Дунский Юлий Теодорович

Фрид Валерий Семёнович

Служили два товарища

По звонкой дороге скакал верховой. В том году осень была сухая, холодная. От сухости и холода степь, лежавшая по обе стороны шляха, покрылась паутиной трещин. На краю степи стояло село. Туда и направлялся верховой.

Село это было маленькое и обиженное войной: обгорелый ветряк, церквушка с отбитой головою. Возле ветряка взвод пехотинцев проводил учения.

Бойцы штурмовали колючую проволоку, натянутую в три ряда: кромсали её садовыми ножницами, рубили лопатами, закидывали сверху соломенными тюфяками, чтобы по ним перелезть на ту сторону.

Верховой подъехал к командиру взвода и спросил, не нагибаясь с седла:

— Боец Некрасов — имеется у тебя такой?

Командир качнул головой — нету.

Всадник понаблюдал немного за пехотинцами, посмотрел, как они дерут и без того никудышные гимнастёрки об колючки проволоки.

— Не жалей портков, пехота! — крикнул он поощрительно. Сам верховой одеждой сильно отличался от замурзанных пехотинцев и был доволен этим. Папаху-кубанку он добыл смушковую, галифе — малинового сукна.

Комвзвода стерпел насмешку. У него был свой интерес.

— Слушай, товарищ… Как там насчёт наступления? Чего у вас в штабе болтают?

— А у нас в штабе не болтают, — кинул верховой через плечо и пустил коня рысью.

В селе, во всех его мазаных хатках, размещались бойцы 61-й дивизии. На белых каменных заборчиках сушились гимнастёрки и нательные рубахи.

Верховой остановился у церковного двора. Там заботливый к людям политработник проводил занятия по ликбезу. Аспидных досок взять было, конечно, неоткуда, бумаги тоже. Ученики — кто с усами, а кто и в бороде — выводили корявые буквы мелом на лопатах.

Всадник придержал коня и спросил:

— Эй, земляки… У вас бойца Некрасова нема?

— Некрасова нету. Пушкин есть! — крикнул боец в лаптях.

— Смотри, какай грамотей, — удивился верховой и сплюнул. — Прямо профэссор. И чего это тебя азбуке учат?

— Штабной!.. А штабной! — загалдели неграмотные. — Ты скажи там в штабе — наступать пора!

Но штабной не захотел разговаривать и поехал дальше.

Он остановился посреди базарной площади. Площадь была заставлена обозными телегами, тачанками пулемётной команды.

На одной телеге стоял курчавый молодой человек в пенсне и кожаной фуражке. Он вдохновенно декламировал:

Раз однажды у солдата

Еремеева Кондрата,

По невежеству-незнанью

Не слыхавшего про баню,

Завелися вши да гниды…

Бойцы, столпившиеся вокруг телеги, уважительно слушали. Послушал и вестовой из штаба. Потом тронул чьё-то плечо нагайкой и тихонько спросил:

— Это кто? Артист?

— Доктор, Семён Маркович… Всё сам сочиняет.

— Голова! — одобрил вестовой. — Слушай, тут Некрасова-бойца нету?

— Был, да куры склевали, — сердито сказал кто-то, кому разговор мешал слушать.

Вестовой отъехал. Вслед ему летело:

Вши бывают головные,

А бывают платяные —

Где какая вошь живёт,

То и кличку ту несёт!

Посреди площади стоял венский стул. На нём, широко расставив ноги в латаных сапогах, сидел комполка. Боец-татарин брил ему голову.

— Доброго здоровьичка, товарищ Приходько! — сказал вестовой. — Я бойца Некрасова шукаю… Не знаете такого?

Командир полка сдул с усов мыльную пену и ответил:

— Почему «не знаю»? Он со второй роты… Вон он, у колодца.

Вестовой глянул, но мало что увидел. Боец Некрасов нагнулся в колодец так глубоко, что наружу торчала только его казённая часть, обтянутая самодельными штанами из мешковины.

Подъехав поближе, вестовой прочитал на мешковине, на самом неподходящем месте: «и сынъ». (Отец, глава фирмы, достался, видимо, владельцу других штанов.)

— Некрасов! — сказал штанам вестовой. Из колодца гулко раздалось:

— Ну что?

— Сей минут отправляйся в штаб дивизии. Начдив тебя требует.

Недалеко от колодца дымила полевая кухня. Повар, услышав про штаб, насторожился.

— А я его не пущу! Нехай он мою ведёрку поймает… Он ведёрку упустил!

— Ты не командовай… Ишь, наел пузо, толстобрюх! — сказал вестовой злобно и несправедливо, потому что повар был нетолстый, скорее даже худой. Но это уж так с покон веков полагалось — попрекать поваров толстым пузом.

Боец Некрасов разогнулся. Был он очень большой, даже сутулился от своего высокого роста. Он положил багор, которым думал выудить ведёрко, и осторожно спросил у вестового:

— А зачем в штаб?

— Там скажут. Давай быстро.

Лошадь вестового перебирала тонкими ногами, тянула морду к колодцу, откуда пахло водой. Повар вздохнул и подобрал багор.

— В штаб — так в штаб… А чего там про наступление слыхать? Скоро?

— Покамест неизвестно.

— Это тебе неизвестно, — ехидно сказал повар. — А им, кто повыше, — очень хорошо известно…

Полевой штаб дивизии

4 ноября 1920 года

Карта Украины и Крыма.

— Дорогие товарищи! — слышится хрипловатый голос. — Вот вы смотрите на карту, и смотреть вам на неё — одно удовольствие. Всю Россию мы очистили от белой заразы, и осталась эта зараза только в одном Крыму А что такое Крым во всероссийском масштабе? Так, кое-что, пупочка. Вот я её ладошкой прихлопнул — и нет её на виду… Но так может рассуждать совсем глупый дурак. А мы с вами оценим боевую обстановку с умной точки зрения!..

Около карты стоял начдив. Комната была полна военных — в кожаных тужурках, во френчах, в гимнастёрках.

— И вы, товарищи политработники, — продолжал начдив, — должны вникнуть сами и довести до каждого бойца… Крым является последним оплотом для белых гадов. Мы их туда со всей России согнали — офицерья невпроворот, погон к погону стоят. Цельные полки из одних офицеров… и драться они будут озверело, имея против нас броневики, аэропланы и артиллерию всякого калибра… Вы меня спросите: зачем же нам переть против броневиков и артиллерии? Раз они всё равно заперты в Крыму и не высовываются…

Отвечаю: потому что они могут высунуться в любой момент, а их кусючее жало мы все, конечно, помним… Между прочим, Врангель ведёт спешные переговоры с Англией и Францией и если успеет заключить согласие о полной военной помощи, то наше дело будет швах. Но мы этого не смеем допустить. Вся советская Россия стоит у нас за спиной и просит раздавить этот змеючник… Теперь вы меня спросите: а как нам его раздавить, если Крым укреплён неприступно? Тут тебе Турецкий вал, тут Сивашские болота — всюду рвы, стены, колючая проволока, всюду сплошь пушки и пулемёты… Могу ответить: не знаю как, но только Крым будет наш. Потому что душа не может больше терпеть. Надо кончать войну и начинать мирную жизнь, которую все ждут, но никак не дождутся!.. И это будет радость и полная победа революции!..

Когда начдив говорил про мирную жизнь, в комнату протиснулся ординарец. Он дождался передышки и доложил:

— Товарищ начдив, к вам боец Некрасов. Который по срочному вызову.

— Пускай подождёт, — сказал начдив.

Боец Некрасов прохаживался взад-вперёд у входа в штаб. Помещался штаб в доме богатого колониста — полутораэтажном, крытом черепицей.

В своём ожидании Некрасов размышлял, вернётся ли весною аист в лохматое гнездо над крышей, к чему здесь, у штаба, стоит полевое орудие и зачем его, незаметного бойца Некрасова, потребовали к начальству Размышляя, он напевал себе под нос довольно бессмысленную песенку:

Служили два товарища… ага…

Служили два товарища… ага…

Служили два товарища в одном и тем полке…

На лавочке возле крыльца сидели рядком три кавалериста и лузгали тыквенные семечки. Были они, наверное, ординарцы или вестовые — балованный народ.

— «и сынъ»… — прочитал один из них на штанах Некрасова. — Эх, землячок, мало ты написал на своих галифях!..

— У него сиделка широкая, — сказал другой. — Туда всех можно напечатать: и сына, и отца, и святого духа.

Некрасов к таким шуткам давно привык и продолжал гулять своей дорожкой. Третий кавалерист — человек, видимо, злой и самолюбивый — крикнул:

— Ты отвечай, когда к тебе разговаривают! А то сдерём твои расписные — и ходи, свети кормой!

Некрасов опять ничего не сказал. Тогда третий кавалерист, будто не нарочно, сунул ему в ноги конец шашки. Некрасов споткнулся, но устоял. По-прежнему молча он протянул длинную руку и сорвал с кавалериста фуражку.

Затем нагнулся к станине пушки, приподнял её плечом и сунул фуражку под колесо.

— Ах, зараза! — закричал кавалерист и вскочил драться. Но тут с крыльца строго позвали:

— Некрасов! К начдиву По-быстрому!

Некрасов без торопливости двинулся к дверям.

Кавалерист погрозил его спине кулаком и пошёл выручать свою фуражку. Но, как он ни тужился, приподнять пушку не смог. На подмогу пришёл второй кавалерист, но пушка всё равно не поддавалась. Только втроём они исхитрились стронуть её и достать фуражку.

— Здоров бугай! — сказал, переводя дух, один из кавалеристов. И все трое уважительно поглядели на дверь, за которой скрылся Некрасов.

Совещание политработников кончилось. Теперь кроме начдива в комнате были только Некрасов и ещё один военный в летах — начальник штаба дивизии.

— Точно, — сказал начдив, глядя в какую-то бумажку. — Некрасов Андрей Филиппович. Всё сходится… Да ты садись, Некрасов.

Андрей сел, удивляясь неожиданному почёту. Начдив между тем говорил:

— Вот, черти, надымили!.. И махорка у них злая, хуже иприта… А я табак вообще презираю. — Он смущённо улыбнулся и постучал себя пальцем по груди. — Силикоз у меня… Но это присказка, а сказка вот какая: ты ведь в мирное время был фотограф?

— Так точно.

— Это хорошо. Это прямо замечательно. Сейчас мы тебя приладим к твоему родному делу… Трофимов! — крикнул он в сторону закрытой дверцы. — Волоки эту дуру сюда!

Дверь распахнулась, и ординарец внёс в комнату глазастый и ушастый аппарат на трёхногом штативе.

— Во!.. Боевой трофей, — объяснил начдив и закашлялся. А начштаба поднял голову от своих важных бумаг, чтобы добавить:

— Камера «Пате» и к ней плёнка, две тысячи футов.

— Так это же для киносъёмки, — разочарованно сказал Андрей.

А начдив продолжал радоваться:

— То-то и оно! Будет у нас теперь своя киносъёмка… А тебя назначаю съёмщиком.

— Не могу, товарищ начдив, — сказал Андрей в смущении. — Тут нужен специалист. Я с этой аппаратурой не знаком, у меня другая профессия…

Начдив перестал улыбаться. На скулах у него обозначились красные пятаки.

— Вот ты как заговорил!.. А у меня какая профессия? Я что, всю жизнь дивизией командовал?.. Я вот кем командовал! — Он выставил перед Андреем две тяжёлые ладони. — Да к ним кайло. Вот и вся аппаратура! Что это за «не могу»?! Я таких людей не люблю. Сказано тебе быть съёмщиком — значит, будешь! И кругом марш!

Андрей не первый день служил в армии. Спорить с начальством он не стал, а вытянулся и гаркнул:

— Есть!

Тогда начдив смягчился:

— Чудила-крокодила… Кино — это ж большое дело, кино! «В лохмотьях сердце», «Сказка любви роковой»… Сидишь — обмираешь! Или возьми видовые: «Приезд Пуанкаре в Алжирию», «Коронация короля Георга»…

Он перегнулся к Андрею и сказал хитро, как сообщнику:

— Но мы с тобой будем сымать совсем другое… У меня какая идея? Заснять наших красных героев, ихнюю революционную доблесть и славу!..

Начштаба слушал эту речь с плохо скрытым нетерпением. У него тоже были идеи.

— Меня это предприятие интересует в чисто военном аспекте, — сказал ой, едва начдив закрыл рот. — Вы, товарищ, наладите мне воздушную разведку В связи с предстоящим наступлением… Будете снимать с аэроплана перекопские укрепления белых. Ясно?

Седые усики у начштаба топорщились, два верхних зуба торчали вперёд, и был он похож на злую умную крысу. Андрей покосился на него и осторожно ответил:

— Постараюсь…

— Да, вы уж постарайтесь, — попросил начштаба своим интеллигентным голосом. — А то ведь пойдёте под трибунал.

Некрасов неприязненно поглядел на растопырившийся посреди комнаты аппарат и стал свинчивать камеру со штатива.

Севастополь

4 ноября 1920 года

В севастопольских ресторанах пили и шумели, пожалуй, больше, чем в мирное время. Ели, правда, поменьше. При гостинице «Париж» тоже был ресторанчик, и на зеркальных его стёклах многократно повторялось в золоте название гостиницы. Только изнутри оно читалось по-другому: «ЖИРАП».

За столиками сидели офицеры и штатские — офицеры с офицерами, штатские со штатскими.

— Почему «на бочке с порохом»? — говорили за одним столиком. — Генерал Врангель гарантирует, что в ближайшие двадцать лет Крым они не возьмут!

— Эка хватил — двадцать лет… Ну год, ну два, ну три…

За другим столиком офицер жаловался товарищу:

— Пара сапог — восемьдесят тысяч, портупея — двадцать тысяч. Гимнастёрка, дерьмо — тридцать тысяч. Откуда я возьму? У меня фамильных брилльянтов нету…

Неподалёку, под зелёными перьями пальмы, сидели два пожилых респектабельно одетых господина. Один из них, совсем лысый, волнуясь, говорил:

— Я это слышал от самого Василия Витальевича… Будем действовать на манер крымского хана. Перекоп неприступен. Отсидимся пока за крепостным валом, а там, глядишь, и набеги станем делать на Красную Русь!..

Сзади к нему подошёл молоденький прапорщик, пьяный до полного неприличия, с маленьким пистолетом в руке.

— Руки вверх! — гаркнул прапорщик.

Штатские вздрогнули, разговор сломался на полуслове.

Пистолет прапорщика на самом деле был зажигалкой, сделанной в виде браунинга. Но сидевшие за столиком этого не знали.

А прапорщик щёлкнул зажигалкой, вызвав к жизни жёлтый огонёк, и сказал:

— Прошу!

Господин с сигарой брезгливо отодвинулся:

— Идите… Идите спать, молодой человек.

Прапорщик, не обидевшись, отошёл.

— Да, так я говорю… Будем набеги делать, — продолжал свою мысль лысый. — За хлебом, за углём, за пленниками, наконец!

— Набеги, набеги, — разозлился господин с сигарой, и сумочки под его глазами задрожали. — Хватит, набегались!.. За Перекоп нам и носу казать на надо. А надо бы тут, в Крыму, развить земледелие, коммерцию… Показать наглядно: вон у большевиков мужик с голоду пухнет, а у нас благоденствует. Смотри, Россия, и выбирай!..

Прапорщик между тем успел пнуть своей игрушкой ещё кого-то из ресторанных посетителей и теперь вернулся к столику, где решались судьбы России.

— Р-руки вверх! — приказал прапорщик, забыв, что этих двух уже пугал.

Лысый вышел из себя:

— Ну что это, господи! Уберите же его. Это омерзительно!

На прапорщика закричали с других столиков:

— Лукашевич!.. Хватит тебе!.. Надоел!..

— А где Брусенцов?.. — вспомнил вдруг прапорщик. — Где мой Саша Брусенцов?

— Вот это правильно. Иди к нему… Он у себя в номере.

Прапорщик Лукашевич, ушибаясь о столы, пошёл к выходу Официант распахнул двери и выпустил его в вестибюль гостиницы.

Пройдя по тёмному гостиничному коридору, прапорщик отыскал нужный ему номер. Нацелившись зажигалкой, он толкнул ногой дверь и скомандовал:

— Руки вверх!

В ответ из тёмной комнаты ударило узкое пламя, грохнул выстрел. Прапорщик постоял секунду и упал головой вперёд…

В номере зажёгся свет. На кровати у стены сидел голый до пояса человек с пистолетом «манлихер» в руке. Рядом с ним лежала, зарывшись лицом в подушку, женщина. Видны были только спутанные длинные волосы.

Человек поглядел на того, кого только что застрелил, увидел погоны на узеньких плечах, светлый стриженый затылок и растерянно сказал:

— Так… Очень мило.

Из коридора слышалось хлопанье дверей, быстрый топот каблуков — соседи бежали узнать, в чём дело. Маленький номер сразу заполнился людьми, по большей части офицерами.

— Кого это?.. Что случилось? — спрашивали они друг у друга.

Стрелявший объяснил:

— Это Серёжка Лукашевич… Я в темноте не узнал.

В номер торопливо вошёл загорелый плечистый полковник. За ним шла девушка — сестра милосердия.

— Поручик Брусенцов! Что здесь происходит? — недовольно спросил полковник. — Кто стрелял?

Брусенцов встал было с постели, потянув за собой простыню, которой прикрывался. Но простыня была одна на двоих. Ойкнув, женщина рванула её на себя, и Брусенцову пришлось снова сесть. Так, сидя, он и отвечал полковнику:

— Стрелял, естественно, я… — Он со злобой поглядел на тяжёлый австрийский пистолет. — В комнату кто-то ворвался и заорал: руки вверх!.. А у меня под подушкой пистолет. Я и выстрелил… А это, оказывается, Лукашевич, адъютант Миронова… Что, зачем — понять не могу!..

— Попрошу имя и фамилию вашей дамы, — сказал полковник.

Брусенцов, несколько смутившись, повернулся к женщине:

— Как тебя зовут?

Та подняла на полковника испуганные глаза:

— Ксана… Нестеренко Ксения.

— Вы подтверждаете слова поручика?

— Да. Всё так точно и было, как они рассказали. Тот с револьвером зайшол, а они…

— Да не револьвер это, — с досадой перебил кто-то из офицеров. — Зажигалка… Он пошутить хотел.

— Вот и пошутил, — сухо сказал полковник. И велел женщине: — Одевайся и можешь идти… А вам, поручик, тоже советую одеться. И, пожалуйста, сдайте мне оружие. Вы под домашним арестом.

Брусенцов молча отдал полковнику пистолет.

Сестра за это время успела с помощью двух офицеров перевернуть Лукашевича на спину и расстегнуть на нём китель. Теперь она поднялась с колен и сказала:

— По-моему, он умер… Пульса нет.

Никто не перекрестился, не снял фуражку — как-то обстановка не располагала.

— Сестра, — попросил полковник. — Может быть, вы побудете с ним? До прихода врача?

Сестра покорно кивнула.

…Прапорщик лежал уже не на полу, а на постели Брусенцова. Рядом сидела сестра милосердия. Сам Брусенцов, в английском френче и бриджах, шагал по комнате, скрипя сапогами. Больше в номере никого не было.

— Ну что вы на меня смотрите, как… как сова из дупла, — раздражённо сказал Брусенцов. Сестра, действительно, смотрела на него с непониманием и страхом. — Молчим?.. Понятно. Убить мерзавца презрением.

Тогда сестра отвела глаза и сказала:

— Может быть, вы уйдёте? Вы уже своё сделали.

— Куда это я уйду? Я здесь под домашним арестом… Мой дом — моя крепость.

— Такие люди, как вы… — сказала сестра дрожащим голо» сом, — опозорили белое дело… Из-за таких нас ненавидят.

Поручик поглядел на её милое расстроенное лицо и буркнул:

— Много вы понимаете…

Он, видимо, хотел этим ограничиться, но не выдержал и заговорил снова:

— Да, по-идиотски убил приятеля… Так ведь время идиотское!.. Все с ума посходили! — Он вдруг усмехнулся. — И вы тоже сумасшедшая. Тут покойник лежал, вам бы плакать или молиться, а вы про белое дело рассуждаете… Ну что ж, очень мило. Давайте про белое дело…

Брусенцов поглядел на неё опять, и она в первый раз заметила, что глаза у поручика серо-синие, цвета сабельной стали.

— А вы знаете, — сказал он, — что через месяц ни вас, ни меня и вообще никого из наших тут не будет?.. Против нас стотысячная армия. Сто тысяч голодных и злых пролетариев. Да они эти неприступные укрепления зубами прогрызут!..

Сестра подняла к лицу дрожащую ладошку, будто загораживаясь от Брусенцова.

— Какой вы всё-таки скверный человек… Вы боитесь — и вам надо, чтобы все боялись. Чтобы потеряли надежду… Зачем? Что я вам сделала?

— Вы мне? Ничего.

Поручик взял из вазы на подоконнике виноградинку, положил в рот. Потом спохватился и переставил вазу поближе к сестре.

— Ешьте виноград.

Она молча отпихнула вазу. Но Брусенцов, занятый своими мыслями, даже не заметил этого.

— Люди готовы поверить в любую чушь. Только правде никто не верит… У вас у всех одна надежда — Крым. Отберут его, и куда вы денетесь?.. Господа офицеры пойдут в дворники, дамы — на панель… Присутствующие исключаются.

Дверь распахнулась, и вошёл офицер, тоже поручик, в черкеске. За ним шли двое солдат. Офицер поклонился сестре, а Брусенцову сказал:

— Саша, поздравляю. Ты под следствием.

Он глянул на покойника и сочувственно поцокал языком.

— Жалко, жалко мальчишку… А?.. Во цвете лет… Ну, пошли.

Бруснецов снял с вешалки шинель и полевую сумку. Потом спросил поручика:

— У вас на конюшне стоит мой Абрек. Скажи Петренке, чтоб смотрел за ним. И пускай проезжает каждый день.

— Слушаю и повинуюсь… Гляди, что у меня есть. Улыбка Антанты.

Поручик в черкеске показал на свои газыри. В них были напиханы сигары. Одну штуку он вытянул и предложил Брусенцову:

— Бери… На губе пригодится.

Сестра спросила:

— Простите, а где же доктор?

Офицер не знал, но галантно ответил:

— Мадемуазель, он будет с минуты на минуту.

Уже в дверях Брусенцов остановился.

— Да! Ещё одно дело… Милосердная сестрица, где я вас найду? По какому адресу?.. Мы с вами не доспорили.

Сестра закусила губу и промолчала.

— Нет уж, вы ответьте. А то ведь я не уйду — Брусенцов уселся на стул посреди комнаты. — Будет грандиозный скандал.

— Будет, — с готовностью подтвердил поручик в черкеске. — Он не пойдёт. Нижние чины откроют огонь… К чему лишние жертвы?

— Хорошо, — сказала сестра и почему-то улыбнулась. — Я живу на Корабельной улице. Адмиральский переулок, крайний дом.

— Не знаю, но отыщу.

И Брусенцов двинулся к двери.

Деревня Жуковка

5 ноября 1920 года

Аэродром красной авиации размещался на выпасах за деревней. Самолётов было три, вернее, два с половиной: один — бескрылый, как кузнечик, — находился на ремонте.

Андрей Некрасов стоял возле этого самолёта и с грустным интересом смотрел, как в отдалении, за лётным полем, авиаторы хоронят товарища.

На могильный холмик водрузили пропеллер, командир сказал какие-то неслышные Некрасову слова. Пятеро лётчиков вынули револьверы, выстрелили в воздух — и в это время плечо Некрасова тронула чья-то рука.

Андрей обернулся и увидел незнакомого человека — щуплого, в кавалерийской шинели чуть не до пяток.

— Здоров! — сказал человек. — Ты, что ли, съёмщик?

— Ну я. А вы кто?

Человек в шинели не понял, к кому относится это «вы», и даже оглянулся через плечо, не стоит ли кто сзади. Потом сообразил и улыбнулся:

— Я-то? Карякин я, Иван Трофимович, сын собственных родителей. Прислан тебе на подмогу. — Он поправил на боку наган. — Охранять тебя и вообще для компании… — Тут Корякин замялся и, поскольку был человек честный, добавил: — Ну, и если что подсобить, таскать тяжести твои — это тоже можно. Есть такое распоряжение… Так что давай дружиться.

Он протянул Андрею руку, и тот с удовольствием пожал её: иметь помощника было хорошо. Карякин поглядел на могилку, возле которой всё ещё толпились лётчики.

— Это чего? — осведомился он.

Андрей объяснил:

— Авиатора хоронят.

— Не нашего? С которым лететь?..

— Да нет, — усмехнулся Некрасов. — Наш пока живой.

Тогда Карякин обратил своё беспокойное внимание на имущество Андрея — зачехлённую камеру, штатив, железный сундучок с плёнкой.

— Это всё наше?.. Сила! — одобрил он. — Я всякую такую механику уважаю. Я ведь сам механический человек. Жестянщик, рабочая косточка… А ты из каких?

— Вот происхождение у меня того… Я как бы попович, — сказал Андрей, смущённо улыбнувшись. — Меня дядька воспитал, священник…

Сказал — и тут же пожалел о своей откровенности. Лицо у Карякина сделалось нехорошее, злое.

— Поп воспитал? А зачем же ты в Красной Армии очутился?.. Мобилизованный?

— Доброволец, — хмуро ответил Андрей. — Бывают такие чудеса: попович за красных, мужик — за Врангеля… А известно тебе, например, что товарищ Ленин из дворян?

На лбу у Карякина надулись кровью жилы.

— Ты… Ты товарища Ленина не погань! — сказал он свистящим голосом. — Я тебя за такие разговоры…

И пальцы его цапнули воздух около кобуры. Андрей смотрел на него с огорчением. Карякин перевёл дух и продолжал уже поспокойнее:

— Поимей в виду, Некрасов. Я был комроты, а теперь разжалован в рядовые бойцы. Потому что гада-военспеца, полковника бывшего, застрелил вот этой своей рукой…

Некрасов поглядел на эту его руку — жёсткую, с короткими плашками пальцев.

А Карякин закончил:

— У меня на врагов революции глаз очень зоркий… Ты понял, к чему это я?

— Понял, понял, — сказал Андрей. — У косого Егорки глаз шибко зоркий. Одна беда — глядит не туда.

На это Карякин не посчитал нужным ответить, только сплюнул под ноги.

— Цоб! Цоб!.. Цобе! — прокричал мальчишеский голос. Из-за амбара, где были мастерские аэродрома, вывернулась пара волов. Они тянули за собой биплан — латаный-перелатанный, как старый ботинок. Волами управлял расторопный подросток, а бипланом — лётчик в кожаном шлеме и очках-консервах, сдвинутых на лоб.

Посреди поля аэроплан остановился. Подросток выпряг и увёл волов, а лётчик осторожно выбрался из кабины и, хрустя кожаными доспехами, пошёл к Некрасову. Всё на нём было кожаное, даже брюки. А на кожаной груди, будто амулет, болтался альтиметр.

— Вы со мной летите? — спросил авиатор. — Полезайте. Только аккуратненько.

Карякин подхватил в одну руку аппарат, в другую — штатив и весело осведомился:

— Где садиться-то? Назади?

Лётчик с недоумением посмотрел на Андрея. Тот неохотно объяснил:

— Это мой помощник.

— Ничего не выйдет. Беру одного пассажира.

— Как это — одного? Обое полетим! — заявил Карякин и упёрся в лётчика ненавидящими глазами.

Надо сказать, что в Карякине перемены от добродушия к лютой злобе и наоборот происходили моментально. Каких-нибудь промежуточных состояний он не знал.

— Тебе известно, что он за человек? — продолжал Карякин. — Нет?.. Так вот, я его в сортир одного не отпущу, не то что к белым летать!

И, считая вопрос решённым, Карякин полез в кабину.

Рыча и содрогаясь, «хэвилэнд» двигался по небу. Некрасов и Карякин сидели, тесно прижавшись друг к другу, на неудобной скамеечке позади пилота. Оба летели первый раз в жизни, и лица у обоих были уже неземные — застывшие и блаженные.

Над ними висели пышные, как оладушки, облака, а внизу лоскутным одеялом лежала местность, которую следовало заснять на плёнку.

Лётчик обернулся и что-то крикнул, но что именно — услышать было нельзя из-за шума мотора. Тогда лётчик раздражённо ткнул вниз пальцем и заорал изо всех сил:

— Стрелы! Кидайте стрелы!

Внизу по дороге ползла серая гусеница — колонна врангелевских пехотинцев.

Карякин первым понял, о чём кричал пилот. На полу кабины лежала груда железных авиационных стрел. Карякин стал кидать их за борт. Они уходили вниз с неприятным свистом.

Что-то вдруг изменилось в шуме мотора — то ли он стал громче, то ли его повторяло эхо. Некрасов, который всё время смотрел вниз, теперь заметил, что от их самолёта по земле бежит не одна, а две тени. Он огляделся и увидел другой аэроплан, который шёл чуть ниже, догоняя их. На плечах пилота поблёскивали погоны.

Белый лётчик грозил красному кулаком и орал что-то — наверное, ругал за стрелы. Но сделать он ничего не мог, потому что тоже был наблюдателем и его «сопвич» не имел пулемёта.

Карякин выругался в ответ, достал из кобуры револьвер и выпустил по «сопвичу» шесть патронов — весь барабан. Но чужой лётчик показал ему кожаный кукиш и отвернул в сторону…

…Теперь «хэвилэнд» летел над Перекопским перешейком. Каменистая земля была иссечена траншеями, опутана колючей проволокой.

Лётчик снова обернулся и снова сказал что-то, ткнув рукавицей вниз. Андрей не расслышал, но понял: это и есть знаменитые перекопские укрепления.

Под левым крылом аэроплана плескалась весёлая голубая вода Перекопского залива. Направо, на востоке, тоже была вода — зелёная, неподвижная: Гнилое море, Сиваш. А от воды до воды вздыбился Турецкий вал, своими каменными плечами заслоняя вход в Крым.

Надо было начинать съёмку. Андрей поднял с колен неуклюжую камеру и приладил её на фанерном борту. Сжавшись в кулачок на своей четверти скамейки, Карякин смотрел на его действия с уважением.

Некрасов, приникнув глазом к видоискателю, опёрся обоими локтями о борт. Раздался сухой треск. Кусок борта оторвался и, трепыхаясь, улетел вниз.

Лётчик кричал что-то со своего места; Карякин ухватил Андрея за пояс и тянул к себе; а сам Андрей, свесившись за искорёженный борт, мерно крутил ручку своего «Пате».

Внизу, на валу, засуетились серые фигурки, застрекотали пулемёты. В нескольких местах орудия задрали кверху свои хоботы: это их переводили с полевой на зенитную стрельбу.

Андрей перестал снимать и повернул к лётчику взмокшее от напряжения лицо.

— Ниже! — крикнул он кожаной спине. — Ниже!

Лётчик с сомнением покачал головой, но всё-таки повёл машину на снижение. А в воздухе уже вырастали один за одним белые одуванчики. Это рвались фугасные снаряды: пушки Турецкого вала открыли по самолёту огонь.

Закостеневшей рукой Андрей держал на весу тяжеленную камеру и снимал, снимал не переставая.

Глаза у него налились кровью, горячий пот тёк по щекам.

— Ещё ниже! — заорал он. И Карякин, бледный от волнения, азартно поддержал: — Даёшь!

Теперь легко можно было разглядеть каждое пулемётное гнездо, каждый блиндаж, каждую пушку за брустверами. И всё это ухало, грохотало, плевалось огнём в маленький утлый самолёт.

«Хэвилэнд» снова начал карабкаться наверх: узкий перешеек кончился, под ними был Сиваш. Снимать стало нечего.

Андрей с облегчением откинулся назад, опустил камеру на колени и сказал, утирая лицо рукавом:

— Кончен бал.

Самолёт теперь шёл ровно, даже не вздрагивал.

— И у меня кончен бал, — сказал пилот. — Мотор заглох.

Только тогда Андрей сообразил, почему они с пилотом так хорошо слышат друг друга, секунды две назад наступила тишина. То есть пальба, конечно, по-прежнему была слышна, но мотор «хэвилэнда» молчал.

— Ты давай чини! — забеспокоился Карякин. — Чего сидишь, как барин?

Авиатор сказал не ему, а скорее подумал вслух:

— Попробуем тянуть через Сиваш. У белых я не сяду… Вам-то что, вас просто поставят к стенке. А меня живым в землю закопают.

— За что такой почёт? — спросил Андрей. Этот спокойный человек ему нравился.

— Бывший штабс-капитан. Они этого не любят.

…Под брюхом «хэвилэнда» лениво шевелился Сиваш. Карякин с Некрасовым сидели притихшие.

— Ты плавать можешь? — спросил Карякин. Андрей кивнул. — А я как топор без топорища… Или, может, дотянем?

Последний вопрос был обращён к лётчику, но тот не ответил: впереди совсем близко был берег.

Аэроплан чиркнул по воде колёсами. Карякина и Андрея сильно тряхнуло. Через секунду «хэвилэнд», подрагивая, уже бежал по засохшей твёрдой грязи. И вдруг перед глазами лётчика вырос чёрный треугольник. Раздался скрежет, треск проломленной фанеры. Самолёт остановился, уткнувшись головой в землю и задрав к небу хвост.

Какой-то рыбак бросил здесь на берегу свою лодку; её засосало в ил, и только острый нос торчал наружу. На него и напоролся «хэвилэнд»…

Андрей и Карякин отстегнули ремень и вывалились на землю. А лётчик остался сидеть в кабине, уронив руки и уткнувшись в целлулоидный козырёк.

Андрей, когда поднялся на ноги, первым делом стал осматривать камеру — не повредилась ли.

— Некрасов! — окликнул его Карякин. — Гляди, чего получилось…

Некрасов глянул и увидел, что пилот так и сидит, застыв в своей странной позе.

— Отлетался штабс-капитан, — огорчённо сказал Карякин.

Действительно, их товарищ был мёртв. Когда аэроплан встал на попа, лётчика кинуло на рукоятку управления, и она проткнула ему грудь под самым сердцем.

Андрей стянул с головы картуз, хотел что-то сказать и не успел. Неподалёку хлопнул выстрел, за ним другой. Карякин и Некрасов, не сговариваясь, упали на землю, а потом уже подняли головы поглядеть, кто и зачем стреляет.

Прямо на них летел конный разъезд — человек шесть или семь.

— Без погон! — радостно выдохнул Карякин. — Наши!

Действительно, всадники были без погон и одеты пёстро: впереди, например, скакал толстый усатый человек в расстёгнутом полушубке. Он бешено вертел в воздухе голой шашкой.

— Свои! Свои! — закричал ему Карякин, успокаивая.

— Свои по спине ползают, — ответил усатый и осадил коня. — Кажи документ.

— Вот документов, товарищ, у нас при себе нет, — объяснил Некрасов. — Мы красные бойцы, летали, делали разведку.

Конные тем временем окружили их так тесно, что лошади дышали Андрею и Карякину в затылок. Чернявый паренёк, спешившись, выдернул у Карякина из кобуры наган, отобрал у Некрасова камеру и на всякий случай похлопал его по карманам галифе.

— Интересные вы птахи, — сказал усатый. — Сами красные, а прилетели от белых. Лучше расскажите добром — кто вы за люди?

— Говорят тебе, разведку делали! — завизжал вдруг Карякин. — Нечего языком болтать! Ты нас обязан предоставить в штаб!

— Это точно. Это золотые слова, — согласился усатый. — Заарештуйте их, хлопцы!

Тут уже возмутился и Андрей.

— Как это — арестуйте? Вы кто такие?

Усатый подбоченился:

— Мы повстанческая армия… Защитница угнетённого селянства. Понял, кто мы такие?.. И вас арештовали как видимых шпионов. Вы не белых, вы нашу силу вызнать хотели!..

— Повстанческая… Сказали бы просто: махновцы… Похоже, что они нас шлёпнут, — говорил Андрей Карякину. Они сидели под арестом в пустой кладовке на застеленном соломой полу. Под самым потолком было маленькое, в две ладони, окошко.

— Как такое «шлёпнут»? — не соглашайся Карякин. — Не могут они шлёпнуть… Батько Махно теперь союзник. Нам приказ читали!

— Тебе читали, а ему, может, не читали, — мрачно сострил Андрей. — В общем, нам с тобой амба. Даже не сомневайся.

Карякин встревожился. Он вскочил, побегал по комнате, потом стал барабанить в дверь:

— Часовой! Эй, часовой!

Дверь слегка приоткрылась. Часовой — небритый дядька с сонными глазами — лязгнул затвором карабина и сказал:

— Ну, що вы стучите? Що вы беспокойтесь?

— Отвечай, по какому такому праву нас тут держат! Мы, ядрёна шишка, союзники или нет?

— Може, союзники, — ответил часовой и задумался. — А може, и нет.

— Вот тебе на! Как же это так?

— А так, что большевикам веры немае… Вы революцию продали.

Карякин взбесился:

— Дуролом ты! Дубина стоеросовая!.. Кому это мы её продали? Ну, кому?

— А кто ж его знает, — сказал часовой и опять задумался. — Кому нужна, тому и продали.

И часовой захлопнул дверь.

Карякин опять стал гвоздить дверь кулаками, но часовой не откликался. Тогда подошёл Андрей, отстранил Карякина и постучал сам: вежливо и убедительно.

Дверь снова приоткрылась.

— Ну, чого вам ещё? — страдальческим голосом спросил часовой и взял карабин наизготовку.

— В туалет.

— Чого?

— Треба до витру, — пояснил Некрасов.

Через двор Андрей шёл медленным шагом, лениво поглядывая по сторонам.

Заехал с улицы верховой — матрос, перепоясанный шашкой, — неумело спешился, пошёл, метя клешами землю, в соседнюю хату. Там стояли у крыльца тачанки, запряжённые сытыми лошадьми.

Далеко в степи полыхало красное высокое пламя.

— Свинью палят? — простодушно спросил Некрасов. Часовой не ответил.

Возле уборной — оплетённой камышом клетушки — валялись два трупа в одном исподнем. Некрасов остановился.

— А их за что?

— Да так… Офицеры… От Врангеля до Красной Армии подались. Так само, как вы… А мы их вбили. — Часовой вдруг оживился. — Вы слухайте, що я вам скажу: яка я у тех Врангелей справная одежда! Френчички, сапожки шевро… Таки гарнесеньки!

— Кому ж это всё досталось? — вежливо поинтересовался Андрей.

— Та уж не мени… Тут е такие хлопцы… — Часовой задумался. — Тут е такие хлопцы, что у покойника с очей пятаки сымут, не то что чоботы… — Тут он спохватился: — Ну, вы, товарищ, делайте, делайте свои дела!

Андрей скрылся за камышовой стеночкой…

— Значит, вы, как я понимаю, за анархию? — донёсся оттуда его голос.

— А як же.

— Стало быть, за полную свободу для всех?

— А як же.

— Но что же получается на практике?.. Я от вас никуда не могу уйти — я под арестом. Но вы тоже от меня не можете уйти — вы часовой… А где же свобода?

Часовой подумал, потом со злобой сказал стенке, за которой помещался Андрей:

— Вы мне голову не крутите… Вот комиссаров с Украины геть выгоним, то и будет свобода! — Он стукнул в дверь прикладом. — Що вы так долго? Верёвку проглотили?.. А ну, выходьте!

Некрасов вышел, застёгивая ремень.

— Спасибо.

— На здоровьичко… Идить до хаты.

Карякин метался по кладовке, как волк. Когда вошёл Некрасов, Иван сказал с разочарованием, даже с упрёком:

— Воротился?.. Я уж надеялся, ты убег. Всё-таки ты большой, а без гармошки. — И он покрутил пальцем около виска.

Некрасов между тем расстегнул кацавейку и вытянул из-за пазухи железную скобу.

— Вот… В сортире позаимствовал.

Он поднатужился и выпрямил тот конец, который был поострее. Получилось что-то вроде штыка. Карякин смотрел на Андрея с интересом и ожиданием.

— Теперь слушай… Двое офицеров хотели от Врангеля удрать в Красную Армию — так махновцы их кокнули. И нас кокнут… Я огонь видел — это они жгут аэроплан, чтобы и следов не осталось.

— Во паразиты! — сказал Карякин с некоторым даже уважением к предусмотрительности махновцев.

— Слушай дальше. В соседней хате, по-моему, штаб. Возле него три тачанки. Одна запряжена вороными…

— А ты заметливый! — удивился Карякин. Андрей, не слушая, продолжал:

— Эта тачанка самая для нас подходящая. На ней «максим», даже лента заправлена.

— А выйти-то как? Тачанка там, а мы здеся. Андрей, не ответив, стал разгребать ногой солому на полу.

— Тут должен быть погреб… — Карякин в сердцах даже плюнул.

— Погреб ему надо!.. Молоко у нас, что ли, киснет?

Часовой задумчиво прохаживался вокруг хаты. В стороне, возле пушки, собралось несколько махновцев. Гогоча, они по очереди заглядывали в трубку дальномера.

Там, в веночке из цифр и делений, видна была голая девка, которая купалась на речке далеко-далеко за хутором.

— Семён! — крикнули от пушки часовому. — Ходь сюды!

Но Семён только покачал головой:

— Такого добра я богато бачил… Колы б вы мне показали колбасу, та сало, та вареники с киселём…

Он не докончил. Из кладовки донёсся требовательный стук. Часовой вздохнул, снял с плеча карабин и пошёл в хату.

— Ну що вам неймётся? Га?

Из-за двери не ответили. Часовой прислушался, подумал и осторожно приоткрыл дверь. В кладовке никого не было.

Выставив перед собой винтовку, часовой проверил, не спрятался ли кто за дверью. Потом вошёл внутрь, внимательно огляделся и опять никого не обнаружил.

— Цикаво!.. Де ж вони е? — спросил часовой сам у себя.

Около ног часового зашуршала солома, откинулась крышка погреба. В тот же миг две руки схватили махновца за лодыжки и сдёрнули вниз, в чёрный квадрат. Потом в подполе что-то затрещало, заворочалось, раздался придушенный стон, и наружу вылез Карякин, а за ним Некрасов — мрачный запыхавшийся. У Андрея в руке была скоба, у Карякина — карабин часового.

— Значит, так, — говорил на ходу Андрей. — Ты к тачанке — и хватай вожжи. А я на минуту в штаб.

— Куда? — спросил Карякин, не поверив ушам.

— В штаб, за киноаппаратом…

Полутёмные сени были пронизаны пыльными лучиками солнца. Андрей прислушался, через щель поглядел на улицу и рывком распахнул дверь. Они побежали: Карякин, подпрыгивая, как заяц, к тачанкам, а Некрасов к штабу.

В штабе за столом сидел длинноволосый, под батьку Махно, писарь, а на лавке у стены ещё двое каких-то.

Влетев в комнату, Андрей сразу увидел прямо тут, на столе, свою камеру. Он схватил её, направил объектив на махновцев.

— Ложись, гады!.. Ваша смерть пришла! — заорал он, срывая голос, и для убедительности крутанул ручку. Писарь в испуге откачнулся. А Некрасов вскочил на стол и нырнул в открытое окошко.

Карякин уже стоял на передке тачанки и рвал вожжи, выворачивая коней к воротам. Со всех сторон — от пушки, с улицы — сбегались махновцы. Некоторые стреляли на бегу.

Андрей плюхнулся в тачанку, кинул на сено камеру и взялся за рукоятки «максима». Пулемёт закашлял, захаркал свинцом.

Вороные вынесли тачанку на улицу. Они мчались мимо белых хаток, мимо акаций; пулемёт строчил не переставая.

Пешие махновцы отстали. Но зато вдогон летели две тачанки и полдюжины конников.

Карякин так и не сел на козлы: стоял, широко расставив кривые ножки, вертел над головой вожжами и дико, по-цыгански, гикал на вороных. Они неслись прямиком через степь. Тачанка стонала, ахала, прыгала то вверх, то вниз, будто лодка в шторм. В ушах свистело: то ли ветер, то ли пули махновцев — ничего уже нельзя было понять.

Но когда двое из догонявших вылетели из сёдел, когда, нестерпимо закричав, упала на коленки лошадь в махновской упряжке, — тогда погоня поостыла. Преследователи, один за одним, остановились, постреляли ещё от горькой досады вдогонку Некрасову и повернули назад к хутору.

А вороные, не сбавляя ходу, уносились дальше в степь, выручали из беды Карякина и Андрея.

На кургане посреди степи сидел орёл в мохнатых, как у Робинзона Крузо, порточках. Он едва повернул голову, когда мимо кургана проскрипела тачанка. Вороные шли теперь трусцой, роняя ошмётки пены на тёмный помороженный ковыль.

Андрей с вниманием рассматривал орла, а Карякин, потряхивая вожжами, радостно болтал:

— Я тебя сперва не полюбил, это действительно. Но сейчас прямо говорю: ты мужик геройский. Пролетарского поведения!.. Так что мы теперь друзья — не разлей водой. А за мою первоначальную грубость могу даже прощения попросить… Во я какой человек!

Некрасов слушал, улыбался и жевал ковылинку. Карякину между тем пришла в голову новая мысль:

— Эх, шамать охота… Я бы сейчас картошечкой обрадовался, У нас в Туле знаешь какая картофель!

Белая, рассыкчистая. Растопчешь её ложечкой, постным маслицем окропишь… Очень вкусно!.. Ты про что думаешь, когда кушать хочется?

— Про мясо, — сказал Андрей застенчиво.

— А я про совсем другое. Я подумаю, какая впереди обещается интересная жизнь, — и сразу мне полегче.

Лошади, оставленные без присмотра, перешли на шаг. А Карякин говорил:

— Через десять лет голодных людей вообще не будет. Ну разве кого с пережору на диету посадят… А не станет голодных — так и злобы не будет, воровства, безобразия всякого. Тюрьмы эти мы позакрываем… Нет, одну всё же оставим — для мировой контры… А прочие все на слом. Кого в них сажать?

— Найдётся кого, — сказал Андрей.

— Не веришь, значит? Сомневаешься?

— Накормить мы, конечно, накормим. А вот мозги переделать — на это десять лет мало. Может, и двадцати не хватит.

— Безрадостный ты человек! — сказал Карякин в раздражении. — И очень вредный. В каждый чугунок тебе плюнуть надо… — Он отвернулся от Андрея и отвёл душу, стегнув вожжами по вороным. — Н-но, махновское отродье!..

Верстах в двадцати от Сиваша стоял лагерем латышский стрелковый полк. В рощице между деревьями белели ребристые палатки. К ним и держали путь Карякин и Некрасов. Андрей рассеянно напевал:

Вот пуля пролетела и… ага…

Вот пуля пролетела и… ага…

Вот пуля пролетела, и товарищ мой упал…

— Ну что ты нищего за нос тянешь? — не выдержал Карякин. — И ноет, и ноет… Будто других песен нету!..

Андрей Пожал плечами, но петь перестал.

— Интересно, какая тут стоит часть? — подумал он вслух.

— Это нам без разницы. Тут кругом свои, — буркнул Карякин. Он потянул носом и несколько оживился. — Слышь? Кашу варят. Вовремя едем…

…В самой маленькой палатке жил комиссар полка. Комиссаром была молодая женщина с красивым строгим лицом. Она сидела на узенькой девичьей койке и заряжала маузер.

В палатке была монастырская чистота. На столбе висели ещё два пистолета — браунинг и парабеллум, а пониже — фотография какого-то брюнета в пенсне.

Из-за полога палатки кто-то сказал с сильным латышским акцентом:

— Товарищ комиссар, можно войти?

— Входите, товарищ Ян. У меня ни от кого нет секретов, — ответила женщина.

Вошёл боец в потёртой кожаной куртке и доложил:

— Товарищ комиссар, задержали двух подозрительных.

Хозяйка палатки встала, откинула со лба чёрные прямые волосы и вложила маузер в деревянную кобуру.

— Подозрительных? Сейчас разберёмся.

Вдвоём они вышли из палатки.

Подозрительные — Андрей и Карякин — стояли посреди лужайки под охраной двух хмурых латышей. Третий латыш, такой же хмурый, с винтовкой между колен, сидел в их тачанке.

— Кто вы такие? — звонко спросила женщина-комиссар.

— Да мы три раза объясняли. Наизнанку вывернулись! — ответил Карякин с раздражением. — Бойцы шестьдесят первой дивизии, делали воздушную разведку.

— На тачанке? — спросила женщина и проницательно поглядела на Андрея и Карякина.

— Разбился наш аэроплан… А потом его махновцы, паразиты, сожгли…

— Подождите. Не надо говорить так много.

Женщина наклонилась и поглядела на камеру, лежавшую у ног Андрея.

— «Пате», «Сосьетэ аксионэр, Франс», — прочитала она вслух с хорошим гимназическим произношением. — Аппарат у вас французский… Так. Где ваши документы?

— Видите ли, документов мы с собой не брали, — вежливо сказал Андрей. — И это естественно, ведь мы летели над территорией белых. Если бы нас…

— Не надо говорить так много, — повторила женщина, на этот раз более жёстко, и повернулась к латышу на козлах: — Товарищ Арвид, обыщите тачанку.

Покусывая губы, она прошлась взад-вперёд перед арестованными. И вдруг остановилась прямо против Некрасова.

— Я узнала вас! — выкрикнула она, целясь глазами в Андрея. — Вы пытали меня в контрразведке! Вы белый офицер!

Карякин так и ахнул от изумления. Но ещё больше удивился сам Андрей.

— Вы что-то путаете, — сказал он как мог спокойно.

— Молчать!.. Поглядите на свои руки — они в крови!

Карякин в растерянности переводил глаза с Андрея на женщину-комиссара. А её голос поднимался всё выше и выше и, наверное, перешёл бы даже в визг. Но тут её перебил товарищ Арвид.

— Вот какое, — сказал он, доставая из-под сиденья тачанки узелок с одеждой. Латыш неторопливо развязал его и бросил на землю две пары сапог, галифе и два френча с золотыми погонами.

Андрей сразу вспомнил разговор про френчички и сапожки шевро и мысленно проклял свою несчастливую судьбу.

— Всё понятно, — сказала женщина брезгливо и устало. — Расстрелять.

— Опять расстрелять? — заорал в злобе Карякин. — Это сколько ж можно?.. Браточки, да не слушайте вы эту ведьму! Мы есть красные герои… Ведите нас в штаб, к какому ни на есть мужику!..

— Слушайте, вы! — сказал Андрей безнадёжно. — Киноаппарат хоть перешлите в дивизию.

Но женщина-комиссар не слушала их; её мысль работала как-то сама по себе, отгородившись от постороннего шума.

— Мы не будем вас пытать. Нам не нужны сведения, добытые под пыткой… Вас просто расстреляют.

— И на том спасибо, — пробормотал Андрей. Молчаливый латыш толкнул его в спину. Клацнули затворы винтовок, и Карякина с Андреем повели под конвоем в степь, подальше от палаток.

А женщина-комиссар пошла к себе, наверное, писать приказ о расстреле белых шпионов.

— И чего мы, дураки, спешили, коней загнали? — сетовал Андрей по дороге. — Сидели бы на старом месте! Свою пулю мы бы и там получили…

Карякин не отвечал. Он шёл, скрипя зубами и часто-часто озираясь, будто пойманный хорёк. Но бежать было некуда.

Некрасов вдруг вспомнил что-то и усмехнулся:

— Иван! А помнишь, ты рассказывал, как военспеца расстрелял! Может, ты тогда погорячился? Как вот эта дамочка.

Карякин недобро поглядел на него:

— Это ты брось!.. Там было совсем другое дело. Ничего даже похожего.

Их поставили у овражка. Четверо латышей, негромко переговариваясь на своём языке, отошли шагов на десять и выстроились в ряд.

— Ребята, — миролюбиво сказал латышам Андрей. — Ладно, пускайте в расход — мы на вас не в обиде. Свой своя не познаша…

— Что? — переспросил Ян подозрительно.

— Я говорю, дайте покурить перед смертью.

— Ты же как я, некурящий? — потихоньку удивился Карякин.

Андрей так же тихо объяснил:

— Слышишь, автомобиль тарахтит? Может, начальство едет. И ты давай кури.

Посовещавшись, латыши дали им кисет с махоркой. Андрей неуклюже свернул, вдохнул сизый дым, поперхнулся и поспешно передал цигарку Карякину.

— На, порадуйся в последний раз! — сказал он громко. Карякин с отвращением затянулся и закашлялся; из глаз у него пошли слёзы.

Бормотание автомобильного мотора стало явственней. Из-за рощицы вывернул открытый «мерседес-бенц» на рахитичных тоненьких колёсах.

Андрей впился глазами в его пассажира и вдруг заорал что было мочи:

— Товарищ начштаба! Докладывает боец Некрасов. Ваше задание выполнено!..

Автомобиль остановился. Из него вылез тот самый начштаба с седыми усиками, который отправлял Андрея на разведку Он с удивлением поглядел на латышей, на Карякина, на Андрея.

— Что вы тут делаете?

— Расстреливают нас, — объяснил Карякин.

Начальник штаба поднял брови.

— Я начштаба шестьдесят один, — объявил он латышам. — Расстрел откладывается.

Латыши опять посовещались и сказали:

— Мы не против.

— И мы не против, — сказал Андрей.

…Карякин сидел на заднем сиденье «мерседеса» и жевал ломоть хлеба, вкусно посыпанный солью. Второй такой же ломоть он держал для Андрея. Тот пока укладывал на подушку сиденья свой бесценный киноаппарат. А возле автомобиля ругались вовсю начштаба и женщина-комиссар.

— Я их узнала! — бушевала женщина. — Вот этот маленький, с глазами палача, — он пытал меня в контрразведке!

Карякин так и подавился своим хлебом-солью.

— Бред, — фыркнул начштаба. — Это герои! Я их к награде представлю.

— Не отдам! — продолжала кричать женщина-комиссар. — Вы, наверное, сами из офицеров, поэтому заступаетесь!.. Измена свила себе гнездо!..

— Хватит! — рявкнул вдруг начштаба и встопорщил на комиссара свои седые усики. — К вашему сведенью, мадам, я не офицер. Я путеец… И состою в партии с девятьсот второго года!.. А вас мы отсюда уберём. В телефонистки пойдёте! В судомойки!.. Психопатка!

И тогда женщина-комиссар вдруг зарыдала. Начштаба влез в авто, зачихал мотор, «мерседес» тронулся.

А женщина всё плакала, топала от обиды ногами, и маузер колотил её по круглым коленкам.

Севастополь

6 ноября

В гавани, на мёртвом якоре, стояло множество безработных кораблей. Белые пассажирские, чёрные грузовые, пакетботы, шхуны, а дальше, у старой пристани, всякая калечь: буксиры, фелюги, шаланды.

На всех кораблях жили люди: в городе не хватало квартир. На палубах стояли раскладные кровати-сороконожки, варилась какая-то пища на самодельных печках, играли дети. Их отцы курили и разговаривали, облокотясь о релинги, а матери штопали или занимались стиркой.

Вывешенное для просушки разноцветное бельё трепыхалось на снастях, словно сигнальные флажки, — и казалось, что дома-корабли переговариваются между собой, но уже не о морских, а каких-то хозяйственных делах.

Вдоль причала шёл поручик Брусенцов. Расстёгнутая шинель хлопала на ветру Поручик с весёлым удивлением разглядывал пёструю палубную жизнь. Перед маленьким катером, совсем ржавым и дряхлым, Брусенцов остановился.

Дальше кораблей не было: там плескалась маслянистая вода, Таская взад-вперёд арбузные корки. Брусенцов сделал из ладоней рупор и закричал:

— Эй! На судне!

Из каюты катера выглянуло встревоженное женское лицо.

— Здорово, боцман, — сказал Брусенцов. — Свисти в дудку, строй команду. Поднимаюсь на борт.

И он перепрыгнул с причала на катер, хотя можно было просто перейти: рядом была специальная досточка.

Женщина вышла на палубу, придерживая у горла халатик. Это была сестра милосердия, та самая, с которой поручик спорил у себя в номере.

— Это вы? — спросила она растерянно.

— Удивительно глупый вопрос! Глупее может быть только ответ: «Да, это я». Тем не менее да, это я.

— Как же вы меня разыскали?

— Улицу я вычислил. А потом спрашивал всех подряд: где тут живёт красивая сестра милосердия?.. Кстати, как вас зовут?

Он сказал и запнулся: вспомнил, как спрашивал о том же самом проститутку Ксану. Сестра тоже вспомнила и тоже смутилась:

— Саша, — ответила она после заминки.

— Очень мило. Значит, мы тёзки? Я ведь тоже Саша. — Он огляделся. — Плоховато вам тут живётся!

— А что делать?.. В городе комнаты не найдёшь…

На палубе соседнего буксира появился старичок в подтяжках.

— Александра Евгеньевна! — сказал он, подняв в руке жестяную кружечку. — Вот тут у меня рис. Как вы думаете, хватит этого на кашу?

Саша подошла к борту, серьёзно поглядела и ответила:

— Конечно, хватит… Рис очень хорошо разваривается.

— Тогда, — улыбнулся старичок, — окажите честь, пожалуйте на ужин.

— Это что, соперник? — громко сказал Брусенцов. — Не потерплю. Морской закон суров: кирпич на шею — и в воду!

Старик изумлённо глянул на него выцветшими глазками и ушёл со своей кружечкой. Сестра рассердилась:

— Ну как вам не стыдно. Это благороднейший человек!.. И очень несчастный! Его детей…

— А ну его! — не стал слушать Брусенцов. — Мы с вами очень счастливые!.. Я, например, прямо с гауптвахты. Клопы там — не клопы, а вампиры… У вас тоже, по-моему, насчёт счастья не густо. Или я ошибаюсь?

Саша вместо ответа спросила:

— А вас совсем отпустили?

— Совсем. Признали невиновным, — сказал Брусенцов и стал что-то вытаскивать из кармана шинели. — Вот я принёс водку, кофе и сахар.

— У меня хлеба нет, — призналась сестра.

— Перебьёмся.

…Саша и Брусенцов сидели друг против друга в крохотной каюте катера — она на своей койке, а поручик на узенькой скамеечке. Было так тесно, что они чуть не касались друг дружки коленями.

Брусенцов вёл себя так, словно это он был хозяин, а Саша пришла к нему в гости. Разливая водку, он успел свободной рукой подхватить с примуса пустивший пену кофейник и поставить его на чемодан, который был у них вместо стола.

Саша исподлобья наблюдала за ним.

— Вот вы были уверены, что всё так и случится. Вы придёте, сядете со мной водку пить… А если б я была не одна? С мужем или там с любовником?.. И вообще — откуда вы знали, что я вас не выгоню?

— Дурацкий какой-то разговор! — сказал Брусенцов сердито. — Ну нет же у вас ни мужа, ни любовника — вообще никого нет, кроме примуса!.. И выгонять вы меня тоже не собираетесь. Так чего метафизику разводить? — Он поглядел на неё и добавил: — Просто мне очень хотелось, чтобы всё оказалось именно так. Чтоб вы были одна, чтоб вы были мне рады… Чтоб мы сидели вместе и разговаривали. Так оно и вышло. Чем же я виноват?.. Ваше здоровье!

Он чокнулся крышечкой от термоса с Сашиной мензуркой и выпил, прихлебнув вместо закуски кофе.

Саша пить не стала.

— Что-то в этом есть такое пошлое-пошлое! — сказала она жалобно. — Одинокая сестричка, пришёл поручик с водкой… Я вас, конечно, не гоню, но вы допейте — и уйдите. Ладно? Пожалуйста, я вас очень прошу…

Брусенцов поместил ноги поудобнее, и от этого чемодан-столик заходил ходуном.

— Новое дело! Никуда я не уйду, — объявил он. — Об этом даже думать бросьте. Вот возьму и останусь тут до завтра.

— Тогда я уйду. — Саша встала.

— Ну что вы! — сказал поручик вежливо и ногой загородил ей дорогу. — Так рано? Нет-нет… Посидите у нас ещё.

В этот момент с берега требовательно позвали:

— Брусенцов! Сашка!

Поручик насторожился. Он вскочил и стукнулся головой о низенький косой потолок. Чертыхнувшись, Брусенцов открыл дверь и выглянул наружу.

На пристани стоял офицер в черкеске.

— Я уж думал, не найду, — сказал он с облегчением. — Саша, тут вышел некий камуфлет: твоего Абрека забрал себе генерал Бриллинг.

— Очень мило… — Брусенцов даже перекривился от злобы. — А почему? По какому праву?

— Говорит, что ты не кавалерист, не адъютант. Значит, конь тебе ни к чему.

— Ясно… Ясно, — сказал Брусенцов и повернул голову к Саше: — Сукины дети! Негодяи! Я скоро приду. Вы ждите.

Он схватил фуражку, и через секунду его каблуки уже стучали по доскам причала.

Саша тоже вышла на палубу. Брусенцов быстро шёл, почти бежал по пристани. Офицер в черкеске еле поспевал за ним. Саше вдруг сделалось очень грустно.

Она облокотилась на перильца и стала глядеть на воду, всю в павлиньих узорах нефти, на лодочки арбузных корок.

Генерал Бриллинг обедал в ресторане. С ним была немолодая дама в шляпке и какой-то штатский, видимо, её муж.

— Они очень музыкальный народ! — говорил генерал, разглаживая ладонью салфетку на груди. Рука у него была морщинистая, в крупных, с копейку, старческих веснушках. — Удивительно музыкальный! За это им сто грехов простится… Яша Хейфец, Антон Рубинштейн… А когда приехал Пабло Сарасате — он ведь тоже наполовину еврей, — так весь Петербург…

Генералу не удалось докончить. Из вестибюля донеслись крики, женский визг, какой-то непонятный треск и топот. Бриллинг обернулся поглядеть, да так и замер с открытым ртом. В распахнутых на обе стороны дверях обеденного зала показался всадник.

Низко пригнувшись к лошадиной шее, он въехал в зал. Гнедой конь удивлённо и недовольно косился на мраморные столики, на вскочивших с места людей.

Это был Абрек. А в седле сидел Брусенцов. Лавируя между столиками, он подъехал к генералу Бриллингу.

— Господин генерал! — сказал поручик громким и неприятным голосом. — Или нет, разрешите по-старому, без демократических штучек. Ваше превосходительство!.. Ваше превосходительство, вы дерьмо собачье!

Генерал вскочил, сорвал с шеи салфетку, обнажив на груди боевые кресты, застучал кулаком по столу Дама закрыла лицо ладонями, откинулась на спинку кресла. От соседних столиков бежали какие-то офицеры, один даже тянул на ходу шашку из ножен. Шум стоял невообразимый, разобрать можно было только бешеные выкрики Брусенцова:

— Попробуйте отнимите!.. Абрек со мной с шестнадцатого года!.. Мерзавцы! Скоты!.. Всех перестреляю!..

Брусенцова хватали за сапоги, рвали у него из рук поводья. Абрек в испуге завизжал, сделал свечку, люди шарахнулись, со звоном посыпалась на пол посуда.

Генерала отжали в сторону. В суматохе он облился супом и жалобно кричал:

— Дикарь! Молокосос!.. Я старый солдат!.. Сам дерьмо!..

Деревня Жуковка

6 ноября

Между тыном и пегим глинобитным сарайчиком была развешана для просушки кинолента.

Карякин находился при ней для охраны. Две голодные козы — чёрная и белая — давно уже подбирались к гирляндам плёнки. Иван отгонял их голосом и хворостиной.

Дверка сарая распахнулась, и оттуда, согнувшись, вылез Андрей. В поднятой руке он, словно дохлую змею, нёс длинную ленту плёнки.

— Андрей! Держи хвост бодрей! — крикнул Карякин. — Ты чего невесёлый?

Некрасов не ответил. С каким-то ожесточением он стал сдёргивать высохшую плёнку с тына. Карякин благодушно продолжал:

— Интересно, какая нам выйдет награда?.. Если именные оружия — это мне без надобности. А хорошо бы сапожонки хромовые и тебе галифе…

— Галифе… Галифе… — бормотал Андрей машинально. Он пропускал плёнку между пальцами, разглядывая её на свет. — Не вышло у меня ни хрена. Вот какие галифе…

— То есть как это? — опешил Карякин.

— Сам не знаю. Где-то напортачил. — Андрей грузно сел на землю и опёрся спиной о стенку сарайчика. — Сплошная муть, ничего не видно… Может, экспозиция… Или фокус…

— Фокус… Нет, это не фокус, — пробормотал Карякин. — Это погибель наша… Всей дивизии погибель!

Он вдруг всплеснул руками и заметался по двору, как безголовый петух.

— Ты скажи, как теперь наступать?!

Андрей только помотал головой и с трудом выдавил из себя:

— Плохо, Ваня… Даже сердце болит.

Карякин подскочил к тыну, стал хватать плёнки и глядеть их на свет, хотя увидеть ничего не мог; потом заметил, что чёрная коза уже жуёт киноленту, и с яростью пнул её ногой:

— Брысь, чёртова кукла!

И вдруг Карякин остановился, будто вкопанный. Глаза у него округлились, зрачки полезли вверх, под веки.

— А ведь я этот фокус понял, — выдохнул он сквозь сцепленные зубы, шагнул к Некрасову и вдруг носком сапога ударил его в бок. — Вставай, паскуда!

Андрей дёрнулся от удара и оторопело поглядел на Карякина. А тот выдернул из кобуры наган, взвёл клювик и наставил дуло в лоб Некрасову:

— Встать!

Андрей поднялся. Карякин предусмотрительно отскочил шага на два — он помнил, какие у Некрасова длинные и скорые руки. Держа его под прицелом, он сказал тихо, но с бешеной ненавистью:

— Против тебя моё сердце всегда чуяло… Попович… Ты это всё нарочно навредил. — И Карякин сорвался на крик. — Собирай плёнку! Я тебя в штаб сведу!.. Сам доложишь о своей измене…

Перед штабом дивизии на деревянных козлах был укреплён велосипед. Солдат-самокатчик, сидя в седле, безостановочно крутил педали. На заднем колесе шины не имелось; на обод был заброшен приводной ремень динамомашины. От динамы тянулся провод к окну штаба.

Само окно было занавешено изнутри буркой. На столе начдива стрекотал проекционный аппарат, и на стенке дрожало мутное четырёхугольное пятно.

Начдив, начштаба и ещё один военный в папахе смотрели киноплёнки. Андрей возился возле аппарата, а Карякин стоял у двери, как часовой, и руку держал на кобуре.

В тягостном молчании шли секунды, а мутный четырёхугольник по-прежнему дрожал на стенке, и по-прежнему ничего нельзя было разобрать: какие-то белёсые разводы — и всё.

Но вдруг на стене появились человеческие лица — чёрные, с белыми волосами, потому что это был негатив. Шарахнулся куда-то вбок патлатый писарь, двое других махновцев задрали кверху руки — и сразу же четырёхугольник на стенке сделался ярко-белым.

— Как видите, ничего не вышло, — подвёл итоги Андрей. Начштаба сухо поинтересовался:

— А вот эти люди… Что это было?

— Да так… Это к делу не относится, — вздохнув, сказал Некрасов. Начдив вышел из-за стола, содрал с окна бурку. В комнате стало светло.

— Да, Некрасов, — неласково сказал начдив. — Как же с тобой поступить?..

— Товарищ начдив! Разрешите обратиться! — выкрикнул от двери Карякин. — Этот Некрасов беспартеец. Происхождением он чуждый и вёл злые разговоры против революции!.. Он свою киносъёмку нарочно загубил!

Наступило молчание. Андрей стоял посреди комнаты, переваливаясь с пяток на носки.

— Это ты брось, Иван! — сказал наконец начдив и погрозил Карякину узловатым пальцем. — Я тебя знаю!..

— Не надо, не надо пороть горячку, — согласился начштаба. — Ну, не удалось… Что теперь поделаешь?

Он встал и прошёлся по комнате. За столом остался сидеть только незнакомый командир в папахе — по петлицам комбриг. Был он широк в плечах — почти как Некрасов. Налитое здоровьем лицо украшали пышные, вразлёт, усы. На груди у комбрига красовался орден в шёлковом банте.

— Будем считать так, — сказал начштаба, кончая разговор. — На ошибках учатся.

— Точно! — насмешливо подтвердил комбриг и повернулся к Андрею. — Но ты заруби на носу: дурень учится на своих ошибках, а умный на чужих.

— Ладно, иди, Некрасов, — махнул рукой начдив. — У нас делов — лопатой не перекидаешь…

Но Андрей не тронулся с места.

— Товарищ начдив, — сказал он хмуро. — У меня феноменальная зрительная память…

— Чего?

— Если я что увидел — уже никогда не забуду… Хотите, я вам нарисую перекопские укрепления? Как я их видел с аэроплана.

Все поглядели на него с новым интересом, даже Карякин. Комбриг в папахе прищурился:

— А ты не брешешь?

— Это мы сможем проверить, — сказал начштаба. — Вот вам бумага, делайте кроки.

Он придвинул к Андрей стопку бумаги и снарядную гильзу, полную карандашей.

…Велосипед по-прежнему висел на козлах. Боец-самокатчик сидел развалясь в седле, курил козью ножку и давал разъяснения любопытным:

— Чего они там? — спрашивали его. — Может, приказ получили, чтоб наступать?

— Они фильму смотрели.

— Какую?

— Очень интересную. Заглавие не знаю, но только из нашей боевой жизни. Завтра, заради праздника, её всем бойцам покажут.

…На листках, разложенных цепочкой через весь стол, были нарисованы крестики, кружки, квадратики. Тянувшаяся от края до края толстая линия обозначала Турецкий вал, линии потоньше — проволоку, окопы, ходы сообщения.

— Крестики — это пулемётные гнёзда, кружочки — орудия, — пояснил Андрей. — Если впереди скоба — значит, кирпичный бруствер… А тут четыре пушки. Очень большие, без колёс…

— Морские орудия, — пробормотал начштаба. Начдив и комбриг разглядывали чертёж с надеждой и сомнением, Карякин стоял сзади и, поднявшись на цыпочки, засматривал через плечи начальства.

— Вроде похоже, — изумился он вслух.

— Вроде — у бабки на огороде: не то тыква, не то дедок без порток, — строго сказал комбриг. — А нам надо не вроде, а в самый аккурат.

Начштаба раскрыл тоненькую папку.

— Тут оперативные сведения, от перебежчиков. Два участка подробно описаны. — Он без улыбки посмотрел на Андрея. — Сейчас сравним с вашим творчеством.

Долго и придирчиво он сличал свои сведения с рисунком Некрасова, потом растерянно улыбнулся:

— Поразительно!.. Точка в точку!

И сразу все зашумели, заговорили вместе.

— Ну Некрасов! Ну змей! — ликовал начдив и хлопал Андрея по спине широкой, как лопата, рукой.

— Действительно, феноменальная память, — приговаривал начштаба, собирая листки. — Сейчас мы это отправим в штаб армии.

А комбриг гудел:

— Фотограф, ты, часом, не с Ростова? У ростовских у всех глаз очень зацепистый…

Вдруг он забеспокоился:

— Добре. Я к себе поехал. Некогда тут гулять. — Не вставая, комбриг повернул голову к Андрею и Карякину: — Друзья, ходите сюда… Обойму я вас покрепче, и поможете до коня добраться.

Карякин и Андрей глядели на него в недоумении. А он, уже нетерпеливо, повторил:

— Да что вы, оглохли?! Помогите сесть на коня.

Андрей с Иваном, всё ещё не понимая, обошли стол, глянули вниз — и оба изменились в лице.

Комбриг крепко обхватил их за плечи, они осторожно подняли его со стула и понесли к дверям. У комбрига не было обеих ног. Красные галифе с леями кончались у колен, а ниже ничего не было…

У крыльца ждал рослый, с крутой, как лемех, шеей конь. Два чубатых ординарца запричитали, увидев своего комбрига на руках у чужих людей:

— Петро Максимович!.. Шо ж ты нас не шумнул?!

Комбриг отмахнулся. Некрасов и Карякин подняли его в казачье седло — и сразу к этому калеке, который только что висел между ними тяжёлым кулём, вернулась его сила и стать. С седла глядел на Андрея весёлый и уверенный в себе богатырь.

— Вот так, — сказал он. — А ну, давай я тебя поцелую. Ты золото хлопец!..

Он ловко перегнулся, чмокнул Некрасова в губы и стал отстёгивать от пояса маузер в деревянной кобуре.

— На. Возьми от моего щедрого сердца.

Комбриг крутанул коня и с места пустил его вскачь. Ординарцы — они уже были в седле — поскакали за ним. Они гикали, свистели, секли воздух нагайками — любо-дорого было глядеть, как уносятся три лихих всадника по широкой белой дороге…

— Андрюха! — попросил Карякин. — Дай маузер посмотреть.

— Иди ты знаешь куда…

Карякин огорчился, даже заморгал ресничками.

— Ты что, обиделся?.. Зря! Это ты зря!.. Ведь я как думал? Я думал, ты враг революции… У меня и закипело. А теперь вижу — ошибился… Давай обратно дружить? А? Ну, чего молчишь?

— Я же тебе сказал — иди куда подальше.

Штаб армии сильно отличался от штаба дивизии: у крыльца стояло два автомобиля, да и само здание было каменное, двухэтажное. Штаб был украшен красными флагами. Поперёк фронтона висели кумачовые лозунги:

«ДА ЗДРАВСТВУЕТ ТРЕТЬЯ ГОДОВЩИНА ПРОЛЕТАРСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ!»,

«СМЕРТЬ ВРАНГЕЛЮ! ДАЁШЬ КРЫМ!»

На балкончике стояли трое: два штатских и худощавый молодой военный в шинели с малиновыми бранденбурами. Это был прославленный командарм. Он принимал праздничный парад.

Дул холодный ветер. Штатские зябко подняли воротники кожаных тужурок. А командарм стоял, развернув плечи, и твёрдо держал руку у козырька островерхого суконного шлема.

Мимо штаба маршировали обтрёпанные, но бодрые духом пехотинцы, катились ряды самокатчиков с карабинами через плечо; со скрежетом проехали три броневика.

Потом прошла на рысях кавбригада во главе с безногим комбригом. За комбригом ехал оркестр. Два трубача были рослые, губастые, а третий — совсем ребёнок, лет четырнадцати. Подбоченясь, он сидел на умной ласковой лошадке и трубил в начищенный до сияния горн.

…Пение горна и звяканье эскадронных бубнов проникали внутрь, в комнаты, где работали штабисты.

Начальник штаба армии, повысив голос, закончил фразу:

— …разработан товарищем Фрунзе и одобрен главкомом.

Он дотянулся до форточки, прикрыл её и заговорил снова.

— Согласно этого приказа наступление начнётся сегодня.

В комнате было много военных, среди них и начштаба 61-й дивизии.

Все они напряжённо слушали, разложив на коленях планшеты с картами, делая в блокнотах понятные им одним пометки.

— Главный удар будет нанесён на Перекопском перешейке, — продолжал начальник штаба армии. Он подошёл к стене и показал на карте. — Нашей армии приказано взять штурмом Турецкий вал и, прорвав укрепления белых, войти в Крым на плечах противника…

Начштаба 61-й дивизии, нахмурившись, провёл карандашом у себя на карте жирную линию. Это был Турецкий вал. Потом нарисовал короткую толстую стрелу, нацеленную сверху вниз. Это было направление удара. Нарисовав, он поднял голову и недовольно зашевелил усиками. Задвигались на своих местах и остальные военные: они тоже удивились, но не решались прервать начальство вопросом. А начальник штаба армии невозмутимо продолжал:

— Существует мнение, что Турецкий вал практически неприступен. Полученные нами последние данные подтверждают, — он отыскал глазами начштаба 61-й, — что оборонительные позиции белых действительно весьма надёжны. Поэтому командование решило одновременно с лобовым ударом провести обходной манёвр. Специальной ударной группе из частей нашей армии предлагается форсировать Гнилое море — Сиваш — и выйти на Литовский полуостров, с тем чтобы ударить по белым с фланга.

Он снова показал по карте, и снова в комнате зародился удивлённый шум. Кто-то спросил, не выдержав:

— А как его форсировать, Сиваш, если он непроходимый?

— Обычно Сиваш непроходим, — тем же деловитым голосом ответил начштабарм. — Но в последние дни сложилась исключительно благоприятная ситуация. Сильные северо-западные ветры отогнали воду на восток. Дно Сивашского залива частично обнажилось. Поэтому мы двинем вброд через Сиваш пехоту, кавалерию и даже артиллерию. Штурмовую колонну поведут опытные проводники из местных крестьян…

И опять комната наполнилась тихим гулом — на этот раз одобрительным.

Начштаба 61-й нарисовал на своей карте ещё одну стрелу. Была она кривая, начало брала рядом с первой, нацеленной на Турецкий вал, и загибалась далеко налево. Пройдя через Сиваш и Литовский полуостров, эта изогнутая стрела вонзалась клювом опять же в Турецкий вал, но уже не спереди, а с тыла…

…Парад кончился. Возле полевых кухонь, подкативших прямо к штабу, толпились бойцы с котелками.

С телеги раздавали газеты. Брали их охотно, но читать умели немногие: неграмотные с газетами в руках собирались вокруг грамотеев, вслух читавших новости республики.

На крыльце штаба устроился худой угрюмый мальчик в драной шинели. Он ел похлёбку из котелка. Непонятная тень упала на него, и он поднял глаза.

Перед ним красовался на коне другой мальчик — тот самый горнист, что ехал перед кавбригадой.

— Ты кто? — спросил горнист задиристо.

Худой мальчик покорно ответил:

— Я полковый сын.

Горнист хмыкнул:

— Сын… Мабуть, ты не сын, а пасынок! Шо ж твой полк тебя не оденет, не накормит?

Мальчик в шинели тихо сказал:

— Вот ведь я ем…

— А я эту пойлу сроду не кушаю, мне в любом эскадроне и сала дадут, и луку, и сахару.

Мальчик поглядел на горниста — какой он был чистенький и красивый, в сапожках со шпорами, с золотым горном на груди — и безнадёжно попросил:

— Дай в трубу подудеть.

— Ну да!.. А потом с горна сопли выбивать? В нос труби, пехота! — И он отъехал от крыльца.

Сверху, с балкона, на них молча смотрел командарм. Он вздохнул, повернулся и ушёл внутрь, в комнату.

Там продолжалось совещание.

— И в этот прорыв устремятся Первая конная и Вторая конная, — говорил начштаба армии. Когда вошёл командарм, он умолк. Все, кто был в комнате, встали.

— Какой ветер? — спросил с порога командарм.

— По-прежнему северный, скорость девять метров.

Командарм удовлетворённо кивнул и только тогда поздоровался:

— Здравствуйте, товарищи командиры. Садитесь… С приказом все ознакомились? Дополнений, оперативных поправок нет?

Комната почтительно молчала. Командарм расстегнул крючки шинели и сел на придвинутый кем-то стул, поставив между колен серебряную саблю с орденом на эфесе.

— План командования, на мой взгляд, прост, остроумен и убедителен. Великолепно найдено направление основного удара — обходной манёвр через Сиваш. Конечно, риск есть, большой риск — вы сами понимаете, что будет, если ветер переменится и вода вернётся в Сиваш… Но риск — это обязательный элемент стратегии.

Усатые темнолицые командиры с напряжённым вниманием вслушивались в длинные и не совсем понятные слова.

Командарм задумался, потом провёл ладонью по лицу, встал и сказал уже про другое:

— Товарищи командиры, в шестнадцать часов будет праздничный обед. Кроме того, получите папиросы — это нам подарок от Петроградского Совета…

Севастополь

7 ноября. 21 час. 10 мин

На Корабельной улице, где жила Саша, было темно и тихо; только шлёпался о берег прибой. Кое-где на неподвижных кораблях светились окна кают, круглые, как фонари.

Торопливо процокали по доскам пристани конские копыта, и снова стало тихо. Всадник спешился, привязал лошадь к чугунному кнехту и негромко позвал:

— Сашенька!

На маленьком катере приоткрылась дверь каюты. Сестра милосердия вышла на палубу.

— Ой, — сказала она и прижала кулачки к груди.

— Не рады?

— Рада… Ужасно рада.

Брусенцов перемахнул с причала на палубу.

— Чаю дадите?

— Сейчас? — испугалась Сашенька. — Что вы, милый, это неудобно… Правда, неудобно. Приходите завтра.

— Какое ещё завтра? — дёрнул плечом поручик. — Никакого завтра не будет. У меня всего час времени.

Саша испугалась ещё больше.

— Вы убежали с гауптвахты? Из-за меня?

Поручик сморщился:

— Бог ты мой, как романтично… Ничего я не убежал. Меня оттуда в шею выгнали.

— Почему?

— Еду искупать вину кровью. Как повелось на Руси: своей кровью чужую вину…

— Я ничего не понимаю, — растерянно сказала медсестра.

— Чего ж тут не понять? Всех офицеров посылают на фронт. Красные начали наступление.

Сашенька охнула и беспомощно схватилась за рукав его шинели.

— Саша… Вас-то зачем? Что с вами будет?

— Что будет, то будет, — сказал Брусенцов раздражаясь. — Ну что мы тут стоим? Холод собачий… Пошли в каюту.

…Абрек терпеливо ждал, только стриг ушами да время от времени шумно вздыхал.

Опять по доскам застучали копыта: вдоль пристани ехал конный наряд — наверное, к пакгаузам. Абрек тихо заржал, вроде бы поздоровался. Но чужие лошади не ответили.

У каждого всадника за спиной был карабин, при седле фонарь. Отблески этих фонарей бежали по воде мимо неподвижного катера. А казалось — наоборот: казалось, что это Сашин кораблик вдруг снялся с мёртвого якоря и поплыл куда-то.

…Брусенцов и Сашенька лежали, чуть не касаясь друг друга щеками — койка была очень узкая. Высунув тоненькую голую руку из-под одеяла, Саша осторожно трогала лицо поручика, проводила пальцами по векам, пробовала разгладить морщинки на лбу. Теперь эти морщинки, эти светлые брови и жилочки на висках были её, принадлежали ей.

Лёжа с закрытыми глазами, Брусенцов говорил:

— Знаешь, если бы ты только сказала: «Не надо, зачем это, ты всё испортишь», я бы плюнул и ушёл. Терпеть не могу!..

— А что, все так говорят? — слабо улыбнувшись, спросила Сашенька. Поручик не ответил.

— Не знаю, почему я не сказала… Я же тебя люблю. И потом, мне тебя всегда жалко.

Брусенцов открыл глаза.

— Очень мило… А почему это меня надо жалеть?.. Что я, нищий? Щенок на трёх лапах?

Теперь промолчала Саша. Только поцеловала поручика около уха.

— Зажги свечку, — велел Брусенцов. — Я посмотрю время.

Саша зажгла огарочек, пристроенный на полке. Брусенцов глянул на часы и присвистнул:

— Мне пора.

…На соседних судёнышках позажигали огни. С берега доносился надрывный крик паровозов. Море в ответ гудело сиренами пароходов.

Где-то рожки торопливо играли тревогу, выгоняя солдат из тёплых казарм.

Брусенцов и Сашенька вышли на палубу.

— Ага, заголосили, забегали! — сказал Брусенцов с непонятной злобой.

— Саша, — спросила медсестра, решившись. — Как же ты сможешь на фронте?.. Раз ты не веришь.

— Во что «не верю»? В непорочное зачатие?

— Ты знаешь во что. В то, что мы победим.

Брусенцов хотел опять ответить грубостью, но, посмотрев на Сашеньку, передумал.

— Конечно, я верю, что победим. Иначе зачем бы я жил?.. Только до этой победы знаешь как далеко!..

Он говорил, а сам уже машинально проверял, всё ли на нём как следует: застёгнута ли кобура, не съехала ли портупея.

— Из Крыма мы уйдём… Ну, я-то, если тебе интересно, уйду последним… Но это ещё не конец! Пускай комиссарики хозяйничают, пускай доводят Россию до ручки… А доведут — вот тогда мы вернёмся. Только бы нам не потерять себя в каком-нибудь Лондоне или там Лиссабоне… Остаться белой гвардией. Быть, как пули в обойме, — всегда вместе, всегда наготове… Вот во что я верю!

Саша смотрела на него внимательными глазами, но думала про другое. Эти слова, которые раньше были для неё важны и даже необходимы, теперь как-то пролетели мимо ушей. А важно было другое: увидит ли она ещё это лицо, будет ли водить пальцами по жёстким губам… Он понял, о чём она думает, и, нахмурившись, поглядел на часы.

— Ну, тёзка, прощай.

— Мы ещё увидимся, — сказала Саша неуверенно. — Обязательно!

— Увидимся, не увидимся… Кому это всё нужно? Сегодня было хорошо — и хватит с нас. И на том спасибо.

Они поцеловались, и Брусенцов пошёл отвязывать Абрека.

Привычно подхватив шашку, он сел в седло, махнул Саше рукой и уехал. А Сашенька осталась стоять, по-старушечьи обтянув плечи тёплым платком. И лицо у неё тоже стало старушечье — сморщенное и покорное.

Сиваш

8 ноября. 0 час. 30 мин

В ту ночь сильно похолодало. Дно Сиваша было белёсое, круто присоленное морозом. Стекляшками поблёскивали замёрзшие лужицы — всё, что осталось от угнанного ветрами моря.

С обрывистого берега на эту тоскливую равнину спускались бойцы — отряды штурмовой колонны. На берегу горели костры. Возле штабного автомобиля толпились командиры.

Съезжали на дно Сиваша трёхдюймовые пушки; каждую волокла шестёрка лошадей. Взвод за взводом вытягивались в узкую колонну и уходили в темноту.

…Хрустел под ногами мёрзлый песок. Впереди колонны шёл бородатый мужик в тулупе. В руке у него был длинный, как у библейского патриарха, дрючок.

Рядом шагал командир штурмовой колонны — худой, носатый, озабоченный. За ним несли развёрнутое красное знамя.

По обе стороны тропы чернели кляксами илистые болотца.

— Чёрные эти пятна — их надо берегчись хуже огня, — поучал командира проводник. — Это чаклаки называются, по-русскому сказать — топь, трясина. Туды оступишься — и всё, каюк.

Позади, там, откуда ушла колонна, дрожали красные точки — костры на берегу. Далеко впереди рубили небо, скрещивались голубые палаши прожекторов. Там был Литовский полуостров.

От головы колонны к хвосту торопливо шёл связной. Ясным голосом он повторял для бойцов инструкцию:

— Не кричать зря без толку. Не курить… Не стрелять без команды…

Оступилась и недоумённо заржала лошадь в артиллерийской упряжке.

— Стреляй её! Она приказ не сполняет, — сказал в темноте голос.

— Это кто же такой языкатый? — строго спросил связной.

Отозвался тот же голос:

— Ну чего жужжишь?.. Без тебя знаем! Тут не пешки деревянные, а сознательные бойцы… Может, все коммунисты.

Связной вдруг обрадовался.

— Иван Трофимыч! — сказал он, приглядевшись. — Командир желанный. Это ты ли?

— Ну, я, — ответил Карякин. Он шагал рядом с Андреем Некрасовым.

— А тут вся рота твоя! — доложил связной. — Ты чего ж не с нами? Кем командуешь?

— Командовал бы жинкой, да и той нету, — хмуро сказал Карякин. — Я теперь съёмщик.

Связной не совсем понял, но с уважением посмотрел на штатив и кассеты, которыми был навьючен Карякин.

— Хитрое дело!.. Ну, бывай.

Он отошёл, а Карякин повернулся к Андрею:

— Это Пудалов, комвзвода был у меня.

Некрасов не ответил.

— Всё серчаешь, — сказал Карякин с обидой. — Вроде мы с тобой бабу не поделили… А я за революцию огорчался! И ты на меня не можешь держать зла! Не имеешь такого права!

Андрей шагал молча, глядя себе под ноги.

…Проводник шёл, настукивая дорогу своим посохом.

— Кончилась сухость, — сказал он. — Теперь гляди в оба!..

Подбежал связной Пудалов.

— Товарищ командир! Надо бы ходу сбавить — там пушки вязнут.

…Вокруг увязшей пушки суетились бойцы. Бились в постромках, разбрызгивали чёрный ил кони. Ездовой без толку жёг их кнутом. Ствол пушки всё больше задирался кверху, а хвост уходил в трясину.

Подошёл Некрасов с широкой доской. Он кинул её на топкую землю, подлез под пушку и, упираясь коленями и руками в доску, медленно выжал лафету кверху. Рот у негра перекосился от натуги, белки выпучились на чёрном лине.

Бойцы подхватили скользкий от ила хвост пушки, лошади рванули — и орудие неохотно выкатилось из чаклака. А Некрасов, подняв с земли свою камеру, перекинул её за спину и снова зашагал вперёд.

Турецкий вал

8 ноября. 3 час. 00 мин

Тяжёлые морские орудия были привезены на Перекоп из Севастополя. Лёжа брюхом на бетонных подстилках, они тянули свои рыла на север, откуда должны были прийти красные. Зябко ёжилась на ветру артиллерийская прислуга.

В эту ночь на Турецком валу никто не спал. Притопывая сапогами, дозорные ходили вдоль проволочных заграждений, вдоль брустверов.

Неглубокий ход сообщения вёл из окопа в штабной блиндаж. По этому ходу торопливо шагал офицер в шинели с поднятым воротником. Сгорбившись, он нырнул в чёрную нору. Заскрипели мёрзлые ступеньки.

В блиндаже обстановка была деловая и спокойная. Три телефона выстроились на столе. Рядом с ними булькал кофейник на спиртовке.

За столом сидел молодой полковник и точил карандаш.

Он обернулся на шум открывшейся двери.

— Разрешите? — козырнул вошедший. — Поручик Брусенцов.

— Очень приятно, — сказал полковник с лёгким неудовольствием.

— Господин полковник, мы тут сидим, ждём лобового удара… А если красные пойдут в обход? Это ведь азбука. Они азбуку знают.

Полковник вздохнул:

— Да, да, поручик, вы правы. Они действительно готовят обходной манёвр — на Чонгарском направлении. Нам об этом известно.

— Да я о другом говорю, — нетерпеливо отмахнулся Брусенцов. — Что, если они тут, под боком, через Сиваш попрут?!

— По морю, аки посуху? Вы с ума сошли.

— Допустим, сошёл. А вдруг они тоже?.. Такую возможность вы не учли?

Полковник встал из-за стола, чтобы разговор был покороче.

— Вы давно к нам прибыли?

— Десять минут назад.

— Так вот, идите умойтесь с дороги, отдохните. — И вдруг полковник сорвался: — Ну что ты будешь делать! Каждый поручик — Бонапарт! Каждый, ядри его палку, принц Савойский!.. Только воевать некому.

Брусенцов поглядел на него — молодого, уверенного в себе — с обжигающей ненавистью. Но это был фронт, а не севастопольский ресторан. Поручик молча козырнул и вышел из блиндажа.

А полковник сел и потянулся к кофейнику. Но по пути его рука передумала и сняла трубку телефона.

— Дай-ка мне Литовский полуостров… Губаревич?.. Это я, Васильчиков. У тебя прожекторы горят?.. Слушай, посвети на всякий случай на Сиваш. И обеспечь наблюдение… Что?.. Говорят тебе — на всякий случай!..

Он кинул трубку, уже сердясь на себя за то, что поддался панике.

Сиваш

8 ноября. 3 час. 15 мин

Штурмовая колонна вилась теперь между маклаками длинным узловатым шнурком: проход стал совсем узким и ненадёжным. Артиллерийских коней повыпрягали — от них было больше мучения, чем толку. Пушки тянули вручную, кидая под колёса доски, вязанки камыша, а то и шинели. Лошади брели где-то отдельно в темноте. То и дело раздавалось тоскливое предсмертное ржание: видно, ещё одну бедолагу затянула топь.

Страшнее всего были внезапные отчаянные выкрики:

— Тону!.. Товарищи, братцы, тону!..

Оступиться было легко, спасти из трясины трудно. Но бойцы шли вперёд, с трудом вытягивали ноги из ледяной жижи — падали, поднимались и опять шли, да ещё волокли за собой орудия, зарядные ящики и пулемёты.

Прожекторы на Литовском полуострове на секунду погасли, потом снова зажглись. Теперь они глядели на Сиваш. Голубые щупальцы опустились на тёмную воду, потрогали её и поползли на восток.

Во главе колонны тяжело хлопало на ветру намокшее знамя. Перед ним, по-прежнему держась рядом, шли носатый командир и проводник-крестьянин. Оба с тревогой смотрели на холодное зарево прожекторов.

Расплёскивая слякоть, к ним подбежал запыхавшийся Карякин.

— Слушай, командир. Сейчас этот прожектор нас накроет. Это как пить дать.

— Залегать будем, — хмуро сказал командир.

— Это конечно. Но ложиться надо не врозь, а кучками, человек по тридцать… Тогда он не разберёт, где чаклак, а где люди. Вот мне какая идея в голову бросилась.

…Прожектор задумался, потом повёл круглым немигающим глазом на запад. Обслуга — офицер в полушубке и два солдата — молча следила за движением луча.

Ничего интересного прожектор не высветил: белёсый грунт, озерца воды и чёрные неправильные пятна чаклаков.

…Когда полоснув под дну Сиваша, луч ушёл в высоту, одно из чёрных пятен зашевелилось. Бойцы поднимались на ноги, кое-как счищали грязь. Поодаль ожил другой «чаклак», ещё дальше — третий.

Отряды снова срослись в колонну и снова двинулись вперёд.

— Ваше благородие! — обратился пожилой солдат-прожекторист к офицеру. Обращение это было старорежимное и употреблялось только для приятности. — Когда нам смена будет?

— Наверное, уже скоро, — ответил офицер и полез в карман за часами. Он не успел их вынуть. Прибрежные камыши затрещали, захлюпала грязь под сапогами, и на берег полезли мокрые чёрные люди.

Засуетился луч обманутого прожектора, но уже было поздно. Кувыркаясь, полетели ручные гранаты, воздух шатнуло взрывами.

Офицер лежал, раскинув руки по земле. Прожектор погас. Серое его бельмо бессмысленно уставилось в небо…

Волна атакующих дохлестнула до проволочных заграждений на берегу Колючую паутину кромсали щипцами, рубили сапёрными, острыми, как секачи, лопатками, рвали голыми руками.

По ту сторону проволоки берег полого уходил вверх. Там была линия окопов, и из этих окопов по красным били винтовки и пулемёты.

Висли на проволоке, падали на землю убитые, но те, кто уцелел, продолжали штурмовать колючий частокол.

А из камышей, с Сиваша, всё лезли и лезли на берег люди.

Двое пулемётчиков установили на позицию трёхногий «льюис», но не успели открыть огонь: срезанные пулемётной очередью, оба одновременно ткнулись в грязь лицом. К «льюису» подбежал Некрасов — огромный и словно бы горбатый: за спиной у него висела камера. Он лёг было за пулемёт, но передумал; вскочил, поднял «льюис» на руки, как винтовку, и двинулся вперёд, к проволоке.

Там в самой гуще атаки бесновался, махал револьвером Карякин. Проволоку уже почти не было видно: больше чем на половину её завалило трупами.

— Третья рота! — исступлённо орал Карякин. — Третья рота! Кто живые — за мной!.. — Он стал взбираться наверх — прямо по мёртвым.

Тогда отважились и другие. Ни щипцы, ни лопаты, ни вязанки камыша уже не нужны были бойцам. Мёртвые их товарищи своими телами настлали дорогу через проволоку.

Когда, перевалив на ту сторону, красные стали закидывать окопы гранатами, когда — оборванные, страшные — рванулись в штыковую атаку, врангелевцы не выдержали, стали отступать.

Андрей стоял, широко расставив ноги, и стрелял по бегущим из «льюиса», стрелял прямо с рук. Гильзы били косым фонтанчиком мимо его лица, тяжеленный пулемёт, будто молотом, колотил его в грудь, руки онемели, пот заливал глаза, а он всё стрелял.

Цепь наступающих бежала вверх по склону, и из пересохших глоток рвалось страшное, похожее на рыдание «ура».

Перевалив через гребень, бойцы увидели ровную, как ладонь, степь. А поперёк этой степи, в сотне саженей от гребня, лежала и ждала их вторая линия врангелевских укреплений — спрятавшиеся за брустверами пушки, пулемёты, винтовки.

И всё это разом обрушило огонь на атакующих.

Под свист осколков, под улюлюканье пуль штурмовая колонна повернула назад, сползла по склону вниз.

Только знаменосец задержался на гребне. Он всадил древко знамени в землю, попробовал, крепко ли, и кубарем скатился вниз, чтобы не убило…

Карякин полз на брюхе и вертел головой, как ящерица, — выглядывал носатого командира И наконец увидел чёрную тужурку, длинные ноги в обмотках. Командир был мёртв.

Карякин прикрыл ему лицо фуражкой, приподнялся и хрипло закричал:

— Колонна! Слушай мою команду!.. Окопаться! Будем ждать подкрепления…

Штаб армии

8 ноября. 5 час. 00 мин

Стрекотал телеграфный аппарат. Командарм сидел на стуле, устало прикрыв глаза, и диктовал бойцу-телеграфисту:

— Командующему Южным фронтом… В нечеловеческих условиях наши части форсировали Сиваш, закрепились на Литовском полуострове. Успешному развитию операции мешает внезапно переменившийся ветер. С каждой минутой вода прибывает, препятствуя посылке подкреплений героическим бойцам штурмовых колонн. Выезжаю для принятия срочных мер на месте.

В дверях появился начштаба армии. Не оборачиваясь, командарм спросил:

— Как ветер?

— По-прежнему, южных румбов… Воды всё больше.

Командарм потёр ладонями виски и двинулся к выходу.

Внизу, у крыльца, их ждал длинный чёрный «фиат». Оба в молчании уселись на скрипучие сиденья. Автомобиль тронулся.

Литовский полуостров

8 ноября. 5 час. 30 мин

Проволочные заграждения, которые два часа назад брала приступом штурмовая колонна, теперь наполовину скрылись под водой. Море возвратилось с востока в Сиваш и неотвратимо подбиралось к тому склону, где залегли красные бойцы.

Орудийные расчёты подтаскивали пушки повыше; раненые с помощью товарищей перебирались подальше от воды.

Карякин сидел у крохотного костёрчика, подкладывая камышинки в чадящий огонь. У другого такого же костра, всего шагах в пяти, Некрасов сушил футляр своей кинокамеры.

— Некрасов! Иди сюда, — позвал Карякин. — Иди, тебе говорят! Дело есть.

Андрей неохотно встал и перешёл к его костру.

— Нам тут жизни осталось всего ничего, — сказал Карякин, жмурясь от дыма. — Как рассветёт, они осмелятся, пойдут в наступление… И всем нам крышка..

Андрей молча ждал продолжения.

— Ты говорил, память у тебя… как это… запоминальная, что ли?

— Феноменальная, — поправил Андрей.

— Во-во… Ты дорогу запомнил? Мог бы назад дойти, к нашим?

— Вброд?.. Наверное, смог бы, — хмуро сказал Андрей. — Там вехи есть кое-где.

— Тогда выручай. Иди к нашим, объясни: так и так, пропадают красные герои… Сидят в мокром неудобстве, смерти ждут…

Андрей задумался. Карякин, видя это, добавил просительно:

— Дело рисковое, я понимаю… Но и ты пойми — надо!

— Я не о том, — отмахнулся Андрей. — Тут на одной подводе был полевой телефон. И катушки тоже, я видел… Дай мне человек двадцать, я тебе линию протяну. Будет связь.

— Дам! — обрадовался Карякин. — Действуй!

Андрей встал. Карякин тоже.

— Андрей! — попросил он. — Давай помиримся?.. На прощанье?

— Ну давай, — пожал плечами Андрей.

— Нет! Чтоб чин чином! — засуетился Карякин. — Ручки друг дружке пожмём… И вообще…

— Ладно, — усмехнулся Некрасов. — Держи пять.

И они пожали друг другу руки.

Сиваш

8 ноября. 7 час. 30 мин

На нашем берегу, в том месте, откуда штурмовая колонна начинала свой ночной поход, по-прежнему горели костры. Почти у самых костров плескалась вернувшаяся в залив вода. На берегу стояли, ждали приказа готовые к отправке отряды. Но приказа всё не было.

Возле штабных автомобилей — теперь их стало уже четыре — собралось всё начальство.

— Ну что ты с ней будешь делать! — ругался начдив 61-й. — Прёт и прёт, окаянная… Товарищ командарм! Моё предложение — идти прямо по воде… Может, брод найдём… Хотите — первым пойду!

Он закашлялся, заслоняя губы костистым кулаком.

Командарм молчал, с ненавистью разглядывая карту: адъютант разложил её на крыле «фиата» и для удобства подсвечивал фонарём.

Вдруг бойцы на берегу задвигались, удивлённо загалдели.

Начальство повернулось на шум, а шофёр «фиата» посветил фарами. Пучок жёлтого света лёг на Сиваш, и все увидели, что к берегу бредёт, по пояс в воде, человек.

Это был Некрасов. Он шёл, еле переставляя ноги, мокрый, весь зашлёпанный грязью, с камерой за спиной и со штативом на плече.

Когда Андрей подошёл ближе, стало видно, что он тянет за собой телефонный провод. К нему бросились, подхватили шнур, помогли вылезть на бугор к командарму.

Скинув на землю штатив и камеру, Андрей с трудом разогнулся и доложил:

— Товарищ командарм! Я с Литовского… Пока держимся. Ждём подкреплений… Очень ждём.

Командарм смотрел на него с уважением и даже с испугом.

— Как вам удалось пройти? — спросил он совсем не по-военному.

— Прошли… Нас двадцать человек.

— А где же остальные?

— Там. — Андрей показал в темноту. — Держат телефонный провод. Вешек не хватило…

— Понятно, — сказал командарм. — Спасибо, товарищ.

И он отвернулся от Некрасова.

Связисты на берегу уже приладили провод к ящику полевого телефона. Командарм секунду подумал, потом сказал адъютанту:

— Передай на Литовский: держаться до конца, держаться любой ценой. Подкрепление будет! — Он нашёл глазами начальника штаба. — Приказываю: форсировать Сиваш силами восьмой кавбригады, отдельной кавбригады, третьей кавдивизии… Брод есть, трасса точно обозначена телефонным проводом — кавалерия пройдёт!..

…Некрасов сидел на земле, закрыв глаза, привалившись к колесу автомобиля.

— Некрасов! — громко сказал над ним начдив 61-й. — Иди, милый, отдыхай!..

Андрей открыл глаза и тяжело встал.

— Разрешите вернуться на Литовский?

— Смотри, какой бедовый!.. Говорят тебе — иди спать!

Недалеко от них связист кричал в трубку телефона:

— Литовский!.. Литовский!.. Литовский!.. Слышу тебя!..

Отряды пехоты на берегу расступились, и в просеке между ними показалась кавалерия.

Безногий комбриг подбодрил мизинчиком усы и заорал во всё горло:

— Вот когда мне хорошо! Вот когда ножки не промочу!

Бойцы с готовностью засмеялись командирской шутке.

С плеском, с гиканьем, со ржаньем лошадей конница на рысях врезалась в воду.

Литовский полуостров

8 ноября. 9 час. 00 мин

Вода поднялась ещё выше, оставив Карякину с его отрядом совсем узкую полоску прибрежного склона. Уже рассвело, и хорошо были видны подводы по ступицу в воде, пушки, нацеленные круто вверх, притулившиеся в окопах бойцы.

Воздух был наполнен гулом. Орудия врангелевцев стреляли непрерывно; то и дело на нашей стороне вырастали кусты взрывов — чёрные, если снаряды попадали в берег, белые, если они рвались на воде.

Карякин подполз к самому гребню и, уткнув подбородок в землю, смотрел, что делается у белых. На его глазах из окопов в степи полезли зелёные английские шинели, слились в сплошную линию и двинулись вперёд. Чёткое «ура» неторопливо перекатилось справа налево, как на ученье. Заблестели иголочки штыков. Белая пехота шла в атаку.

— Амба, — с тоской сказал Карякин и сполз по склону вниз.

— Товарищи! — закричал он. — Слушайте меня. Занять боевую позицию! Выкатывай орудия! Будем бить прямой наводкой… И пускай белые гады не радуются. Мы помрём сегодня, а они завтра!.. Потому что революция победит, даже несмотря на нашу гибель…

По пояс в воде стоял посреди Сиваша человек. В одной руке он сжимал винтовку другой поддерживал телефонный провод. Саженях в тридцати от него был другой такой же человек, ещё дальше — третий, четвёртый… Они стояли неподвижно, будто вбитые в дно сваи, а мимо, чуть не задевая их мокрыми конскими боками, шла через Сиваш кавалерия. Конники двигались гуськом — притихшие, сосредоточенные. Только мальчик-горнист чёртиком вертелся в седле: ему нравилось всё странное, что происходило в эту ночь.

— Эй, мужичок! — окликнул он связиста. — Чего там по телефону гуторят?.. Тебе слыхать?

Связист, не отвечая, смотрел мимо него усталыми до беспамятства глазами.

Лошадка под горнистом вдруг нырнула в воду по шею — видно, оступилась с тропки. Она перепуганно заржала, кое-как поймала дорогу и, расплёскивая грудью воду, шибко пошла вперёд. Она обгоняла одного конника за другим, а мальчик смеялся и нарочно торопил её пятками.

Четыре карякинских орудия, задыхаясь от спешки, били по белым. Тявкали «льюисы» и «максимы». Бойцы, лёжа плечом к плечу, палили из винтовок.

А белые цепи, почти не редея, всё надвигались, и ничего с ними нельзя было поделать.

Ударил в уши гром, метнулась брызгами земля, и одна из пушек, развороченная врангелевским снарядом, заскользила вниз по склону и задом въехала в воду. Вода зашипела, поднялся пар.

Белые снова закричали «ура» и, пригнувшись, побежали вперёд.

Карякин вскочил с земли и в бессильной ярости швырнул «лимонку», хотя враги были ещё далеко.

— Врёшь! — заорал он. Мы ещё живые!..

Тяжело топоча сапогами, врангелевцы бежали на него.

И в этот момент на бугор, туда, где стояло, покосившись, красное знамя, вылетел всадник.

Он вскинул к небу горн, и воздух разорвала жестокая весёлая трель — сигнал кавалерийской атаки.

Белая цепь дрогнула, будто споткнувшись об эти звуки. Секунда — и врангелевцы попадали на землю, залегли; с красной кавалерией шутки были плохие.

А мальчик-горнист всё продолжал трубить. Карякин метнулся к нему:

— Где наши?! Где?

— А бис их знает, — сказал мальчик с досадой. — Отстали… А я всё равно буду трубить!

— Слазь! — закричал Карякин и дёрнул горниста за ногу. — Убьют!..

— Успею, — сказал мальчик и вдруг, уронив горн, сполз прямо на руки Карякину, его убило сразу, наповал.

Белые поняли, что сигнал горна обманул их. Цепь снова поднялась в рост, покатилась вперёд, нацелившись штыками.

Вот тогда-то над гребнем показались оскаленные конские морды, засверкали шашки.

Перемахивая через окоп, через головы карякинских бойцов, конники мчались в атаку — в кавалерийскую атаку, от которой нет спасения. А сзади, словно морские чудища, лезли, лезли на берег из воды мокрые лоснящиеся кони, и всадники свирепо шпорили их, торопя в бой.

Штаб армии

8 ноября. 15 час. 00 мин

На стене висела карта Крыма, и в неё были воткнуты красные флажки: три на Литовском полуострове и целая шеренга перед Турецким валом.

— Сейчас на Литовском полуострове идут ожесточённые бои. Остатки штурмовых колонн и прибывшая им на помощь конница делают героические попытки пробиться о глубь полуострова. Перебросить туда дополнительные подкрепления нет возможности… — Тут командарм сбился с привычного сухого тона и сказал вдруг с неимоверной горечью: — Всё против нас! И вода, и ветер, и холод!..

Командиры слушали в хмуром молчании. Начдив 61-й тихо покашлял и сконфузился, оттого что не смог удержаться. А командарм продолжал подчёркнуто бесстрастно:

— Только что получен приказ командующего Южным фронтом. Командюж приказывает атаковать в лоб Турецкий вал. Атаковать без малейшего промедления… Смысл этого манёвра, я думаю, вам ясен. Если белые снимут мобильные части с Турецкого вала и перебросят их на Литовский полуостров, нашим там не удержаться. Значит, мы должны отвлечь все силы противника на себя. А для этого необходим лобовой удар… Приказываю начать штурм в шестнадцать ноль-ноль силами пятьдесят первой дивизии, четыреста сорок шестого и четыреста пятьдесят шестого стрелковых полков и отдельной огневой бригады. Артподготовку начать немедленно!..

Ухали трёхдюймовые пушки, отпрыгивая назад при каждом выстреле. Сосредоточенно и неторопливо артиллерия красных долбила Турецкий вал.

Впереди орудийных позиций лежала, прижавшись к земле, пехота, ждала своего часа. Не больше версты разделяло красных и белых. Вдали, за полосой скучной ровной земли, высился Турецкий вал. Он неодобрительно смотрел на врага всеми своими бойницами, чёрными зрачками пушек, но пока, до поры до времени, молчал.

Андрей Некрасов пристроился со своей камерой на удобном бугорке и мерно крутил ручку, повернувшись задом к грозному Перекопскому валу. Он снимал красную артиллерию.

И вдруг все орудия разом смолкли. Стало слышно рычанье автомобильных моторов; в просветах между батареями показались броневики. Их было двенадцать. Отфыркиваясь чёрным дымом, бронеавтомобили пошли вперёд.

Едва один из них, с надписью «Красный варяг» на боку, поравнялся с Некрасовым, крышка люка откинулась. Оттуда высунулся матрос в тельняшке и бескозырке.

— Эй, фотограф! — крикнул он Андрею. — Сымай мою личность! — И, засмеявшись, нырнул обратно в люк.

Когда броневики миновали линию окопов, с земли стала подниматься пехота. Снова загрохотали наши орудия. Было шестнадцать ноль-ноль. Штурм начался.

Что могла поделать пехота и дюжина броневиков против вооружённой до зубов крепости? Отвесная стена высотой в двенадцать аршин щетинилась, как ёж иглами, стволами пушек и пулемётов. А перед стеной ещё был ров пятисаженной глубины…

Но наступавшие не думали об этом. Такая ярость, такая ненависть, такое желание победить толкали их вперёд, что казалось — каменные стены сейчас дрогнут и попятятся назад перед этим напором.

— Ай-яй-яй, как страшно! — сказал Брусенцов. Не нагибая головы под пулями и осколками, разноголосо жужжавшими в воздухе, поручик глядел поверх бруствера — он командовал одной из батарей Турецкого вала.

Серая волна наступающих катилась вперёд. Ползли бронемашины, которые отсюда сверху казались похожими на утюги.

— Ничего, ребятки, сейчас мы их успокоим, — повернулся к артиллеристам Брусенцов.

Ребятки — бородатые старослужащие солдаты — стояли у орудий, ожидая команды. Откуда-то с правого фланга донёсся протяжный свисток.

— Огонь! — крикнул Брусенцов, продолжая улыбаться. И сразу же воздух начали рвать орудийные залпы.

Красные командиры шли в атаку вместе со своими бойцами — даже командиры полков, даже начдив 61-й. С винтовкой в руках начдив бежал вперёд и, задыхаясь, кричал:

— Даёшь Врангеля!.. Даёшь Крым!

Перед его глазами вдруг мелькнули мешковинные штаны с надписью «и сынъ».

Красноармеец, на котором были эти штаны, нагнувшись над убитым товарищем, высвобождал из мёртвых рук винтовку.

— Некрасов, душа с тебя вон! — крикнул начдив. — А ну марш назад!

Андрей, с винтовкой в руках, разогнулся:

— У меня плёнка кончилась…

— Назад, тебе сказано! Твоё дело…

Начдив не договорил. Ударивший рядом снаряд вырвал землю у них из-под ног, бросил в разные стороны…

Андрей поднялся, обтёр лицо рукавом. А начдив остался лежать на земле. Опустившись на корточки, Андрей приподнял его голову. Начдив силился что-то сказать и не мог. Вместо слов изо рта у него лезли розовые пузыри. Гимнастёрка у самого ворота набухла кровью.

Мимо них с криком бежали в атаку бойцы. Андрей подхватил с земли винтовку и побежал вместе со всеми.

Орудийная пальба сливалась в сплошной гул. Цвиркали над головами пули. В бычий лоб броневика ударил снаряд. С тяжёлым скрежетом машина повалилась набок, затрепыхались над мотором лоскуты огня.

Из люка вывалился матрос в тельняшке, закрутился волчком, сбивая с себя пламя.

С другого броневика сшибло башню. Неуклюже развернувшись, он пошёл назад, к своим.

Штурм продолжался, но атакующих становилось всё меньше. По обе стороны от Андрея падали бойцы: одни — чтобы хоть на время укрыться от смертельного огня, другие — насовсем утыкались мёртвым лицом в пыль.

По земле словно бы молотил ливень. Крохотные ямки возникали, пропадали и появлялись снова. Сюда были пристреляны пулемёты белых, и сквозь эту свинцовую завесу пройти было нельзя. Здесь, в каких-нибудь ста саженях от Турецкого вала, атака захлебнулась. Бойцы повернули назад.

Андрей остановился в нерешительности. Вперёд пути не было, а назад бежать не хотелось. Петляя, как будто этим можно было перехитрить пули, он резко метнулся в сторону и спрыгнул в глубокую воронку от фугаса.

Там уже было человек десять живых, почти все в чёрных кожаных тужурках. Андрей узнал в них — вернее, угадал — стрелков латышского полка. Здесь была и знакомая ему женщина-комиссар.

Ей бинтовали голову белой тряпкой — наверное, рукавом от чьей-то рубахи. На глазах у Андрея тряпка становилась красной.

— Здесь сидеть бессмысленно, — говорила женщина слабым и решительным голосом. — Надо идти вперёд.

— Наши отступили, — сказал Андрей в воздух.

— Тем более! Мы пойдём вперёд, и все пойдут за нами… Товарищ Арвид, товарищ Карл, идёмте.

Женщина выбралась на край воронки и распрямилась во весь рост.

— За революцию! Вперёд! — пронзительно закричала она и побежала, вернее, пошла, потому что бежать у неё не было сил.

Латыши молча двинулись за ней, Андрей — за ними.

Счастье улыбнулось этой странной и отчаянной женщине. Врангелевские пулемёты молчали, потому что стрелять сейчас было де по кому: красные откатились далеко назад.

Поддерживая своего комиссара под руки латыши что было сил побежали вперёд. Пулемёты белых, спохватившись, снова зататакали, замолотили пулями по земле. Но только поздно: латыши и Андрей уже были в мёртвой зоне, слишком близко к стене, чтобы их могли зацепить пули. Лишь двое в чёрных тужурках остались лежать, пришитые к земле свинцовой очередью.

Остальные скатились в глубокий ров и прижались к стене Турецкого вала. Андрей огляделся.

Латыши хлопотали над женщиной-комиссаром: во время перебежки её снова ранило.

— Товарищ, — едва слышно сказала она Андрею. — Я тебя помню. Я тебя где-то видела… Скажи — за нами, пошли?.. Атака продолжается?

— Да, да… конечно, — ответил Андрей.

Женщина гордо улыбнулась и закрыла глаза.

Батарея Брусенцова — как и все батареи на Турецком валу — получила передышку. Сам поручик сидел на подножке орудийного передка, курил папироску и смотрел, как солдаты прибирают стреляные гильзы, чистят после боя орудия.

— Четвериков! — сказал поручик беззлобно. — Это ж дальномер, деликатный прибор… Как же ты с ним обращаешься? Ты что, готтентот?

— Не, — ответил рябоватый солдат. — Вятский я…

Брусенцов улыбнулся:

— Вятские — ребята хватские. Семеро одного не боятся, попадись он сонный да связанный…

Артиллеристы охотно посмеялись — не старой этой прибаутке, а чтобы сделать приятное поручику. Они с ним ладили.

Вдоль бруствера шли, спеша куда-то, два генерала и молодой щеголеватый полковник. Наткнувшись взглядом на Брусенцова, полковник Васильчиков замедлил шаг, а потом и вовсе остановился.

— Поручик, можно вас на минутку?

Брусенцов узнал его сразу. Нарочно помедлив, он встал и, не бросая папиросу, пошёл к полковнику.

— Сегодня ночью красные форсировали Сиваш, — сказал Васильчиков.

Брусенцов покачал головой.

— Какой сюрприз, а? Кто бы мог подумать!

— Да бросьте вы, — поморщился полковник. — Ну, проспал, ну, профукал… Режьте меня на куски.

Поручик не мигая смотрел на него, ждал, что будет дальше.

— Сейчас в штабе дебаты, — продолжал Васильчиков. — Нужно ли снимать отсюда артиллерию, пехоту и посылать на Литовский полуостров?

Брусенцов бросил папиросу и затоптал её каблуком.

— Тришкин кафтан, — сказал он со злобой. — Ну, пошлём подкрепление. Там залатаем — тут пузо голое… Ещё один штурм — и они нас отсюда выбьют. А сидеть тут со всеми силами — тоже глупо. Они через Литовский, с чёрного хода, всё равно до нас доберутся.

— Ну конечно же! — Полковник хлестнул себя варежкой по колену. — Надо к Юшуни отходить, пока не поздно!.. Но в штабе-то у нас одни рамолики, ядри их палку… Попробуй им докажи!

Они помолчали ещё немного и разошлись в разные стороны. Полковник Васильчиков пошёл к своим генералам, Брусенцов к своим солдатам.

Уже стемнело. Маленький отряд, прорвавшийся к подножию Турецкого вала, ждал, не начнётся ли новый штурм! Но всё было тихо. Андрей и латыши сидели, привалившись спинами к каменной стене, а женщина-комиссар лежала на дне рва, и лицо её было прикрыто кожаной тужуркой.

Вверху, надо рвом, встречаясь и снова расходясь, медленно, как часовые, прохаживались лучи прожекторов. Они освещали равнину, лежавшую между белыми и красными.

Один из латышей сказал в воздух:

— Так сидеть холодно. Что можно делать?

Никто не ответил. Тогда заговорил Андрей: он понимал, что отряду нужен начальник.

— Назад нам не пробиться. Стало быть, надо идти вперёд.

— Куда вперёд? На стенку? — спросил Арвид.

Андрей встал. Латыши один за другим тоже поднялись с земли.

— Сейчас пойдём налево, — сказал Некрасов. — Вдоль стены…

— А потом?

— Потом увидите… Только тихо. Винтовками, гранатами не брякать.

…Левый фас Турецкого вала, упирался в Перекопский залив. И там, где у самой воды кончался ров, начиналось проволочное заграждение. Колючий забор уходил далеко в море.

— Эту проволоку я с воздуха видел, — сказал Андрей. — Если идти вброд, мы её обогнём. И выйдем в тыл к белым.

— А дальше? — бесстрастно спросил Арвид. Андрей ответил не сразу. Собой ему случалось рисковать часто. А вот чужими жизнями он распоряжался в первый раз.

— Дальше — как получится, — сказал он наконец. — Всё равно мы в мышеловке… А приказ был — атаковать любой ценой. Вот и будем атаковать.

— Значит, на смерть ведёшь? — уточнил Арвид и вдруг, к удивлению Андрея, улыбнулся. — Зря мы тебя тогда не расстреляли… — И тут же серьёзно объяснил: — Это шутка… Мы с тобой пойдём.

…По пояс в воде Андрей шёл вдоль колючей проволоки, остальные шлёпали за ним. Время от времени кто-нибудь, оступившись, хватался за проволоку, и тогда слышалась приглушённая латышская ругань.

С каждым шагом идти становилось всё труднее. Некрасову стало уже по грудь, другим, кто был меньше ростом, — по шею. Руки у всех были подняты над головой, чтобы не замочить винтовки и фанаты. А треклятая проволока всё не кончалась. Андрей с беспокойством оглянулся на своих латышей:

— Ну как? Ещё немножко пройдёте?

Низкорослый Арвид открыл было рот, чтобы ответить, но захлебнулся и пустил пузыри. Тогда он просто кивнул головой: мол, всё в порядке, пройдём.

Шага через три Андрей опять обернулся и объявил громким от радости голосом:

— Всё! Проволоке конец.

Друг за дружкой, осторожно придерживаясь за склизкие колья, бойцы стали перебираться на ту сторону.

…Стараясь не греметь оружием, латыши вылезали на врангелевский берег. Неуклюжие от усталости и холода, в мокрых лоснящихся куртках, они были похожи на тюленей. Они и отфыркивались, как тюлени.

Андрей выбрался на берег последним. Поглядел и скрипнул зубами от досады. Впереди опять была стена. Не такая ровная и крутая, как с фронта, но всё равно непонятно было, как на неё взобраться. Сажени на три вверх она шла отвесно и только потом переходила в откос.

Латыши молча смотрели на Андрея. Он был за командира, ему предстояло решать. Подумав, Андрей распорядился:

— Всем снять пояса… У кого на винтовках штыки — давайте мне.

…Стоя на плечах у Арвида, Некрасов с натугой всаживал штык в трещину между камнями. Попробовав рукой, выдержит ли, он, ухватившись за выступ стены, подтянулся и встал ногами на штык. Вокруг туловища у Андрея была намотана самодельная верёвка — сцепленные вместе солдатские пояса А из-за пазухи торчали ещё три штыка Осторожно вытянув один из них, он стал втискивать штык в подходящую щель повыше.

…Все четыре штыка торчали из стены, образуя неровную лесенку. Андрей уже поднялся на скат стены и теперь лежал, уперев пятки в камень, держа обеими руками конец своей верёвки из поясов. Придерживаясь за эту верёвку, по штыкам-ступенькам взбирались на стену латыши. Когда последний из них оказался наверху, Андрей, тяжело отдуваясь, поднялся с земли.

Отсюда без особых усилий можно было взойти на Турецкий вал. Пока латыши затягивали на себе пояса, насаживали штыки на стволы винтовок, Андрей говорил:

— Боевое задание такое. Делать как можно больше шума — стрелять, кидать гранаты. Пускай думают, что целый полк прорвался… Кто метко стреляет — бейте по прожекторам. Может, в суматохе закрепимся, продержимся сколько-нибудь…

Латыши поговорили между собой по-своему, потом один из них, Ян, сказал Андрею:

— Помнишь, ты просил покурить перед смертью? Теперь мы у тебя попросим. Дашь?

— Я некурящий, — виновато ответил Некрасов.

— Но ты тогда курил?

Андрей усмехнулся:

— Бросил… И вам советую. Дольше проживёте.

Повернувшись, Андрей полез вверх по склону Бойцы двинулись за ним. Когда до площадки Турецкого вала оставалось несколько саженей, Некрасов поднял над головой фанату и, заорав: «Ура!» — швырнул её как можно дальше. За ней полетели другие гранаты, латыши подхватили «ура» и, стреляя наугад, взбежали на Турецкий вал.

К их удивлению, в ответ не раздалось ни одного выстрела. Грозная крепость была пуста. Только прожекторы, странно неподвижные, продолжали светить в сторону красных да тяжёлые морские пушки по-прежнему целились на север.

— Спят они, что ли? — пробормотал Андрей в полной растерянности.

Если белые спали, то очень крепко — никто не вышел на шум.

…Блиндаж полковника Васильчикова был пуст. Дверь распахнулась. Вошли Андрей и Арвид.

— Все удрали. — Андрей попробовал рукой серебряный кофейник на столе. — И совсем недавно. Кофе ещё тёплый…

— Тёплый? Это хорошо, — сказал Арвид. Он налил себе чашечку и выпил одним глотком.

…Два латышских стрелка кромсали полотнище огромного трёхцветного флага. Белую и синюю полосы они оторвали совсем и кинули на землю. Осталась одна красная — узкая, как морской вымпел.

Это красное знамя латыши укрепили на бруствере, в ясном луче прожектора.

…В полуверсте от них, над окопами, где теперь залегли красные, понеслось радостное «ура».

Цепь за цепью поднимались бойцы, бросались вперёд к Турецкому валу, над которым полыхало знамя победы.

…На своём наблюдательном пункте стоял командарм. Адъютант, волнуясь, подал ему бинокль.

В бинокль был виден красный узенький флаг над вражеской крепостью, а под ним — машущие руками чёрные фигурки на бруствере.

Улыбка сняла тревогу и усталость с лица командарма.

— Белые отошли, — сказал он адъютанту. — Отступили, видимо, к Юшуни… Это хорошо.

Юшунь

10 ноября

По степи шли цепи красной пехоты, Они шли не стреляя, потому что до противника было ещё далеко. Укрывшись в ложбинках и оврагах Юшунских дефиле, врангелевцы обстреливали наших из орудий. Поднимались над землёй чёрные букеты взрывов, ныла в воздухе шрапнель.

А наши всё шли и шли вперёд, мерно и сосредоточенно, словно косцы, у которых впереди ещё много работы.

За ними следил внимательным глазом «пате». Штатив прочно упёрся в землю острыми железными копытцами; сгорбившись над камерой, Андрей крутил ручку. Это был, наверное, последний бой перед полной победой, и его надо было снять.

Артиллерия белых вдруг замолчала. Далеко-далеко, на границе между степью и небом, появилась чёрная кромка. С каждой секундой она становилась всё различимей, зазубривалась, распадалась на чёрные пятнышки. Это врангелевская кавалерия пошла в контратаку.

Красные цепи остановились, залегли. Пробежали вперёд пулемётные расчёты, волоча за собой «максимы».

А вражеская конница стремительно приближалась. Это была Астраханско-Терская бригада. В лохматых чёрных папахах, с пиками, выставленными вперёд, летели в бой всадники, и чёрным вороном летела за каждым его бурка.

Застрекотали пулемёты, защёлкали винтовочные выстрелы, но не под силу было пехотинцам остановить кавалерийскую атаку. И тогда из лога за спиной у пехоты вынеслись красные конники. Узкий их строй растёкся, захлестнул степь во всю ширь. Громыхало конармейское «ура», и ветер вгонял его обратно в глотки — так шибко мчались конники.

А терцы скакали навстречу нашим с улюлюканьем, с протяжным восточным визгом.

Вспыхивали на солнце шашки, дымила пыль. Две кавалерийские лавы шли друг другу навстречу, как два степных пожара. И сошлись, сшиблись посреди широкого поля.

Андрей крутил ручку своего «пате». Вокруг человеческими голосами кричали раненые кони, нечеловечески взвизгивали терцы. Хлопали выстрелы, трещали, ломаясь, пики.

Сражение раскололось на множество схваток, погонь и поединков.

Прямо перед собой Некрасов вдруг увидел гнутую молнию шашки. На него летел белый казак.

Андрей бухнулся на спину, успев дёрнуть на себя кинокамеру. Задранные пики штатива нацелились остриями в лошадиную морду.

Всхрапнув, конь шарахнулся в сторону. Казак, свесившись с седла, рубанул по ножкам штатива, потом второй раз, потом третий. При каждом ударе он натужно гакал и был похож на лесоруба, которому надо скорее обрубить сучья, чтобы добраться до ствола.

Лёжа на спине, Андрей нашарил у пояса маузер и выпустил четыре пули в квадратную чёрную бороду, в оскаленное лицо казака. Казак завалился набок, а конь, которого уже не удерживали на месте жёсткие поводья, поскакал, мотая головой, в степь.

Андрей встал, поднял камеру и только потом огляделся. Теперь на поле боя всё было по-другому. Чёрные бурки уходили, откуда пришли, а конармейцы летели вдогонку. Поднялась красная пехота, тоже побежала вперёд.

— Сдавайся, вражья душа! — гаркнул над Некрасовым чей-то голос.

Андрей вздрогнул, вжал голову в плечи — и увидел улыбающегося Карякина. Тот чурбаком свалился с седла, обнял Андрея и стал трясти.

— Здорово, Андрюха! Здорово, друг душевный!

Андрей хмыкнул, потом улыбнулся, потом радостно захохотал и хлопнул Карякина по спине.

Иван даже присел, но всё равно продолжал тараторить:

— Эта четвероногая мне всю сиденью повредила!.. Такая шершавая — как на рашпиле сидел! — Он потопал ногами, разминаясь. — Ах, Андрюша, до чего же мы геройски воевали!.. Прямо героически!.. А ты-то как без меня?

— Вот, жив, — сообщил Андрей. — Ты, значит, теперь командир?

Карякин на секунду погрустнел.

— Над кем я командир? Всё моё войско поубивало… Буду обратно при тебе. Теперь мы с тобой неразлучные, как два пальчика на одной ручке… — И вдруг Карякин спохватился: — Андрей! Ты чего стоишь, ухи развесил?.. Крути свою бандуру, сымай! Драпают беляки!

…На берегу Каркинитского залива офицерская рота отстреливалась от наступающей конницы. Деваться было некуда. Сзади тяжело дышало море, а спереди, охватывая берег подковой, напирали красные эскадроны.

Ротой командовал полковник Васильчиков. Прапорщики, поручики, капитаны были у него за рядовых. Стоя по колено в воде, лицом к берегу, они стреляли из винтовок расчётливо и метко.

Но всё равно конники стремительно приближались. Первым вылетел на прибрежную гальку молодой комэск.

— А ну сдавайтесь!.. Всё одно вам хана! — заорал он, вертя лошадь под пулями.

Полковник Васильчиков беззвучно выругался, выстрелил в комэска и не попал. Больше у него патронов не было. Бросив винтовку, полковник повернулся и зашагал в море. Его небритое лицо было каменно и спокойно, как у сумасшедшего.

Остальные офицеры, пятясь, пошли за ним. На ходу они отстреливались, но красные теперь даже не отвечали. Остановив коней у белой пены прибоя, они смотрели в изумлении, как всё дальше и дальше уходят в воду люди в английских шинелях.

Плыть офицерам было некуда, да и не поплывёшь в тяжёлом обмундировании по ледяной воде. Просто им хотелось умереть красиво.

Вот уже прекратилась стрельба… Скрылись в воде золотые погоны, только головы торчат над водой… А вот уже и ничего не стало видно. Только десяток фуражек покачивается на плоской волне.

Комэск покачал головой, сплюнул в море и повернул коня.

Джанкой

11 ноября

Карякин сидел подбоченясь на своей пузатой лошадке. В руке у него была шашка с махровым офицерским темляком, на груди болтался бинокль. Лошадь стояла смирно и равнодушно. Стрекотала камера. Андрей снимал своего друга для истории.

— Теперь я тебя, — сказал Карякин, соскочив на землю и загоняя шашку в ножны. Андрей пожал плечами и пошёл к лошадке.

— Ладно, снимай.

— Ты влезь! — попросил Карякин. — Шашку возьми, биноклю…

— И так хорош.

Карякин отдал шашку и бинокль терпеливо ожидавшему рядом кавалеристу. Тот отъехал, а Карякин стал суетиться около камеры. Ожидая, Андрей потихоньку гудел:

— Вот пуля пролетела, и товарищ мой упал… Ему я руку протянул, он руку не берёт…

— Брось, — уныло сказал Карякин. — Эта песня паскудная. Ты на меня беду кличешь.

— И это говорит сознательный боец!

— А всё равно не пой. Сколько тебя разов просить?

По дороге и по степи вдоль дороги двигались мимо них наступающие части — артиллерия, пехота, тачанки. Красная Армия вступала в Крым.

А в обратную сторону, к тылам, везли трофейное имущество, гнали пленных врангелевцев. Конвоиры и сами были в трофейном — в английских шинелях со споротыми погонами. Вот сапогами не все успели разжиться. Кое-кто топал в лаптях.

Окончив съёмку, Карякин зачехлил камеру. Они с Андреем навьючили своё имущество на лошадку и двинулись вместе со всеми по военной дороге.

— Во морды понаели! Ширше задницы, — злобно сказал Карякин, разглядывая идущих навстречу пленных. — И чего с ними возжаются? Эх, не я начальник! Я бы их всех пострелял…

— Вот опять ты с подковырками своими, — рассердился Карякин. — С прибаутками всякими… Беляков пожалел?.. Зачем же ты за Советскую власть воюешь? Нет у тебя к ней преданности!

— Этого ты не знаешь. И не лезь.

— Как это — не знаю? Очень даже знаю!.. Вот я — я чего думаю, то говорю. И каждый-всякий понимает: у Карякина за революцию сердечко горит!.. А по твоему разговору ничего не понятно. Отчего это так?

— Разные бывают люди, — пожал плечами Андрей. — Разные характеры, разные темпераменты…

— Чего?

— Один восторженный, другой спокойный… Один сангвиник, а другой флегматик… Или там меланхолик. Нельзя же их равнять!

Карякин растерялся от вороха незнакомых слов.

— Это раньше так было, — сказал он, секунду подумав. — А теперь хватит! Теперь все равны.

…Местность переменилась. Степь горбилась холмиками, западала в балки и овражки. Андрей и Карякин держали путь к деревне, которая начиналась впереди на пригорке. Недовольные друг другом, они шли один справа, другой слева от лошади.

Карякин, который не умел долго молчать, обежал конягу и пошёл рядом с Андреем.

— Тут есть такая ягода — виноград. Ты её кушал?

Андрей кивнул.

— А мне не привелось… Она сытная?

И вдруг Карякин осёкся. Глядя куда-то вбок, он отцепил притороченную к седлу винтовку.

— Ты что? — спросил Андрей.

Карякин лязгнул затвором, досылая патрон в ствол.

— Сейчас я его, гада, ликвидирую…

Некрасов посмотрел в ту сторону, куда указывала железным пальцем трёхлинейка, и сразу же пригнул ствол винтовки в земле.

К ветряку на холме шли два крестьянина — в тулупах, в мохнатых шапках. В одного из них и целился Карякин.

— Спятил?

— Ничего не спятил, — огрызнулся Карякин. — Ты замечай: вон тот, левый, — видишь, как он идёт? У него выходка немужицкая… Одной рукой отмахивает, а другая на боку, будто гвоздём прибитая. Сразу видно — офицер! Привык рукой шашку придерживать.

Некрасов прищурившись глядел на крестьян. Действительно, было в них что-то непонятное.

— Нет, — сказал Андрей всё-таки. — Так нельзя…

— В офицера-то?

— А если он не офицер?

…Двое в тулупах неторопливо подошли к мельнице и скрылись в дверях. Один был поручик Брусенцов, другой, моложавый, тоже офицер. Под расстёгнутым тулупом блестели золотые пуговицы, виднелась портупея.

Теперь, когда их никто не мог видеть, оба заторопились. Тот, что был помоложе, вытащил из ларя винтовку со снайперским прицелом и солдатский заплечный мешок. Брусенцов глянул сквозь щель в дощатой стенке, на месте ли кони.

Абрек и ещё одна лошадь топтались за мельницей у коновязи.

Почуяв хозяина, Абрек ласково заржал и потянулся к нему.

Молодой офицер, присев на корточки, увязывал мешок.

— Побыстрей, товарищ Краузе, — скомандовал Брусенцов.

— Да бросьте вы, — жалобно сказал Краузе. — Что за глупые шутки?

— Привыкайте, товарищ барон! Мы с вами на красной территории, в Совдепии… — И Брусенцов с удовольствием повторил: — Товарищ барон фон дер Краузе. — Он взял винтовку Краузе, проверил магазин и спросил: — Зачем она вам? Тут один патрон.

— Я оставил последний патрон для себя, — застенчиво признался Краузе.

— Похвально. И главное, снайперский прицел, чтоб не промазать… Эх, товарищ Краузе, товарищ Краузе!.. Для вас-то уж у красных всегда патрон найдётся.

Он отошёл к оконцу, высунул ствол винтовки наружу и стал целиться.

— Что вы придумали?!

— Зачем пуле пропадать?.. Хоть одного пристрелю напоследок.

Губы у поручика дёргались, лицо побелело.

— Ползут… Расползлись по земле, как вши… Вши тифозные!..

Он прижался глазом к окуляру оптического прицела.

По дороге уходили от мельницы два красноармейца — большой и низенький. Низенький вёл на поводу лошадь.

Краузе попытался оттащить Брусенцова от окна.

— Не надо… Александр Никитич, вы нас погубите!..

— Отойди, дурак! — бешено заорал Брусенцов.

Чёрный крест прицела отметил большого красноармейца, потом, помедлив, двинулся к низенькому. Но низенький не шёл спокойно, а всё время елозил и махал руками — видимо, что-то доказывал своему попутчику.

Крест прицела двинулся обратно и опять перечеркнул большого. Стукнул выстрел…

Андрей сел на землю. Карякин в растерянности глядел на него. Потом повернулся к мельнице, откуда был выстрел, и увидел двух верховых. Во весь опор они мчали в степь.

Карякин пронзительно закричал, схватил винтовку и выпустил вслед верховым всю обойму, но из-за дальности не попал. Другие, кто был на дороге, тоже открыли по всадникам торопливую стрельбу. Стреляли пехотинцы, стреляли с тачанок.

Брусенцов и Краузе, пригнувшись пониже, скакали к длинному глубокому логу. Их тулупы нелепо хлопали на ветру.

Когда до лога оставалось шагов десять, Краузе дёрнулся и вылетел из седла. А Брусенцов, колотя Абрека каблуками, домчался до оврага и вместе с конём нырнул вниз.

Отбросив винтовку, Карякин тормошил Андрея. Тот сидел, зажав обеими ладонями живот; между пальцами текли чёрные струйки. Пуля попала в спину и вышла возле пряжки ремня.

— Андрюша! — кричал Карякин. — Андрюша, ты живой?..

Андрей не мог ответить ни слова, только тяжело дышал.

— Сердечный ты мой… Ты не бойся… Я тебя в лазарет…

Некрасов вдруг сказал внятно:

— Кровь… тяжёлая… не удержать…

— Удержу!.. Удержу!.. Не бойся, — бессмысленно повторял Иван, а сам уже ловил постромки проезжающей тачанки.

Некрасова подняли, положили на солому. Карякин вырвал у ездового вожжи и погнал коней вскачь.

Он хлестал коней, а сам плакал от злобы и горя.

Севастополь

14 ноября

По улице всё двигалось в одну сторону — пешеходы с узлами и чемоданами, пролётки, коляски, телеги, набитые вещами и людьми. А из порта, торопя беженцев, доносился взволнованный многоголосый вой пароходных сирен.

Окна подвалов были распахнуты. Те, кто там жил, никуда не спешили. В злорадном молчании смотрели они, как жильцы вторых и третьих этажей удирают из города, удирают из России.

…В двери маленькой церкви дубасил кулаком поручик Брусенцов. Он снова был в форме, при шашке, с пистолетом в жёлтой кобуре. Рядом стояла Саша и растерянно повторяла:

— Не надо, я тебя умоляю… Зачем? Ну зачем?

Двери наконец приоткрылись. Старенький священник спросил испуганно:

— Что вам угодно?

— Нам угодно обвенчаться, — сказал Брусенцов.

Священнику показалось, что он ослышался.

— Как вы сказали?

— Обвенчаться. И давайте, батюшка, поскорее.

Сашенька опять попросила:

— Уйдём, Саша… Пожалуйста.

Но Брусенцов отодвинул священника плечом и вошёл в полутёмную церковь, не отпуская Сашиной руки.

— Делайте, что вам говорят, батюшка… А то ведь я вас пристрелю. В Божьем храме.

Эта бессмысленная угроза не испугала старика.

— Ах, глупости какие… Не могу я вас венчать и не стану. И дьякона даже нету — я один. Все разбежались!..

— Мы тут торгуемся, — озлобляясь всё больше, сказал Брусенцов, — а там последние пароходы отваливают… Я должен поспеть, ясно вам?

Блеклые глазки священника зажглись вдруг интересом и надеждой.

— Молодой человек, — сказал он. — А ежели я вас повенчаю, вы меня с собой возьмёте?.. Посадите на пароход?

— Посажу, посажу, — брезгливо пообещал Брусенцов.

…Сашенька и Брусенцов с тускло горящими свечами в руках стояли перед аналоем. Священник, как был — без ризы, без камилавки, — торопливо бормотал:

— Призри на раба твоего Александра и на рабу твою Александру и утверди обручение их в вере и единомыслии, и истине, и любви…

А Саша, чуть не плача, шёпотом говорила Брусенцову:

— Ну объясни: зачем это тебе нужно? Ты же меня ни капельки не любишь…

— Нужно. И тебе и мне… Я тебя люблю! — раздражённо шептал в ответ Брусенцов. — Пускай всё летит к чёртовой матери, но хоть это будет нерушимо!..

— Сего ради прилепится человек к жене, будет два в плоть едину, — жужжал своё батюшка. — О еже возвеселитися им видением сынов и дщерей…

Воем сирен, криком и ошалелым метанием людей севастопольский порт был похож на тонущий огромный корабль. И словно шлюпки от тонущего корабля, торопились отойти от мола переполненные пароходы.

Военные и штатские, мужчины и женщины смешались в одну кашу. Никому уже не нужные пушки, сундуки, несгораемые шкафы, барабаны военного оркестра, зеркала-трюмо, баулы, корзины, чемоданы загромоздили пристань. Люди натыкались на брошенные вещи, чертыхаясь, перешагивали через них. Через павших, тоже перешагивали и снова устремлялись вперёд. Но чем ближе к молу, тем труднее становилось продвижение. Отчаливали последние пароходы — самые последние, — и около сходен толпа сбилась так тут, что протиснуться не было никакой возможности.

На пароход «Валенсия» сейчас грузили маленьких кадет — стриженых, лопоухих, в серых мундирчиках с погонами. Некоторые плакали — от страха, от толчков, от враждебного рёва толпы. Офицеры-воспитатели с шашками наголо и с револьверами отжимали от сходен людское месиво.

…Сашенька, священник и Брусенцов пробивали себе дорогу к пароходу «Валенсия». Поручик вёл на поводу Абрека. Увидев перед собой сплошную стену из человеческих спин, Сашенька остановилась. Остановились и Брусенцов со священником.

К ним сейчас же подошёл мальчик лет семи в бархатной курточке с белым отложным воротником и сбитым набок бантом. За руку он держал пятилетнюю сестрёнку.

— Господа, — сказал мальчик. — Вы не видели нашу маму? Корсунскую Веру Петровну.

Наверное, он уже многих так спрашивал, и никто ему не помог. Не помогли и Саша с Брусенцовым.

Постояв чуть-чуть, дети отошли. Священник вздохнул им вслед и неловко поёжился.

Сашенька опустилась на какой-то ящик.

— Что такое? — удивился Брусенцов.

— Саша, это невозможно… Давай никуда не поедем.

Ты что, нарочно меня дразнишь?

— Здесь страшно, очень страшно… Но там будет ещё страшнее… В чужой стране всегда будет плохо!

— Идиотка! — закричал поручик, срываясь. — Эта… Эта страна чужая! Самая чужая! Чужее Африки!

Саша заплакала и подняла к нему мокрое лицо.

— А эти кто? Свои? Погляди на них!.. Ну погляди!.

Брусенцов уже взял себя в руки.

— Сашенька, это у тебя истерика, — сказал он как мог мягче. — От усталости…

Неподалёку давешний мальчик спрашивал кого-то:

— Господа, вы не видели нашу маму?

Вдруг не то крик, не то стон разочарования пронёсся над толпой. Это «Валенсия» убрала мостки.

И сейчас же толпа стала редеть, рассеиваться — люди побежали искать, нет ли где ещё парохода, катера, лодки…

Брусенцов напружинился, напрягся, потом сунул поводья Абрека священнику и кинулся вперёд к причалу.

Кучка солдат, странно равнодушная среди общей суеты, глядела на отваливающую от пирса «Валенсию».

— Братцы! — крикнул Брусенцов. — А ну, кто хочет уехать?

Никто не отозвался. Потом кто-то из солдат, решившись, сказал:

— Да мы оставаться надумали… Всё одно нехорошо.

— Все остаётесь? — спросил Брусенцов, задохнувшись от ненависти. — Все?

Трое солдат отделились от остальных.

— Мы бы поехали.

И Брусенцов сразу успокоился.

— Тогда так… Заряжай орудие, наводи на пароход. — Он показал на одну из брошенных пушек, ствол которой уставился в море. — Живо!

Солдаты в недоумении пошли к пушке, открыли зарядный ящик.

А поручик сделал из ладоней рупор и надсаживая глотку заорал вслед «Валенсии»:

— Эй, вы! Причаливай обратно!.. Считаю до трёх, открываю огонь!

Солдаты — и те, кто оставался, и те, что хотели ехать, — злорадно загоготали. Не ожидая команды, один из них дёрнул шнур — пушка выпалила, и снаряд, гудя, пронёсся мимо парохода.

С капитанского мостика закричали в мегафон;

— Прекратите огонь!.. Сукины дети!.. Иду назад!

…Снова «Валенсия» стояла у пирса. По узенькому трапу на борт поднялась заплаканная Сашенька и сразу потерялась в гуще забивших палубу людей.

За ней пошли три солдата.

— Живей!.. Живей! — орали с парохода.

— Идите, батюшка, — нетерпеливо сказал Брусенцов. Священник виновато поглядел на него.

— Вы уж меня извините, господин офицер… Я, наверное, останусь… Мне, наверное, не годится уезжать…

— А!.. Добрый пастырь? — скривился Брусенцов. — Ну и чёрт с тобой!..

Он потянул Абрека за повод и, пятясь, стал подниматься по трапу.

Рёв ярости и возмущения прокатился по палубе, когда пассажиры парохода поняли, что Брусенцов собирается взять с собой и коня.

— Уймите его, господа!.. Не давайте безобразничать! — надрывался мегафон. Какой-то офицер со страшным рябым лицом махал наганом и кричал, дёргаясь от злобы:

— Ты что, белены объелся?.. Брось коня, тебе говорят! Не то сейчас мозги на волю выпущу!

Абрек упирался, не хотел идти навстречу крику.

Скрипнув зубами, поручик обернулся к пароходу, увидел десятки ненавидящих лиц и понял, что придётся уступить. Нарочно медленно он огладил красивую шею Абрека, поцеловал белую отметину между ноздрями. Потом бросил уздечку и, не оглядываясь, пошёл на пароход.

…Во второй раз «Валенсия» отваливала от причала. Стиснутый со всех сторон людьми, Брусенцов стоял у борта и смотрел на берег.

Он увидел священника, который остановился возле брата с сестрой, искавших свою маму. Все трое поговорили о чём-то и пошли дальше уже вместе.

Потом поручик поглядел на Абрека. Тот по-прежнему стоял на самом краю пирса, вытянув шею, и недоумённо, испуганно следил за пароходом, который увозил его хозяина.

И вдруг, найдя решение, конь тяжело прыгнул в воду. Он поплыл за пароходом, за белой струёй, тянувшейся от винта.

Поручик долго смотрел на лошадиную морду, задранную над водой. Кругом плакали, ругались, молились — каждый о своём — чужие, ненужные люди.

С трудом двигая рукой — так тесно было в толпе, — Брусенцов расстегнул кобуру, вытянул пистолет и сунул чёрное дуло в рот.

Выстрел прозвучал глухо.

Сашенька на другом конце палубы даже не услышала его.

Севастополь

17 ноября 1920 года

Прямо на мостовой стояли накрытые столы. Их приткнули в торец друг другу, так что получился один общий стол, длинный, как товарный поезд.

Тут же, посреди улицы, шипело на противнях мясо, булькали, закипая, котлы. При них находились ошалелые от хлопот повара.

Это город Севастополь давал Красной Армии праздничный обед.

Взводы и роты уже шли занимать места. Шли с разных концов улицы, из переулков, и каждый отряд со своей песней.

Так пусть же Красная

Сжимает властно

Свой штык мозолистой рукой.

И все должны мы

Неудержимо

Идти в последний смертный бой!..

С другой стороны улицы слышалось:

Эй, комроты!

Даёшь пулемёты!

Даёшь батареи,

Чтоб было веселее!

Печатая шаг, вышла из переулка рота огневой бригады.

Распустила Дуня косы,

А за нею все матросы.

Эх, Дуня, Дуня, Дуня-я,

Дуня, ягодка моя!..

Около столов отряды встречал малорослый усатый командир. На боку у него была огромная, с окорок, кобура. Австрийский палаш на колёсике катился за ним по мостовой, дребезжа, как таратайка. Командир был начхозом дивизии, и это была первая военная операция, которой он командовал.

— Третья рота! — кричал начхоз бесстрашным голосом. — Напра-о!.. Огневики! Кру-у-ом!.. Ваше место — левый фланг!

Рядом с ним стоял пожилой рабочий в зимнем ватном пиджаке, перепоясанный наганом. Он счастливо улыбался и говорил каждому отряду:

— Кушайте, товарищи!.. Кушайте на здоровье… Севастопольский ревком угощает.

На окрестных балконах жители вывесили красные флаги, ковры — кто со страху, но большинство от радости.

В одном из домов этой улицы разместился штаб дивизии. У парадного стояли часовые; дожидались кого-то шарабаны и тачанки.

Высокую светлую комнату с лепным и разрисованным потолком загромоздили столами с телефонами, телеграфными аппаратами.

Завиваясь кольцами, стекала на пол узкая бумажная лента. Телеграфист читал с неё вслух, а два писаря записывали:

— «Боевые товарищи — красноармейцы, командиры, комиссары! Ценою ваших героических усилий, ценою дорогой крови рабочего и крестьянина взят Крым. Уничтожен последний оплот и надежда русских буржуа и их пособников — заграничных капиталистов…»

В дверях показался Карякин. Он огляделся, отыскивая знакомые лица, и не нашёл ни одного. После перекопских боёв комсостав обновился: прежние были кто убит, кто в госпитале.

Карякин вошёл в комнату и сложил на пол свою ношу — кинокамеру «Пате», штатив, сундучок с плёнкой. А телеграфист читал:

— «Честь и слава погибшим в борьбе за свободу, вечная слава творцам революции и освободителям трудового народа…»

Открылась дверь в глубине комнаты. Оттуда вышел, неся свёрнутую трубкой карту, начштаба 61-й. Карякин увидел знакомые седые усики, шагнул навстречу и сказал:

— Товарищ начштаба!..

Но тот остановил его строгим взглядом. Записывали важную депешу — нельзя было мешать.

— «Да здравствует доблестная Красная Армия, да здравствует конечная мировая победа коммунизма!.. — закончил диктовку телеграфист. — Приказ зачитать во всех ротах, командах, эскадронах и батареях… Командующий Южным фронтом Фрунзе».

Только теперь начштаба пожал руку Карякину.

— Здравствуйте, товарищ Карякин… Что у вас?

Карякин скривился, заморгал глазами.

— Вот… сдать хочу… Аппарат, съёмки и всё прочее…

— А где же Некрасов?

— Помер мой боевой дружок, — сказал Карякин тусклым голосом. — Помер в лазарете.

— Жаль, — нахмурился начштаба. — Очень жаль. — И ещё раз добавил: — Очень жаль.

Карякин обрадовался его сочувствию и пониманию.

— Беззаветный был человек! — сказал он громко, чтобы слышали новые штабисты. — Преданный боец делу революции!.. — Он задумался, потом горестно и тихо добавил: — А вот мысли у него были глупые.

Постояв секунду, он повернулся уходить.

— Товарищ Карякин, — задержал его начштаба. — Сегодня подписан приказ. Вы назначены командиром второго отдельного батальона… Поздравляю.

— А чего поздравлять? — равнодушно сказал Карякин. — Война-то вся. Кончилась. — И пошёл к дверям.

…Гудели трубы, бухали барабаны военного оркестра. Музыканты играли для обедающих. Вдоль столов, за которыми ели бойцы, шёл Карякин. К нему подскочил усатый начхоз.

— Опоздавший?.. С какой части? — азартно спросил он. — Ложка есть?

— Не хочу, — сказал Карякин и пошёл дальше.

На столах были навалены горки белого хлеба, вкусный пар поднимался из мисок. Многие из тех, кто праздновал здесь победу, были в бинтах и окровавленных повязках. Их винтовки отдыхали, прислонённые к скамьям. За крайним столом сидел мальчик в драной шинели — полковой сын. Робко и жадно он ел баранину из глубокой тарелки. Этот мальчик первый раз в жизни ел жареную баранину, хотя ему было уже четырнадцать лет.

Приложение

Кинокадры, снятые оператором А. Некрасовым

Госкиноархив

Поседевшие от старости, исцарапанные, побитые, запрыгали на экране торопливые кадры немого кино. И перед каждым мелькал на долю секунды написанный от руки номер.

Мы увидели:

…Начдива 61-й, который шёл от двери своего штаба, кашляя в ладонь.

…Пушки, бьющие по Турецкому валу.

…Карякина на лошади, с шашкой в руке.

…Атаку Красной конницы — неудержимую лавину, несущуюся по степи.

…Самого Андрея, который со смущённой улыбкой глядел в объектив.

Последний кадр снимал Иван Карякин, а не оператор Некрасов, но в киноархиве этого не знают.

Content

Дунский Юлий Теодорович и др Служили два товарища

Полевой штаб дивизии 4 ноября 1920 года

Севастополь 4 ноября 1920 года

Деревня Жуковка 5 ноября 1920 года

Севастополь 6 ноября

Деревня Жуковка 6 ноября

Севастополь 7 ноября. 21 час. 10 мин

Сиваш 8 ноября. 0 час. 30 мин

Турецкий вал 8 ноября. 3 час. 00 мин

Сиваш 8 ноября. 3 час. 15 мин

Штаб армии 8 ноября. 5 час. 00 мин

Литовский полуостров 8 ноября. 5 час. 30 мин

Сиваш 8 ноября. 7 час. 30 мин

Литовский полуостров 8 ноября. 9 час. 00 мин

Штаб армии 8 ноября. 15 час. 00 мин

Юшунь 10 ноября

Джанкой 11 ноября

Севастополь 14 ноября

Севастополь 17 ноября 1920 года

Приложение Кинокадры, снятые оператором А. Некрасовым Госкиноархив