитное сооружение.

• Кошун – армейское соединение, иногда сотня, иногда полторы-две.

• Кондурча – правый приток реки Сок, протекает по современным Самарской области и Татарстану. Собственно сражение 1391 г. между Тамерланом и Тохтамышем именуется Битвой при Кондурче.

• Тавачи – адьютант.

• Клевец – дробяще-колющее холодное оружие, разновидность боевого молота.

• Сурумиши – хвастовство, бахвальство.

• …доброй дороги до седьмого круга ада!.. – ад в исламе состоит из семи кругов.

• Мерген – меткий стрелок.

• Сулица – дротик.

• Лесом одеты… – из стихотворения монгольского поэта Д. Нацагдоржа (1906–1937) «Родина моя».

• Ах ты, степь широкая… – понятно, что эта песня появилась позже XIV в.

• Никудериец – старейший сподвижник Тамерлана Сейф-ад-Дин был из рода чингизида Ясавура Никудери.

• Хазрат – обращение к авторитетному мусульманину, чаще всего – духовному лицу. Так обычно обращались к Тамерлану, не любившему громких титулов.

• Табиб – лекарь.

• От …действительно, по моей воле гибнет много людей… до …молиться – цитата из автобиографии Тамерлана.

• Темучин – имя Чингисхана.

• Ты, выходит, читаешь по-арабски?.. – по-арабски Тамерлан читать не умел.

• …две головы рогатых баранов-кочкаров нельзя сварить в одном котле… – цитата из автобиографии Тамерлана.

• Сахибкиран – «рожденный под счастливой звездой», так часто называли Тамерлана.

• …земель Мазандарана, Кий-лана, Райя и Ирака… – областей Центральной Азии.

• …вспомнить Ибн Арабшаха… – сознательная неточность автора. Поэт и историк Ибн Арабшах жил в следующем, XV веке.

• Абу-Али Ибн-Сина, он же Авиценна (980-1037) – величайший ученый, врач, философ, химик, музыкант, астроном, психолог.

• Тридцать три фарсаха – примерно двести километров.

• Той – праздничный пир.

• Дэвид Митчелл (род. 1969) – превосходный английский писатель.

• «Принцесса Мононокэ» (1997) – замечательный анимационный фильм патриарха японской мультипликации Хаяо Миядзаки (род. 1941).

• О, почти Кант получился!.. – имеется в виду известное высказывание немецкого философа Иммануила Канта (1724–1804) – «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них – это звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас».

• Лао-Цзы – древнекитайский философ VI–V вв. до н. э., основоположник даосизма.

• «Меррилл Линч» – до 2008 г. – самый крупный инвестиционный банк в мире со штаб-квартирой в США, был приобретен «Банк оф Америка», и сейчас представляет собой одно из его подразделений.

• «Голдмен Сакс» – один из крупнейших в мире коммерческих банков со штаб-квартирой в США.

• «Лемон Бразерс» – ранее один из крупнейших инвестиционных банков мира со штаб-квартирой в США с объявленными активами в 691 млрд. дол., обанкротился в 2008 г.

• …временно падающем «Фольксвагене»… – автоконцерн во время кризиса 2008 г. мог обанкротиться, стоимость его акций неуклонно падала, но после того, как германское государство выступило с поддержкой и пообещало в случае необходимости выкупить акции по фиксированной ставке, цена на них резко взлетела вверх.

• Кэш – в узком смысле – наличные, в более широком – именно деньги на счетах, не в ценных бумагах.

• Голубые фишки – акции наиболее крупных и стабильных компаний.

• Кенсингтон-Хай-стрит – вторая по популярности (после Бонд-стрит) улица для шопинга в Лондоне.

• Трейдер — биржевой торговец.

• Инсайдерская информация — публично нераскрытая существенная служебная информация компании, которая способна повлиять на рыночную стоимость ее ценных бумаг.

• Мониторинг – процесс систематического и непрерывного сбора информации.

• Диверсифицированный портфель – инвестиционный портфель, составленный из большого количества ценных бумаг таким образом, что доля каждой бумаги сравнительно невелика, причем риск портфеля приближен к систематическому риску рынка в целом. При этом несистематический риск каждой бумаги ликвидируется посредством диверсификации.

• «Атон» – одна из старейших в России инвестиционных компаний, брокерские услуги оказывает с 1991 г.

• …бывают длинные деньги, бывают короткие… – длинные деньги – долгосрочные кредиты, короткие, соответственно – краткосрочные.

• Маржа – прибыль.

• Спрэд – разница между ценами покупки и продажи акций в единый момент времени.

• Клиринг — безналичные расчеты путем взаимного зачета, исходя из баланса платежей.

• Глобальное депонирование – сдача пакета ценных бумаг на хранение в специализированный банк.

• «Вашингтон Мьючуал» – инвестиционная корпорация со штаб-квартирой в США, финансовый посредник с объявленными активами 327,9 млрд. дол., обанкротилась в 2008 г.

• «Арбуз» на финансовом сленге – миллиард.

• «Плечо» в маржинальной торговле – отношение собственного капитала к заемным средствам, иначе – «финансовый рычаг». «Плечо» 100:1 означает, что имея 1 доллар, вы можете купить для сделки ценных бумаг на 100.

• Ай-Пи-Оу — (англ. IPO) – «первое публичное размещение», первая публичная продажа акций акционерной компании неограниченному кругу лиц.

• Кэндо – искусство фехтования на мечах.

• Матсумура Сокон (1796–1893) – известнейший мастер каратэ в правление императора Мэйдзи в XIX в.

• Император Хирохито (1901–1989) – японский император с 1926 г., символ Японии во Второй мировой войне, на самом деле не игравший в ее развязывании и ведении главной роли.

• Сеппука – ритуальное самурайское самоубийство.

• Иппон – чистая победа, самая высокая оценка, буквально «одно полное очко».

• Соэ-тэ-вадза – техника подстраховки кистью в дзюдзюцу.

• …оранжево-черно-красный пояс… – каждой степени мастерства в дзюдзюцу соответствует пояс определенного цвета.

• Генерал Эммануэль Георгий Арсеньевич (1775–1837) – начальник Кавказской укрепленной линии, участник научной экспедиции на Эльбрус в 1829 г.

• Ки – энергия, воля.

• Дебюсси, Клод (1862–1918) – значительный французский композитор.

• Костик, такси пришел!.. – фраза из советского фильма «Покровские ворота».

• Кама Гинкас (род. 1941) – замечательный российский театральный режиссер, профессор Школы-студии МХАТ.

• РАМТ – Российский академический молодежный театр.

• Мудис (англ. Moody’s) – авторитетное рейтинговое международное агентство со штатом в 4500 экспертов.

• «БИ-ТУ дробь ЭН-ПИ» (англ. B2/NP) – долгосрочный и краткосрочный рейтинги депозитов в иностранной и национальной валюте.

• «Эксперт РА» – ведущее российское рейтинговое агентство.

• …«А» с двумя плюсами… – А++, «высокий уровень надежности, надежность выше среднего по классу уровня» (максимальный).

• АОЗТ, Акционерное общество закрытого типа – обычная форма собственности в основном мелких предприятий в начале 90-х.

• ПИФ – паевой инвестиционный фонд.

• ДУ – доверительное управление.

• Сейлз-деск – наиболее распространенная форма предоставления услуг по операциям с акциями.

• «Инститьюшионал Инвестор» (англ. Institutional Investor) – авторитетный международный экономический журнал.

• «Томсон Экстель» (англ. Thomson Extel) – крупнейшее мировое информационное и исследовательское агентство, в частности поставщик финансовой информации.

• Си-эФ-Эй (англ. СFA – Chartered Financial Analyst) – сертифицированный финансовый аналитик. Степень CFA ценится и признается работодателями во всем мире как гарантия наличия знаний и профессионализма в финансовой области, в России ею обладают всего около трех сотен человек.

• Ти-аР-Ди-Би в системе Блумберг (англ. TRDB Bloomberg), Ти-аР-Ди-Би-Оу-эН-Ди-эС в системе Рейтерс (англ. TRDBONDS Reuters) – электронные платформы по торговле ценными бумагами.

• Брокеридж – посреднические услуги за вознаграждение.

• Сейлзы – в данном случае продавцы услуг инвестиционных компаний.

• Рэнкинг – база данных, в которой объекты можно ранжировать по любому показателю.

• Хедж-фонд – частный, не ограниченный нормативным регулированием, либо подверженный более слабому регулированию инвестиционный фонд, недоступный широкому кругу лиц и управляемый профессиональным инвестиционным управляющим.

• «Кей-Кей-аР» (англ. KKR) – крупная мировая инвестиционная компания с большой долей в управлении денег американских пенсионных фондов.

• «ТАСРИФ» (англ. TUSRIF, «The U.S. – Russia Investment Fund») – инвестиционный фонд «США-Россия».

• «Бэрингз» (Barings Bank) – старейший английский банк, который довел до полного банкротства в 1995 г. старший трейдер сингапурского отделения Ник Лисон.

• …читать сочинения Пруста… – намек на произведение французского писателя Марселя Пруста (1871–1922) «В поисках утраченного времени» (1909–1922) – самый длинный (16 томов) роман в истории мировой литературы.

• Форте-дей-Марми – морской курорт в Италии, весьма дорогой и весьма популярный у россиян.

• …приведшее к глубочайшему отеку дыхательных путей… – явление, в медицине известное как «отек Квинке».

• «Бэтмен» (1989) – имеется в виду культовый фильм режиссера Тима Бертона, положивший начало серии. Главные роли в нем исполнили Майкл Китон, Ким Бейсингер и Джек Николсон.

• «Хранитель времени», в оригинале «Хьюго» (2012) – единственный «детский» фильм режиссера Мартина Скорцезе, довольно нудная мелодрама о любви к кинематографу, правда, отмеченная «Оскарами».

• «Столпы Земли» (1989) – выдающийся роман британского писателя Кена Фоллетта (род. 1949), действие которого в основном происходит в вымышленном средневековом городе Кингсбридже, где строится самый высокий в мире собор.

• «Железный человек» (2008) – имеются в виду не комиксы, а именно довольно забавный фильм с Робертом Дауни-мл. в главной роли.

• Кара-чулмус – Черный смерч.

• Ибн-Сина – см. выше.

• Мучилка – расписка.

• Хулагу (1217–1265) – внук Чингисхана, сын Толуя.

• Битикчи – писец, чиновник канцелярии.

• Шах Мансур – Шах Мансур ибн Шах Махмуд, султан Фарса и Исфагана (1387–1393), представитель правящей Иранской династии Музаффаридов.

• Кирман, Язд, Фарс, Исфаган, Хамадан, Багдад – города Западной Персии и Ирака.

• Тигр – река в Азии, берущая начало на Армянском нагорье и после слияния с Евфратом впадающая в Персидский залив.

• Тикрит – город на севере Ирака, на реке Тигр, в 140 км от Багдада.

• Ахмед-Джалаирид – правитель Азербайджана (1382–1410), он же хан тавризский.

• Кааба – мусульманская святыня в виде кубической постройки во внутреннем дворе Заповедной Мечети в Мекке, содержащая священный черный камень.

• Курдистан – историческая область в Передней Азии, сейчас расположенная на территориях Турции, Сирии, Ирака и Ирана.

• Баязид – Баязид I (1357–1403) – османский султан (1389–1402), разбит Тамерланом в битве при Анкаре в 1402 г.

• Баркук – аль-Малик аз-Захир Сайф ад-Дин Баркук (1339–1399) – мамлюкский султан Египта (1382–1399), основатель династии Бурджитов.

• Эмир Ахмед Бурханеддин (1344–1398) – султан Кайсери – города в нынешней Турции.

• Кара-Юсуф (1389–1420) – предводитель государства Кара-Коюнлу, объединявшего тюркские огузские кочевые племена и существовавшего в XIV–XV веках в Передней Азии, на территории современных Армении, Азербайджана, восточной Турции, северо-западного Ирана и Ирака.

• Джалаириды – династия иракских султанов.

• Мардин – город на юго-востоке Турции.

• …с царем Грузии… – имеется в виду Георгий VII – царь Грузии с 1393 по 1407 гг.

• Ван – город на одноименном озере, сейчас – на территории восточной Турции.

• Железные ворота – узкий проход между горами Кавказа и Каспийским морем, запираемый крепостью Дербент.

• Мануил II Палеолог (1350–1425) – византийский император с 1391 по 1425 гг.

• Кади – судья. Тамерлан любое дело подвергал судебному разбирательству.

• Джардан – палач.

• Альборс – персидское название Эльбруса.

• Кумай – наложница.

• Марсум – воинское жалованье.

• Сахиб – высшее должностное лицо гражданской администрации.

• Кутарма – юрта на телеге в неразобранном виде.

• Пехлеван – богатырь.

• Калям – тростниковое перо.

• Мак-Кинли – высочайшая (6194 м) вершина Северной Америки.

• Эверест, К-2, Канченджанга – высочайшие (все – более 8000 м) вершины мира.

• Шамони – горнолыжный курорт во Франции.

• Монблан – самая высокая (4810 м) гора Западной Европы.

• Гиндукуш – см. выше.

• Памир – горная система на юге Средней Азии, на территории Таджикистана, Афганистана и Китая.

• Кордильеры – величайшая по протяженности горная система земного шара, простирающаяся вдоль западных окраин обеих Америк.

• Атласские горы – горная система на северо-западе Африки, от Марокко через Алжир до Туниса.

• Гималаи – высочайшая горная система Земли. Расположена на территориях Индии, Китая, Непала, Пакистана и Бутана.

• Нангапарбат (8126 м) – девятый по высоте восьмитысячник мира, расположен на северо-западе Гималаев, территория Пакистана. Смертность при восхождении – 22,4 %.

• Манаслу (8156 м) – восьмой по высоте восьмитысячник мира, Гималаи, Непал.

• «Золотой ледоруб» – международная награда за выдающиеся достижения в альпинизме, присуждаемая ежегодно французским журналом Montagnes и The Groupe de Haute Montagne.

• Кошки – металлические приспособления для передвижения по льду, крепятся на ботинках различными способами.

• Шлямбурный (расширяющийся) крюк используется на монолитных скалах. Это – короткий цилиндрический пистон, плотно забиваемый в выбитое отверстие.

• Способ Дюльфера – спуск по закрепленной веревке. Трение веревки, заложенной через бедро и плечо альпиниста, позволяет ему удобно и безопасно спускаться по отвесу.

• «Хоукер 850» (англ. Hawker 850 HP) – малый (7 или 8 пассажирских мест) двухдвигательный корпоративный самолет, разработанный компанией British Aerospace.

• Меж тем черкешенки младые… – «Кавказский пленник», М.Ю. Лермонтов.

• Гара-Баши – конечная станция кресельной дороги на Эльбрусе. Высота – 3780 м.

• Ратрак – специальная снегоуплотнительная машина на гусеничном ходу, используемая для подготовки горнолыжных склонов и лыжных трасс.

• Льоса, Хорхе Марио Педро Варгас (род. 1936) – перуанско-испанский писатель и публицист, лауреат Нобелевской премии 2010 г.

• Кордильера-Бланка (исп. Cordillera Blanca, буквально – «белая горная цепь») – наиболее высокий горный хребет в Западных Кордильерах Анд Перу.

• Ваюнараху (5675 м), Ишинка (5530 м), Урус (5420 м) – горы в Кордильера-Бланка.

• Эдмунд Хиллари (1919–2008) – новозеландский альпинист, первый покоритель Эвереста (1953).

• Мачу-Пикчу – город древней Америки, находящийся на территории Перу, на вершине горного хребта (высота 2450 м), объект массового мирового туризма.

• Обвязка (грудная, поясная) – система петель веревочных или из специального матерчатого ремня (пояс страховочный, абалаковский), закрепляется на теле альпиниста и удерживает его на веревке в случае срыва.

• Седло – перевал между двумя близко расположенными вершинами.

• «В обличье вепря» (2000) – постмодернисткий роман замечательного английского писателя Лоуренса Норфолка (род. 1963), написанный с использованием обильного античного мифологического материала.

• Коуч (англ. coach) – тренер.

• Репшнур – особая капроновая веревка, используемая для вспомогательных функций – например, для вязания узлов и пр.

• Динамическая веревка – специальная веревка с особыми динамическими и прочностными качествами.

• Беседка – нижняя обвязка, элемент страховочной системы, состоит из соединенных между собой пояса и ножных обхватов.

• Карабин – стальная замкнутая скоба, часть которой снабжена пружиной и может откидываться. В карабин вставляется веревка.

• За него и сотую балла не получишь… – баллы начисляются за занятые места в соревнованиях и за категорию сложности покоренной вершины, например, «5Б» – 0,5 балла, «6Б» – 3 балла.

• «Отвезите меня в Гималаи!» – песня популярной у некоторых слоев населения в 90-е гг. певицы М.Распутиной.

• Гипоксия – кислородное голодание.

• …И в их кругу колосс двуглавый… – «Кавказский пленник», А.С. Пушкин.

• …Я, конечно, где-то читал, как Ульянов-Ленин в какой-то там Швейцарии-Австрии направился гулять в горы с красивой дамой… – об этом писал Василий Гроссман.

• Трансивер – миниатюрное электронное устройство, способное передавать и принимать сигнал в радиусе порядка 70-ти метров. Работает от аккумулятора, вешается под одежду. Сигнал не пеленгуется, но при приближении его громкость усиливается.

• «Робот-полицейский» (1987) – культовый фантастический фильм режиссера П.Верхувена (род. 1938).

• Перила – веревка, привязанная к крючьям для страховки движущихся вдоль нее альпинистов.

• Неоплатоники — представители направления античной философии III–VI вв., занимающиеся преимущественно реструктуризацией триады Платона – Порфирий, Плотин, Аммоний Саккас, Амелий и др.

• Святой Августин (354–430) – он же Блаженный Августин, епископ Гиппонский, философ, влиятельнейший проповедник, христианский богослов и политик.

• «Назарет» (Nazareth) (обр. 1968) – шотландская рок-группа, весьма популярная в 70-х – 80-х гг.

• Оззи Осборн (Ozzy Osbourne) (род. 1948) – британский вокалист, один из основателей Black Sabbath, во второй половине 70-х начавший сольную карьеру. За годы его творчества продано более 100 млн. пластинок.

• Сталактиты – кальцитовые натечно-капельные образования, имеющие форму сосульки и свисающие с потолка пещер.

• Сталагмиты – те же образования, но поднимаются со дна навстречу сталактитам.

• Язык тюрки – тюркский литературный язык, на котором писали с XIII по начало XX вв.

• Шумерско-аккадская клинопись – окончательно сформировавшаяся к середине 3-го тыс. до н. э. система письма Шумерского царства, расположенного в долине рек Тигр и Евфрат. Включала в себя около 600 знаков.

• Доктор Живаго — главный герой одноименного романа (1955) известнейшего советского писателя, лауреата Нобелевской премии 1958 г. Бориса Пастернака (1890–1960).

• Рип ван Викль – герой одноименной новеллы (1820) Вашингтона Ирвинга (1783–1859), проспавший в горной пещере двадцать лет.

• …британская агрессия на Фолклендах… – Фолклендская война 1982 г. (англ. Falklands War, исп. Guerra de las Malvinas) – война между Великобританией и Аргентиной за контроль над Фолклендскими островами.

• Богини судьбы – мойры, они же парки… – мойры – в древнегреческой мифологии (три дочери Зевса и Фемиды: Клото, Лахесис, Атропос), парки – в древнеримской. Обычно изображались прядущими нити.

• «Радиохед» (Radiohead) (обр. 1985) – британская культовая рок-группа.

• «Ноу Супрайзис» (No Surprises) – эта песня выпущена как третий сингл альбома OK Computer. Сингл занял четвертую позицию на «UK Singles Chart» в 1998 г.

• «Айрон Мэйден» (Iron Maiden) (обр. 1975) – «Железная дева», британская рок-группа, ярчайшая представительница «Новой волны» хеви-метала.

• Буффон, Джанлуиджи (род. 1978) – вратарь «Ювентуса» и сборной Италии. Лучший голкипер Лиги чемпионов 2002–2003 гг., чемпионата мира 2006 г. Шестикратный чемпион Италии, двукратный победитель Лиги чемпионов, чемпион мира 2006 г., серебряный призер чемпионата Европы 2012 г. Обладатель ордена «За заслуги перед Итальянский республикой».

• Ката – формализованная последовательность движений, связанных принципами ведения поединка с воображаемым противником. По сути, является квинтэссенцией техники стиля.

• Паоло Росси (род. 1956) – итальянский футболист, игрок «Перуджи», «Ювентуса» и сборной Италии. Лучший игрок мира 1982 г. Обладатель Кубка европейских чемпионов и Кубка кубков, чемпион Италии и мира. Входит в список ФИФА 100. Примечательно, что перед чемпионатом мира-82 был дисквалифицирован за участие в договорном матче и даже успел посидеть в тюрьме. Дисквалификация истекла лишь за месяц до начала мундиаля.

• Фукидид – великий греческий историк V в. до н. э.

• …из Гельмгольца… – имеется в виду Московский Научно-Исследовательский Институт глазных болезней им. Гельмгольца.

• Астигматизм – дефект зрения, связанный с нарушением формы хрусталика или роговицы, в результате чего человек теряет способность к четкому видению.

• Анатоль Франс (1844–1924) – выдающийся французский писатель и литературный критик, лауреат Нобелевской премии 1921 г.

• Новояз – вымышленный язык тоталитарного общества из романа-антиутопии Джорджа Оруэлла «1984».

• Оруэлл, Джордж (1903–1950) – английский писатель, автор антиутопий «Скотный двор» (1945) и «1984» (1949).

• Замятин, Евгений Иванович (1884–1937) – русский писатель, автор антиутопии «Мы» (1920).

• Хаксли, Олдос Леонард (1894–1963) – английский писатель, автор антиутопии «О дивный новый мир» (1932).

• Йен Пирс (род. 1955) – британский писатель, искусствовед и журналист.

• Гегель, Георг Вильгельм Фридрих (1770–1831) – немецкий философ.

• Мишель Уэльбек (род. 1958) – замечательнейший французский писатель, можно сказать – культовый, обладатель ряда премий (что, в принципе, совсем не важно). Данная цитата взята из романа «Карта и территория» (2010).

• Секретный пакт Молотова-Риббентропа… – прилагался к Договору о ненападении между Германией и Советским Союзом 1939 г. Разграничивал сферы обоюдных интересов в Восточной Европе на случай «территориально-политического переустройства». Предусматривал включение Латвии, Эстонии, Финляндии, восточных областей Польши и Бессарабии в сферу интересов СССР, Литву и запад Польши – в сферу интересов Германии.

• Баль, Андрей Михайлович (род. 1958) – советский и украинский футболист, заслуженный мастер спорта СССР. Четырехкратный чемпион СССР, четырехкратный обладатель Кубка СССР, обладатель Кубка обладателей кубков.

• Эдер, Алейшо де Ассис (род. 1957) – известный бразильский футболист, серебряный призер Кубка Америки 1983 г.

• Марадона, Диего Армандо (род. 1960) – величайшая футбольная легенда на все времена.

• Румменигге, Карл-Хайнц (род. 1955) – выдающийся немецкий футболист, двукратный обладатель Кубка европейских чемпионов в составе мюнхенской «Баварии», чемпион Европы 1980 г., серебряный призер чемпионатов мира 1982 и 1986 гг.

• Кэндзабуро Оэ (род. 1935) – выдающийся японский писатель, лауреат Нобелевской премии 1994 г. Подобное высказывание может принадлежать любому здравомыслящему человеку, но в данном случае цитируется именно роман «Игры современников» (1979).

• ОБХСС – отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности в организациях и учреждениях государственной торговли, потребительской, промышленной и индивидуальной кооперации, заготовительных органах и сберкассах, а также по борьбе со спекуляцией, существовал с 1934 по 1946 гг. в составе НКВД СССР, с 1946 по 1991 гг. в составе МВД СССР.

• Шейгец (от ивритского «щекоц» – отвратительный) – ловкий плут, проницательный тип, от которого трудно что-либо утаить.

• Старостин, Николай Петрович (1902–1996) – советский футболист и хоккеист, заслуженный мастер спорта СССР, основатель футбольного клуба «Спартак».

• Бесков, Константин Иванович (1920–2006) – выдающийся советский футболист и футбольный тренер. В качестве тренера клубов – двукратный чемпион СССР, обладатель Кубка России; тренера сборной – серебряный призер чемпионата Европы 1964 г., бронзовый – Олимпийских игр 1980 г.

• …полная отмена в США золотого стандарта… – 15.08.1971 президент Никсон объявил о приостановке конвертируемости доллара в золото. Причина отмены «золотого стандарта» – несоответствие реальной покупательной способности доллара относительно декларируемого золотого паритета, длительные отрицательные платежный и торговый балансы США. Окончательная отмена произошла в результате введения Ямайской валютной системы.

• …Ямайской системы вместо Бреттон-Вудской… – Бреттон-Вудская международная система организации денежных отношений и торговых расчетов была установлена в результате Бреттон-Вудской конференции (1944), которая положила начало таким организациям, как Международный банк реконструкции и развития (МБРР) и Международный валютный фонд (МВФ). Доллар США стал одним из видов мировых денег, наряду с золотом. Ямайская валютная система – современная международная валютная система, основанная на модели свободной конвертации валют, для которой характерно постоянное колебание обменных курсов. Образовалась в 1976–1978 гг., в ней были официально отменены золотой стандарт и золотые паритеты.

• Кристофер Рен (1632–1723) – английский архитектор и математик, создатель национального стиля английской архитектуры. Знаменит тем, что перестроил центр Лондона после великого пожара 1666 г.

• Состаришься, как летчик Мэла Гибсона… – имеется в виду фильм «Вечно молодой» (1992).

• …совсем чуть-чуть Спасской башни и красного профиля Ильича… – денежных купюр достоинством в 5 и 10 рублей.

• «Хейнкель-111» (нем. Heinkel He 111) – немецкий средний бомбардировщик, был сконструирован братьями Гюнтерами, производился с 1935 по 1944 гг.

• Подойдя к дому 20А… – автор прожил на улице Восстания полтора года, и прекрасно знает, что дом с таким номером на ней отсутствует – но он не может дать реальный адрес чьей-нибудь квартиры.

• Ростральные колонны – архитектурные сооружения на Стрелке Васильевского острова, бывшие маяки. Возведены в 1810 году по проекту французского архитектора Тома де Томона.

• Театр Европы Льва Додина – в сентябре 1998 года театр Додина получил статус Театра Европы третьим после Театра Одеон в Париже и Пикколо Театра в Милане. В 2012 году Лев Додин был избран почетным Президентом Союза Театров Европы. Этот театр отмечен многими государственными и международными премиями и наградами. В 2000 году ему присуждена высшая европейская театральная премия «Европа – Театру». Находится на улице Рубинштейна.

• Таврический сад – памятник садово-паркового искусства, разбит английским садовым мастером Гульдом в 1783–1800 гг.

• Нос майора Ковалева, правда, не встретил… – в рассказе «Нос» (1835) Н.В. Гоголя нос майора Ковалева в том числе видели в Таврическом саду.

• Рахметов – персонаж романа Н.Г. Чернышевского «Что делать?» (1863). Удивлял окружающих своим аскетизмом.

• Я знал красавиц недоступных… – «Евгений Онегин», глава третья, стих XXII, А.С. Пушкин.

• Бродский – см. ниже.

• Набоков, Владимир Владимирович (1899–1977) – замечательнейший русский и американский писатель, поэт, переводчик и литературовед.

• «Майкрософт» (Microsoft Corporation) – одна из крупнейших транснациональных компаний по производству программного обеспечения, разработчик наиболее широко распространенной на данный момент в мире программной платформы – семейства операционных систем Windows. Рыночная капитализация компании – ок. 250 млрд. дол.

• Фредди Меркьюри (1946–1991) – фронтмен группы «Queen», ее «голос». Умер от СПИДа.

• «Эппл» (англ. Apple) – Apple Inc., американская корпорация, производитель персональных и планшетных компьютеров, аудиоплееров, телефонов, программного обеспечения. Один из пионеров в области персональных компьютеров и современных многозадачных операционных систем с графическим интерфейсом. Капитализация (на май 2013 г.) – ок. 400 млрд. дол.

• «Гугл» (Google) – крупнейшая поисковая система, принадлежащая корпорации Google Inc. Была создана в 1998 г. Сама корпорация выведена на биржу в 2004. Капитализация (на май 2013 г.) – ок. 300 млрд. дол.

• Собор Святого Павла – англиканский собор, посвященный апостолу Павлу. Находится в верхней части Ладгейт Хилл, самой высокой точке Лондона, и является резиденцией епископа Лондона. Объект массового туризма.

• …попросить Витю Цоя никогда не ездить за рулем… – выдающийся музыкант и поэт, лидер группы «Кино» Виктор Цой (1962–1990) погиб в автокатастрофе.

• «Маскарад» – драма в стихах М.Ю.Лермонтова.

• …следующий генсек – Андропов… – 10.11.82 умер генсек ЦК КПСС СССР Л.И.Брежнев. После него эту должность занял тогдашний председатель КГБ Ю.В.Андропов.

• …Щелокова Андропов тоже сожрет… – приход Андропова к власти инициировал крупные расследования хищения социмущества. Министр МВД Н.А.Щелоков был отправлен в отставку уже 20 декабря, позже в результате расследования был лишен звания и наград. Застрелился 13.12.84.

• …книгу «Шумерский язык»… – на самом деле этот учебник Каневой И.Т. вышел в 1996 г.

• Шаламов, Варлам Тихонович (1907–1982) – русский прозаик и поэт, автор знаменитых «Колымских рассказов», повествующих об ужасной жизни заключенных в советских лагерях.

• Солженицын, Александр Исаевич (1918–2008) – русский писатель, создатель «Архипелага ГУЛАГ», поэт, публицист. Лауреат Нобелевской премии 1970 г. Крупный общественный деятель, диссидент. Выслан из СССР в 1974 г.

• Абрам Демьянович Пентопасов – литературный персонаж Даниила Хармса (1905–1942).

• Бродский Иосиф Александрович (1940–1996) – один из крупнейших русских поэтов XX в., лауреат Нобелевской премии по литературе за 1987 г. Эссеист, драматург, переводчик. Диссидент, выслан из СССР в 1972 г.

• «Пятка» – Пятое управление КГБ, «идеологическое», боролось с антисоветскими элементами.

• Фрэнсис Скотт Фицджеральд (1896–1940) – признанный классик американской литературы, замечательнейший писатель.

• Шариковы и Швондеры… – литературные персонажи повести М.А.Булгакова (1891–1940) «Собачье сердце» (1925).

• «Бритиш Петролеум» – одна из крупнейших в мире нефтегазовых компаний, основана в 1909 г.

• Александр Грин (настоящее имя – Александр Степанович Гриневский) (1880–1932) – русский и советский писатель польского происхождения, представитель направления романтического реализма.

• Платини, Мишель Франсуа (род. 1955) – лучший французский футболист XX в., трехкратный обладатель «Золотого мяча», чемпион Европы 1984 г., обладатель Кубка европейских чемпионов, Кубка кубков, чемпион Франции, двукратный чемпион Италии. Кавалер ордена Почетного легиона. Входит в список ФИФА 100. Ныне возглавляет УЕФА.

• Мысли пришли обычные… – цитата из рассказа Л.Н.Андреева (1871–1919) «Из жизни штабс-капитана Каблукова» (1898).

• Ипполит Матвеевич не боялся… – цитата из «12-ти стульев» И.Ильфа и Е.Петрова.

• Беккенбауэр, Франц Антон (род. 1945) – один из лучших игроков в истории мирового футбола. Чемпион мира 1974, серебряный призер 1966, бронзовый 1970 гг. Чемпион Европы 1972, серебряный призер 1976 гг. Двукратный обладатель Кубка европейских чемпионов, обладатель Кубка кубков. Двукратный обладатель «Золотого мяча». Кавалер ордена ФИФА. Входит в список ФИФА 100. Как тренер привел сборную ФРГ к серебряным медалям чемпионата мира 1986 и золотым – 1990 гг. Ныне – президент мюнхенской «Баварии».

• Братья Вайнеры – Аркадий Александрович (1931–2005) и Георгий Александрович (1938–2009) – советские и российские писатели, авторы многих хороших произведений.

• Голубой околыш – фуражки войск НКВД были с голубым околышем.

• Заградительный отряд – во время Великой Отечественной войны за штрафными (и не только) батальонами часто располагались так называемые «заградительные отряды» войск НКВД, задачей которых было с помощью оружия предотвращать возможное отступление красноармейцев.

• Петров Василий Иванович (род. 1917) – по 1979 г. – командующий войсками Дальневосточного военного округа, затем главком Сухопутных войск Вооруженных Сил СССР, заместитель министра обороны СССР. Герой Советского Союза. С 1985 – первый заместитель министра обороны. Маршал Советского Союза. Генеральный инспектор Группы генеральных инспекторов Министерства обороны СССР (по январь 1992 г.), советник начальника Генерального штаба Объединенных Вооруженных Сил СНГ. С сентября 1992 г. – советник при Министерстве обороны РФ.

• «Склиф» – Научно-исследовательский институт скорой помощи им. Н.В. Склифосовского.

• Руаль Амудсен (1872–1928) – норвежский полярный путешественник и исследователь, первый человек, достигший Южного полюса, первый человек, побывавший на обоих полюсах планеты.

• «Назад в будущее» – фильм-трилогия режиссера Р.Земекиса (род. 1951), в котором обыгрывается тема путешествий во времени.

• Урий, где у него кнопка?.. – фраза из советского детского фильма «Приключения Электроника» (1979).

• Я еще и на машинке… – фраза из мультфильма «Трое в Простоквашино».

• Антигон I Одноглазый (384 до н. э.-301 до н. э.) – полководец Александра Македонского, впоследствии недолгое время – царь Малой Азии и Сирии.

• Порфирий Петрович – один из центральных персонажей романа Ф.М.Достоевского (1821–1881) «Преступление и наказание» (1866), пристав следственных дел при одной из полицейских частей Петербурга, ведущий дело об убийстве и ограблении старухи-процентщицы Алены Ивановны и ее сестры Лизаветы.

Content

Дмитрий Рыков
Урусут

Часть 1 Апрель 1382-го года Нижегородское княжество

I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть 2 Апрель 1382-го года Золотая Орда

I

II

Часть 3 Апрель 1982-го года Москва

I

II

III

IV

V

VI

Часть 4 Июнь 1391-го года Великая Орда

I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть 5 Февраль 2012-го года Москва

I

II

III

IV

V

Часть 6 Декабрь 1394-го года Кавказ

I

II

Часть 7 Февраль 2012-го года Кавказ

I

II

III

IV

V

Часть 8 Апрель 1982-го года Москва

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Часть 9 Май 1982-го года Ленинград

I

II

III

Часть 10 Август 1982-го года Москва

I

II

III

IV

V

Часть 11 Февраль 2012-го года Москва-Эльбрус-Москва

I

II

III

IV

V

Примечания