Дунский Юлий Теодорович

Фрид Валерий Семёнович

Красная площадь

Когда идет на Красной площади парад, от рыка моторов, от грохота стальных гусениц дрожит земля, дрожат кремлевские стены, дрожит небо. Ползут через площадь самоходки, нацелив вверх реактивные снаряды; тянутся за тягачами ракеты, огромные, как поваленные наземь башни.

Удивляясь и радуясь, мы смотрим на могучие машины, на сосредоточенные мальчишеские лица солдат, а перед глазами встает то далекое и славное время, когда только создавалась Красная Армия, когда все победы были еще впереди.

Вспомним молодость своей страны, вспомним ее с улыбкой и грустью — как всегда вспоминают молодость.

Рассказ первый

КОМИССАР АМЕЛИН. 1918 ГОД

Молодцы, вагонные колеса! Потому молодцы, что ни с кем не спорят, каждому поддакнут. Запоешь, к примеру, «Чубарики-чубчики» — и сразу они застучат тебе в лад, словно подпевают. Желаешь малороссийскую «Ой ты, Галю, Галю молодая» — пожалуйста, они и это могут.

А петь-то хочется, все кругом поют. Едем ведь не на войну, а с войны — домой едем, к жинке под бочок!..

Шел мимо белых февральских полей эшелон. Похрустывали замерзшие шпалы, звенели рельсы. Паровозик с большой не по росту трубой суетливо работал острыми локтями — тянул красные теплушки; на каждом вагоне была трафаретка:

«Сорок человек или восемь лошадей». Но в этом эшелоне лошадей не было, ехала пехота.

И каждая теплушка орала свою песню: «Чубарики-чубчики», «Галю молодая». А из одного вагона — в нем ехали самые идейные — неслось «Смело, товарищи, в ногу».

В раздвинутых дверях теплушек виднелись нары, печки-времяночки, а кое-где выглядывал из дверей, будто сторожевой пес из конуры, пулемет «максим».

На маленькой станции — неприбранной, заснеженной, с водокачкой в седых космах сосулек — комиссар Амелин ругался с железнодорожным начальством. Начальство стояло на балконе станционной башенки, а комиссар метался внизу.

Комиссар был молодой, видно, только что назначенный. И все на нем было новенькое: черный с серой оторочкой полушубочек, высокие, как сапоги, английские ботинки, браунинг в шоколадной кобуре.

— Не буду я их останавливать! — кричал сверху начальник станции. — Это оголтелая публика… Фронтовики! Пускай себе едут с богом!

— Нет, остановите! — кричал снизу комиссар. — У меня мандат Петросовета!

(Мандат тоже был новенький, хрустящий, еще не потертый на сгибах.)

— Ах, господи!.. Да у меня у самого три мандата — от Викжеля, от Викжедора, от ВРК!..

Вдалеке раздался паровозный гудок, и комиссар, не дослушав начальника, спрыгнул на пути, побежал к железной часовенке — дистанционному управлению семафором.

— Гражданин комиссар! — кричал ему вдогонку начальник своим плаксивым голосом. — Что вы придумали?.. Это нельзя!..

А комиссар уже крутил заляпанный мазутом вороток.

В сотне саженей от станции семафор, закряхтев, опустил свою негнущуюся руку и круглой красной ладонью загородил дорогу приближающемуся эшелону.

…Недоуменно, обиженно заревел паровоз, и, впопыхах сбивая скорость, скрежеща тормозными колодками, состав вкатился на запасной путь. Как ни упирался локомотив, эшелон все-таки добежал до самого конца тупика и столкнулся лоб в лоб с заслоном из ржавых рельсов и буферов. Грохнуло железо о железо, посыпался уголь с тендера — и весь состав тряхануло так, что мало кто из пассажиров усидел на нарах.

С сердитым жужжанием, прямо как пчелы из ульев, полезли из теплушек солдаты — разобраться, что за непорядок.

…Комиссар Амелин ждал на перроне, засунув руки глубоко в карманы: его колотил озноб. Подошел начальник станции.

— Гражданин комиссар, вы хоть объясните им, что это не я, что это…

— Да не тряситесь вы, — отмахнулся комиссар. — Ничего вам не будет.

— Вы тоже трясетесь, — грустно ответил начальник.

Комиссар с трудом улыбнулся:

— Я — другое дело… Малярия у меня. У вас тут хину… можно хину достать?

Железнодорожник отрицательно мотнул головой. Но вообще-то, он уже не слушал комиссара, а смотрел с испугом на шинели, на папахи из нитяной смушки, прихлынувшие серой волной к перрону.

Впереди всех бежал длинный костистый солдат. Он один был не в папахе, а в железной фронтовой каске. Солдат этот еще издали углядел красную шапку начальника станции и несся прямо на него.

— Хто? Хто поезду остановку давал?.. Ты?..

Начальник в страхе попятился.

— Уважаемый, вы совсем не по адресу… Это вот… Комиссар.

Солдат не дал ему договорить, сдернул с головы каску, размахнулся ею, держа за ремешок, и с жестоким расчетом обрушил на небритое личико под красной фуражкой.

— На ж тебе фронтовое спасибо!

Вскрикнув, как зайчонок, начальник станции повалился на снег. А солдат уже подступал к комиссару, раскачивая каску, будто дьякон кадило. Глаза у него — белесо-голубые, цвета снятого молока — были совершенно сумасшедшие.

— Давай, Кащей! — подзуживала толпа. — Благослови его! Поднеси окопного гостинца!

— А ну брось. Брось свою кастрюлю, — тихо приказал комиссар. И такой напор злобы и угрозы был в его сдавленном голосе, что Кащей остановился. — Я тебя, негодяя, запомнил. Я тебя судить буду за твое преступление!

(Впоследствии Амелину было смешно и страшно вспомнить, как он — один среди вооруженной враждебной толпы — грозил судом припадочному фронтовику. А вот поди ж ты, нелепые его слова возымели действие!)

— Судья какой нашелся! — выкрикнули из толпы, но уже не так уверенно. — Все вы над нами судители!.. Ты ответь, змееныш, зачем поезд задержал?

Комиссар поднял руку, прося тишины.

— Товарищи фронтовики! На вопросы я отвечу после. А пока что помогите раненому человеку.

Двое солдат подняли начальника станции и повели в дом. Он шел между ними, спотыкаясь, боясь отнять ладони от разбитого лица.

— И давайте все на митинг, в помещение буфета! — продолжал нажимать Амелин. — Я комиссар Всероссийской коллегии по формированию Красной Армии!.. Фамилия моя Амелин, звать Дмитрий…

В станционном буфете давно уже никого не кормили, не поили. Было там грязно и холодно. На стойке бездельничал богатырский самовар с гирляндой медалей на груди — как у циркового борца Збышко Цыганевича. Со стены свисал разодранный надвое плакат Временного правительства. На одной половинке можно было прочесть: «Война до по…», а на другой — «бедного конца». Рядом имелся плакат поновее — «Вся власть Советам!». Здесь же была представлена и царская Россия — но не плакатом, а выцветшим меню («Балычок провесной… Тетера под белым соусом…»).

В помещении густо набились солдаты. Кащей тоже был тут: сидел, помахивая каской, на буфетной стойке и пялил свои белесые зенки на комиссара. Тот стоял посередке и говорил:

— Вам обидно, что я задержал эшелон, нарушил ваше путешествие… А мне? А советской власти не обидно?.. Вот вы оголили фронт, снялись с позиций — по ничьему веленью, по своему хотенью… Нахально погрузились в эшелон и айда в тыл!.. И теперь кричите о своих правах. А права-то у вас шаляпинские.

— Это как понимать? — спросили из переднего ряда.

— Очень просто. У кого бас здоровше, тот и прав!..

По рядам прогулялся смешок.

— Так ведь время такое, — беззлобно объяснили комиссару. — Громкое, не для тихого народа.

Комиссар понял, что нашел правильную линию разговора.

— Интересная вы публика! За царя-отечество воевали, а за Советскую власть не желаете… Ну правильно — она же силком на фронт не гонит… Своя, рабоче-крестьянская. Значит, плюй ей на голову!

Митинг обиженно загудел. Амелин отер ладонью лоб, расстегнул крючки полушубка: озноб кончился, теперь малярия бросила комиссара в жар. Но на эту ерунду не надо было обращать внимания.

— Тихо, товарищи! Сейчас вы сможете легко и просто доказать, что я на вас клепал напраслину, что никакие вы не дезертиры, а наоборот!.. Дело такое. Совет Народных Комиссаров и лично товарищ Ленин издали декрет. Для защиты Республики будет у нас социалистическая Красная Армия рабочих и крестьян!.. Это армия строго добровольная, в нее принимают сознательных граждан, стоящих на платформе Советской власти… Жалованье — пятьдесят рублей в месяц… И вот я предлагаю вам — всему вашему тридцать восьмому гренадерскому полку — вступить немедленно в ряды Красной Армии!

От этих слов собрание заполошилось, загалдело, как вороний табор, по которому шарахнули дробью. А комиссар достал толстую гимназическую тетрадку, лизнул чернильный карандаш и крикнул:

— Прошу подходить записываться!

Шум оборвался, но записываться никто не подошел. Наоборот, все даже как-то оттиснулись от комиссара.

— Чепуха какая, — сказал он севшим от обиды голосом. — Кажется, я понятно объяснил… А вам как горох об стенку… Кто командир полка?

— Нетути! Мыши съели! — крикнули из толпы.

— А полковой комитет есть?

— Нетути!.. Как это «нетути»? Есть, выбирали!.. Полковой комитет имеется.

Сквозь толпу пробрались четверо: рваный, как пугало, солдатик, другой солдат — аккуратный, розовый, с нерусской трубочкой в зубах, подпоручик — самый настоящий подпоручик в погонах и непонятно откуда здесь взявшийся матрос.

Солдат с трубочкой без усилия приподнял за один конец скамейку, на которой сидело человек пять. Те ссыпались со скамьи, и на нее уселся полковой комитет.

— Кто у вас главный, товарищи? — поинтересовался комиссар.

Подпоручик поднял бровь, но ничего не ответил.

— Нема главного, — сказал драный солдатик.

— Все главные, — буркнул солдат с трубкой.

— А зачем нам главный? — усмехнулся матрос.

— Ну, пускай так, — согласился Амелин. — Товарищи, обращаюсь к вашей революционной сознательности… Объясните им!

Светя улыбкой из-под черных крылышек усов, матрос сказал:

— Хорошо, товарищ комиссар Амелин Дмитрий. Сейчас я им объясню — а попутно и тебе… В русском языке имеется полтора миллиарда слов. Это вычислил ученый Менделеев. Но он так и не смог определить, какие два слова из них самые дорогие… А ты можешь?

— Так сразу не могу, — настороженно ответил комиссар.

— А я могу. Сразу. Два самых драгоценных слова — это свобода и воля. — Широким взмахом руки матрос словно бы обнял всех слушателей. — Революция дала им свободу и волю. А ты хочешь забрать назад?.. Революция возвысила человека, а ты хочешь унизить?.. Армия есть неизбежная странная крупорушка, которая перемалывает людей в серую крупу. Армия никому не нужна… А нужна сознательная вооруженная личность…

— Такая, как ты, что ли? — глупо, по-мальчишески выкрикнул комиссар.

— Да. Как я… Чтобы пойти в любой момент и умереть для революции. Но только по своей свободной воле… Без твоего кнута и хомута!

— Во! Правильно!.. В самую точку!.. — закричали солдаты. — Давай, Балтфлот, стриги его под ноль!

Комиссар беспомощно огляделся.

— Товарищи, кого вы слушаете?.. Это же анархия… Он анархию проповедует!

Матрос даже удивился непонятливости Амелина.

— Да, анархия. Я член партии анархистов… Что? Не нравится?.. А когда вместе Зимний брали — тогда мы вам нравились?.. К твоему сведению, меня Центробалт послал в армию агитатором!

— Агитатором! — кипя злобой, передразнил комиссар. — Саботажник! Вот ты кто!.. А кричишь — умру за революцию…

— Я никогда не кричу. Это ты кричишь, — поправил его матрос. (Он и в самом деле никогда не кричал, а говорил неторопливо и тихо — уверен был, что его все равно услышат.) — А кто готов умереть за революцию, это мы сейчас увидим…

Он вытащил из кармана гранату-лимонку, зажал ее в кулаке, так что только кольцо высовывалось наружу, и приложил к своей груди.

— На. Рви кольцо… рви!

— Я в такие игрушки не играю, — презрительно сказал Амелин.

— Боишься? Ну давай я вас рвану.

И матрос, не переставая улыбаться, схватил кольцо зубами.

— Братва, ложись на пузо! — пискнул тщедушный солдатик. — У их дискуссия, а нам помирать!

— Брось! Брось, чума бешеная!.. — зашумели кругом. — Не надо, Володя!..

— Не надо, так не надо. — Володя спрятал лимонку в карман и сел на место. — Ты мне не поверил, товарищ комиссар. А я ведь в самом деле согласен умереть за каждую свою идею!..

— Ты дурак и идеи у тебя дурацкие! — сказал вдруг солдат с трубочкой — товарищ матроса по полковому комитету. Говорил он с эстонским акцентом, так что у него получалось: «Туррак!.. Туррацкий!» Комиссар повернулся к нему с ожившей надеждой.

— Я большевик. И я скажу — армия нужно. А вы, — эстонец встал со скамейки и сердито оглядел присутствующих. — А вы никому не нужно!.. Вы всякий дрянь, дезертирски ребята!.. Я уйду от вас к чертовой мать. Пойду Петроград, пойду настоящий Красный Армия!

И опять Амел ин не смог найти правильного слова.

— Ищешь где полегче?.. Какой же ты после этого большевик?

— Я знаю какой! Тебе такой большевик не хочется? — Эстонец вынул изо рта трубку и, как револьвером, нацелился ею в комиссара. — Бери глина, лепи себе маленькие большевики. Они все будут такой, как тебе хочется!

И, не глядя на комиссара, он снова уселся на скамейку.

— Я не с комитета, я от народного лица, — сказал худущий сутулый солдат и протиснулся вперед. — Кто солдата кормит-питает? Армия! Но разве ж это суп? Крупинка за крупинкой гоняется с дубинкой!.. Суп-ритатуй — хочешь ешь, хочешь плюй!

Но слушатели и без него знали все эти прибаутки.

— Пошел талдычить, — с досадой пробасил какой-то бородач. — Ты, Мясоедов, давай про дело!

— Суп покушаешь с треской, брюхо щупаешь с тоской! — заторопился Мясоедов. — А если щи — хоть портянки полощи! По краям капуста, посередке пусто!

— Да сгинь ты, ненажора! — заорали в задних рядах. — Ребя, кто ближе, стукни ему по хоботу!

Мясоедов испуганно нырнул обратно в толпу. Как ни худо было на душе у комиссара, он не выдержал, улыбнулся. Но оказалось, что и это было ошибкой.

— Ён смеется! Ему смех! — послышался новый голос. Еще один член полкового комитета поднялся со скамейки — драный, как пугало, солдатик. — У его одна забота: каб нас назад в окопы затягнуть. Хватит! Я четыре годочки воевал — раненый, контуженый, газом травленный… И вось чего сабе завоевал.

Он поставил на скамейку ногу и показал всем худой башмак, откуда, точно горошины из лопнувшего стручка, лезли на волю босые пальцы.

— А у нашего пана Дзевульского… я сам с Полесьяу его три тысячи десятин. Гэто ж скольки голодного народу можно притулить, осчастливить!

Белорус наклонил набок нечесаную голову и даже прищурил глаза — слушал свои слова, как музыку.

— Ах, коли бы поехать нам туды всем полком!.. Жили бы мы, братики, в сердечной дружбе. Вместе бы сеяли, вместе жали… А в реке рыбка… А в ульях мед… А вечером выйдешь с хаты — луна в небе, як яечечко!..

Он с ненавистью поглядел на комиссара. И Амелии понял, что этот мечтательный голубоглазый солдатик — самый опасный для него человек.

— На что тебе армия? С кем воевать? — требовал ответа белорус. — Война-то вся? Ее товарищ Ленин окончил… Ён велел мужику скорей ехать до хаты, панский майонтек делить!.. А ты против?.. Ты не от Ленина! Ты дорогим его именем загородился, а сам от чужих приехал. Тебя убить надо. Братики, нам потребно его расстрелять и ехать сабе дале!

И опять станционный буфет до потолка заполнился криками, руготней, шумом. Зловредный белорус сумел повернуть дело так, что солдаты, не желающие вступать в Красную Армию, выходили не противниками Советской власти, а, наоборот, как бы защитниками ее от самозванца Амелина.

— Бей его, контру! Чего на него глядеть! — орали на комиссара со всех сторон. — Кащей! Дай ему от души, чтоб мозги на стенку!

Белоглазый Кащей уже ломился через толпу, размахивая своей каской. Побледнев от волнения и злобы, Амелин расстегнул кобуру браунинга.

— Видали? Ён, злочинец, стрелять нас хочет! — выкрикнул подстрекатель-белорус. Но тут раздались и разумные голоса:

— Ну уж стрелять, — пробасил бородатый солдат. — Напугали парня до смерти… Пустите вы его с богом!

— Точно! Пускай катится! — поддержали бородача. — Еще отвечать за него… Вали отсюда, комиссар! Чеши, пока живой!

Толпа раздалась на две стороны, предлагая комиссару дорогу. Он подумал секунду, потом застегнул кобуру и, ни на кого не глядя, вышел из буфета.

Молчавший до этого подпоручик лениво поднялся со скамейки:

— Граждане свободной России! А чего вы, собственно, ржете? — сказал он, легко перекрыв солдатский гогот. — Комиссар-то правильно говорил… Кому нужна советская власть? Только вам, обормотам. Так защищайте ее!.. Государство без армии — это урод. Черепаха без панциря. Каждый рад ее склевать!..

(Выйдя на перрон, комиссар Амелин жадно глотнул колючий зимний воздух, потом спрыгнул на путь и пошел быстрым шагом, чуть не побежал, туда, где у водокачки сопел привезший фронтовиков паровоз.)

— Турки на Кавказе наступают? Польский легион бунтует? — говорил подпоручик. — А немцы? Мир-то не подписан. Еще неизвестно, как оно обернется… А вы говорите — не с кем воевать! Сказали бы прямо: есть с кем воевать, да не хочется!

Митинг отозвался на речь подпоручика враждебным гулом.

— Землячки! — волновался тщедушный солдат. — Он нас позорит, разводит наглую контру, а мы уши развесили?.. Да кто его, элемента, в комитет выбирал?

— Гражданина Кутасова мы выбирали. Третья рота, — ответил рассудительный бородач. — За его боевую храбрость и человечество. А если он против шерстки говорит — так это он всегда… Такой интересный человек.

И опять солдаты закричали, заспорили все сразу.

Комиссар Амелин стоял на подножке локомотива «ОВ» (по-простому сказать, «овечки») и беседовал с паровозной бригадой.

— И нету из вас ни одного большевика?

— К партии не приписаны, но сочувствие имеем, — ответил за всех машинист. — Да ты не финти, комиссар. Говори, чего нужно?

— Нужно и даже необходимо угнать отсюда этот паровоз. Прямо сейчас, сразу, сию минуту.

— А фронтовики, стало быть, тут останутся. — Машинист задумчиво комкал ветошь в черных ладонях. — А если они нам за это секир-башка?

— Не успеют.

Машинист поглядел на помощника, на кочегара и решился:

— Поехали. Садись, товарищ комиссар!

Амелин благодарно улыбнулся:

— Не. Я тут останусь.

— Останетесь? — Машинист даже перешел на «вы» от уважения к такому отчаянному человеку.. — Ну, дело ваше.

Комиссар спрыгнул на землю, но тут же обернулся. Понимая бессмысленность просьбы, он все же сказал:

— Ребята, у вас у кого-нибудь хины нет? Малярия меня крутит — ужасное дело…

— Вот чего нет, того нет. — И машинист скрылся в будке.

Паровоз выдохнул струю мятого пара, дал отвальный гудок — так надо было по железнодорожным правилам — и поехал в темноту.

Этот гудок услыхали и те, кто был в теплушках, и те, что митинговали на станции. Комиссар увидел, как из дверей буфета повалили взбудораженные люди. Он поежился, вздохнул и пошел к ним навстречу. А не хотелось, ох как не хотелось.

Понявшие обман солдаты бушевали вовсю. Некоторые даже открыли стрельбу по удирающему паровозу — кто с колена, кто лежа. Но два фонарика на тендере, подмигивая, уходили все дальше.

Первым увидел комиссара белорус.

— Вось ён! Сам пришел!

Толпа с ревом кинулась к Амелину — и впереди всех, конечно, Кащей со своей страшной каской. Но добежать им не дали. На перехват бегущим вывернулась из-за пакгауза шестерка солдат с винтовками наперевес. Эти шестеро выстроились перед комиссаром, отгородили его от толпы колючим частоколом штыков. Командовал подмогой знакомый Амелину эстонец с трубочкой.

— Не трогать комиссар! — крикнул он сердито. — Мы полковая фракция большевики!.. Мы не позволим!

— Уно! Друг!.. Ты ж не понял! Он, черная душа, паровоз угнал!

— Все равно. Убивать не дам, — сказал эстонец Уно. — Эй ты, длинный… Одевай шапка, простудишься!

Он нахлобучил на голову Кащею его каску и припечатал по стальной макушке прикладом. Раздался гул, словно ударили в колокол. Кащей сел на землю, ошалело закатив глаза.

Толпа притихла. И в тишине послышался насмешливый голос подпоручика:

— Ай да комиссар. Всех обштопал!

Народный гнев сейчас же переметнулся на офицера, тем более что заступиться за него было некому.

— К стенке!.. Арестовать золотопогонника! — подхватили и другие. — Судить солдатским судом!.. Шагай, ваше благородие!

И Кутасова повели в кладовку при буфете: там имелись решетка в окне и замок на двери. А матрос-анархист Володя от лица всех сказал Амелину следующее:

— А ты, оказывается, политик. Словами убедить не смог, так решил обманом загнать в свою добровольную армию?.. Пустые хлопоты, напрасная надежда! Завтра утречком мы разлетимся отсюда, как вольные птицы чайки — которые мы и есть… А ты останешься скучать на этой ничтожной станции.

День этот, такой суматошный, наконец угомонился. На смену заступила ночь.

…На запасном пути, будто змея с отрубленной головой, протянулся эшелон без паровоза.

В теплушках было жарко — уголек-то рядом… Солдаты спали на нарах, доверчиво прижавшись друг к дружке — прямо как деревенские ребятишки на полатях. Один только белорус, притихший и грустный, сидел на корточках перед «буржуйкой», подкидывал ей в пасть антрацитную крупку.

…Спал на своём посту часовой, охранявший арестованного подпоручика. Караульный тулуп на нем был большой и теплый, словно стог, — в таком и не заметишь, как заснешь.

— Часовой! — позвал из кладовки сердитый голос Кутасова.. — Часовой! Ты как смеешь спать?

— Никто и не спит, — пробурчал часовой и проснулся. — А? Чего тебе?

— Выпусти меня. Или переведи куда-нибудь… Тут мыши.

— Ну и чего?

— Ничего. Я их боюсь, — раздраженно и стеснительно признался подпоручик.

— Ох, и вредный ты человек!.. Нашего суда не боишься, а мыша боишься, — с неодобрением сказал часовой. И, засыпая, добавил: — Чего их бояться? Мыш чистый, он хлеб исть.

…Спал и комиссар Амелин на скамейке посреди станционного буфета — крутился на этой скамейке, как грешная душа на сковородке. Его пекла малярия.

Рядом сидел с винтовкой между колен эстонец Уно, посасывая свою трубочку-носогрейку, и жалостливо качал головой. Когда Амелин спихнул с себя полушубок — видно, не в первый раз, — Уно снова накрыл комиссара, потрогал ему лоб.

— У-у, какой горячий… Можно трубку прикурить.

Амелин вдруг приподнялся и схватил эстонца за обшлаг шинели.

— Часовой!.. Товарищ часовой!.. Пропусти меня к Владимиру Ильичу. Прошу тебя всем сердцем… Я ему объясню. Что ж это получилось? Не сумел… Не смог… А ведь я для революции жизнь свою…

— Лежи спи, — добродушно сказал Уно и попробовал уложить комиссара на скамейку. — У товарища Ленина только делов — слушать твои несчастья.

— Товарищ часовой!

— Я не часовой. Я стрелок Уно Парте… Охраняю тебя от всякие дураки… Не бойся, спи.

Комиссар смотрел на него не мигая, что-то соображал. Потом сказал отчетливо, словно и не в бреду:

— Матрос! Ты в корне неправ. — И он погрозил эстонцу строгим пальцем.

— Я не матрос. Я стрелок Уно Парте.

— Запомни, матрос, — продолжал комиссар, — Красная Армия не подавит свободную личность!.. Она даст простор…

Эстонец усмехнулся.

— Ты умный потом. Надо было тогда так красиво сказать! Теперь молчи, спи.

Амелин послушно улегся на скамью. Уно намочил из фляги-манерки тряпицу, пристроил комиссару на лоб и снова запыхтел своей трубочкой. Но не надолго. Комиссар рывком сел на скамейке и уперся в эстонца дикими малярийными глазами.

— Я стрелок Уно Парте, — сказал он тревожно. — А ты кто?

— Я тоже, — ответил эстонец.

Утро началось как-то непонятно. Сонными мухами ползали по перрону солдаты — кто с заплечным мешком «сидором», кто с чайником. Впрочем, чайники были ни к чему. Торчал, правда, из стены медный кран и над ним имелась заманчивая надпись «КИПЯТОК». Но корытце под краном было до краев заполнено льдом, а из медного носика, словно замерзшая сопля, торчала сосулька.

Перед станционным буфетом сидел, грелся на зимнем солнышке эстонец Уно. К двери буфета была прилеплена бумажка «КОМИССАР 38-го ГРЕНАДЕРСКОГО ПОЛКА АМЕЛИН Д.С.».

Подошел рябой солдат, почитал эту бумажку, потом оторвал краешек: не из баловства, а для дела — соорудить самокрутку.

— Зачем портил? — строго сказал Уно.

Солдат офызнулся:

— Ты, Уно Гансович, при своем комиссаре прямо как цепной бобик стал… И какой тебе в этом интерес?

Уно посопел своей черной трубочкой и неохотно сказал:

— Есть один интерес… Но это секрет.

— А ты поделись, — попросил рябой. — Я ведь, знаешь, не из колокольчиков. Языком зря бить не буду.

— Аустрийские ботинки, — сообщил эстонец, понизив голос. — Двойные подметки, спиртовой кожа… Тут медный заклепочки, тут и вот тут стальной подковки…

Солдат жадно ждал продолжения.

— Завтра, ну послезавтра комиссар будет получать целый вагон такие ботинки… Дадут добровольцам Красной Армии, а больше никто не дадут. А мне дадут. Две пары.

И эстонец с торжеством поглядел на рябого. Тот заволновался:

— Иди ты!.. Австрийские! Это ж неизносная обувка!

Подошел тщедушный солдатик, поднялся на цыпочки и тоже оторвал от комиссарской записки на козью ножку.

— Шамарин! — обрадовался ему рябой. — Слыхал, какая весть? Уно Гансович, ему можно! Он мужчина-кремень, трепать не станет!

Немилосердно тарахтя бензиновым моторчиком, к перрону подкатила дрезина. Молодцеватый железнодорожник выгрузил из нее два баула, белую корзину и молодую красивую женщину. Дрезина двинулась дальше, а пассажирка, бросив свои вещички без всякого призора, пошла, застучала каблучками по перрону На ней была бархатная шляпка с черным птичьим крылышком и плюшевая шубка.

— Добрый день! — улыбнулась она, поравнявшись с Уно и его компанией. — Вы не скажете, где мне найти подпоручика Кутасова?

— Кутасова? Николай Павлыча? — переспросил тщедушный солдатик. — А чего его искать? Он здеся. Сидит под арестом, ждет суда.

— Почему? Какого суда?! — ужаснулась женщина.

— Революционного… Возмездие, значит, ему будет.

Женщина всплеснула руками в маленьких черных варежках, оглянулась, ища помощи или хотя бы разъяснения, и наткнулась глазами на общипанную бумажку с надписью «…МИССАР 38-го..».

Она толкнула дверь обеими ладошками и рванулась внутрь.

— Фигурная дамочка! — сказал пришедший поглядеть солдат с желтыми усиками. — Кто ж такая? Жена или так?

— Да брось ты! — перебил рябой. Ему не терпелось договорить про ботинки. — Уно Гансович, давай. При нем можно. Это гроб-могила!

…Амелин стоял за буфетной стойкой, стесняясь своего вида: щеки намылены, в одной руке бритва, в другой портупейный ремень — для правки.

А приезжая стучала кулачками по стойке и выкрикивала в лицо комиссару:

— Вы его мизинца не стоите! Как же вы могли? Как вы посмели?.. Он три раза ранен! У него два Георгия!.. Да нет, не в этом дело… Он отказался присягать Керенскому! Он… А вы… Вы тут пьянствовали всю ночь!..

Она всхлипнула и прикусила варежку, чтоб не заплакать.

— Почему пьянствовал? — сумел наконец вставить слово Амелин.

Женщина кинулась на него с новой яростью:

— Вы думаете, я слепая?.. У вас руки дрожат, у вас вон какие круги под глазами. Вы отвратительны!.. Это вас надо судить!.. Боже мой! Боже ты мой!

Тут она расплакалась навзрыд.

— Да не сажал я его, — сказал Амелин. — Меня самого вчера чуть не шлепнули.

От удивления женщина даже перестала плакать.

— Обождите… А вы кто такой? Я думала, вы комиссар.

Амелин от стыда чиркнул бы себя по горлу бритвой — благо она была в руке.

— Я и есть комиссар, — сказал он и покраснел. — Но меня, как бы вам выразить… Они меня не слушают. Не признают.

Жена Кутасова вытерла варежкой свои красивые глаза.

— Так что же вы сразу не сказали?.. Господи! И перед этим ничтожеством, перед этим пустым местом я унижаюсь битый час!..

И она вылетела из буфета так же неожиданно, как в нем появилась.

Комиссар торопливо обтер мыльные щеки полотенцем, надел полушубок, перекрестил его портупеей и тоже выбежал на перрон. Но женщины уже нигде не было видно. Зато прямо против двери стояла молчаливая, ожидающая чего-то толпа.

— Ботинки давай! — выкрикнули из толпы.

— Какие ботинки? — ошалел Амелин.

— Австрицкие! С подковками!.. Которых к тебе вагон едет!

Видно, и рябой, и мужчина-кремень Шамарин, и желтоусый солдат не утерпели, поделились-таки с землячками.

— Товарищи, чего-то я вас не пойму…

Но тут из толпы вывернулся эстонец Уно и не дал комиссару договорить.

— Ребята! Если такое дело, я сам с ним буду потолковать!

Эстонец животом впихнул комиссара обратно в станционный буфет.

— Это я придумал ботинки… Ты боялся, ребята уйдут. Теперь никто не уйдут. Я их поймал, как мухи на липкую бумагу!

Но комиссар нисколько не обрадовался.

— Эх, товарищ Уно!.. Если уж большевики начнут народ обдуривать, тогда вообще… Большевик всегда говорит правду — даже если она самая неудобная.

Уно очень разозлился. Черная трубочка запрыгала у него во рту.

— Так! Так! Ты умник, а я глупый… Я за тебя пошел против свои полковые ребята! Караулил ночь, мокрая тряпка менял!.. Разве умный так делает?

Он повернулся к комиссару спиной и вышел из буфета.

Толпа за это время расположилась напротив дверей тяжелой подковой.

— Не хочет вам сказать, — доложил эстонец. — Хитрый, как три лисица!

…Амелин стоял посреди буфета в невеселой задумчивости. Дверь распахнулась, и в помещение прошли человек двадцать солдат — видимо, делегация. Уно тоже был с ними. Разговор начал рябой солдат.

— Гражданин комиссар, — сказал он мирно и рассудительно. — Мы четыре года из окопа не вылазили, сражались с Вильгельмом. И вот теперь заслуженно едем домой. А посмотри, как мы одеты-обуты. Хуже нищих побирушек.

Белорус в драной шинели шагнул вперед и опять, как вчера, показал свой башмак. Башмак щерился на комиссара щучьей пастью, полной гвоздиков-зубов.

— Товарищи дорогие! — взмолился Амелин. — Да нету у меня никаких ботинок. Нет и не будет!.. Даю вам в этом честное слово!

Уно спокойно выколотил трубочку о буфетную стойку:

— Ну? Что я вам сказал?.. Вот какой! Нет где пробу ставить.

Делегация возмущенно зашумела, и комиссар подумал, что этих людей не переубедишь, хоть бейся головой об стенку. А рябой говорил ему — уже с наскоком в голосе:

— Ты хитрый, Митрий! Но дядя Семен тоже умен… Никуда мы отсюда не стронемся, будем ждать. А как придет вагон — контрибуцию устроим, реквизируем твои ботиночки! Вот и весь сказ.

— Нет, не весь, — возразил комиссар, начиная закипать от такого нахальства. — Вы тут останетесь? А на чьих харчах?

— На казенных. Мы есть войсковая часть!

— На сегодняшний день вы есть банда! Хотите оставаться здесь — дело ваше. Но полком вы можете быть, только если признаете меня за комиссара. Будете подчиняться. Ясно? А не то дам телеграмму по линии — и адью! Не будет вам ни хлеба, ни приварка…

Кладовку, где содержался под арестом Кутасов, сторожил все тот же огромный тулуп. Сменился только обитатель тулупа: теперь это был совсем молодой солдатик. Быстрым шагом подошел комиссар Амелин, скомандовал:

— Открывай!

— Почему такое «открывай»? — забеспокоился солдатик.

— Будешь пререкаться, сам туда сядешь! Я комиссар полка. Понятно?

Часовой неохотно открыл большой, с фунтовый калач, замок. Амелин распахнул дверь и оторопел… Часовой виновато развел руками: не смог, мол, отказать. Дело в том, что в кладовке вместе с арестованным находилась его жена. Они сидели рядом на дощатом ларе, и подпоручик грел в ладонях ее озябшие руки.

Амелин не стал ругать часового, а сразу обратился к арестованному:

— Гражданин Кутасов! Вы, конечно, свободны. От лица солдат извиняюсь за постигшее вас беззаконие.

— Значит, в полку переворот? — усмехнулся Кутасов. — К власти пришли большевики?

Амелин как-то не мог шутить на такие темы.

— В общем, я теперь полковой комиссар. Они меня слушают.

— Поздравляю… Наташка, разреши тебе представить: мой друг и единомышленник, полковой комиссар Амелин.

— А мы уже знакомы, — сказала Наташа и доверительно улыбнулась Амелину. — Мы тогда оба погорячились. Правда?.. Но я на вас ни чуточки не в обиде.

Комиссар смотрел на ее милое курносое личико, и ему уже казалось, что все было именно так: он грубил, горячился, и Наташа вполне могла бы обидеться, но, по счастью, обошлось.

— Знаете что, — щебетала между тем Наташа. — Приходите к нам чай пить. Я коржики привезла — такие вкусные!..

Чем было заняться солдатам в ожидании австрийских ботинок? Прямо сказать, нечем. Курили, чесали языками.

Белорус в драной шинели — фамилия ему была Карпушонок — подсел на лавочку к эстонцу Уно.

— Имел бы я бумажку, закурил бы — да жаль табачку нема, — сказал Карпушонок вроде бы для смеха, но с тайной надеждой. Уно продолжал хлюпать своей трубочкой, будто и не слышал. Тогда белорус попросил:

— Братка, дай табачку кроху.

— Надо меньше петь и свой иметь, — ответил эстонец.

— Тады дай из трубочки потягнуть.

— Трубка, лошадь и жену не дам никому.

Карпушонок обиделся:

— У, черт нерусский!

— Ты сам черт нерусский!

— Жила чухонская!

— Белорусский бульба… На, закури.

И Уно полез в кисет за табаком.

Кутасовы сняли комнатку у кого-то из станционных. От хозяев на стене остались картинки из «Нивы» и балалайка. Рядом новые жильцы повесили шашку и планшет подпоручика, крылатую Наташину шляпку.

Амелин сидел у Кутасовых в гостях и пил с подпоручиком чай. На тарелке посреди стола чернел последний осиротелый коржик.

— Я с детства тянулся книжки читать… Даже вот и в типографию поступил работать, именно чтобы прочесть все книжки, которые только напечатаны, — рассказывал Амелин.

Наташа слушала, а сама занималась делом: выгружала из белой корзинки какие-то свои флакончики, коробочки.

— Я тогда воображал, что от хороших книг человек возвышается, становится не такой, как все… Не может уже допустить низость, грубость, буянство…

— Ха-ха, — хмыкнул Кутасов.

— А я, по правде сказать, и сейчас так думаю, — глядя в свою кружку, признался Амелин. — Хотя понимаю, что, может быть, и ерунда.

Наташа внимательно поглядела на него.

— Слушайте, — сказала она вдруг. — А вам трудно будет у нас… Ой, как трудно.

— Где «у вас»? — не понял комиссар.

— Ну, в армии…

— Армия — дело грубое. — Согласился с женой подпоручик. — Жесткое… Даже жестокое…

— В каком смысле? — настороженно спросил Амелин.

— Она приказывает людям умирать и не спрашивает их согласия.

Комиссар решительно покачал головой:

— Буржуазная армия — да. А Красная Армия — добровольная. Каждый знает, на что он идет.

— Милочка моя, — неприятно улыбнулся Кутасов. — Это вам хочется, чтобы так было. Потому что вы добрый человек. Вы и мухи не обидите.

Подпоручик повернулся к окошку, ширкнул согнутой ладонью по стеклу и протянул Амелину сжатую в кулак руку.

— Нате вам муху. Обидьте.

— Глупость какая-то, — сморщился комиссар. — Пустите вы ее!

— Я пошутил. Сами подумайте — ну какие зимой мухи? — И Кутасов разжал пустой кулак. — Так вот, вы говорите — добровольная. Это значит, хочу — воюю, хочу — нет?.. Дудки! Как только начнутся серьезные дела, вы тут же введете воинскую повинность. Никуда не денетесь!

И подпоручик стал сердито пить свой остывший чай.

Наташе этот разговор был не особенно интересен. Она накинула на плечи оренбургский платок, забралась с ногами на койку и тихонько мурлыкала:

В путь, в путь, кончен день забав.

В поход пора!

Целься в грудь, маленький зуав,

Кричи ура!

Амелину казалось, что Наташа поет очень хорошо. Он бы слушал и слушал.

Много дней, веря в чудеса,

Сюзанна ждет…

— Наташка, что это ты поешь? — заинтересовался Кутасов.

— Так. Песенку.

— Она для строя годится. Напиши мне слова. Ладно? — И подпоручик повернулся к гостю. — А то они поют черт знает что. «Царь Ерманский», «Тетушка Аглая»… Новых-то песен нет.

— Видите, вы сами хотите новое, — уколол Амелин.

Кутасов пожал плечами:

— Конечно, новое. Новая армия — новые люди. Новый дух… Но основа-то, законы-то войны остаются старые!

— Законы войны тоже будут новые. Эта ведь война революционная.

— Вы человек штатский. Что такое законы войны, понятия не имеете. Но зато знаете, как их изменить… Поразительно!

— Мальчики, не ссорьтесь, — сказала Наташа жалобно.

Но Кутасов закусил удила:

— Если б вам велели построить новый курятник — ведь не смогли бы? Небось и рубанка в руках не держали… А строить новую армию беретесь!..

Если Амелин и обиделся, то не показал этого. Прихлебывая чаек, он задумчиво глядел на подпоручика.

Со скрипом отворилась дверь и вошел тщедушный солдатик Шамарин. Уже в комнате он кашлянул для вежливости и спросил:

— Можно взойти?.. Товарищ комиссар, требуется подписать бумагу. Чтобы, значит, все было законным способом…

И он протянул Амелину заполненный крупными буквами тетрадный листок. Комиссар начал читать, и у него глаза на лоб полезли.

— Вы только послушайте, — повернулся он к подпоручику. — «Приговор полкового солдатского суда. За съедение взводного пайка консервов, который был выписан на весь взвод, солдата Мясоедова как мародера и грабителя своих товарищей казнить через расстрел…»

Возле водокачки мотались невысоко над землей желтые пятна света. Трое солдат с фонарями «летучая мышь» и еще двое с винтовками сторожили мародера Мясоедова. Мясоедов ждал, что с ним будет, покорно, как лошадь на живодерке. Кругом стояли молчаливые зрители. Быстрым шагом подошли Амелин и Кутасов.

— На что нам бумагу ждать?.. Стрелять его, злодея! — услышал комиссар. Это, конечно, агитировал Карпушонок. А рядом с фонарем в руке стоял Уно Парте.

— Товарищ Уно! — ужаснулся комиссар. — И ты тоже?

— Полковой комитет присудил. Ему мало стрелять, вор проклятый, — непреклонно сказал эстонец. — Ему надо руку перед смертью рубить! Как Финляндия!

— Шестеро банок говядины было — и он их беспощадно съел! — объяснил кто-то.

Среди прочих Амелин увидел матроса Володю. Тот глядел на происходящее с презрительной улыбкой. Ленточки его бескозырки змейками винтились на ветру.

— И ты тут, вольный альбатрос? — неприязненно спросил Амелин.

— Я был против, — ответил Володя. — Это в них играет озверелая мелкая буржуазность. Такие же рабы консервов, как и он.

Матрос вдруг поднял лицо к небу и показал пальцем на высокую красную звезду:

— Если сейчас на Марсе какой-нибудь головастик лупится в телескоп и видит весь этот гротеск — какого же постыдного мнения будет он о человечестве!

И анархист плюнул себе под ноги.

— Теперь слушайте меня, — отчетливо сказал комиссар, повернувшись к толпе. — Вот ваша филькина грамота…

Он порвал «приговор» на четыре части. Мясоедов обрадованно икнул.

— За этот самосуд, — продолжал Амелин, — я вас могу и обязан отдать под трибунал. Но я сделаю по-другому… Я как полковой комиссар распускаю ваш комитет — за дурость, за свирепость, за круглую неспособность руководить массой. И назначаю вам командира полка!

Раздался недовольный шум. Володя горько усмехнулся:

— Понятно, товарищ большевик. Еще один шаг вдаль от свободы. Кого же ты назначаешь? Себя?

Наташа стояла перед зеркалом, одну за одной вынимала из прически шпильки, и освободившиеся волосы мягко ложились ей на плечи. А шпильки она брала в зубы — больше некуда было деть. Вошел Кутасов.

— Слыхала шум?

Наташа утвердительно кивнула зеркалу.

— Это по поводу моей персоны. Товарищ комиссар поздравил меня полковником. Теперь я командир полка… И знаешь, я рад, просто рад.

Комполка Кутасов сел за стол и тоже стал готовиться ко сну — разбирать и чистить наган. Это у него было такой же привычкой, как чистить вечером зубы.

— А твой комиссар в меня влюбился, — сказала вдруг Наташа, шепелявя, потому что во рту мешали шпильки.

— Ах, ах, ах, — снасмешничал Кутасов. — В тебя, в макаку, все влюбляются.

— Все не всё, а он влюбился… Он похож на Алешу Карамазова. — Наташа обернулась к мужу. — А вдруг я в него тоже влюблюсь? Что тогда будет?

— Что тогда будет? — рассеянно переспросил Кутасов. Тогда я его застрелю.

Он нажал спуск револьвера, проверяя, как ходит барабан.

В путь! В путь! Кончен день забав!

В поход пора!

Целься в грудь, маленький зуав!

Кричи ура!

Эту новую строевую песню пела третья рота второго батальона, направляясь на ученья. Полк ожидал, выстроившись на пристанционных путях.

Ать! Два! Веря в чудеса,

Сюзанна ждет!

У ей синие глаза

И алый рот!

Третья рота заняла свое место на левом фланге.

Командир полка Кутасов подошел к самому краю перрона. На шинели у него теперь не было погон — это Кутасов сделал уступку новой власти.

— Ребята! — сказал он своим далеко слышным голосом. — Для полковых учений плац я вам выбрал довольно непривычный. Но это с расчетом. Позиционная, окопная война позади. Готовиться надо к войне полупартизанской — в лесу, на железных дорогах, в городах… Засим приступим.

Стена строя дрогнула, распалась на кирпичики взводов.

— Так. Опять муштра, опять долбежка, — это сказал матрос Володя. — А где же комиссар? — допытывался анархист. — Завертел эту позорную карусель — и в кусты?

— Комиссар болен. Малярия, — сухо ответил комполка.

— На меня не рассчитывай, гражданин подпоручик. Я в этом не участвую.

— А я бы вас и не пустил в строй. Одеты не по форме. Мне нужен солдат, а не адмирал Нельсон.

— Я не адмирал Нельсон хотя бы потому, что у меня во лбу два глаза. И каждым из них я вижу тебя насквозь!

Анархист отошел к скамейке и сел, скрестив руки на груди.

Между тем полковые ученья уже начались. В тупике стояла (с давнего, видно, времени) платформа, груженная сеном в кипах. Теперь это сено пошло в ход. Часть кип солдаты разложили вдоль путей и прыгали на них с крыши вагона, с мостика водокачки. А третья рота наделала из сена чучелок и со свирепым «ура» побеждала этих чучелок в штыковом бою. Занятия были солдатам не в тягость, даже наоборот: куда лучше, чем безделье.

Кутасов прогуливался взад-вперед по перрону, наблюдал за ученьями. А матрос наблюдал за Кутасовым — сидел и не спускал с него немигающих глаз. Так смотрит кошка на воробья: навряд ли схватишь, а хочется.

Комиссара опять трясла неотвязная малярия. Он лежал на топчане в станционном буфете, и на него курганом были навалены солдатское одеяло, полушубок, чья-то шинель, а поверх всего — Наташина шубка.

Сама Наташа возилась у «буржуйки»: подсевала в нее уголек.

Амелин открыл глаза и увидел прямо над собой вывешенное для просушки свежевыстиранное белье. Рубаха тянула к нему сверху мокрые рукава. Рядом висели кальсоны и полотенчико. Комиссар посмотрел на Наташу с тревожным вопросом.

— Угу, — улыбнулась она. — Я сделала обыск и все грязное постирала.

Амелин сделался прямо пунцовый.

— Наталья Владимировна!.. Ну как же это так? — сказал он с невыразимым страданием. — Кто угодно, только бы не вы!

— Неужели я хуже всех? — невинно спросила Наташа.

— Лучше… Вот поэтому мне просто невозможно…

Тут в голову Амелину пришла еще одна неприятная мысль.

— А если ваш супруг узнает? Что он скажет?

— Не дай бог! — засмеялась Наташа. — Он скажет: могла бы и мне постирать!..

Ученья продолжались. Солдаты стреляли по движущейся мишени. Мишень была самодельная: фанерный немец в каске с острым шипом. Его приладили к вагонному скату. Когда скат ехал по рельсам, немец то высовывался, то нырял вниз.

Сейчас по нему вел огонь эстонец Уно. Он совсем не по-уставному сидел на снегу, раскинув ноги циркулем, и стрелял. Всегдашняя трубочка дымилась у него во рту.

— Ба!.. Ба!.. Ба! — сказала коротенькая винтовка-драгунка, и на мишени появились три дырки.

К Кутасову подбежал бородатый солдат, командир роты.

— Гражданин комполка! Патроны кончаются… Нам бы сейчас…

— Погоди, Камышов, — остановил его комполка. — Ты в армии не первый день… Подойди как положено — отдай честь!

Матроса Володю пружиной подбросило со скамейки: он своего дождался.

— Товарищи! — позвал он яростно. — Вали все сюда! Золотопогонная измена!

Ровный ход учений сломался. К перрону стали сбегаться солдаты.

— Он заворачивает к старому режиму!.. Честь ему отдавать! — Матрос уперся своими бешеными глазами в холодные кутасовские. — Мы тебе быдло, мы тебе хамье, а ты нам — ваше благородие?

— Ваше высокоблагородие, — мрачно поправил Кутасов. — Я ведь как бы полковник.

— Ты эти шуточки брось, зародыш Бонапарта!.. Ты хочешь по нашим горбам шагнуть к пьедесталу власти!

— Хватит!.. Поиздевались! — заорали солдаты. Разом припомнились старые обиды: не на Кутасова — на все офицерство. — Дисциплина бьет нижнего чина!

— Шкура! Дракон! Царский опричник! — поддавал жару матрос.

На перрон вскарабкался Карпушонок. Без него, конечно, не могло обойтись.

— Братики! Мы перед ним хлопы, ён над нами пан!.. А не-хай ён сам честь отдаст! Всему нашему полку!..

— И в тот же год мама… — рассказывал Наташе комиссар, — померла, даже и не поболела нисколько.

— Так это же хорошо?

— Нет… Полежала бы, отдохнула перед смертью. Она ведь всю жизнь не отдыхала, и вот я тогда еще подумал: если женюсь, я жене не велю работать. Все буду сам. Пол помыть или даже сготовить — это я не стыжусь… А она чтоб только светила в нашей жизни. Вы ведь знаете, бывают такие женщины, от которых в доме не только теплота, но и свет.

Наташа тихо засмеялась.

— Дай вам Бог счастья… Но таких женщин не бывает.

— Бывают, — грустно сказал Амелин, боясь поглядеть на нее.

За окном торопливо прогремели солдатские каблуки. В буфет влетел эстонец Уно — с вытаращенными глазами и на этот раз без трубки во рту.

— Комиссар, беги скорей! Командира полка хотят убивать!..

Кутасов — без фуражки, в распахнутой шинели — стоял у стены пакгауза. Прямо напротив него растопырился на своих трех ногах пулемет «гочкис», а кругом столпился весь полк.

— В последний раз предлагаю! — сказал матрос Володя. — Отдай трудовому народу честь!

Кутасов презрительно молчал.

— За свое ослиное упрямство ты можешь заплатить башкой, — серьезно предупредил матрос.

— Ништо! — крикнул Карпушонок. — Ён зараз нам в ножки поклонится!

Он лёг за пулемет. Второй номер — это был белоглазый Кащей — поправил жесткую металлическую ленту, и «гочкис» дал по Кутасову длинную очередь. Вернее, не по Кутасову, а повыше его головы. На стенке появилась длинная пунктирная линия.

Посыпалась известковая пыль. Волосы Кутасова сразу побелели, будто он поседел от страха. Но если комполка и напугался, то виду не показал. Стоял отставив ногу и насильно улыбался.

(Вдоль путей к пакгаузу бежали Амелин, Уно и Наташа. Наташа плакала на бегу, а Уно — тоже на бегу — кричал ей в ухо:

— Не плачь, не плачь! Я шутил. Никто не будет убивать!..)

Теперь над головой Кутасова были уже две черные пунктирные линии. Бородатый комроты не выдержал:

— Гражданин командир! Да отдай ты им честь. Ну их к лешему!

— Отдай, не связывайся, — поддержали в толпе. — Отдай честь!

— Честь я никому не отдам, — сказал Кутасов и усмехнулся невеселой волчьей улыбкой. — Она у меня одна. Отдашь, а где новую взять?

— Огонь! — скомандовал матрос Карпушонку. Новая очередь легла пониже, чуть не над самой макушкой упрямого комполка.

— Отдашь?

Ствол пулемета опустился еще ниже, глянул прямо в лицо Кутасову. И в этот момент из-за угла пакгауза выбежал Амелин.

Уговаривать и рассуждать не было времени. Комиссар подскочил к исчерненной пулями стене и стал рядом с Кутасовым.

Карпушонок крякнул, скривился — и все-таки нажал гашетку. Но матрос подшиб ногой ствол пулемета, и «гочкис» выплюнул последнюю очередь куда-то в небо…

Наташа плакала, уткнувшись лицом в шинель Уно. А эстонец осторожно, чтоб не толкнуть ее, доставал из кармана кисет и трубку.

— Зачем плакаешь, молоденький девчонка?.. Все хорошо! Все хорошо!

По перрону шли Кутасов и комиссар, а за ними охрана — двое солдат-большевиков с винтовками и гранатами.

— Отдание чести категорически отменено! — внушал комиссар, клацая зубами от злости и от малярии. — И зачем оно вам?.. Это что, тоже закон войны?

— Да, закон, — стоял на своем Кутасов.

— А ну вас!.. И вообще, надо понимать, с кем имеете дело. Это пока еще не воинская часть, а так… шарага!

Кутасов ухмыльнулся.

— Нет, милочка моя. Вот тут вы ошиблись. Это полк прекрасный — бывалый, дружный… Фронтовики! Я бы с ними до Индии дошел, как Александр Филиппыч.

— Какой Александр Филиппыч?

— Македонский.

Перед дверью знакомой кладовки Кутасов резко остановился.

— Сюда? Я сюда не пойду.

— Опять двадцать пять!.. Это для вас единственное безопасное место!

— Да я про другое, — смущенно буркнул Кутасов. — Тут мыши… Я их боюсь.

Амелин даже растерялся.

— Ну, я не знаю… Ну хотите, я вам сюда кошку принесу?

— Кошек я тоже терпеть не могу.

Наташа сидела съежившись у «буржуйки» в станционном буфете. Вошел Амелин, поглядел на нее удивленно и обрадованно.

— Можно я у вас посижу? — попросилась Наташа. — Я дома боюсь.

— Наталья Владимировна, зачем же вы спрашиваете? — Амелин стал торопливо застилать свою раскиданную постель. — Да вы не переживайте. Как-нибудь уладится.

— Ну почему они на него? Ведь он очень хороший… Вы знаете, он даже добрый.

— Николай Павлович?.. Да, — согласился Амелин. — Он у вас…

Комиссар не докончил. Под его подушкой, плоской и твердой, как ржаной корж, лежал, оказывается, пакет. Серый пакет, прошитый ниткой и засургученный.

— Это вам, — объяснила Наташа. — Его еще ночью привезли. Когда вы бредили.

— Тут написано — «срочно», — мягко укорил Амелин.

— Ах, господи. Они всегда пишут «срочно».

Комиссар сломал печать, вытащил депешу. И, как всегда бывает, в глаза ему бросились самые главные строчки: «…вероломно нарушив перемирие, немцы перешли в наступление широким фронтом. С получением сего вам надлежит…»

— Что они вам пишут?

— Это секретное.

Он сидел ссутулившись, уставя глаза в какую-то непонятную ей точку.

— Плохие новости?

— Хуже не бывает. — Амелин не жаловался, просто думал вслух. — Хоть бы Николай Павлович был… А что ж я могу один?

В дверь крепко постучали — наверное, прикладом. Вошли Карпушонок, матрос Володя, Уно и бородач Камышов. Все были при винтовках, даже у матроса торчал за плечом кавалерийский карабин.

— Извините за беспокойство, — вежливо сказал Володя Наташе и сразу отвернулся к комиссару. — Мы к тебе пришли как полковой комитет.

— Комитет я распустил, — жестко напомнил Амелин.

— Ты слушай, а не петушись. Без комитета сейчас нельзя. На нас вдут немцы.

— А вы откуда знаете? — вскочил комиссар. — Это сведения секретные!

Уно вынул изо рта трубочку.

— Пойди на улицу, одевай очки и увидишь свой секрет… Без очков тоже увидишь.

По дороге, ведущей к станции, неспешно двигался германский полк — пехотинцы в зеленых шинелях и плоских фронтовых касках, обоз, пушки, гаубицы. В орудия были впряжены пегие першероны — по шесть битюгов в упряжке. Немцы чувствовали себя уверенно, даже разведки не выставили — чего им было бояться?..

С балкона станционной башенки Амелин смотрел на приближающегося врага в бинокль. Рядом топтался начальник станции с обмотанной бинтами головой.

А 38-й гренадерский выстроился вдоль путей, молчаливо ожидая приказа.

Амелин опустил бинокль и рванулся вниз по винтовой лесенке.

Перед арестантской стоял тулуп — стоял сам по себе, свесив пустые рукава.

— Николай Петрович! — закричал еще на бегу Амелин. — А где часовой?

— Побежал воевать с немцами, — сказал из кладовки голос Кутасова.

— И ключ унес?.. Николай Павлович, я сейчас!

— Не надо! — запретил комполка. В зарешеченном окошке появилось его лицо: видимо, Кутасов встал ногами на ларь, заменявший ему койку. — Говорите быстро, что происходит.

— Немцы от нас в версте… Примерно полк.

— С артиллерией?

— Да. Шесть орудий.

— Что думаете делать?

— Наши к бою готовы, — твердо сказал Амелин. — Умрем, а станцию не отдадим.

Кутасов на секунду прикрыл глаза, соображая.

— Приказ будет такой. Не умирать, станцию отдать. Уступить без боя!

— То есть как? — вскинулся комиссар.

— Вот так, и никак иначе! — Когда Кутасов хотел быть неприятным, у него это хорошо получалось. — Их больше, они сильнее. Значит, надо ударить внезапно, в самом неожиданном месте… И обязательно выключить из боя их артиллерию. Не то нам капут… Ставьте один пулемет на водокачку…

— Да что ж мы так разговариваем! — опомнился Амелин. — Я сейчас за ключом!

— Успеется!.. Значит, пулемет на водокачку. Пулеметчиков туда — этого растрепанного, который по нас с вами стрелял. Его фамилия Карпушонок… И еще нужен храбрый и сравнительно интеллигентный человек… Ага! Братишка-матрос…

Теперь на станции ни одной серой шинели не было видно; зато кишмя кишели зеленые германские.

Пристанционный пятачок был забит орудиями и обозными фурами.

Два обер-лейтенанта и седоусый гауптман — в шинели с меховым воротником, в обтянутой фетром остроконечной каске «пикельхаубе» — разговаривали на перроне с начальником станции. Начальника станции изображал матрос Володя. На нем была красная фуражка и чужая железнодорожная шинель.

— Мы хотим получить пять пульманов для лошадей и шесть платформ для артиллерии, — объяснял гауптман.

— Яволь, яволь, — поддакивал Володя по-немецки, хотя офицер говорил с ним на чистом русском языке.

— И мы хотим получить тридцать чистых пустых вагонов для наших солдат.

— Яволь, яволь, — угодливо кивал Володя.

Маневровый паровозик «кукушка» — чумазый и расторопный, как мальчишка-подмастерье, — уже подтягивал с запасного пути вереницу красных вагонов. Состав остановился напротив перрона.

— Айн момент, — извинился Володя перед немцами, подошел к станционному колоколу и ударил в него три раза.

По этому сигналу двери теплушек раздвинулись, оттуда полетели гранаты, с криками полезли серые русские шинели. С подножки паровозика спрыгнул комиссар, размахивая браунингом, он побежал вдоль перрона. А за ним солдаты с уставленными вперед гранеными жалами штыков.

Матрос Володя рванул из-за пазухи наган.

— Битте! — сказал он с удовольствием и выстрелил в грудь гауптману.

…С водокачки бил по немцам пулемет. Карпушонок стрелял короткими очередями — по-крестьянски расчетливо и по-снайперски метко.

…Перрон уже очистили от немцев. Запыхавшийся Амелин подбежал к дверям кладовки, где все еще томился Кутасов.

— Николай Петрович! — жалобно крикнул комиссар. — Вы не поверите… Дурак часовой потерял ключ!

И Амелин стал выворачивать замок, действуя браунингом как рычагом.

— Да черт с ним! — орал Кутасов через решетку. — Посылайте роту, чтобы ударить по обозу! Главное — не дать им увезти пушки!

Мимо пробегал Уно. Он поглядел на замок и отцепил от пояса гранату.

— Сейчас делаем ключ.

Вынув из «лимонки» запал, он сунул его в скважину кованого лабазного замка. Потом ударил по запалу пяткой приклада. Хлопнул маленький взрыв, замок развалился, и Кутасов наконец выскочил на волю.

…Напавшим на обоз отрядом командовал матрос Володя. Он чувствовал себя как рыба в воде. Вот когда можно было показать себя! Матрос отстреливался от немцев из нагана и одновременно рубил кортиком орудийные постромки, отгонял битюгов. Испуганные першероны метались по площади, трамбуя снег мохнатыми копытами.

…Рядом с депо было кладбище старых вагонов. Сбившиеся в груду хопперы, теплушки, классные служили надежным укрытием. Здесь закрепились выбитые со станции немцы. Дюжина немецких пулеметов пошла хлестать свинцовым ливнем, заставила наших залечь.

Амелин по-прежнему с пистолетом, и Кутасов лежали за кучей антрацита.

— Дима, — сказал вдруг Кутасов. — Вы что, очень хороший стрелок?

— Да нет, не особенно, — смущенно ответил Амелин, который стрелял сегодня первый раз в жизни.

— Ну так спрячьте свой браунинг. Вы командир, ваше оружие — батальоны и роты. И, конечно, голова… А пистолет — это личное оружие, для личных дел.

Кутасов поднялся на ноги и, низко пригнувшись, перебежал к другой куче угля, где лежал Уно Парте. Они заговорили о чем-то — Амелину не слыхать было, о чем.

Немцы между тем приободрились. Под защитой пулеметов первые их цепи стали выходить из укрытия.

За спиной Амелина послышался визг железа. Комиссар повернул голову.

Человек двадцать солдат катили по рельсам платформу, груженную сеном. Эстонец Уно плесканул на сено керосин из железнодорожного фонаря и поджег. Потом той же спичкой прикурил свою носогрейку и стал смотреть, как платформа, набирая скорость, идет под уклон — в сторону немцев.

Все быстрее неслась платформа, все жарче разгоралось сено; пламя взметнулось чуть ли не до неба. Полыхая огненным хвостом, словно комета, платформа врезалась в кладбище вагонов.

И не выдержало, драпануло грозное германское войско. Заткнулись пулеметы, тараканами с пожара побежали во все стороны немцы. А наши поднялись в рост и с бесшабашным отчаянным «ура» пошли вперед…

Бой кончился. Победители складывали на перрон трофейное оружие: винтовки, гранаты, офицерские палаши и парабеллумы. Хозяйственный бородач Камышов, мусоля карандашик, писал реестр.

Шедший мимо комиссар остановился, поглядел и отправился дальше.

На черном от мазута и крови снегу неудобно, как лежат только неживые, лежал убитый немец. Карпушонок, присев на корточки, снимал с него ботинки, резал сыромятные шнурки германским ножевым штыком.

— Ты что делаешь? Прекрати мародерство! — возмутился комиссар. — Ты же гражданки Советской Республики!

Карпушонок выпрямился, прижимая к груди немецкий ботинок.

— Я гражданин… У мене хата небом крыта, ветром шита!.. — Губы у него кривились, дрожали, он с трудом выговаривал слова. — Мои детки як совята — не спят ночью, с голоду кричат!.. Мне у гэтых ботинках не ходить. Я бы их сменял… На поросеночка.

К невыразимому смущению комиссара, Карпушонок вдруг заплакал. Громко всхлипывая, он кинул оземь ботинок.

— На, зарой их в землю с тым германцем!.. Коли гэто правильней, чем моим деткам отдать!

Белорус вытер щеки и нос драным рукавом и пошел от Амелина, спотыкаясь о шпалы. А комиссар сказал — с презрением к себе и жалостью к Карпушонку:

— Черт с тобой… Бери.

Солдат вернулся, не глядя на комиссара, подобрал ботинки и стал связывать их шнурками.

Пристанционный пятачок стал похож на хорошую ярмарку. Торчали к небу оглобли немецких фургонов, топотали и фыркали битюги. Весело шумели, толклись между повозками солдаты — все охмелевшие от удачи, от победы.

Комиссар пробирался через праздничную толпу, грустно размышляя о том, что он все-таки нетвердый и безыдейный человек, раз уступил Карпушонку с такой легкостью.

— Товарищ комиссар! Милый! Ты где ж гуляешь? — теребили со всех сторон Амелина. — Открывай митинг! Душа разговора просит!..

Лицо комиссара разгладилось. Нет, ничем нельзя было испортить сегодняшний замечательный день. Амелин влез на зарядный ящик.

— Товарищи! Ребятки! У меня к вам разговор недолгий… Сегодня вы отогнали немцев, и об этом вашем подвиге я послал телеграмму товарищу Ленину… Но германские войска наступают по всему фронту и республика в большой опасности. Я снова призываю вас — вступайте в ряды Красной Армии! Кто согласен — прошу поднять винтовку!

И сразу над площадью вырос колючий ельник штыков.

— Согласны!.. Записывай!.. Твоя взяла!

— Вот и ладно, — счастливо улыбнулся комиссар и вытащил из-за пазухи свою тетрадку (пригодилась наконец). — Кто хочет сказать несколько слов к моменту?

— А чего говорить! — Вперед протолкался тщедушный солдатик. — Давай, комиссар, пиши меня первого!

— И писать нечего! — пробасил бородач Камышов. — Всем полком вступаем… Берешь весь полк?

— Беру с радостью и удовольствием, — засмеялся комиссар. — Вот я пишу у себя в поминальнике: 38-й гренадерский полк пожелал коллективно вступить в ряды РККА… — Комиссар запнулся. — Какое у нас число?

— С утра десятое было! — крикнул кто-то, но его поправили:

— Какое тебе десятое! Это по-старому десятое, а по-советскому — двадцать третье!

(Новый календарь ввели всего неделю назад, привычки к нему еще не было.)

— Правильно, — сказал комиссар. — Десять плюс тринадцать… Так и запишем — двадцать третье февраля одна тысяча девятьсот восемнадцатого года… Но, товарищи, если вы хотите всем полком, то нужна круговая порука. Есть такой параграф.

— За меня поручитесь? — повернулся к полку Камышов.

— Поручимся! Поручимся!

Бородач снял папаху, поклонился однополчанам и веско сказал:

— И я за всех ручаюсь.

— За меня поручаетесь? — спросил Уно Парте.

— Ручаемся! — закричали солдаты.

— И я за всех ручаюсь… Даже за эта маленькая Карпушенция!

— И я, братики, за вас поручаюся, — растроганно сказал Карпушонок.

На ящик вскочил матрос Володя. Он поднял руку и дождался полной тишины.

— Волк никогда не может оглянуться, потому что так устроена анатомия его хребта. Но человек — не волк. Он может и должен оглядываться назад, на свои прошедшие ошибки — чтобы не повторить их никогда… Вчера я ненавидел одного человека, готов был порезать его с пулемета — а сегодня он вел меня в бой за революцию. И я первый хочу поручиться за него!

— Это правильно, граждане! Это золотые слова! — закричал солдат с головой, обмотанной пегим от крови бинтом. — Давайте все с любовью и доверием поручимся за геройского нашего командира, который тихо стоит в стороночке… За Кутасова Николая Павловича!

— Даешь!.. Ура!.. Качать его! — заорали солдаты. Комиссар с гордостью, как будто это его собирались качать, смотрел на Кутасова. А тот провел ладонью по вдруг осунувшемуся лицу, выступил вперед и сказал глухо, непохоже на себя:

— Спасибо, друзья… Спасибо… Но служить в Красную Армию я не пойду. Тут наши дорожки расходятся…

Наташа накачивала примус. Он завывал, сопротивляясь, маленькая синяя папаха огня капризно моталась над горелкой.

— Вы думаете, я с жиру бешусь… Да поймите же, это я теряю, а не вы! — объяснял Амелину Кутасов. — Я военный человек — каждой своей жилочкой… Даже фамилия у меня военная: кутас — это кисточка на солдатском кивере…

Примус наконец разжегся, и Наташа поставила на него медный чайник.

— Аллах его знает, как я буду дальше жить, — говорил Кутасов. — У меня же нет никакого ремесла, кроме военного!.. И все равно…

— Да зачем другое? Ваше ремесло сейчас самое необходимое! — В сердце у Амелина мешались недоумение, печаль, досада. — Вы нужны Советской власти… И она вам тоже нужна! Я же знаю.

— Нужна, — согласился Кутасов. — Не только мне — всей России нужна… Конечно, много сейчас дикости, грубости, крови. Но я солдафон, армеут — мне это легче понять и принять, чем другим. Без крови побед не бывает!

— Так в чем же ваше препятствие, я не пойму, — начиная раздражаться, спросил Амелин. — Офицерская честь не позволяет?

Кутасов тоже ощетинился.

— Угадали, милочка моя. Я готов сражаться с немцами, французами… Готтентотами! Ирокезами!.. Но со своими русскими не буду.

Наташа тревожно глядела в их сторону.

— Граждане, чай вскипел!

Но никто не обратил на нее внимания.

— А какие русские вам свои? — допытывался комиссар. — Я или Каледин с Корниловым?

— С Корниловым и Калединым не знаком. А вот с их офицерами, со многими, вместе учился, вместе сидел в окопах… И воевать против них не считаю возможным.

— Да эти однокашники ваши — они для вас выйдут хуже всяких ирокезов! — не выдержал, повысил голос Амелин. — Николай Павлович! Я на вас с первого дня смотрел снизу вверх. И мне это ничуть не было стыдно. Что делать, раз человек такой высокий. Смотришь снизу… А сегодня вы вот говорите, говорите, а я сижу, думаю: ну прямо как мальчонка рассуждает. Неужели ж я умнее его?

— Коля, Дима! Зачем вы спорите? Ведь вы не знаете, что будет завтра… Хотите, я вам погадаю? Тогда все станет ясно.

И Наташа подошла к столу.

— Отстань! — отмахнулся Кутасов и продолжал самым своим неприятным голосом. — Конечно, вы умнее. Вы же комиссар, а я беспартийная шушваль!..

— Ну давайте я вам погадаю! — приставала Наташа. Голос у нее был веселый, а глаза испуганные. — Дима, Коля, дайте сюда руки!

Кутасов пожал плечами и дал жене руку — знал, что все равно не отвяжется. Нехотя протянул руку и Амелин.

— Нет, надо левую! — И Наташа затараторила, как профессиональная гадалка. — Вам никогда не надо ссориться, судьба велит вам быть друзьями… Вот эта линия — самая главная. Это линия жизни…

Наташа свела их ладони вместе, так что они коснулись краешками.

— Смотрите, у вас эти линии совсем похожи. Значит, у вас одна судьба. Не смейте ругаться!.. — Она болтала всякий вздор, не умолкая ни на секунду: боялась, что опять вспыхнет ссора. — Вы будете всегда вместе. Впереди у вас долгая жизнь и блестящая карьера… Вы оба станете генералами…

— Наталья Владимировна, — грустно усмехнулся Амелин, — в Красной Армии нет генералов.

— Иди, Наташа. Ведь мешаешь. — Кутасов решительно высвободил ладонь. — Нет, Дмитрий Сергеевич. Линия жизни у нас с вами разная… Теперь о делах. Прошу вас меня демобилизовать.

Наташа накинула платок, вышла из комнаты.

— Демобилизовать не имею права, — ответил комиссар, помедлив. — У вас призывной возраст. Не хотите быть командиром — должны служить рядовым…

— И на том мерси, — сказал Кутасов, позеленев от злости.

— Да нет… Конечно, я вас отпущу. Езжайте, куда хотите.

Амелин поднялся и стал надевать свой полушубок.

— А чай пить? — буркнул Кутасов.

— Спасибо. Не хочется…

Комиссар вышел в сени. Там зябла, ожидая его, Наташа.

— До свиданья, Дима, — сказала она тихо-тихо: не хотела, чтобы слышал муж. Амелин понял это, заволновался, вдохнул воздух, чтобы сказать какие-то важные слова на расставанье, но так ничего и не сказал. Они стояли в полутемных сенях и смотрели друг на друга.

— В путь, в путь, кончен день забав.

В поход пора, —

напевал за стенкой Кутасов.

Наташа приподнялась на цыпочки и поцеловала Амелина в подбородок: наверное, хотела в губы, но не дотянулась. Потом молча побежала в комнату. Оттуда доносилось:

— Целься в грудь, маленький зуав.

Кричи ура!..

Амелин постоял еще секунду, распахнул дверь на улицу и шагнул в темноту.

В одной из теплушек еще не спали. Сидели вокруг накаленной, прямо-таки вишневой «буржуйки» и, как всегда, спорили.

— А я кажу — он из самых-самых бедняков! — убеждал Карпушонок. — А то чего бы ему за нас стараться?

Матрос Володя надменно улыбнулся.

— Глупое и даже примитивное рассуждение. Если хочешь знать, он был единственный наследник миллионного богатства… Но он отрекся от него. Сменял это золото на железо арестантских кандалов…

В двери показалось лицо Амелина. Ему сейчас не хотелось идти к себе.

— Вот с кем бы я хотел поговорить, — продолжал свою речь матрос. — Поговорить, поспорить о разных идеалах… Я его уважаю как очень великого человека.

— Кого это? — спросил комиссар, влезая в теплушку.

— Товарища Ульянова-Ленина… Но ко всей твоей партии и лично к тебе это не относится, — предупредил Володя. — Я продолжаю ехать на платформе анархизма.

— Комиссар! Ты питерский… Ты до Ленина доходил? — спросили из темноты.

— Не пришлось, — смущенно признался комиссар.

— Я если товарища Ленина увижу, я ему сразу пожалюсь, — сказал солдат Мясоедов. — Так, мол, и так, питают нас слабо.

— Мясоед! Ты знаешь, зачем у человека два ухи? — сердито спросил эстонец Уно.

— Ну? — сказал Мясоедов и на всякий случай отодвинулся.

— Затем, чтоб удобней отвинтить ему голову. Если он булькает всякую глупость.

У самой печки сидел бородач Камышов и занимался делом: плавил в жестянке из-под консервов олово — отливать ложку Он тоже вступил в разговор:

— А я, если бы с Владимиром Ильичем повстречался, ничего бы с ним не спорил, не просил… Но я бы с ним обязательно поздоровкался… За ручку.

— Зачем?

— Ни за чем… Чтоб от сердца к сердцу ниточка протянулась.

Присяга

В хороший весенний день 1918 года первые отряды РККА принимали присягу в Москве, на Красной площади.

Серо-зелеными прямоугольниками, лицом к кремлевской стене, замерли полки и батальоны — замерли в полной, совершенной тишине. Микрофонов не было, и такая тишина требовалась для того, чтобы услышать голос Ленина.

Председатель Совнаркома РСФСР вместе с другими членами правительства стоял на трибуне и читал своим немного картавым решительным голосом:

— Я, сын трудового народа, гражданин Советской Республики, принимаю на себя звание воина рабочей и крестьянской армии…

— Я, сын трудового народа, гражданин Советской Республики, принимаю на себя звание воина, — прогудело над площадью. Это красноармейцы повторяли вслед за Лениным первые слова торжественного обещания.

— Я обязуюсь строго и неуклонно соблюдать революционную дисциплину и беспрекословно выполнять все приказы командиров, — продолжал читать Ленин.

— Я обязуюсь строго и неуклонно соблюдать революционную дисциплину, — гулко повторила площадь.

На тротуарах — у храма Василия Блаженного, у Верхних торговых рядов — толпились притихшие москвичи. Среди других стоял тут и Николай Павлович Кутасов — до обидного штатский, в долгополом бобриковом пальто и картузе с наушниками.

— Все свои действия и мысли направлять к великой цели освобождения всех трудящихся, — присягала Красная площадь.

И Кутасов поймал себя на том, что его губы шевелятся, повторяя простые и торжественные слова о солдатском долге.

Ленин вдруг перестал читать. Он передал листок с текстом присяги стоящему рядом длинноусому военному — главкому, а сам повернулся и пошел с трибуны.

— Я обязуюсь по первому зову Рабочего и Крестьянского Правительства выступить на защиту Советской Республики… — Теперь присягу зачитывал главком.

— Я обязуюсь, — повторяла площадь.

— Выступить на защиту Советской Республики, — беззвучно шептал Кутасов.

Сойдя вниз, Владимир Ильич встал в строй к бойцам того полка, который был ближе других к трибуне. Это оказался амелинский полк — бывший 38-й гренадерский. Строй остался неподвижен. Только все глаза повернулись к Ленину.

Невысокий человек в стареньком аккуратном пиджачке — вождь всей огромной страны — был совсем близко от Амелина, Уно, Карпушонка. А бородач Камышов так и вовсе стоял с Лениным плечо к плечу: протяни только руку — и поздороваешься. Но поздороваться сейчас было никак нельзя. Камышов, Уно, Володя и все остальные повторяли:

— За Российскую Советскую Республику, за дело социализма и братство народов не щадить ни своих сил, ни самой жизни…

И Владимир Ильич говорил вместе с ними, наклонив усталое большелобое лицо:

— Не щадить ни своих сил, ни самой жизни…

…Присяга кончилась. Сводный оркестр, блеснув на солнце медью труб и тарелок, заиграл старый марш — новых еще не было.

Чуть скосив голову набок, Ленин оглядел своих соседей — внимательно и любопытно, как всегда, когда видел новых людей.

Солдаты тоже глядели на него молча. Не то чтобы заробели, а просто было совестно беспокоить человека своими пустячными разговорами. Только Мясоедов беспокойно зашлепал губами — видно, хотел-таки пожаловаться на питание. Но и он смолчал.

Ленин попрощался с солдатами штатским кивком головы и пошел на трибуну.

…Отчетливо впечатывая шаг в брусчатку, отряды уходили с Красной площади.

Ушел амелинский полк, так и не увидев в толпе своего бывшего командира.

Ушло с трибуны правительство, разбрелись зрители.

Удалился и оркестр — только музыка осталась. И пока звучит над Кремлем старый марш «Тоска по родине» — волнующий сердце мужественный и печальный марш, — мы, знающие больше, чем знают наши герои, задержимся на главной площади страны, чтобы заглянуть в ее будущее.

…Мы увидим черные скорбные очереди у Мавзолея великого человека, который так недавно принимал здесь присягу вместе с красноармейскими полками.

…Увидим парад 1927 года в честь девятилетия советской власти. Улыбнемся неказистости вооружения и порадуемся энтузиазму красных бойцов.

…Мы увидим и другой парад — незабываемый Парад Победы в 1945 году. Увидим десятки тысяч пьяных от счастья людей, запрудивших Красную площадь в тот вечер.

…Увидим майский парад 1969 года — стальную реку бронетранспортеров, амфибий, ракет, с грохотом текущую мимо Мавзолея.

А потом вернемся к нашим героям в далекое время Гражданской войны.

Рассказ второй

ВОЕНСПЕЦ КУТАСОВ. 1919 год

Проселочная дорога виляла между полями. Дымилась под солнышком сырая весенняя земля. Самое бы время пахать — да некому. По полям бродили грачи, удивлялись: почему земля не перевернута червяками кверху?

По проселку неторопливо скрипела телега. Возница, небритый, насупленный, как еж, молчал, думал о своем житье. Седок тоже молчал, тоже думал. Седок этот был Амелин — похудевший, побледневший за тот год, что мы его не видели.

Молодой грач нашел в земле винтовочную гильзу, клюнул разок и отвернулся. В ту весну только война перепахивала поля, сеяла в земле свинец да железо.

Возница, не оборачиваясь, ткнул кнутовищем вперед. Там, вдалеке, толпились на пригорке серые домики — старый деревянный городок Маламыш. Туда и ехал Амелин.

…У крыльца купеческого, на каменном фундаменте особнячка толклись военные. Спрыгнув с телеги, Амелин показал часовому свои бумаги и прошел внутрь.

Большая комната была сплошь, как обоями, оклеена плакатами и воззваниями. За «ундервудом» сидел усатый красноармеец и печатал одним пальцем.

Согнутый этот палец коршуном кружил над клавишами, выбирал нужную букву и падал на нее с высоты. Другой красноармеец диктовал:

— Несмотря на героизм бойцов второй и третьей армий, врагу удалось прорвать… Тебе кого, товарищ? — спросил он у вошедшего Амелина.

— Начальника политотдела.

— Садись, ожидай. — И красноармеец снова стал диктовать: — Врагу удалось прорвать наш фронт…

Амелин не стал садиться. Он разглядывал плакаты — картинки и надписи: «Вперед, на защиту Урала!», «Победа или смерть! Но мы победим!»

— Сибирская армия белых занята Ижевск, Сарапул, Воткинск, — медленно вычитывал красноармеец.

«Братья — рабочие Германии, Англии и Франции! Поднимайтесь, восстаньте против капитала!» — призывали плакаты. «Смерть Колчаку! Близок его конец!»

— Сломив упорное сопротивление пятой армии, колчаковцы заняли Уфу…

В комнату выходили три двери. На одной была табличка «Наштабарм», на другой — «Оперод», на третьей «Нач. политотдела армии». Эта дверь отворилась, и из нее вышел посетитель — военный с кривой кавказской шашкой и в пенсне. Амелин прошел к начальнику политотдела.

— За последнюю неделю, — продолжал диктовать красноармеец, — белые заняли Чистополь, Бугульму, Белебей, Стерлитамак, Бугруслан…

…Начполитотдела был местный, уральский, — с широким медвежьим переносьем и внимательными глазками. Этими глазками он буравил Амелина и допрашивал:

— А где ж твоя фронтовая путевка? Где мандат от Всероссийского бюро?

— Кроме военной книжки, ничего не имею. Я восемь месяцев по госпиталям…

— Ранение?

— Нет. Сперва малярия, потом сыпняк.

— Понятно, — сказал начполитотдела и с неудовольствием отодвинул от себя военную книжку Амелина. — Значит, не долечился, убег от врачей и сам себя определил на фронт?.. В теории это, конечно, геройство, а на практике…

Тут в распахнутое окошко заглянул со двора конопатый веселый ординарец.

— Герасим Иваныч! Обед… Щец горяченьких!

Он передал начальству круглый котелок со щами.

Начполитотдела аппетитно облизнулся, но, доставая хлеб и ложку, продолжал неприятный разговор:

— На практике одна морока и огорчение!.. Покушай со мной. Ложка есть?.. Нету?.. Ну вот, я и говорю — только морока с вами.

Он достал из ящика стола еще одну ложку — деревянную.

— Нам хворых не надо. Нам нужны здоровые. Тут тебе не лазарет. Ты кушай, чего ждёшь?..

Начполитотдела отломил гостю хлебца. Некоторое время они ели из котелка молча. Потом хозяин сказал:

— И вообще, откуда я знаю, что ты за человек? Может, ты проходим какой-нибудь… Может, тебя вообще Колчак подослал… Да ты кушай, кушай.

Но Амелин посмотрел на него неприязненно и отложил ложку.

— Не серчай, — вздохнул начполитотдела. — В теории, конечно, коммунист, особенно руководящий, никого не должен напрасно обижать. В теории. Но на практике мы тоже люди… Сейчас, знаешь, какие нервы нужны? Сыромятные!.. У меня таких нету. — Он тоже положил ложку. — Мы письмо перехватили от Деникина Колчаку. Они, варнаки, о чем торгуются: кто первый в Москву войдет!.. А нас с тобой они и в расчет не берут. Считают, Красная Армия вполне разбита… Но это, конечно, в теории. А на практике мы еще посмотрим… Ты вот что, ты мою ложку не заиграй! Давай-ка сюда…

Начполитотдела полистал красноармейскую книжку Амелина.

— У тебя перед Советской властью заслуги, хоть малые, имеются?

— Нет, — подумав, сказал Амелин. — Заслугу меня нету.

— М-да… Куда ж мне тебя приткнуть?.. Библиотекарем пойдешь?

— Нет. Не пойду.

Дверь комнаты приоткрылась, и показалась рука с красным шевроном пониже локтя. Рука легла на дверной косяк, но ее хозяии медлил входить, доспаривая с кем-то знакомым неприятным голосом:

— У меня, милочка моя, дивизия, а не веселый дом!

Амелин вскочил. И действительно, в комнату вошел Кутасов.

Был он в полном командирском облачении: гимнастерка с бранденбурами (по-тогдашнему — «разговорами»), парабеллум, сабля, планшет и на груди бинокль.

— Николай Павлович? — сказал Амелин недоверчиво и радостно.

— Дима!.. Дима!.. Дима!

Гремя своей амуницией, Кутасов кинулся обнимать Амелина.

Возле штаба дожидался Кутасова длинный, как щука, «даймлер». Шофер, одетый под авиатора — в перчатках с крагами, в кожаном шлеме и в очках-консервах, — сидел на подножке, точил лясы с порученцами.

— А ну, гони их всех от авто! — закричал Кутасов еще с крыльца. И объяснил Амелину: — Они горючее пьют… Честное слово! Бензину нет, ездим на чистом спирту. Вот они и липнут как мухи на мед…

Шофер уже крутил заводную ручку.

— Петин! — сказал Кутасов, садясь в машину. — Знакомься. Это наш дивизионный комиссар… Орел, а?

Петин оглядел худую обтрепанную фигуру и с сомнением сказал:

— Так точно.

Кутасовская дивизия стояла далеко от Маламыша. Трясясь по плохим дорогам, «даймлер» вез начдива мимо полей, лугов, перелесков. Солнце сначала прыгало над головой, потом съехало вбок, потом вовсе укатилось с неба. А друзья безостановочно разговаривали:

— Чего ж ты тогда так упирался?.. Свои» русские, не пойду…

— Дурак был. А потом стал умный… Пришел, дали мне батальон, через месяц полк, теперь дивизию. А комиссар у меня…

(Это они ехали вверх по косогору… А когда «даймлер» катился по трескучему, как ксилофон, мостику, разговор был совсем другой.)

— …что Клаузевиц в гробу вертится. Где у нас тыл? Сегодня сзади, завтра спереди… Где фланги? А бог их ведает!.. Но в этом есть своя прелесть. Сейчас я тебе…

(Недовольно фырча, «даймлер» выбирался из оврага. Уже темнело, стало свежо. От холодного ветра Кутасов оделся буркой, другую, запасную, отдал комиссару.)

— …и с тех пор его не видел. Николай Павлыч, а ты кого-либо из наших гренадеров встречал?..

— Никого. Абсолютно никого.

(Совсем уже было темно. «Даймлер» шел медленно, светя карбидными фонарями.)

— …все время хотелось, просто меня сверлило — чтобы об этом знал один человек. Знаешь кто, Дима? Ты!.. На остальных плевать, а ты чтобы знал: Кутасов вернулся, служит верой и правдой.

— Почему именно я?

— Не знаю. Ты.

Автомобиль остановился посреди поля.

— Товарищ начдив, — сказал Петин жалостно. — Мы вроде как бы фактически заблудились… По случаю темноты. Там деревенька маячится — заехать, спросить?

— Шляпа ты, шляпа, — не рассердился Кутасов. — Ладно, заедем. Может, молочка напьемся.

Вдалеке брехали собаки, горели желтые искорки окон. Петин погнал автомобиль к этим огонькам прямиком через поле.

…Возле первой большой избы «даймлер» затормозил. Кутасов, а с ним для разминки и Амелин вылезли из авто и пошли в избу спрашивать.

Стукаясь о какие-то кадки, они пробрались через темные сени.

— Эй, хозяева! Кто живой? — весело спросил Кутасов, толкнул дверь и оторопел.

В горнице было полно погон — колчаковских, синих с белым кантом. Там расположились кавалеристы. Настлали на пол соломы и отдыхали — кто сидя, кто лежа.

Вот тут-то Кутасов и показал комиссару, что такое быстрая сметка военного человека. Он мгновенно сдернул с себя фуражку, зажав большим пальцем звезду над козырьком, и перекрестился на закопченного Николая Угодника в углу горницы.

Амелин тоже проворно скинул фуражку, чтобы не светить красной звездочкой.

— Накурили, надышали, насмердели тут… дегтем каким-то, — капризно сказал Кутасов. — Хороши!.. А почему охранения нет? Почему разлеглись, как коровы? И вообще — почему бордель?! Небось дезертиры?

— Никак нет, — отвечал босой кривоногий вахмистр. Остальные стояли по стойке «смирно» и тоскливо ждали, когда уйдут начальственные бурки. Но Кутасов уходить не собирался.

— Какой части?

— Третий эскадрон отдельного кавполка, ваше… — вахмистр запнулся, не зная, как величать офицера в бурке — благородием, превосходительством?

— А сюда как попали? — продолжал напирать Кутасов.

— Так что делали рекогносцировку. (У вахмистра получалось «рикинисировку».) Пришлось тута заночевать…

— А не врешь?.. Ну-ка быстро: где стоит ваш полк?

— В Покровском стоим…

— Сколько орудий?

— Четыре полевых батареи. По штату.

— Ха!.. Допустим. — Кутасов взял со стола крынку с молоком, обтер венчик ладонью, попил и передал Амелину. Потом продолжил допрос: — А кто сосед справа?

— Сибирская артбригада.

— Кто сосед слева?

— Бессмертный офицерский полк.

— Вот тут я тебя и поймал! Сколько у них броневиков?

— Не могу знать! — Вахмистр переминался на своих кавалерийских, ухватом, ногах. — Наверное, с дюжину будет.

— Ошибся, но не очень… Ну, вольно… Пойдем, Дима.

Он вышел из горницы. Амелин за ним. В темных сенях Кутасов вдруг выругался:

— А, черт!.. Самое-то главное я забыл!

И он пошел назад к колчаковцам. Амелин тоже.

Опять солдаты нехотя встали, опять вахмистр скомандовал «смирно».

— Вот ты говоришь, делал рекогносцировку, — сказал Кутасов, на этот раз добродушно. — Так где же, по-твоему, краснопузики? Где их позиции?.. У меня авто, не наскочить бы в темноте.

— Это, васкородь, очень просто, — заторопился вахмистр. — Только по большаку не ехайте, а то как раз угодите… Ихо царство за лесочком начинается.

…Шофер Петин клевал носом над рулем.

— Иван Сусанин! Проснись! — тряхнул его за плечо Кутасов.

Усаживаясь на мягкое кожаное сиденье, Амелин спросил:

— Николай Павлович, ты боялся?

— Я боюсь только мышей и бормашины.

— А я опять боялся… Каждый раз одно и то же. Трясется сердце как овечий хвост… Я смерти очень боюсь, — признался Амелин. Ему было стыдно говорить об этом, но умолчать показалось еще стыдней.

«Даймлер», как назло, не заводился. Только деликатно, по-кошачьи чихал: в баке-то был спирт, а не бензин. Лязгая заводной ручкой, Петин беззвучно ругался. Нетерпеливый Кутасов распахнул дверцу, хотел уже вылезти, помочь шоферу. Но в это время послышалось чмоканье копыт и чей-то удивленный голос:

— Кутасов? Колька?!

Начдив резко обернулся. У избы спешивались трое: два солдата и молодой ротмистр. Это он окликнул Кутасова.

Начдив растерялся только на малую долю секунды.

— Фортунатов? А я тебя ищу, ищу. Садись, едем!

— Куда?

— Все узнаешь. Давай быстро!

Мотор наконец завелся, и Петин занял свое место за рулем.

— А говорили, ты у красных служишь? — сказал ротмистр неуверенно.

— Кто говорил? Назовите! — нашелся Амелин.

— Я не помню…

— Не помните, так нечего болтать! Вы, милочка моя, офицер, а не баба базарная! — И Амелин отвернулся от ротмистра. — А ну садитесь. Некогда мне.

Фортунатов неохотно влез в автомобиль.

— Познакомьтесь, — усмехнулся Кутасов. — Капитан Амелин. Из контрразведки.

— У меня неприятности? — понизив голос, спросил Фортунатов.

— Да нет, ерунда. Через полчаса вернешься.

«Даймлер» мчался галопом по ухабистому большаку. Кутасов и Амелин угрюмо молчали.

— Куда мы все-таки едем? — не вытерпел Фортунатов. Кутасов вздохнул:

— Ладно, сейчас объясню… Видишь ли, я действительно служу у красных.

— Ну вот, всегда ты, — поморщился ротмистр. — Брось дурака валять…

Вместо ответа Кутасов распахнул бурку. На ротмистра глянули бранденбуры и овальный нагрудный знак командира Красной Армии.

Фортунатов дернул из кобуры наган. Но Амелин успел схватить ротмистра за кисть, крутанул что было силы — и револьвер со стуком упал на дно автомобиля. Охнув, Фортунатов стиснул между коленками поврежденное запястье.

— Понял? — назидательно сказал Кутасов. — Это тебе не ваша контрразведка. Это железная рука пролетариата… Познакомься — дивизионный комиссар Амелин. Впрочем, я вас уже знакомил.

— Сволочь!

— Сиди тихо и слушай. Ты в плену… И мой тебе совет — переходи к нам. Большевикам нужны специалисты. Сразу получишь эскадрон, а там видно будет… — Кутасов повернулся к Амелину. — Мы с ним вместе юнкерское кончали. Толковый офицер — я за него поручусь.

— Чем поручишься? Честью? — с невыразимой ненавистью сказал Фортунатов. — Так нет же у тебя ни чести, ни совести. Искариот!.. Ты Родине присягал и предал, продал ее, мразь человеческая!

— Заткнись, Фортунатов. Ты договоришься! — предупредил начдив прыгающим от злобы голосом.

— Вези в чека, ногти рви. Жилы мотай на шомпол! — точно таким же голосом отвечал Фортунатов. — Вот там я буду молчать. Я тебе сейчас скажу… Ты свои тридцать сребреников пропить не успеешь. Военспец! Проститутка!.. Чуть что не так, чуть поскользнешься, они ж тебя шлепнут. Сколько вас таких постреляли на Юге?.. Но я, покуда жив, буду молиться за тебя. Чтоб Господь Бог не дал тебе этой легкой смерти!.. Чтоб ты дожил до нашей победы! Чтоб тебя повесили на одном суку с твоим жидом-комиссаром!..

— Петин! Останови! — рявкнул начдив.

— Вашей собачьей жизни осталось десять дней! — гремел ротмистр, как гром, как протопоп Аввакум. — Гнусь! Мерзавцы! Растрипросукины…

Но Кутасов уже распахнул дверцу «даймлера».

— Вылезай!

Ротмистр выбрался из автомобиля. Он стоял на дороге, под белой луной и орал:

— Стрелять? Стреляй в лоб!.. Не побегу, не надейся!

— Иди к чертовой матери, — сказал в ответ Кутасов. — Петин, поехали.

Удивленный Фортунатов остался на обочине, а «даймлер» поехал дальше.

— А не зря? — спросил комиссар у начдива. Кутасов виновато вздохнул:

— Ну его к монаху… Все равно на допросе ничего не скажет. Ты же видел… Тьфу! Только настроение испортил. А ведь такой хороший был вечер… — Вдруг его осенило: — Петин, тормози!

Автомобиль снова остановился.

— Нацеди-ка нам из бака… Выпьем по стаканчику для успокоения души.

По утренней деревенской улочке, распугивая кур, бежала вприпрыжку Наташа Кутасова. От хорошего настроения она декламировала сама себе:

— «Что ты спишь, мужичок, уж весна на дворе! Все соседи твои уже пашут давно!»

С этими словами она взбежала на крыльцо, постучала и, не дожидаясь ответа, толкнула дверь.

В чистой комнатке — это был дом местного богатея — сидел Амелин в рубахе с подоткнутым внутрь воротом и брился.

— Это я! — сказала Наташа радостно, подбежала и чмокнула его в щеку. От поцелуя у Наташи на носу получилась мыльная нашлепка. Амелин тихо засмеялся.

— Я ведь загадал… если спрошу, тут вы или нет, — вас не будет. А сдержусь, никого не спрошу — тогда, может, и увижу…

— Наколдовал, наколдовал!.. Так вы, Димочка, суеверный?. А я думала, что все про вас знаю.

Амелин наконец решился и неловкими пальцами снял мыльную пену с Наташиного носа.

— Наталья Владимировна…

— Я сейчас заплачу от этой Натальи Владимировны. Наташа я! Наташа!

— Наташа… почему вы всю жизнь приходите, когда я в самом безобразном виде? Больной или небритый?

— Ну, кому это важно, солнышко вы мое!.. Да, да, Дима, вы мое солнышко. Я это особенно поняла, когда вы уехали. Как сказал бы матрос Володя — исчезли с горизонта моей жизни.

Наташа и шутила и не шутила. Амелину до смерти захотелось поцеловать ее. Поэтому он отодвинулся подальше и сказал, чтобы напомнить себе и ей:

— А где Николай Павлович?

Наташа поняла, почему он так спросил, и немножко обиделась.

— Уже соскучились?.. Уехал ваш Николай Павлович. Его опять командарм вызвал…

За окном послышалась солдатская песня:

Ать! два! Кончен день забав!

В поход пора!

Пели где-то далеко, и слова не сразу дошли до сознания комиссара. А когда дошли, Амелин не смог не улыбнуться.

— И этих он научил?

— Каких «этих»? Это не эти, а те. Бывший 38-й гренадерский.

— А он сказал, что никого из наших не видел.

— Что вы, не знаете Кольку?.. Тут они, все тут. Он вам нарочно, чтобы вышел сюрприз… Только теперь они называются Беспощадный пролетарский полк.

К стене амбара был криво приколочен самодельный плакат:

«Одну прививку получив,

Тебе брюшной не страшен тиф!»

Под этим плакатом стоял накрытый белой простынкой стол. Вокруг стола хлопотали две медсестрички и старый небритый фельдшер — кипятили шприцы, выкладывали из коробок ампулы. А напротив амбара выстроился в ожидании Беспощадный пролетарский полк. Подойти первым никто не решался.

— Ну что это, ей-богу! — привычно сердился фельдшер. — Прямо как детвора какая-то… Ничего тут нет страшного. Никакого вреда, кроме пользы!..

Поскольку ряды Беспощадного полка не дрогнули, фельдшер продолжал:

— Не слышите? Уши заложило?.. Тогда попрошу персонально командиров. Товарищ комполка! Покажите бойцам пример.

Вперед выступил Камышов — такой же, как был, только с наганом на боку.

— Я один не буду, — мрачно пробасил он и поискал глазами надежных людей. — Карпушонок! Партс! Два шага вперед!

К нему шагнули эстонец Уно и Карпушонок, сменивший драную шинель на новенький английский френч.

— Мне прививка не потребна, — враждебно глядя на медсестер, сказал Карпушонок. — Ну ее к ляху. От ней чахотка бывает.

— Товарищ Карпушонок! — устало возмутился фельдшер. — Вы же культурный человек…

Уно и Камышов уже спускали штаны — безропотно, как дети перед поркой. Карпушонок вздохнул и тоже стал расстегивать ремень. И вдруг щеки его разъехались в улыбке, глаза радостно выпучились.

— Ён! Ён!.. Комиссар!

Действительно, к амбару шел быстрым веселым шагом комиссар Амелин. Карпушонок кинулся к нему навстречу. За белорусом, придерживая штаны, трусцой побежали к Амелину Уно и Камышов. А за ними, поломав строй, — добрая половина полка. Чем-то это было похоже на самую первую их встречу, когда солдаты бежали по перрону, чтобы убить комиссара за то, что угнал паровоз.

Карпушонок первым добежал до Амелина и вцепился трясти руку. При этом он причитал:

— А и худой! А и лядащий!.. Але куды ж ты такой годишься?!

Его оттер плечом Камышов. Этот жал комиссарскую руку степенно и бережно.

— Дмитрий Сергеич! — гудел он. — Воротился?.. Вот это радость без краев… Это сердечко маслицем помазали.

Амелин озирался, искал глазами матроса.

— А где ж наш анархист?

— Володя-то? — улыбался Камышов. — Здесь он. Большой начальник стал.

— И я здесь, и я! — высунулся обжора Мясоедов. — Товарищ комиссар, провиант у нас очень недостаточный…

Уно, не добежав до комиссара шага три, остановился. Глядя куда-то вбок, мимо Амелина, он стал неторопливо закуривать трубку. Тогда тот сам подошел к эстонцу — вернее, не подошел, а пролез сквозь плетень протянутых рук.

— Уно, товарищ! Ты, что ли, не узнал меня?

— Сразу узнал, — спокойно сказал Уно, трамбуя желтым ногтем табак. — Но зачем прыгать, как молодой коза? Я уже старый коза…

Солнце припекало совсем по-летнему. Наташа с Амелиным сидели на завалинке, лениво и приятно беседовали.

— Какое солнышко хорошее, — говорила Наташа, подставив лицо под плывущее с неба тепло. — Кстати, Дима… Я неправильно сказала, что вы мое солнышко. Это я ваше солнышко! Где я, туда вы поворачиваетесь — прямо весь, как подсолнечник.

Наташины глаза были зажмурены, и поэтому комиссар смотрел на нее не боясь.

— Я вам нужна Я вам необходима. Что, не так?.. А это самое-самое главное — знать, что ты нужна… За это я вас и люблю…

Она вдруг раскрыла глаза, и Амелин сразу опустил свои.

Возле его сапог суетились рябые длинноногие курчата Комиссар стал разглядывать их с вниманием, какого они не заслуживали.

— Кыш! — закричала Наташа, и курчата шарахнулись врассыпную. — Ну чего вы молчите?.. Кого вы боитесь? Меня? Колю?.. Или комиссарам вообще не велят разговаривать с дамами?

— Вас действительно боюсь, — без улыбки ответил Амелин.

— Не бойтесь… Я пошутила. Ничего я вас не люблю.

…Кутасов ехал по деревенской улочке на своем жеребце Мячике и вел на поводу второго коня, по имени Фабрикант. Мячик — тонконогий, нервный — от волнения все время приплясывал. А Фабрикант был смирный и пузатый. У амелннского дома начдив остановился. Наташа и Амелин сидели молча, не глядя друг на друга.

— Садись, комиссар! Поехали кататься, — сказал начдив с седла. — Познакомься — это твой боевой конь. Имя ему — Фабрикант.

— Я с вами, — оживилась Наташа. — Мне серого Прошу заседлают.

— Брысь.

— Я серьезно!

— И я серьезно. Брысь под лавку. — Кутасов был весел, решителен, как-то по-боевому подобран. Наташа внимательно поглядела на мужа поняла, что ее не возьмут, что прогулка эта непростая. Отойдя в сторонку, она стала смотреть, как Амелин (с завалинки, а не с земли) садится на Фабриканта, а Фабрикант старается укусить его за коленку.

Когда они отъехали, Кутасов сказал своему комиссару:

— Если опять станет кусаться, не убирай ногу. Бей его коленкой в нос… И еще одно. Я заметил, тебя коробит, что я грубо говорю с Наташкой. Но поверь — я к ней отношусь… В общем, я знаю, как я к ней отношусь. А вот она этого знать не должна… Если жена начинает понимать, что она тебе нужна, что ты без нее не можешь — тогда конец, всему конец. Она сразу теряет к тебе интерес!.. Как видишь, я стратег не только на войне…

Амелину этот разговор был неприятен. Чтобы переломить его, он спросил:

— Зачем тебя командарм вызывал?

— Расскажу. Только сначала подъедем к штабу…

…Штаб дивизии размещался в поповском доме. Все окна были открыты настежь. Возле одного Кутасов осадил коня.

В окне виднелась склоненная над бумагами голова с симпатичным мальчишеским завитком на макушке.

— Борис Николаевич, ознакомились? — сказал завитку Кутасов. Борис. Николаевич поднял голову.

— Ознакомился и готов доложить.

— Это позже.

Отъехав, начдив объяснил Амелину:

— Я тебе нарочно показал. Аленцев Борис Николаевич. Большая сволочь… Знаешь, он кто? Шпион.

— Шутишь?

— Ничуть. Настоящий колчаковский шпион. К нему с того берега каждую среду рыбак приезжает… Но мы терпим.

— Зачем?

— В хорошем хозяйстве и шпион пригодится. Даже чужой… Ладно, поехали…

Весенняя мутная река плыла между двумя непохожими берегами. Наш, лесистый, высокий, где стоял стенкой, где спускался к реке укосом. А неприятельский берег был совсем низкий, луга, простроченные линией окопов, подходили там к самой воде.

Выехав к обрыву, Кутасов и Амелин на секунду задержались. Потом начдив показал прутиком дорогу вниз, и они наискось съехали по песчаному склону.

Из рыхлой стены обрыва драконом лез наружу черный многолапый корень. На спину этому корню и уселись начдив с комиссаром.

— А теперь поговорим о делах важных и секретных… И очень радостных, — сказал Кутасов. — Итак, зачем меня вызывали? Вот зачем. В ближайшие дни начнется наступление. Настоящее, решительное и целью имеющее ликвидацию фронта — полный разгром Колчака… И знаешь, кто нанесет первый удар?

— Ты? — угадал Амелии.

— Да… Мы с тобой. Наша дивизия. Я рад, Дима. Честно сказать, я об этом прямо мечтал. Дело в том, что у меня есть план операции — очень хороший!.. Смотри.

В песке у их ног проклюнул себе дорогу и бежал, торопился к большой воде тоненький апрельский ручеек.

— Представь себе, что это река, — велел Кутасов и показал своим прутиком: — Наш берег… Их берег… Мы с тобой сидим вот тут… А вот здесь, верстах в двадцати, — железнодорожный мост.

Начдив поднял с земли щепку и перекинул ее через ручеек.

— Вот он, мост… Он у белых, и они за него держатся руками и зубами. Он им нужен для наступления… А мы отберем у них мост и сами начнем наступление на том участке… План у меня такой. Дивизии придан бронепоезд — им, кстати, командует наш общий друг, матрос Володя… К бронепоезду прицепим десяток платформ и посадим на них десант — самый надежный полк. Беспощадный пролетарский. Они ударяют по белому плацдарму, захватывают мост. — Кутасов рассказывал и чертил прутиком по песку направление ударов. — Переправляются на тот берег и там занимают оборону Их задача — удержать мост. По нему в прорыв пойдет вся дивизия, а за нами — соседние соединения… Ну? Что скажешь?

Амелин по своей привычке ответил не сразу.

— Николай Павлович, ты не сердись… Я, может быть, чего-то не уразумел… Значит, вся надежда на этот мост? По нему пойдет наше наступление?

— Именно так.

— Начало мне понятно. Мост ребята захватят, закрепятся на той стороне… Но представь, что белые все-таки умудрятся, разрушат мост. Дальнобойной артиллерией или аэроплан с бомбами пошлют, или там катера со взрывчаткой по реке… Что тогда? Захлебнется ведь наступление. Основные силы переправиться не могут, а весь авангард отрезан на том берегу…

Кутасов слушал своего комиссара с большим интересом. А когда Амелин кончил, начдив даже рассмеялся от удовольствия.

— Дима, пять с плюсом, — сказал он и взъерошил твердыми пальцами комиссарский ежик. — Не зря я тебя обучал военной науке!.. Сомнения твои вполне резонны. Но фокус в том, что никакие основные силы в прорыв за бронепоездом не пойдут. Настоящее наступление будет совсем в другом месте.

Носком сапога начдив пренебрежительно откинул щепочку, изображавшую железнодорожный мост. Потом встал.

— Вот где будем наступать. Здесь, где мы с тобой беседуем… Беляки думают, что тут они в полной безопасности — река широкая, мостов нет, даже окопы вырыты… На этом я их и поймаю. Ударю именно здесь.

— Это план хороший, — медленно сказал Амелин. — А что будет с бронепоездом? С Беспощадным полком?

— Я ж тебе объясняю: это блеф, обманка… Выражаясь по-ученому, демонстративный отвлекающий маневр. Они захватят мост, прорвутся на тот берег. Белые, безусловно, поверят, что там заварилась крупная наступательная операция — в этом нам поможет и господин Аленцев… Помнишь? Шпиончик… А раз поверят, то перебросят туда силы с соседних участков, в том числе с этого. Что и требовалось доказать.

— Это я понял. — Комиссар пристально поглядел на Кутасова. — Ну, а с ребятами-то что будет?

Начдив нахмурился.

— Будут держаться, сколько сумеют.

— А потом?

— Ну что ты заладил — потом, потом!.. Потом суп с котом, — грубо сказал Кутасов. — Это война!..

И будто в подтверждение слов начдива, с белого берега затрещали далекие выстрелы. Привязанные к закорючке корня лошади обеспокоились — стали фыркать, переступать с ноги на ногу.

— Поехали отсюда. А то еще подстрелит какой-нибудь дурак, — буркнул Кутасов. — Хотя, конечно, шансов мало.

Назад комиссар и начдив ехали по лесной дорожке, то и дело наклоняясь, чтобы не хлестнула по глазам ветка. Вдруг Амелин резко осадил своего Фабриканта.

— Выходит, всех своих спокойно посылаем на смерть?.. Володю, Карпушонка, Уно — на верную смерть?

— Не их, так других. Я тебе уже сказал: это война.

Окна штаба были закрыты ставнями — рабочий день кончился. Кивнув часовому, Наташа прошла внутрь.

В прихожей она задержалась, прислушалась, но ничего не услышала. Тогда, осторожно сняв туфли, она на цыпочках подошла к двери с надписью «Начальник дивизии». Оттуда доносился какой-то сердитый шум, однако понять его было невозможно. Стараясь не лязгнуть ключом, Наташа отомкнула соседнюю дверь.

Это была их комната: Кутасовы жили прямо в штабе. Наташа встала на кровать и шпилькой из прически ловко — видно, не в первый раз — вынула сучок, неплотно сидевший в дощатой стенке. Потом прилипла ухом к дырочке и стала слушать.

…Начдив и комиссар продолжали спор в кутасовском кабинете.

— Значит, так нельзя? — тихо и яростно спрашивал Кутасов. — А как можно?.. Давай, предлагай свой план. Чтобы все были живы, все были здоровы — и чтоб еще Колчака разбить.

— Нет у меня плана. Но и твой не годится! — так же яростно отвечал Амелин. — Ну как тебе объяснить?! Был бы здесь товарищ Ленин, он бы меня понял!..

— Ленин и меня бы понял… А ты не хочешь понять! Да, посылаю на смерть… Но я при этом сам рискую жизнью. Я — гражданин военспец. Если что не так, если мой план сорвется, меня тут же расстреляют — перед строем!.. Я это знаю и все равно делаю, как считаю нужным!

— Коля, ну конечно же, ты не боишься… Но я совсем не про это. Ты понимаешь — мы в самом начале всего. Нельзя нам с тобой делать жестокость, несправедливость! Как от нас поведется, так оно и будет потом… Это как стенку кладут… в нижнем ряду кирпичи кривые — и вся стена криво пойдет, завалится!

— Я с тобой согласен. Сто раз согласен!.. Но только ты скажи, как мне быть именно в этом случае? У них пятнадцать тысяч, у меня — пять. А я должен, победить!.. Научи — как?

Наступило молчание.

(У себя в комнате Наташа вслушивалась, хотела понять, о чем идет спор.)

— Не знаю, — сказал Амелин. — Но все равно, обманывать людей нельзя. Надо им объяснить и сказать честно, на что они идут… Увидишь, никто не струсит.

— Объяснить? Сказать?.. Ты, милочка моя, в своем уме?

Давно уже Амелин не слыхал этого неприятного носового голоса. Вздохнув, он упрямо мотнул головой:

— Тогда я сам скажу.

— А я тебя арестую! Я тебя расстреляю своей рукой! — В эту минуту Кутасов верил, что так он и сделает. — Это же военная тайна!.. А если среди них найдется предатель? Даже не предатель, просто слабая душа… Перебежит с испугу к Колчаку, расскажет — и конец! Наступление сорвано!..

Снова в комнате наступила тишина.

На стене висела — памятью от прежнего домовладельца — большая литография с подписью «Явление Христа народу». Перед словом «народу» было для смеха вписано от руки «трудовому». Амелин спросил рассеянно:

— Ты придумал?

— Я.

Некоторое время они молчали.

— Хорошо, — устало сказал комиссар. — Пусть будет по-твоему. Но есть одна вещь, которую ты мне запретить не можешь… Я пойду с ними.

У начдива кровь отхлынула от лица. Конечно, ему не были безразличны ни матрос Володя, ни Камышов, ни Уно Партс. Но вот этого человека, который глядел на него сейчас непримиримыми, враждебными глазами, — его он по-настоящему любил. За тихую твердость, за прозрачную чистоту сердца.

— Не пущу, — выдохнул Кутасов, когда смог разжать губы. — Дима, не смей….

Амелин мстительно улыбнулся.

— Пустишь… А то не подпишу приказ о наступлении… Без подписи комиссара приказ недействителен, ты порядок знаешь.

(Наташа села на кровать, застланную солдатским одеялом, зажала ладонями щеки и беззвучно, чтоб не услышали за стенкой, заплакала.)

Кутасов и Амелин стояли по обе стороны стола и глядели друг на друга. Потом начдив сказал с горечью, но без злобы:

— Вот ты и доказал, насколько ты лучше меня. Пойдешь, отдашь свою жизнь… А мое ремесло — отдавать чужие жизни. Тысячи чужих жизней… И ты, наверное, думаешь, что это легче.

Кутасов сел к столу, раскрыл планшет и достал бумагу — писать приказ.

…День был не дождливый, а какой-то слезливый, склонный к дождю. Кутасовский «даймлер» ожидал перед штабом. На заднем сиденье расположились начдив и его жена. Кутасов — молчаливый, злой — сидел, сцепив зубы, как бульдог.

С крыльца штаба быстро сбежал Аленцев — в офицерских бриджах, в чистенькой солдатской гимнастерке.

— Слушаю вас, Николай Павлович, — улыбнулся он Кутасову.

Начдив достал из планшета конверт.

— Вот приказ… Вы знаете о чем. Ознакомьте с ним всех, кого надлежит… Кстати. Командовать авангардом я поручил дивизионному комиссару.

Аленцев округлил глаза.

— Даже так?

— Даже так. Мы придаем этой операции огромное значение.

На железнодорожной ветке стоял под парами бронепоезд. Похожий на утюг, весь закованный в железо паровоз дышал черным дымом. В затылок ему пристроились два вагона — блиндированные, с орудийными башнями. Впереди паровоза имелась, как полагается, платформа с балластом, шпалами и рельсами, а к хвосту бронепоезда была прицеплена дюжина гондол — товарных вагонов без крыши. В них должен был разместиться десант.

Комиссар Амелин стоял на подножке. Рядом с ним на стальной стенке вагона было выведено название бронепоезда: «Красный Варяг». Комиссар проводил беседу: отвечал на вопросы Беспощадного пролетарского полка.

— А правда, что в Америке тоже революция загорелась?

— Нет, товарищи, в Америке пока нет… А вот в Венгрии точно — советская власть. И у немцев в Баварии — тоже.

— Товарищ комиссар, — спросил знакомый Амелину тщедушный красноармеец Шамарин, — как там товарищ Ленин? Как он сам себя чувствует? Пульки-то, которые в него стреляли, были не простые, а отравные.

— Я тоже слыхал. Но точно сказать не могу. А здоровье у товарища Ленина хорошее. Это я видел своими глазами.

— А про нас он не поминал? Мы ведь с ним знакомцы, — сказал Камышов и сам смутился. — Я, конечно, понимаю, не до нас ему. Но, может, ненароком, шутейно: как, мол, они там, щучьи дети? Присягу исполняют?

— Нет. Про это разговора не было, — ответил Амелин серьезно.

Подъехал «даймлер», остановился поодаль. Из него выбралась Наташа и пошла к бронепоезду. Комиссар заторопился:

— Товарищи, еще вопросы есть?.. Нет? Тогда все. Он спрыгнул с подножки и стал протискиваться через толпу навстречу Наташе. Она шла к нему с потерянным, отчаянным лицом. Амелин протянул обе руки и стиснул ее ладошки, холодные, как две льдинки. Они отошли в сторону, к тоненьким вербам.

(Кутасов сидел в «даймлере», оперев подбородок на эфес сабли, и пристально смотрел на комиссара и свою жену.)

Опомнившись, Амелин выпустил Наташины руки.

— Это что такое? — сказал он, как мог бодро. — Почему похоронный вид?

— А чему мне радоваться? — с трудом выговорила Наташа.

От бронепоезда к ним подходил матрос Володя — ничуть не изменившийся за год. Так же аккуратно были подстрижены усики, с одного боку болтался, кортик, с другого — низко, по-флотски, подвешенный наган. С Наташей матрос поздоровался дружелюбным кивком, а Амелину сухо сказал:

— Товарищ комиссар, можно тебя на короткий момент?.. Осталось восемь минут. Я гружу десант. Разрешаешь?

— Конечно.

— И еще. Ты теперь мой начальник. Я это понимаю. Конечно, мы с тобой думаем по-разному, но у нас обоих мысли высокие… Прошу тебя об одном: внутри бронепоезда я хозяин. Я там завел ослепительный флотский порядок. Бьют склянки, ребята стоят вахту… И ты мне в этом не мешай.

— Согласен, — пожал плечами Амелин и не удержался, спросил: — А как же анархия при такой дисциплинке?

Матрос обиделся совершенно по-детски:

— Я для пользы дела временно отшагнул от своих принципов. Для пользы твоего большевистского дела!.. А ты сумел меня этим укорить. Как это глупо тебя характеризует!..

И он отошел. А Наташа, теребя веточку вербы, сказала:

— О чем вы говорите… Господи, как вы можете сейчас о пустяках…

— Наташа, кончайте панику, — приказал Амелин, силясь улыбнуться. — Будто на год расстаемся… Ну, хотите, открою военную тайну? Мы начнем наступление, а вы нас догоните. Только давайте поскорей, а то соскучусь…

— Да?.. Ну, хорошо… Тогда хорошо, — повторяла Наташа, а сама глядела не на Амелина, а на вербу, на пушистые жемчужно-серые шарики, облепившие ветку.

— Когда я была маленькая, — ни с того ни с сего сказала она и осторожно тронула пальцем пушистый комочек, — я их обрывала и в коробок… Это были мои кролики. Я их… я им… травку стригла…

И вдруг Наташа заплакала, никого не стесняясь, громко и пронзительно.

Грузившиеся в гондолы красноармейцы оборачивали головы — поглядеть. Амелин стоял, не зная, что сказать: самому хотелось плакать.

(А Кутасов по-прежнему сидел в автомобиле, опершись на свою саблю, покусывал кожаный темляк и не смотрел в ту сторону, откуда доносился Наташин плач.)

…«Красный Варяг» тронулся в путь. Стонали рельсы под тяжестью бронированной махины; над бортами гондол торчали головы и прощально машущие руки.

Наташа медленно шла к «даймлеру». Раза два она оглянулась на бронепоезд: не видать ли Амелина. Но его не было. На подножке первого вагона стоял матрос Володя и картинно махал бескозыркой.

Муж ожидал Наташу, придерживая распахнутую дверцу автомобиля. Наташа заговорила — сначала тихо, потом все громче и быстрее:

— Они все уже мертвые… Никто не вернется. Ни один человек… Ни один человек из них не вернется!..

— Замолчи! — Начдив с грохотом захлопнул дверку. — Петин, езжай! Мы пешком…

«Даймлер» испуганно рванулся вперед. Наташа и Кутасов остались одни.

— Ты понимаешь, что ты говоришь? — сдавленным голосом спрашивал Кутасов. — Кто тебе рассказал?

А Наташа, не слушая, говорила:

— Я с тобой не пойду… Я с тобой одного дня не останусь. Мне даже смотреть на тебя страшно!..

Начдив дернулся, словно его ударили по лицу.

— Наташа, не надо сейчас… Я тебя прошу! Пойдем домой, успокойся, отдохни… Ну, хочешь — я тебя умоляю! Пойдем, ты успокоишься, тогда поговорим.

— Как ты все знаешь наперед, — сказала Наташа глухо. — Поплачу, успокоюсь и забуду… Не надейся, не забуду! Никогда!.. А то, что он мертвый, — пускай. Мертвых любят еще больше, чем живых…

Огромным напряжением гордости и воли Кутасов пересилил себя. И сказал своим всегдашним неприятно ровным голосом:

— Дело твое. Хочешь уйти — уйди. Хочешь плакать — плачь… А я плакать не буду.

Покачиваясь, неторопливо пересчитывая, шпалы, бронепоезд шел мимо сосен и молодых елочек.

В одной из гондол бойцы десанта слушали граммофон. Ребята сидели, привалившись к мешкам с песком. Этими мешками для неуязвимости были обложены изнутри борта гондол. За бортами плыли назад зеленые волны хвои; колыхалось над головой тяжелое небо. Из граммофонной трубы сиплые мужественные голоса пели:

— Наверх вы, товарищи, всё по местам!

Последний парад наступает.

Камышов, наклонившись к уху Амелина, объяснил:

— Уральский полк за эту машинку три пулемета давал. Но Володя, молодец, не отдал.

— Все вымпелы вьются и цепи гремят…

— Володя! Может, хватит ее? — попросили красноармейцы. — Ставь бимбомчиков!

Матрос презрительно дернул плечом.

— Это искусство. Но вам интересней предаваться пошлости… Пожалуйста.

Из ящика в граммофоне он вытянул другую пластинку.

Эстонец Уно хлопнул комиссара по коленке:

— Сейчас будем посмеяться!.. Комиссар, не грусти! Это очень хорошо, что вместе едем… Я им всегда говорил: вы, ребята, твердый, как железо. Один комиссар мягкий, как подушка… Но пуля железо пробьет, а подушку — нет!

Граммофон зашипел, потом закаркал, потом заговорил с дурацким акцентом:

— Здрасти, Бим!

— Добри ден, Бом!

Бойцы заранее благодарно засмеялись.

— Слюшай, Бим! Я посадил у себя под окно три фрюкты: диня, тиква и арбюз!

Хохот усилился. Смеялся, будто кудахтал, Уно с трубочкой во рту Улыбался в бороду Камышов.

— Ну, артисты! Ну, лайдаки! — счастливо всплескивал руками Карпушонок.

Матрос Володя тронул Амелина за плечо:

— Пошли, комиссар.

Они выбрались из гондолы по железной лесенке. Вдогонку им неслось:

— И знаешь, кто первый взошель?.. Взошель околодочный надзиратель и сказаль: убрать все к чертям!..

…Матрос с комиссаром прошли по коридорчику блиндированного вагона, стукаясь о пупырчатые стальные переборки, и оказались в отсеке, где жил Володя. Там была узкая, как пенал, койка, столик величиной с ладонь, а на стенке телефон и полочка с книгами.

Комиссар вытащил одну наугад. Морис Метерлинк, «Пелеас и Мелиссанда»… Взял другую. «Земский суд в России».

— Находишь время?

— Время — это бельгийская красная резина. Его можно растянуть, чтобы хватило на все. Была бы сила!.. У меня есть время и на мысли, и на чтение, и на войну. — Володя самодовольно улыбнулся. — А между прочим, я раньше был вполне заурядная личность, не выше прочей матросни… Напитки, мордобой, продажная любовь. Отдал дань увлечения этой моде… Но для революции нужно совсем другое. Человек доложен быть чистый, твердый и неделимый, словно кристалл. Я это понял и преломил себя, как тростинку…

Он аккуратно вернул на полочку вытянутые комиссаром книги.

— Я поставил перед собой точное расписание жизни. Когда кончим войну, первые пять лет читаю книги. Вторые пять лет изучаю основы наук… Только основы, но зато всех наук… Лишь после этого я стану считать себя достойным новой жизни. И будет мне тогда… — Он прикинул в уме. — Тридцать четыре года… По-моему, еще живой возраст. Или ты считаешь, тридцать четыре — это уже упадок? Дряхлость души и организма?

Амелин слушал его и думал о том, как странно они похожи с этим парнем. Вздохнув, комиссар вытащил из кармана толстые часы вороненой стали и поглядел время.

— Пора останавливать… А то лес кончится — в чистом поле не спрячешься.

Матрос покрутил ручку телефона, похожего на кофейную мельницу.

— Машинное? — крикнул он в трубку капитанским голосом. — Стоп машина!

Потом повернулся к комиссару:

— Есть. Будем ждать… А кого пошлешь снять часовых?

— Уно и Карпушонка.

— Ты им вбей в сознание: если только беляки успеют взорвать мост…

— Им объяснять не надо.

Бронепоезд замедлил ход, а потом и вовсе остановился, немного не доехав до края леса.

В серый предрассветный час, когда всех неспящих — даже часовых на посту — гнет к земле сон, на охраняемый белыми мост въехала ручная дрезина-качалка. В ней сидели двое в замасленных робах, в путейских фуражках.

Часовой загородил дрезине путь.

— Кто такие? — спросил он, зевая. — Без пропуска не положено!

— Один из путейцев (с нерусской трубочкой во рту) протянул колчаковцу сложенную вчетверо бумажку. И пока тот разворачивал ее, второй путеец со всего маху ударил часового по виску железнодорожным молотком на длинной полуторааршинной ручке.

Дрезина спокойно покатилась дальше.

…Второй часовой, на втором конце моста, лежал возле своей будочки, недоуменно раскинув руки. Рядом валялась не пригодившаяся ему винтовка.

Уно и Карпушонок торопливо шарили лучом фонарика «Бычий глаз» по балкам, по укосинам моста.

— Вот она, — сказал Уно тихо. Серой змейкой вился по настилу бикфордов шнур.

Этот шнур привел их к пакету пироксилиновых шашек. Пакет был прикручен проволокой к железной балке. Карпушонок достал из-за пояса германский саперный штык, зубчатый, как пила, и стал кромсать проволоку. Пироксилиновые плюхнул вниз, в воду. Уно смотал бикфордов шнур и отправил вслед за взрывчаткой.

Потом белорус приладил к перилам моста фальшфейер, Уно поджег его, и над мостом поднялся пучок белого огня.

По этому сигналу вылезла из-за леса черная громада бронепоезда. Проснулись колчаковцы, пулеметы предмостных укреплений затараторили наперебой — но бронепоезд невозмутимо полз вперед, к мосту, и никакая сила не могла его задержать.

Предмостные укрепления белых были разворочены, как сусличьи норы, до которым прошелся плуг. В окопах остались только убитые: живые разбежались кто куда.

А «Красный Варяг», переехав мост, шел уже по колчаковской территории, Впереди, бронепоезда бежала дрезина — как собачка впереди хозяина.

Отойдя от моста на полверсты, «Варяг» остановился. И сразу же через борта гондол посыпались красноармейцы.

На подножке вагона стояли Амелин и матрос Володя.

— Давай, комиссар… Скажи ребятам речь.

— Не хочу.

Володя удивился, но и обрадовался.

— Да?.. Тогда я скажу. — Он вскинул руку с бескозыркой. — Товарищи!.. Нам досталась особенная честь: мы с вами — ключ, который открыл тугую дверь к победе… Слышите — рельсы звенят и гудит почва земли! Это идут за нами в сделанный нами прорыв родные красные войска!..

Комиссар слушал с неподвижным лицом.

— Идут худые на жирных! Идут голодные на сытых, справедливые на негодяев!.. А наша задача благородная и простая. Каждый из вас понимает ее: оборонять мост, по которому сейчас на Колчака пойдет красная лавина, огненная лава наступления!..

Матрос утер бескозыркой взмокший от волнения лоб и поглядел на комиссара.

— Приказываю занять оборону, — четким голосом сказал Амелин.

…Бойцы рыли окопчики, таскали из вагона мешки с песком — выкладывать брустверы и пулеметные гнезда.

— Дай трубочку потягнуть, — приставал Карпушонок к своему напарнику Уно.

— Трубка, лошадь и жену не дам никому.

— Чухна белоглазая!

— Бульба дробненький!

— И что ж это за местность — Эстония? — бурчал Карпушонок. — Нема такой местности. Никто не слыхал.

— Не слыхал только глухой!.. Это правда, у эстонца колыбель маленький — его Эстония. Зато могила большой — весь мир… Нас повсюду есть.

Над головами у них вдруг засвистела, заныла шрапнель. Ее догнал гул далекого пушечного выстрела.

— Началось, — сказал Уно и вытащил кисет. — На, закури.

На карте-трехверстке чернилами был обозначен мост. Возле него торчал красный флажок, а против этого одинокого флажка — четыре трехцветных. Карта лежала на столе в штабе Кутасова.

Один из штабных докладывал начдиву обстановку:

— Завязали бой… Белые подтягивают отовсюду мобильные части…

Кутасов — серый, осунувшийся — слушал, прикрыв глаза веками.

Двое конвоиров провели через комнату Аленцева Он шел, испуганно улыбаясь, руки держа, как полагается арестованному, за спиной.

Начдив даже не обернулся, поглядеть на него. К столу подошел молодой военный.

— Офицерский полк туда идет! — сказал он весело, нагнулся над картой и прибавил к четырем колчаковским флажкам пятый.

Возле моста шел свирепый бой. Белые батареи палили издалека по бронепоезду. Он отстреливался своими четырьмя орудиями.

Три колчаковских броневика с черепами и костями на боках (эмблема Бессмертного офицерского полка) пытались подобраться к нашим окопам. Их встречал пулеметный огонь, ручные фанаты.

Комиссар и матрос торопливо разговаривали у подножки Володиного вагона.

— Как у тебя со снарядами? — спрашивал Амелин.

— Фугасок хватит, а шрапнель кончается… Ты лучше скажи — почему подкреплений нет? Ну чего они тянут?.. Твоему Кутасову за это голову сорвать!..

Теперь на кутасовской карте флажки тесной толпой обступили наш бронепоезд.

— Николай Павлович, не пора начинать? — обеспокоенно спросил кто-то из командиров. Начдив покачал головой:

— Подождем… Они еще долго будут держаться. Я этот полк знаю.

Молодой военный оторвался от телефона и с удовольствием доложил:

— Товарищ начдив! Беляки туда артбригаду двинули. Все четыре дивизиона!

— Это хорошо, мрачно сказал Кутасов. — Это отлично.

Окопы Беспощадного пролетарского полка стали похожи на незасыпанные могилы — убитых было куда больше, чем живых.

Лежал, уткнувшись смятой бородой в мешок с песком, комполка Камышов, рядом смотрел в небо мертвыми глазами тщедушный боец Шамарин.

Молчали покореженные пулеметы. Дым и пыль черным туманом висели над землей. Колчаковские пушки, осмелев, били по бронепоезду прямой наводкой.

В командирском отсеке сидели Володя и Амелин. Стальные стены дрожали, гудели от ударов: сыпались на пол зеленые чешуйки краски.

— Второе орудие заклинило, — сказал Володя и бросил телефонную трубку.

— У меня людей осталось не больше сотни. — Амелин тяжело двигал запекшимися губами. — Я их переброшу к тебе в бронепоезд.

— Есть, — согласился Володя. Комиссар встал и пошел из отсека.

— А я ведь понял, — вдруг сказал в затылок ему матрос. — Не придут подкрепления. И не должны были прийти… Так или не так?

Амелин обернулся, посмотрел в требующие ответа Володины глаза и кивнул.

— Ну, Кутасов… Ну, волкодав, — протянул матрос с неприязненным уважением. — Хитромудрый Кутасов. Сейчас наступает где-нибудь, чешет их в хвост и гриву… А все-таки обидно. Мог бы честно сказать… Да нет, не мог. Вот тебе круговорот жизни и войны.

— Я пойду, — угрюмо сказал Амелин. Но матрос попросил непривычно мягко:

— Обожди, Амелин… Скажи, ты ведь с самого начала знал эту процедуру?

Комиссар не ответил.

— Знал и поэтому поехал с нами?

— Я пойду, — повторил Амелин.

Он прошел по коридорчику, спрыгнул с подножки вагона, и тут, будто нарочно дожидалось его, ударило рядом желтое пламя взрыва. Комиссар повалился на землю.

Эстонец Уно и Володя подбежали к нему почти одновременно.

— Кровь нет… Сердце бьет, — сказал Уно, ощупывая Амелина. — Контузия.

Матрос скрипнул зубами.

— Эх, в Бога, в душу, в трех святителей… Уно! Бери дрезину, вези его к нашим. Как хочешь — но спаси!.. Такой человек обязан жить!

Кутасов отвернулся от карты.

— Пора. Едем.

Он пошел к двери, а за ним его молодой адъютант и двое штабных.

У крыльца их ждали кони. Начдив привычно махнул в седло и тронул поводья.

Дрезина торопилась к мосту. Шум боя остался позади. Уно и Карпушонок отчаянно — как помпу на пожаре — качали рычаг В ногах у них, поперек железной тележки, лежал контуженный, ничего не чувствующий Амелин.

А сзади дрезину нагоняли шибкой рысью трое кавалеристов. Над лошадиными гривами крутились, взблескивали шашки.

Уно оглянулся раз, другой. Потом выпустил рукоятку рычага и осторожно пересел лицом к кавалеристам. Раскинув ноги циркулем, с потухшей трубочкой в зубах, он поднял свою винтовку-драгуночку и выстрелил три раза.

Двое всадников вылетели из седел, а третий повернулся и, петляя, поскакал назад. Эстонец достал его четвертым выстрелом.

…Уно и Карпушонок согласно качали рычаг. Дрезина уже въезжала на мост. Карпушонок поднял голову и увидел над собой колчаковский аэроплан. Летчик заходил на цель. Под брюхом «ньюпора», будто вымя у козы, болтались две бомбы.

— Ён за нами! — с испугом и злобой крикнул Карпушонок.

— Хуже, — ответил эстонец. — Он будет разбивать мост. Жми скорей!

Летчик уронил бомбы точно на полотно моста.

К этому времени дрезина уже почти добежала до нашего берега. Но бомбы разломили мост пополам, и та половина его, на которой была дрезина, накренилась, пошла вниз, повисла над водой отлогим скатом.

Дрезина попятилась назад по этому скату медленномедленно. Карпушонок и Уно изо всех сил налегли на рычаг, пытаясь погнать ее вперед. Капли пота, крупные, как горох, катились по их лицам.

А комиссар лежал по-прежнему спокойно, ничего не зная, ничего не боясь.

Из уважения к усилиям людей дрезина секунду постояла на месте, но потом все-таки заскользила вниз, набирая скорость, словно салазки с ледяной горки. Она доехала до зазубренного обрыва и рухнула в воду с десятиаршинной высоты…

А бронепоезд продолжал воевать. Искалеченный, с заклиненными башнями, полуслепой — он все равно поливал врага огнем.

Два колчаковских броневика чернели в поле грудами обгорелого железа. Третий носился с пулеметным лаем вдоль бронепоезда, не решаясь приблизиться к раненому, но еще опасному зверю.

Матрос Володя стоял в тесной башенке и бил по этому броневику из пулемета. Он сосредоточенно садил очередь за очередью. И когда бронеавтомобиль вдруг скособочился, закрутился на месте, закопченное Володино лицо осветила короткая улыбка.

Но у колчаковцев имелось в запасе еще одно средство, чтобы одолеть упрямый бронепоезд. С белой стороны по рельсам выбежал на «Варяга» товарный паровоз. Когда между ними осталось саженей двести, колчаковский машинист вылез на подножку, прыгнул, перекрестившись, и кубарем покатился по земле.

С пугающим протяжным воем — гудок специально был закреплен намертво — локомотив врезался в бронепоезд. Взорвались паровозные котлы, в небо ударили два белых столба пара. Полезли друг на друга вагоны, гондолы — и все, что могло гореть, забушевало пламенем.

Матроса Володю зажало в башне погнувшейся бронеплитой. Он попробовал выбраться, но только застонал от боли: ноги его крепко стиснул железный капкан.

Володя потянулся к пулемету — и не смог, не достал рукояток всего на вершок…

Молчали орудия «Варяга». Горела черным пламенем масляная краска на броне. Со всех сторон сбегались к пожарищу осмелевшие колчаковцы.

Так погиб матрос Володя и с ним весь экипаж «Красного Варяга».

На высоком лесистом берегу — там, где три дня назад начдив с комиссаром вели разговор о наступлении, — теперь съехались пять конных: Кутасов на своем Мячике и еще четыре командира.

Рядом, прямо на земле, сидели связисты с полевыми телефонами. Никто не говорил ни слова, и кругом все было тихо. Тихо текла река, беззвучно стригли воздух ласточки-береговушки.

И вдруг началось.

Затрещали заранее подрубленные деревья, повалились ничком, и стали видны спрятанные за ними трехдюймовки. Ударил первый залп, из пулеметных гнезд открыли огонь через реку «максимы», «льюисы», «кольты». Весь наш берег ожил, сплошь покрылся фигурками в буденовках и серых шинелях.

Бойцы выкатывали из рощи широкие плоскодонные лодки-шитики, спускали их по жердям-покатям к воде и сами на ходу кувыркались через борта в эти лодки.

Делая стая плоскодонок поплыла от нашего берега к чужому. Появились и катера, до поры таившиеся под бурозелеными маскировочными сетями. Конвоируя десант, они били по колчаковцам из палубных пулеметов.

Кутасов, по-прежнему в седле, наблюдал за ходом операции со своей высотки. Отсюда было похоже, будто на реке идут веселые лодочные гонки. Только взметывались время от времени над водой белые фонтаны, и пробитая осколками лодка переворачивалась, всплывала кверху брюхом, как мертвая рыбина.

Но все равно — первые шитики уже ткнулись тупыми носами в песок. И бойцы, поднимая над головами винтовки, с нестройным радостным «ура» полезли на вражеский берег.

Белые окусывались, как могли. Свистели над рекой пули, жужжали осколки. Кутасовскому коню это не нравилось. Он морщил горбатый нос, перебирал ногами.

Поглаживая твердую теплую шею Мячика, начдив смотрел, как наш авангард закрепляется на белой стороне.

Пустые плоскодонки — это было придумано и разучено заранее — выстроились шеренгой поперек реки. Саперы, торопясь, укладывали поверх шитиков брусья — делали настил понтонного моста.

…И вот уже по этому мосту двинулись с нашего берега орудия, броневики.

В висках у начдива стучали барабаны, в сердце пели звонкие военные трубы, кипела, клокотала радость полной удачи. Вот для таких минут — редких и неповторимых — живет полководец. В них награда за все — за риск, за жестокие решения, за многие вины перед собой и другими людьми.

Его армия шла вперед, его армия громила врага — и больше не надо было Кутасову ничего на свете…

В деревню, где был штаб кутасовской дивизии, канонада докатывалась неясным гулом, как дальняя гроза. Толпа красноармейцев, крестьян, ребятишек собралась перед избой, где квартировал Амелин!

На крыльце сидел Карпушонок — босой, в чужой шинельке, с исцарапанным и страшным лицом. Он рассказывал громко и сбивчиво, видно, не в первый раз:

— Гэтый кружит, кружит.» А мы качаем, качаем… Раптом мост, як соломина, переломился… И мы — плюсь в реку! И дрезина, и мы разом с ней…

На крыльцо рядом с белорусом кто-то постелил полотенчико, поставил котелок каши, положил хлеб. Но Карпушонок даже не глядел в ту сторону.

— Вытягнул я комиссара. Але як вытягнул — сам не ведаю… А Уно, чухонец, золотой мой друг — той в реке утоп…

…Комиссар лежал на своей койке поверх одеяла. Около него хлопотали старик фельдшер и Наташа.

— Я тут останусь, — волнуясь, говорила Наташа. — Я буду с тобой… Я все время буду. Можно?

Амелин глядел на нее внимательными спокойными глазами и ничего не отвечал.

— Дима, почему ты молчишь? Ну почему? — спрашивала Наташа, чуть не плача.

Фельдшер не выдержал, вмешался:

— Да не слышит он! Глухой от контузии — неужели непонятно?

— Господи боже мой…

— Ерунда! Через недельку пройдет.

…А Карпушонок на крыльце рассказывал:

— Вода стюденая-стюденая… Але я выплыл. И его вытягнул…

Подошел Мясоедов, покосился на котелок с кашей.

— Кушай, Климка. Без соли, без хлеба какая беседа?

Карпушонок помотал головой.

— Не хочешь? — заторопился Мясоедов. — Может, я бы скушал?

И он вынул из-за обмотки ложку.

— А Уно, дружок мой золотой, он там остался… — продолжал свой несвязный рассказ Карпушонок.

Мясоедов — уже с полным ртом каши — обвел всех радостными глазами и сказал:

— А меня доктор не пустил… Кишки болели… А то и меня бы убило… Это ж какое могло быть несчастье!.. Это ж какое могло приключиться бедствие!

Он снова принялся за кашу, очень довольный своей удачливостью и справедливостью судьбы.

Во дворе штаба дивизии Амелин подписывал какие-то, документы, положив их на планшет. Наташа стояла сбоку, смотрела на него и говорила сосредоточенно, как заклинание:

— Ты самый хороший… Лучше тебя никого нет… Ты мой самый любимый.

Амелин заметил, что губы ее шевелятся, и спросил ненужно громко (он ведь не слышал себя):

— Что, Наташа? Говори громче!

Наташа засмеялась.

— Не скажу, никогда, ни за что! — прокричала она прямо ему в ухо.

С крыльца сбежал, придерживая саблю, Кутасов. Увидев рядом с комиссаром Наташу, он остановился — будто на стенку наткнулся. Но сразу же взял себя в руки и подошел к ним обычным уверенным шагом.

— Ты умеешь с ним разговаривать… Скажи или напиши… В общем, растолкуй, — горько и размеренно сказал Кутасов, — что мы через полчаса должны ехать. Он и я… Наступление продолжается.

Начдив хмуро усмехнулся.

— Выходит, и правда — линия жизни у нас одинаковая. Никуда от этого не уйдешь.

Комиссар напряженно смотрел, стараясь понять, о чем идет разговор.

— И еще скажи ему, если хочешь, что я его беспредельно уважаю… И ничего против него не таю…

— А против меня? — спросила Наташа и попробовала улыбнуться.

Лицо у Кутасова перекосилось, под скулами выперли желваки. Он хотел сказать что-то очень жестокое и обидное — но опять совладал с собой. Молча повернулся и пошел в штаб.

В стороне от тракта был невысокий курган. С этого кургана смотрели на идущие по дороге войска начдив и комиссар. Кони под ними стояли не шелохнувшись — только ветер трепал гривы.

Шли мимо кургана пехота и кавалерия, катились обозные подводы, тачанки с пулеметами, полевые кухни. Армия двигалась на восток — бить Колчака.

На сказочном, сером в яблоках коне подскакал к кургану молодой трубач. Отвороты буденовки, как два крылышка, бились над его плечами.

Не спросившись, даже не поглядев на Кутасова с Амелиным, он поднял ввысь золотую воронку трубы — словно хотел через нее напиться небесной сини — и затрубил атаку.

По этому сигналу поле вдруг покрылось белым снегом, побежали вперед красноармейские цепи — но это наступала уже не дивизия Кутасова, а бойцы Особой Дальневосточной. Они шли громить белокитайских генералов… Это был 1929 год — но с невысокого кургана смотрели на них Кутасов и Амелин, трубил атаку трубач.

…Через желтую завесу степной азиатской пыли шли на японцев наши танки… Это было под Халкин-Голом. А с кургана глядели два неподвижных всадника, пела труба.

…«Катюши» хлестали воздух огненными плетями, низко над землей неслись краснозвездные штурмовики. Гнали фашистов бойцы Советской Армии.

С кургана по-прежнему смотрели на них начдив и комиссар — беспощадный мозг армии и ее благородное сердце. А молодой трубач трубил атаку, трубил славу, трубил победу…

Когда идет на Красной площади парад, дрожит земля от рыка моторов. Едут через площадь могучие боевые машины, и с трибун смотрят на них военачальники — маршалы, генералы… Приглядимся внимательней к одному из них, высокому, морщинистому и совсем седому. Да, это Стасов, А где Амелин?

Он тоже тут, на Красной площади. Черная мраморная доска, золотые буквы: «Амелин Дмитрий Сергеевич. 1895–1921». Совсем молодым погиб он за свою молодую республику, и прах его покоится в кремлевской стене…

Движутся мимо Мавзолея бронетранспортеры, тянутся ракеты. Идет через главную площадь страны самая могучая армия в мире.

Content

Дунский Юлий Теодорович и др Красная площадь

Рассказ первый КОМИССАР АМЕЛИН. 1918 ГОД

Рассказ второй ВОЕНСПЕЦ КУТАСОВ. 1919 год