Svengaly

Снарк

Красноармеец Горшечников

Название: Красноармеец Горшечников и «огненная вода». История 1-ая.

Автор: Снарк/Svengaly

Научный консультант: Modo

Бета: всё сами

Рейтинг: R

Тип: джен

Жанр: Adventure, Humor

Размер: миди

Статус: закончен

Дисклеймер: все принадлежит Роулинг

Предупреждение: немагическое AU

Аннотация: Отряд красных под предводительством комиссара Снейпа сражается с многочисленными бандами.

Действующие лица:

Комиссар Снейп Ксаверий Северьянович - командир одного из отрядов в армии Шмелёва, старый большевик, человек с прошлым.

Лютиков Ромуальд - помполит, бывший учитель в гимназии.

Чернецкий Серафим - боец отряда, бывший паныч, по убеждениям анархист.

Шмелев Альберт Петрович - командарм.

Красноармейцы:

Гарька Горшечников

Ромка Улизин

Георгина Грамматикова

Новил Долгодумов

Храпов - красноармеец большой богатырской силы.

Хмуров - старый солдат, долго воевавший еще в царской армии.

Фильченко - завхоз отряда.

Злоклятов Люциан Афанасьевич, Злоклятов Дрон - белогвардейцы, отец и сын.

Безносый - атаман банды зеленых.

* * *

-Это что такое? - шипел Ксаверий Снейп, брызгая слюной. - Ты, Горшечников, отряд мне разложить собираешься?

Красноармеец Горшечников, независимо усмехаясь, ковырял сапогом саманный пол.

Отряд комиссара Севера уже вторую неделю стоял в селе Чаплыжное, дожидаясь соединения с Девятой армией Шмелева, шедшей на Новороссийск. Заскучавшие красноармейцы принялись было безобразничать, однако командир живо пресек баловство.

Тогда Горшечников и лучший друг его, Ромка Улизин, напросились в разведку и разведали такое: в соседней станице в старой мазанке хранятся запасы самогона. Новость чрезвычайно взволновала бойцов. К Северу живо явилась делегация, требуя отправить в станицу подводу и реквизировать самогон в пользу воюющего пролетариата.

- За бутылку готов совесть и жизнь товарищей продать? - Снейп повернул голову, прислушиваясь к доносящимся со двора крикам: там бушевал самовольный митинг. - Ты, Горшечников, может, к «зеленым» желаешь податься? Это у них такое безобразие в заводе.

«Гнида сальная!» - подумал мятежный Гарька, а вслух сказал:

- Никак нет, товарищ комиссар!

- Сдай оружие и убирайся из отряда! Анархист! - Снейп протянул руку.

- Невозможно мне убраться, товарищ комиссар, - сказал Горшечников. - Я за дело народное жизнь положу. А самогон - это ж так, для веселья.

- Вот вахлак! - тоскливо поразился комиссар и вышел на крыльцо.

- Товарищи! - крикнул он, перекрывая гомон. - Ежели мы сейчас перепьемся, первый попавшийся батько возьмет нас голыми руками. Не поддавайтесь на провокацию! Потерпите хотя до подхода Шмелева!

Бойцы недовольно зашумели. Комиссар лукавил: в армии Шмелева была железная дисциплина.

- Правильно! - крикнула Георгина.

Красная косынка сползла на шею, каштановые кудри встали дыбом, как мировой пожар революции.

- Неправильно! - выпалил Серафим Чернецкий, брякая привешенными к поясу бутылочными бомбами.

- Сиря, охолони, - вполголоса сказал лучший его друг помполит Лютиков.

- Пропадет самогон, братцы, - вздохнул Ромка. - Выжрет его дурачье станичное.

- Комиссар сам пьет, а нас одергивает! - зашумели бойцы.

- Верно, - поддержал Чернецкий. - Ты, Север, на себя оглянись.

Комиссар действительно славился не только храбростью, но и тем, что гнал из экспроприированного сахара, пороха и полыни настойку неслыханной крепости.

Комиссар побагровел лицом.

- Товарищи, забудьте про самогон. Для нас есть серьезное дело, - сказал он. - «Зеленые» гонят в Армавир колонну пленных красноармейцев. Тем, кто не продаст своих товарищей и дело народное - петля. Сразу скажу: дело рискованное. Пленных сопровождает большой отряд из людей атамана Безносого.

- Откуда информация? - спросил Чернецкий.

- Сидор Дигорев добыл. Это вам не самогон вынюхивать, - прибавил комиссар, покосившись на Горшечникова.

Дигорев приосанился. Гарька покраснел от досады и зависти.

- Чего тут думать? - воскликнул он, взмахнув буденовкой. - Ребята! Дело ясное! Надо освобождать товарищей!

- Погоди шуметь, - сказал старик Хмуров. - Надо разведать, где их держат. Вдруг можно их так освободить, без боя?

- Антон дело говорит, - согласился комиссар. - Дигорев, где сейчас люди Безносого?

- На хуторе Сиробока. А пленных я не видал.

- Кто пойдет?

- Я! - вскинула руку Георгина.

- Я! - тряхнул молодецким черным чубом Серафим.

- Надо ребят молодых, - поморщился комиссар.

- Я, я пойду! - снова вылезла Георгина.

- Красноармеец Дигорев!

- Есть, товарищ комиссар!

- Как же одному идти? - закричала Георгина. - И я с ним!

Снейп отвернулся и встретился взглядом с Гарькой.

- И Горшечников, - решил он. - Только смотрите, зря не рискуйте. Поглядите, где пленные, да подсчитайте бандитов, да посмотрите, нет ли пулеметов - и живо назад.

- На конях бы быстрее добрались, - проворчал Горшечников.

- И с песнями, - усмехнулся Дигорев. - Не дури. Тут недалеко.

Солнце село, заалел закат, появились первые звезды.

- Ох, хорошо в степи, - вздохнул Сидор. - Вот кончится война, вернусь домой - заживем! Батя уж и хату новую поставил для нас с молодухой.

- Ты что, жениться собрался? - удивился Гарька.

- Нам без жены никак нельзя, - Дигорев важно расправил плечи. - Вот, гляди. В Ростове к фотографу ходили, - Сидор сунул Гарьке истрепанный снимок.

Под пыльной пальмой браво приосанился Дигорев, рядом из плетеного кресла пугливо улыбалась узкоглазая Танька - дочка старого ходи Ю-ю.

- Красивая, - вежливо сказал Гарька, возвращая карточку. - Добрались, похоже.

Ночь спустилась на мир глухим пологом.

- Сюда, - тихо скомандовал Горшечников, скользнув за плетень.

Навстречу с лаем кинулись два лохматых кабыздоха. Дигорев схватился за наган. Гарька швырнул псам по куску сала, те приняли угощенье с благодарным рыком.

- Учись, Сидор! - ухмыльнулся Горшечников.

Вертясь ужами, Гарька с Сидором пробрались сквозь лабиринт подсолнухов и мальв, заглянули в окна хаты.

За столом сидели кряжистый Сиробок, Петр Пасюк - начальник контрразведки Безносого, рыхлый, похожий на мирного бухгалтера. Вместо левой кисти - протез, затянутый в кожаную перчатку. Деревянные пальцы растопырены. Говорили, будто этими пальцами Пасюк выдавливал глаза пленным. Чернобородый есаул Ранкин разливал по рюмкам водку. Рядом брезгливо морщился на миску с варениками старый гарькин знакомый - напомаженный, франтоватый корнет Злоклятов: неровный свет отражается от бриллиантинового пробора, белесые усишки задорно закручены кверху. Когда-то корнет с Горшечниковым учились в одном классе армавирской гимназии.

Во дворе было шумно несмотря на поздний час, люди входили и выходили, бряцало оружие.

Гарька и Сидор взялись считать, но скоро сбились. Тогда пробрались на конюшню и пересчитали лошадей. Вышло пять дюжин. В отряде Севера после боев осталось сорок человек.

- Пулемет, - прошептал Горшечников. - Давай доберемся…

Во двор, тяжело ступая, вышел Сиробок, подозвал псов.

- Эй, хлопцы! Кажись, лазит кто-то под окнами. Поглядите-ка.

Два бандита вразвалку направились к подсолнухам.

- Беда, - прошептал Дигорев. - Пропадем ни за понюх табаку.

- Хватит панику разводить, - отшептал Гарька. В груди, как челнок, ходило взволнованное сердце.

- Давай задами и через бахчу, - распорядился он.

Вокруг хутора простиралась голая степь, кое-где пересеченная оврагами. Вдали виднелся темный холм. Красноармейцев не преследовали. Собаки взлаивали в отдаленье. Таинственный холм, до которого добрались Гарька с Сидором, оказался большой купой деревьев и кустарника.

* * *

- Передохнем, - сказал ободрившийся Горшечников, - и назад, в Чаплыжное.

- Пленных не нашли, - вздохнул Дигорев.

- Плохо, - согласился Гарька. - Вернемся?

Сидор пожал плечами.

Они обошли купу и припали к земле: в тени деревьев неподвижно стояли люди, десятка два.

- Чего это они? - прошептал Дигорев, глядя на застылые фигуры. - Стой, куда!

Он чертыхнулся, поерзал по сухой колючей земле и пополз вслед за Горшечниковым, распугивая полчища долгоногих «кобылок».

Скоро они добрались до странного молчаливого строя.

Гарька поднялся на ноги. Позади глухо охнул Сидор.

Привязанные к кольям, стояли пленные. Смердела разлагающаяся плоть. Оловянные глаза блестели в свете луны, да только не все - чернели пустые глазницы у тех, над кем поработал лично Пасюк.

- Есть живые? - спросил Дигорев.

Они двинулись вдоль страшного частокола. Живых не было.

Молча красноармейцы вернулись в село.

Услыхав о пленных, комиссар дернул щекой. Чернецкий выругался. Лютиков смотрел в стол и улыбался странной улыбкой, пальцы у него дрожали.

- Собирай людей, - велел Снейп Георгине.

Сонные бойцы, отмахиваясь от комаров, столпились перед хатой, в которой квартировал комиссар.

- Утром в бой, - выразил общее недовольство Хмуров. - Зачем людей баламутишь, Север?

- Дело такое, - сказал тот и изложил результаты разведки. - Освобождать некого, - закончил он. - Пути у нас два: сидеть тихо и ждать Шмелева - в село банда не сунется. Или так: утром налетим на них и со всей нашей коммунистической яростью порубаем контру!

- Как бы нас самих не порубали, - вякнул кто-то.

- Струсили? Надо было дома за печкой сидеть! - закричал Горшечников. - Вся армия дерется, а вы решили под копну закопаться?!

Бойцы зашумели.

- Ты, парень, не ори, - сказал Хмуров. - Дело тут ясное, надо идти в атаку. Однако как бы людей зря не погубить.

- Никто на войну не гнал, - отрубил комиссар. - По доброй воле пошли.

- Если мы так оставим смерть товарищей, будем последними подлецами! - рявкнул Чернецкий.

- Отомстить надо, - сказал Лютиков стеснительно.

Красноармейцы согласно загалдели.

- Шабаш, - закончил Север. - Завтра на заре выступаем.

Утром отряд выстроился на улице. Бойцы сидели в седлах прямо, их лица дышали отвагой и жаждой мести. Отряд вылетел за околицу села, оставив позади разорванный собачий лай; с разгона промчались через обмелевшую реку.

- Товарищи! - крикнул комиссар, осаживая Воронка. - Нас мало, будем брать не числом, а наскоком!

Поднялись на пригорок. Снизу, с дороги удивленные крики - не ждали. Однако бойцы опытные, вмиг собрались, поскакали навстречу.

«За волю-ю-ю!!!»

Затрепыхалось по ветру черное знамя.

«За счастье народное!» - закричал слева от Гарьки Дигорев.

«Ура!!!»

Отряд дрогнул и пошел вперед, двигаясь все быстрее и быстрее.

Две волны лошадей сшиблись, заплясали молнии шашек над белой пеной папах.

Гарька пригнулся. Шашка свистнула над ухом и вошла в шею Дигорева, смахнув Сидору голову с плеч.

Горшечников закричал от ярости и горя, вышиб врага из седла, да поздно - Сидора было не вернуть.

Впереди, в гуще сражения - комиссар, рядом на белом коне Чернецкий. Кудрявая грива полощется по ветру, шея и под пулями не гнется - легко ей нести бесшабашную, недумающую голову. Бок о бок с ним бьется помполит Лютиков, зубы щерит по-волчьи, стекла пенсне горят кровавым огнем, маузер щелкает, как орехи, буйные казацкие головы.

Вынесся навстречу помполиту красноармеец Горшечников - уставилось черное дуло Гарьке в лоб.

- Это ж я, товарищ Лютиков!

Не слышит помполит. Подоспел комиссар, хватил помполита по руке - выстрел ушел в воздух.

- Ишь, лютый!

Нахлынули казаки, унесло Севера с Лютиковым.

С пригорка застрочил пулемет. Буланая гарькина Молния споткнулась, точно налетела на преграду, рухнула головой вперед. Горшечников грянулся оземь, съежился, колобком выкатываясь из-под копыт.

Поле будто ветром выдуло. Пулемет бился в истерике.

- Погибаем! - завопил кто-то рядом. - Порубит нас казара! Тикаем, братцы!

Гарька не глядя выстрелил в раззявленный мокрый рот и, пригнувшись, побежал вперед, укрываясь за лошадиными трупами.

Пригорок с пулеметом совсем рядом, очереди рвут воздух над головой.

Низенький человек в белогвардейском мундире со споротыми погонами с невнятным криком набежал на Горшечникова. Гарька саданул его прикладом в грудь. Офицер упал. Гарька бросил его - колоть лежачего было противно.

Следом бежали красноармейцы. Пока они дрались с казаками, Горшечников всадил пулеметчику в голову пулю, выстрелом перебил цепь, которой тот приковался к пулемету.

Подоспевшая Георгина заняла место убитого.

- Справишься? - спросил Гарька.

Георгина кивнула, разворачивая «максим».

В кровавой круговерти Горшечников увидел прилизанную голову Злоклятова, вынул шашку из руки мертвого казака и нырнул в гущу боя. Несколько раз он терял врага, однако его вело чутье: выскочил прямо на корнета, вышиб браунинг из руки, опрокинул на землю. Жалобно морщась, Злоклятов смотрел на Горшечникова снизу, будто не верил, что Гарька опустит шашку.

- Контра! - рявкнул Горшечников, распаляя себя.

- Берегись! - из-за казацких спин вылетел Север на Воронке.

Сухо хлопнул маузер в его руке. Гарька увернулся от падающего на него одноглазого есаула, глянул по сторонам - Злоклятова как корова языком слизнула.

Вдали закричал Пасюк, собирая вокруг себя уцелевших. Банда собралась в кулак и, огрызаясь выстрелами, двинулась по тракту. Поредевший отряд Севера не преследовал их, добивая не сумевших добраться до своих казаков.

Горшечников бросился на кривого бандита, только что располовинившего красноармейца. Тот оскалил зубы и поднял руку.

- Бомба!

Взрыв, грохот, желтое пламя. Отброшенный взрывом, Гарька смотрел на небо, в котором кружились хлопья пепла и черные клочья человеческих тел. Потом небо опустилось, шлепнулось Горшечникову на лицо, как огромная жаба, и все померкло.

Как очнулся, увидел у самого носа пару сапог. Лязгнули шпоры.

- Живой? - спросили сверху.

Гарька закашлялся и сел.

- Живой, - заключил комиссар.

Подошли два красноармейца, уложили Гарьку на подводу. На полпути Горшечников заругался, спрыгнул с подводы и пошел сам.

Мимо проехал Лютиков, улыбнулся Гарьке. Лютый взор прояснился и ласково заголубел - кончен бой.

Затем Горшечникова нагнал Ромка Улизин. Ехал он на Серке, в поводу вел трофейного гнедого коня. Улизин охал, разглядывая свою ногу. Пуля прошла наискось, только мясо до синяка вдавила - не ноги было жалко Ромке, а разорванного сапога.

- Гарька! - обрадовался он. - Я уж думал, конец тебе. А где же Молния?

- Убили, - Горшечников шмыгнул носом.

- Жалко, добрая была кобыла. Бери вот гнедого. Под есаулом ходил.

Гарька взгромоздился на коня. В ушах все еще тонко звенело.

- Много казаков порубил?

- Вона, - Ромка вытянул черную от запекшейся крови шашку. К клинку прилипла тонкая светлая прядка.

- Не Злоклятова? - кивнул Горшечников на клинок.

- Ушел, зараза, - Улизин бросил шашку в ножны.

Прошли через станицу, ту самую, с самогоном. На дороге - пост: перевернутая телега, рядом - парень с винтовкой.

- Кто такие?

- Отряд комиссара Снейпа, - Север поглядел на часового. - Станицу стережешь?

- Стерегу, - согласился парень.

- Штык примкни, суконное рыло.

Красноармейцы, посмеиваясь, прошли мимо. Из-под сапог с кудахтаньем разбегались куры. Бойцы ловили их на ходу, сворачивали шеи, совали в сумки.

Навстречу вышла делегация - староста, осанистый старик в щегольских сапогах «гармошкой», и два казака.

- Откуда будете такие гарные? - спросил староста.

- Из города Кукуя, не добраться ни х…я, - осклабился комиссар.

Красноармейцы заржали так, что бабка, вешавшая белье на плетень, присела и перекрестилась.

Ромка стащил с плетня косынку и сунул ее за пазуху.

- Сеструхе пошлю, - объяснил он. - Нас в семье семеро. Я сапоги в первый раз только в отряде надел, а так все босиком телепался.

- А куда вы, хлопцы, стремитеся? - продолжал допытываться староста.

Комиссар небрежно ткнул в мазанку.

- Разведка донесла, - сказал он веско, - что вы скрываете от народа стратегические запасы.

- Запас, да не про вас! - выкрикнул сивобородый казак. - Повадились народ грабить! Мы теперича сами законная власть!

Север крякнул и вынул маузер.

- А ну посторонитесь, властители.

Вышиб дверь сапогом.

- Да тут не самогон, братцы, а водка! - взвизгнул завхоз Фильченко.

Комиссар тяжко вздохнул.

- Братцы! - обратился к красноармейцам великан Храпов. - Как мы есть победившие пролетарии, водку эту надо икспраприровать и с криком «ура!» истребить всю посредствием распития!

Его поддержали дружным гоготом.

- Темный ты человек, Храпов, - сказала Георгина.

Комиссар поглядел на радостных красноармейцев, развернулся и полетел прочь, разметая буркой пыль.

Ромка скорчил страшную рожу и пропел:

- Эх, яблочко,

Распрекрасное,

Водка белая была,

Стала красная!

В Чаплыжное вернулись на закате. Погибших похоронили на сельском погосте, без поповских обрядов - комиссар сказал, дескать, это все мракобесие.

Врагов оставили хоронить волкам и воронам. С той стороны ветер доносил запах тухлятины.

Подводу с водкой поставили рядом с комиссарской хатой - для догляда.

Бойцы бродили по улицам, горланя песни, наливали сельчанам.

Во дворе у хаты Чернецкий бил чечетку - локти наотлет, золотые цыганские кольца качаются в ушах. Говорили, будто Серафим шляхтич, голубая кровь. Кто говорил - того бывший анархист лупил беспощадно.

Вот и сейчас - слово за слово, комиссар с Чернецким заорали друг на друга, Серафим шваркнул стаканом о землю, Снейп с размаху двинул ему в зубы. Оба вылетели в огород. Их не разнимали - привыкли, да и себе дороже. Две собаки дерутся, третья не приставай.

Под грушей пил чай Лютиков, морщась от звуков ударов.

- Дикий у нас все же народ, - сказал он Георгине, вздыхая. - Взглянешь на иного - культурный вроде человек, образование имеет, а ведет себя хуже пьяного шахтера. При новом строе такого не будет. Основной смысл революции - торжество лучшего над худшим…

В прежней, мирной жизни был Лютиков учителем в гимназии.

Во дворе появился Север в растерзанной рубахе, остатками рукава вытирая кровь, капающую из разбитого носа.

- Ну, кто еще хочет комиссарского тела? - заорал он азартно.

Георгина со стуком поставила чашку и ушла в хату.

- Чего она? - удивился комиссар.

- На стол пошла накрывать, - объяснил Лютиков. - Холодно становится.

В калитку просунулись Горшечников с Улизиным.

- Товарищ комиссар, тут вам бойцы прислали… - толкаясь, они сгрузили на стол бутылки.

- Никакой дисциплины, - пожаловался Север Лютикову. - Сейчас отберу винтовки и всех на трое суток под арест!

Из огорода вышел Чернецкий, вытряхивая из волос капустные листья.

- Угощают? Добре. А ты, Гарька, гляди не напивайся, молодой еще. Лучше девку себе найди.

Комиссар фыркнул, сгреб бутылки и пошел в мазанку, за ним потянулись Чернецкий и Лютиков.

- Слышишь? - Улизин поднял палец.

За калиткой рассыпался девичий смех. Переглянувшись, парни вышли на улицу.

- Пей, гуляй, товарищи!

- Пьем!

- Любо, братцы, любо…

- Мы жертвою пали в борьбе роковой…

Ромка споткнулся о жертву, храпящую поперек улицы, и матюкнулся.

Румяные казачки захохотали, упирая полные руки в бока. Рядом, опустив раскосые глаза, щипала бахрому на платке Танька.

- Ишь, гладкие! - шепнул Ромка. - Леденцов не желаете, красавицы?

- А чого ж нет? - отозвалась самая грудастая, взмахивая коровьими ресницами.

- Эх, яблочко,

Да на тарелочке,

Надоела жена,

Пойду к девочке!

- Уйдем, Лушка. Все мужчины подлецы.

Лушка хихикнула, вильнула обтянутым цветастым ситцем задом и взяла подружку под руку. Ромка сбил фуражку на затылок, бросился вдогонку.

Гарька оглянулся на хату. Нагнал Таньку, облапил ее за плечи, заглянул в лицо, и показалось ему, будто краше девки нет до самого Новороссийска - то ли водка была хороша, то ли совсем стемнело.

Танька вытерла глаза уголком платка и улыбнулась.

Красная от злости Георгина отскочила от окна.

- Вот оно, стало быть, как? - сказала она. - Ну, Ромка, погоди!

Она вошла в комнатушку, где храпел комиссар, и закрыла за собой дверь на защелку.

Помполит Лютиков бросил в рот кусок рафинада, раскусил его крепкими зубами.

Серафим открыл окно и выскочил во двор. Оттуда доносились звуки гармоники и топот - то ли опять плясали, то ли опять дрались.

Армия Шмелева была недалеко. Скоро придется ей встретится со всею силой атамана Безносого.

Название: Красноармеец Горшечников и Орден Красного знамени. История 2-ая.

Автор: Снарк/Svengaly

Научный консультант: Modo

Бета: всё сами

Рейтинг: R

Тип: джен

Жанр: Adventure, Humor

Размер: миди

Статус: закончен

Дисклеймер: все принадлежит Роулинг

Предупреждение: немагическое AU

Аннотация: Отряд красных под предводительством комиссара Снейпа сражается с многочисленными бандами.

Действующие лица:

Комиссар Снейп Ксаверий Северьянович - командир одного из отрядов в армии Шмелёва, старый большевик, человек с прошлым.

Лютиков Ромуальд - помполит, бывший учитель в гимназии.

Чернецкий Серафим - боец отряда, бывший паныч, по убеждениям анархист.

Шмелев Альберт Петрович - командарм.

Красноармейцы:

Гарька Горшечников

Ромка Улизин

Георгина Грамматикова

Новил Долгодумов

Храпов - красноармеец большой богатырской силы.

Хмуров - старый солдат, долго воевавший еще в царской армии.

Фильченко - завхоз отряда.

Злоклятов Люциан Афанасьевич, Злоклятов Дрон - белогвардейцы, отец и сын.

Безносый - атаман банды зеленых.

* * *

Стоит в Вознесенке отряд комиссара Ксаверия Снейпа, битый-неразбитый, латаный-перелатаный. Последней заплатой - революционные матросы. Раньше ходили по Черному морю, теперь идут на соединение с Шмелёвым. У «братишек» брюки клёш, бомбы на поясе, красный ветер в голове. Чернецкий сдружился с матросами быстро и крепко. Вот идут они под-ночь гурьбой по улице, Серафим шумит:

- Гуляй, рвань, кушай яблочки!

- Что бы знал о рвани, шляхтич! - комиссар сплюнул ядовитую махорочную слюну, убил лопух. - У, рромантики! Начитаются книжек и лезут в революцию.

- Напрасно ты, Север, на Серафима клевещешь, - отозвался Лютиков серьёзно. - Сроду он книжек не читал.

Комиссар фыркнул и напустился на Горшечникова.

- Богато вас тут развелось, шаромыжников! Еще раз услышу, что грабишь бедноту, отправлю в подвал на трое суток на голодном пайке, ясно?

- Ясно, - протянул Горшечников, утирая пот с чумазой щеки. Вечер стоял душный.

- Не «ясно», а «так точно, товарищ комиссар»!

- Так точно, товарищ комиссар, - повторил парень, не отрывая ненавидящего взгляда от выбритого до синевы подбородка комиссара

- Почему рожа в саже? Патлы свои пригладь. Что, на селе масла не нашлось?

- Так точно, товарищ комиссар. Всё на вас извели, - буркнул Горшечников.

Лютиков засмеялся.

Комиссар не обратил на издёвку внимания.

- Уже неделю тут канителимся, а Шмелёва все нет. Поезжай-ка ты, Горшечников, к Темнолесскому, на разведку. Возьми с собой Улизина и…

- Меня! - выглянула из хаты Георгина.

- Зачем она такая неугомонная? - спросил Снейп у Лютикова. - А? Чего ей неймётся?

- Революционная сознательность, - объяснила Георгина.

- Ладно, Грамматикова, езжай. Убьют тебя - назад не возвращайся. И за Горшечниковым приглядывай, уж очень он до старушечьего добра жадный.

Снейп тряхнул отросшими волосами (Гарька считал их политически вредными, потому что они делали комиссара похожим на батьку Махно, то ли дело - комиссар Котовский!), развернулся на каблуках, вскочил в седло и поскакал вниз по улице. Чёрная бурка Снейпа, как демоновы крылья, летела по ветру.

- У, жидовская морда, - в сердцах выдохнул Гарька.

- Он, между прочим, немец, а не еврей, - Георгина убрала непослушные прядки волос под косынку, не отрывая взгляда от чёрной фигурки, едва видной уже в клубах пыли.

- Всё равно нехристь! И чуждый элемент! - не сдавался Гарька.

О том, что Снейп был офицером в царской армии и даже получил крест за отвагу, знали многие.

- Север прав. Не надо было отбирать сахарные головы у старухи.

- Ну да, как чай с сахаром пить - тут никто не рыпается! Снейп - тот вообще стрескал этого сахара больше всех! Да и забрал-то я у неё меньше половины.

- Пошли в хату, там самовар сейчас закипит, - примирительно сказала Георгина. - Попьем чайку на дорогу.

- Небось, для Севера самоварчик ставила, - поддел её Горшечников.

- Вздор городишь! - ощетинилась подруга.

После памятного боя под Чаплыжным комиссар, как похмельный, выполз к полудню из своего закутка и с тех пор на Георгину только косился и норовил отослать подальше от себя.

- Куда это комиссар полетел? - подкатился Ромка Улизин.

Георгина сдвинула брови.

- Нам, друг, его пути безразличны, - проговорил повеселевший Гарька. - Идём в разведку. Будем Шмелёва искать.

Георгина пошла собираться.

- Она с нами, - сказал Горшечников.

Улизин приосанился.

- Мириться хочет, - сказал он важно. - Сразу, понятно, не прощу. Надо своё главенство показать, чтоб неповадно было.

Гарька не стал смеяться над другом и даже улыбку спрятал, отворотившись.

Георгина на Ромку теперь смотреть перестала. Прошла любовь, завяли незабудки. Сунулся он было к ней - вышибла из хаты прикладом, да так, что долго ещё перед глазами у Ромки кружили жёлтые птички.

- Не пойдёт Шмелёв через Темнолесское, - сказал Горшечников, как выехали за околицу.

- Это почему? - спросила Георгина.

- Зачем крюк делать? Я так думаю, он через Кущевку двинется.

- Комиссар сказал…

- А тебе бы всё комиссару в рот заглядывать! Или куда ты там ему заглядываешь… - Ромка повернул коня вслед за Гарькой.

Георгина отстала.

- Ромка, придержи язык, - предупредил Горшечников. - Георгина мне друг.

- А я не друг? - обиделся Улизин.

- Друг, - согласился Гарька. - Но слов таких больше не говори.

Георгина, красная, как маков цвет, нагнала их на повороте.

Спустилась тьма - не видать дороги. Решили заночевать, а утром продолжить путь. Прихлестнули коней к тополю, развели костерок, пожевали хлеба и легли спать. Георгина устроилась по одну сторону костерка, парни - по другую.

Зажглись звезды, выкатился блестящий, похожий на начищенную медаль, месяц. Гарька поднял тяжёлую голову с седла.

- Я стерегу, стерегу, - пробубнил сонный Ромка.

- Ага. Я сейчас.

Не станешь же рядом с Георгиной нужду справлять - отошёл подальше, за кусточки.

Только успел он расстегнуть порты да заворотить рубаху, как застучали копыта; смутная тень вороном пролетела по еле розовому закатному краю.

«Бес», - подумал Гарька спросонья, но вмиг опомнился и выругал себя за предрассудки.

Всадник повернул к зарослям.

Гарька решил, что кричать «Стой! Кто идет? Стрелять буду!», когда выстрелить он может только из того, что промеж ног, - дело неразумное.

Он вернулся к костерку, схватил наган и пихнул Ромку в бок.

- Принесло кого-то.

Улизин схватился за винтовку. Георгина спала, завернувшись в попону.

- Шуму лишнего не подавай, - Гарька подтянул штаны и нырнул в бурьян.

Добежали до леска, выглянули.

- Комиссар!

Горшечников зажал Ромке рот ладонью, прижал к земле.

- Гляди, с кем он! Это же Злоклятов.

Лица было не разглядеть, но Гарька ни с какой другой не спутал бы эту фигуру в чёрной черкеске. Газыри блестели в свете луны, блестел серебряный желудь на темляке терской шашки.

- Он в банде Безносого, вместе с сыночком своим, - шептал Горшечников, наливаясь свинцовой ненавистью. - А комиссар-то, шкура, продать нас решил.

Улизин захрипел, спихнул с себя Гарьку.

- Чуть не задушил, чертяка.

Злоклятов договорил со Снейпом и огляделся, поигрывая нагайкой, будто примерялся, кого бы хлобыстнуть. Не нашёл, вскочил в седло.

Комиссар проводил его взглядом.

- Я затвор потерял, - сказал Ромка.

Гарька, скользя потными пальцами по рукояти нагана, выломился из кустов.

- Горшечников? - удивился комиссар. - Ты здесь откуда? Я вас к Темнолесскому посылал.

- Безносому продался! - Гарька кинулся на Снейпа.

Ромка бросил искать затвор и навалился на Севера тоже. Еле одолели: комиссар вертелся, как салом намазанный, тыкал кулаками в самые больнючие места. Стрелять, однако, не стал. Наконец заломили ему руки, захлестнули ремнем. Гарька размахнулся и со всей пролетарской злости ударил предателя.

- Дурак, - Север плюнул кровью. - Спросил бы сначала…

- Трибунал с тебя спросит. Двигай, гад.

Ворот комиссарской гимнастерки разорвался, обнажая костлявые ключицы. На горле - уродливый белый шрам от германского осколка.

«Сразу бы и сдох, контра», - подумал Гарька.

Георгина стояла над костерком с винтовкой наперевес. Увидала комиссара - глаза стали, как плошки. Тот неловко усмехнулся, отвёл взгляд.

- Вы сдурели?

- Он шпион! Предатель! - закричали Ромка с Гарькой наперебой. - С Злоклятовым сговорился!

Снейп - Георгине:

- Я не могу сказать, зачем. Так надо было.

- Кому? - закричал Ромка, замахиваясь. - Тебе? Безносому?

По лицу комиссара прошла судорога бешенства, но он сдержался и промолчал, лишь поглядел на Улизина так, что у того кулак сам собой разжался.

- Гарька, я ему верю, - пристала к Горшечникову Георгина. - Надо разобраться…

- Ужо разберутся, - пообещал Улизин. - И как он нас продал, и за сколько.

- Неправда!

- Ну, затрещала, - Ромка от злости перекусил цигарку. - Поставим комиссара к стенке, тогда поговорим с тобой по-свойски.

Георгина вытерла слёзы и саданула Ромку по уху. Кудрявая папаха покатилась по земле. Гарька вздохнул.

- Ш-шалава, - Улизин отряхнул шапку, нахлобучил на запылавшие уши.

- Пристрелю, - выплюнула Георгина, вскочила в седло, поставила коня бок о бок с комиссарским.

- До чего вредная женщина, - сказал Ромка потерянно. - Сама же с комиссаром того… этого, и я же ещё виноват.

Он посмотрел на друга в поисках сочувствия.

- Разбирайтесь сами, - уклонился Гарька.

* * *

В любовных делах он понимал слабо.

До села доехали молча.

Там решили не баламутить товарищей раньше времени, отвели комиссара в хату, закрыли в коморе. Георгина убежала за Лютиковым, напоследок обозвав Ромку с Гарькой обидно - «ишаками».

- Слово-то нашла, - Улизин свернул «козью ножку». - Эх, бабы! Тяжко с ними. А без них вообще хоть в петлю.

- Это она за Лушку злится, - сказал проницательный Горшечников.

Он зашел в сени, напился ледяной воды из ковшика. Прислушался. Комиссар сидел тихо, не колотился.

На улице заговорили, застучали сапогами. Первым появился помполит, за ним шёл Чернецкий, потирая щетину длиннопалой ладонью и зевая так сладко, что Гарьке немедленно захотелось спать.

- Что вы там ещё натворили? - спросил Лютиков.

Гарька рассказал всё, как было. Чернецкий длинно свистнул. Помполит прищурил глаза за стёклами пенсне:

- Смутьян ты, Горшечников.

- Снейп шпион! - рубанул Гарька.

- Утром Шмелёв будет здесь - доложим.

- Подходят? - обрадовался Гарька.

- Вас не дождались, отправили Долгодумова, - прохладно сказал Лютиков. - У Темнолесского он встретил передовой отряд, час назад доложил.

Горшечников с Улизиным переглянулись.

- Мы тоже большое дело сделали, - сказал Ромка, оправдываясь.

- Утром разберутся, большое или по-большому, - усмехнулся Чернецкий. - Пойдём, поговорим.

Они с Лютиковым зашли в комору, через минуту появились. Вид у обоих был смущённый.

- Что? - подался навстречу Гарька.

- Не хочет объясняться. Говорит - ждите Шмелёва.

Чернецкий потеребил чуб.

- Слушай, - сказал он помполиту. - А может, впрямь?..

Лютиков опустил глаза.

«Сомневается», - понял Гарька.

- Нам не верите, а ему верите, - пробурчал Ромка. - Стакнулись, мабуть.

- «Мабуть»! - передразнил Чернецкий. - Геть отсюда, рыжий! И чтоб ни слова никому до поры.

- Никуда не уйдём, - сказал Горшечников. - Караулить станем.

Лютиков с Чернецким махнули рукой, ушли.

Явилась Георгина, села на лавку напротив, жгла парней глазами. Ромка не выдержал, убежал курить на огород, да так и не возвратился. Гарька заслонился газеткой «Красный кавалерист» и георгинины взгляды выдерживал стойко. Так и уснули, каждый на своей лавке. Под окном храпел Ромка.

- Ай да сторожа! - разбудил их Лютиков. - Поднимайтесь, утро.

Гарька поднялся, хрустнул костьми. Над станицей стоял мерный гул - будто билась о берег тяжёлая морская волна.

- Шмелёв идёт, - подтвердил Лютиков. - Ступайте, поглядите.

Горшечников оглянулся на запертую дверь.

- Иди, Горшечников, - велел помполит. - Или не доверяешь?

Гарька вышел на улицу.

Заревое полотно во всю ширь растянулось по горизонту.

- Хороший денёк будет, - сказал Гарька.

- Кто вчера умер - пожалеет, - подтвердил Ромка.

Передовой отряд армии Шмелёва проходил по Вознесенке. Мерно качались широкие плечи и головы в папахах.

Мимо Горшечникова проехал начштаба Кондрат Засувка, бывший шахтёр, скулы отливают чернотой - угольная пыль навеки въелась в кожу.

В длинном пыльном автомобиле сидел командарм Шмелёв - осанистый, белый, как лунь, старик. Рядом на сиденье выпрямилась начальник канцелярии, старший политрук Мария Моголова.

Близ дома старосты, отведённого под штаб, всадники отпустили поводья и поспрыгивали с коней. Командарм вышел из машины. Чернецкий и Хмуров ожидали его у крыльца.

Гарька начал пробиваться к ним сквозь толпу станичников.

Вдруг из-под ног вылетел пёс в клочьях бешеной пены. Бабы с визгом раскатились, как горох из худого мешка. Бойцы похватались за револьверы.

Шмелёв, заложив руки за спину, внимательно смотрел на собаку.

Вокруг - щелчки предохранителей, крики:

- Товарищ командарм!.. Да уйдите же!.. Бешеная!

- Вовсе не бешеная, - взглядом Шмелев зацепил пса.

Тот замедлил бег, потом остановился - струйки слюны свисали из пасти. Тихо заскулил.

Шмелёв кивнул. Пёс подполз к нему, положил голову на сапог. Через хребет собаки тянулась длинная свежая зарубина - кто-то, балуясь, вытянул пса шашкой, попортил рыжую шкуру.

- Шалят бойцы, - заметил Шмелёв, поднимаясь по лестнице. - И с людьми так же?

Пёс тащился за командармом, косясь на людей красным подозрительным глазом. Горшечников глядел на это дело, раскрыв рот.

Через час его вызвали в штаб.

Из своего отряда никого не было, в приёмной сидели чужие бойцы. Гарька поздоровался. Засувка впустил его в горницу.

Командарм поднял голову от карты, расстеленной через весь стол, как скатерть. Перед ним стоял чай в высоком подстаканнике, на блюдце желтел нарезанный лимон. Глаза командарма за золотыми очками были строги и спокойны.

- Здравствуйте, товарищ.

- Здравия желаю!

- Марья Васильевна, прикажите чаю товарищу Горшечникову.

Моголова вышла распорядиться.

Шмелёв и Гарька остались вдвоём. Горшечников, робея, присел на краешек стула.

Давешний пёс лежал под столом, выкусывая блох.

- Давайте потолкуем. Во-первых, как вы с товарищами оказались под Кущинкой?

Гарька рассказал.

- Так, - командарм поправил очки. - Стало быть, случайность. Инициатива - это хорошо. То, что вы приказы не выполняете - плохо.

- Я был уверен, вы через Кущинку пойдёте, товарищ командарм. Решил рискнуть.

Полная девушка в кружевных рукавчиках внесла чай, поставила перед Гарькой стакан.

- Риск хорош только в карточной игре. Вы, Горшечников, едва не сорвали боевую операцию.

Гарька опешил.

- Именно, - подтвердил Шмелёв. - Комиссар Снейп с огромным трудом установил связь с офицером из штаба атамана Безносого, добывая необходимую нам информацию…

- Злоклятов работает на наших? - задохнулся Гарька. - Быть не может.

- Вы с ним знакомы?

- Мы с его сыном вместе учились в гимназии.

- Вот как, - командарм покачал головой. - Ещё одна случайность.

- Разрешите вопрос, товарищ командарм?

- Задавайте, товарищ Горшечников.

- Какую операцию я сорвал?

Шмелёв тонко улыбнулся.

- Благодарю за проявленную революционную бдительность. Об операции узнаете от комиссара Снейпа.

Гарька откозырял.

- Как только его освободите, - прибавил Шмелёв.

Ромка дожидался у коновязи, перекидываясь шуточками с красноармейцами.

- Что? - спросил он у Гарьки.

- Права Георгина. Ишаки мы с тобой.

Комиссар спал, прислонившись к бочке с солёными арбузами. Гарька зацепился за длинную ногу в галифе, шлёпнулся комиссару на колени.

- Отвяжись, - сказал тот, открывая глаза. - Сперва Георгина, теперь ты… Нашли жеребца.

- Где нашли? - не понял Горшечников.

- Комиссар Снейп, вы свободны, - сказал Лютиков, потом, не выдержав официального тона: - Север, почему ты про Злоклятова не рассказал? Мы тебя чуть к стенке не поставили.

- Ну и поставили бы, - не расстроился Снейп.

- Про какого жеребца он поминал? - спросил Гарька у Лютикова шёпотом. - Башкой ударился, что ли?

- Это он так, - покраснел помполит. - Шутит. Север, тебя Шмелёв ждёт.

- Побреюсь и пойду, - сказал комиссар.

- А я? - вылез Гарька.

- А ты иди Воронка моего почисти. Вчера, небось, поставил, как был.

Горшечников чуть со стыда не сгорел. Ладно - комиссару по роже дал, но коня не почистить! Как есть ишак.

Вечером Лютиков позвал ротных на совещание. Гарька пошёл с ним.

Снейп с Чернецким ужинали.

Гарька остановился в углу, сминая будёновку в мокром кулаке. Извиняться не хотелось страшно.

Снейп доел окрошку и чихнул три раза кряду.

- Простыл, что ли? - спросил Лютиков.

- Есть немного.

- Докторицу позвать?

- Не надо. Георгина отвар сделала, такой гадкий, что сил нет - должно, поможет. Говори, чего надо, Горшечников.

Гарька шевельнул желваками.

- Извиниться, товарищ комиссар.

- Бог простит. Иди отсюда, сейчас совещание начнётся.

- Можно, я останусь?

- Ну, оставайся, - комиссар взглянул в окно. - Будешь вякать - выгоню.

* * *

- Дело такое, - сказал он, когда все собрались. - В прошлом году у станции Кисляковка был уничтожен бронепоезд. Наши, отступая, сняли с него восемь артиллерийских орудий, а также ящики со снарядами и боеприпасами и закопали их близ станции. Нам удалось получить координаты этого места. Командование поставило нашему отряду боевую задачу - орудия выкопать и погрузить на подготовленный состав. Действовать надо быстро. Экипаж бронепоезда был захвачен бандой Безносого, со дня на день атаман пошлет за орудиями своих людей. Тогда боя не избежать, а нам сейчас каждый человек важен. Задача ясна?

- Сведения верные?

Комиссар взглянул на Гарьку и усмехнулся.

- Верные.

- Риску, я считаю, особого нет, - заключил Виктор Крамарев, командир «братишек».

- Когда мы риска боялись? - тряхнул чубом Чернецкий.

- Умирать без толку никому не гоже, - возразил Хмуров.

- Вот ещё история! - осклабился Серафим. - Родился - виноват, живёшь - виноват, подохнешь - опять не слава Богу.

Хмуров покачал седой головой.

- Бога нет, - сказал Гарька очень к месту.

Вошла Георгина с крынкой, велела всем молоко пить.

- Не хочу, - сказал комиссар. - Сядь, Грамматикова, не мельтеши. Ты мне на нервы действуешь. Моголова сказала, ты к Шмелёву просилась. Зачем?

- Ленты к «максиму» просить. У меня мало осталось.

- Лучше бы ты себе для кос ленты завела, - проворчал Хмуров.

- Нет у меня кос, только пулемёт.

- Ты с нами не пойдёшь, - сказал Север.

- Пойду.

- Она пойдёт, - вмешался Гарька. - Разве верёвкой привяжете, и то - перекусит и побежит, с «максимом» на закорках.

Георгина погрозила ему кулаком. Бойцы захохотали.

На Кисляковку вышли с раннего утра.

Мерно шагали красноармейцы - лица обветрены, чубы забиты пылью, весело сверкают белки глаз и зубы.

На белой кобыле Сметанке гарцевал Черновецкий; каракулевая папаха, хитро примятая, едва держалась на затылке Серафима, смоляной чуб падал на лукавый глаз.

Георгина ехала на телеге, обняв свой «максим», как милого друга. Горшечников, рысивший позади, смотрел на тонкую независимую фигурку подруги, обмотанную выпрошенными у Шмелёва пулеметными лентами, и думал, как бы сделать, чтоб её не убили. Ничего не придумывалось, и это беспокоило Гарьку.

Рядом с Георгиной сидел красноармеец Долгодумов, свесив до земли ноги в обмотках. В прошлом месяце он вступил в партию ВКП (б) и первым делом переименовался: имя «Николай» отринул, стал «Новил» - «Навстречу Октябрю и Владимиру Ильичу Ленину».

Прошли станцию, миновали обугленный скелет водокачки.

- Вон там - депо, - показывал Долгодумов. - А за теми тополями школа стояла, её дроздовцы в прошлом году сожгли.

- Знакомые места?

- Родился я тут, в Кисляковке.

На нужном месте уже стоял присланный Шмелёвым состав. Из трубы паровоза, как из бомбы с подожженным фитилём, струился дымок. Длинные платформы ждали груза.

Начали копать. Первым бросил лопату Чернецкий, за ним - Лютиков. Оба отошли в сторону, разглядывая покрытые водяными пузырями ладони. Снейп упрямо и неумело ковырял землю. Наконец, не выдержал и он, вонзил лопату, как штык, в травяную кочку и буркнул:

- Ройтесь сами. Я большевик, а не землечерпалка.

- Так оно, - пропыхтел Храпов, отбрасывая землю. - Это тебе не шашкой махать и речи толкать. Тилихенты.

Начали поднимать ящики с боеприпасами - патроны, бомбы, гранаты… Глаза Чернецкого жадно заблестели.

- Серафим, - сказал комиссар, - возьми «братишек», осмотритесь. Что-то больно тихо на станции. Не нравится мне это.

- Подозреваешь ловушку? - спросил Лютиков.

- Думаю, зачем Злоклятову понадобилось отдавать нам орудия. Ведь против него же и развернём.

- Может, он к нам хочет перейти. Шмелёв ведь перешёл.

- Сравнил… хрен с пальцем, - Север скривился. - Шмелёв когда перешёл? С Бонч-Бруевичем вместе. И потом, он из Генштаба, кровью не замаран. А Злоклятовы знатно по Кубани погуляли, их обоих без разговору шлёпнут.

- Пошли другого, - буркнул Чернецкий.

- Думаешь, тебе гранат не достанется? - усмехнулся комиссар. - Не бойся, всё поровну поделим.

- Ничего я не боюсь! - рявкнул Чернецкий. Бойцы повернули головы на крик. - Какое ты имеешь право меня усылать?

- Такое, что я командир отряда. Ты хоть изорись, Серафим, а приказа я не отменю. Давай, двигай.

- Я тоже поеду, - сказал Лютиков.

Чернецкий и матросы, ругаясь, поскакали в сторону станции.

Долгодумов работал ловко и безостановочно, как заморская машина трактор, даже Гарька с Ромкой за ним не поспевали. Лязгнул лопатой о металл, остановился.

- Тут орудия.

Вытаскивали долго, ещё дольше грузили. Солнце жарило вовсю. Красноармейцы поснимали гимнастерки, бегали к колонке - пить, поливаться водой. Через минуту работы тела снова покрывались коркой соли. Оводы свистели, как пули: бац - в висок, щёлк - под лопатку. Прихлопнул его боец, и вся недолга; это пулю в горсть не схватишь.

Вдруг выстрел: Георгина палила в воздух.

Все побросали лопаты, подняли головы: от станции намётом скакали всадники, щёлкая в воздухе плетьми; на флангах сминали ковыль тачанки. Чёрное знамя полоскалось на горячем ветру.

- Безносый!

- Где Чернецкий? - закричал комиссар.

Серафима не было.

Отряд рассыпался цепью. На платформу взгромоздили телегу, проделав в ней дыру-бойницу, за телегой засела Георгина с пулеметом.

Гарька, вдавив грудь в землю, глядел, как приближаются конники. Пулемёт Георгины выбил град земли из- под копыт коней, красноармейцы защёлкали из винтовок.

Противник развернул тачанки. Дело было плохо. Банда превосходила отряд Севера числом и огневой мощью. Под прикрытием пулемётного огня люди Безносого принялись сгружать ящики с боеприпасами на свои подводы.

- Так они и поезд угонят, - сказал Хмуров, оказавшийся рядом с Гарькой.

- Не дадим.

- Не дадим… Похоже, побьют нас.

- Надо захватывать тачанки!

- Экий ты скорый, - проворчал Хмуров, выстрелом снимая казака с коня.

- Прикрой меня, как сможешь.

Гарька полез по насыпи. Пули стучали о гравий. Горшечников пролез под вагоном, взобрался на крышу по железной лесенке.

Поле боя лежало перед ним, словно раскрытая ладонь. Сверху было видно, как мало красноармейцев и как накатывает на них горячая лава бандитской конницы, и ещё - врезавшийся в левый фланг Безносого маленький отряд Чернецкого. Откуда тот появился, Гарька не понял, да и не важно это было сейчас.

Мимо вагона неслась тачанка, выкашивая поднимающихся красноармейцев.

Горшечников с вагона прыгнул пулемётчику на холку. Хрупнули кости, пулемётчик ткнулся в горячий ствол. Гарька застрелил возницу и схватил вожжи. Несколько красноармейцев на ходу запрыгнули на тачанку и с неё принялись стрелять по врагу.

Возле ящиков с орудиями Долгодумов отбивался от наседающего бандита - большого, шире Храпова, в ильковой шубе, накинутой поверх матросской тельняшки. Гарька выстрелил, пуля взорвала бандиту голову. Новил влез на тачанку.

- С пулемётом справишься? - крикнул Гарька.

Долгодумов кивнул, заложил ленту в приёмник и хлопнул крышкой.

Вдруг Гарька увидел Злоклятова. Усмехаясь, тот глядел на комиссара, сбивавшего выстрелами из браунинга лезущих на платформу бандитов.

Гарька разрядил обойму в упор, пули измочалили стенку вагона. Злоклятов упал, как подрубленный, но тут же вскочил, стреляя в ответ.

- Вот гад… заговорённый!

Красноармейцы дружно закричали: «Гони! Не стой!»

Злоклятов остался позади. Тачанка, подскакивая, летела туда, где под черным знаменем с гадюкою, выползающей из «адамовой головы», вертелся на ахалкетинце сам Безносый. Рядом, плотно усевшись на толстозадого серого мерина, стрелял по наступающим Пасюк, слева однорукого прикрывал младший Злоклятов.

Два вражеских пулемета били безостановочно. Одна из гарькиных лошадей упала на колени, следом повалилась вторая. Красноармеец, стоявший за Горшечниковым, рухнул сначала на него, потом - на землю. Человеческая кровь смешивалась с лошадиной, красила белый ковыль.

Лошадей выпрягли, общими усилиями развернули тачанку пулемётом к врагу. Пока возились, пулемётчики атамана покосили бойцов; остались Гарька с Новилом да матросик из подразделения Чернецкого.

- Вода есть? - спросил Долгодумов.

- Откуда?

- Тогда отстрелялись, - Новил вытер пот фуражкой. - В кожухе пусто, вся выкипела.

Гарька поднял голову. Тачанку обтесало очередью. Горшечников, ругаясь, сунулся назад - щёку утыкало мелкой щепой.

- Амба, что ли? - вздохнул матросик, передёргивая затвор винтовки.

Долгодумов вдруг заулыбался и показал назад. Гарька обернулся. Из степи, из-за путей, шли длинные цепи войск.

- Чьи это? - матросик вытянул шею, чтобы лучше разглядеть.

- Наши, шмелёвцы.

Отплёвываясь огнём тачанок, банда развернулась и поскакала прочь, уводя с собой единственную подводу с боеприпасами. Орудия остались у красных.

Север спрыгнул на землю, неловко клюнул Георгину в заплаканную щёку.

- Не реви. Видишь, живы… Чего стоим, хлопцы? Грузите орудия, а потом до станции. Там отдохнём.

Подошёл Серафим. Комиссар поглядел на него зверем.

- Почему не подали сигнал тревоги?

- Безносый подошёл с другой стороны, - ответил Чернецкий.

- С какой - другой? Он наступал от станции. Где вы были?

- Заехали проверить склады.

К седлу матроса, стоявшего рядом с Чернецким, была приторочена штука сукна. Сам Серафим не брал ничего, кроме оружия, но бойцам своим позволял грабить всласть.

Север прикрыл глаза, будто у него вдруг заболела голова. Подошёл маленький кривоногий офицер - командир взвода, присланного Шмелёвым, спросил, закончена ли погрузка.

- Можете отправлять, - сказал комиссар.

Усталый, истрёпанный отряд зарысил к Кисляковке.

- Я целиком несу ответственность, - тихо говорил Лютиков. - Не удержал Серафима.

Комиссар, посвистывая, сшибал нагайкой репейные головы.

- Доложи Шмелёву, пусть трибунал решает…

- Ты замолчишь? - спросил Север.

Помполит замолчал.

Красноармейцы разместились на ночёвку в первой свободной хате. Хозяйка, древняя старуха, еле выбралась из угла. В хате было пусто: старый стол да голые лавки.

- Как же ты живёшь, бабушка?

- Живу, - старуха пожевала губами. - Всё живу… Курочка у меня была рябенькая, и ту скрали. Хорошая курочка была, ноская.

* * *

Лютиков посмотрел на Горшечникова и улыбнулся своей тихой, застенчивой улыбкой.

Гарька шарахнулся к порогу.

- Не я это, товарищ помполит! - сказал он страстно. - Не брали мы ничего. Что мы, звери? Голо же у бабки.

Вошел Новил Долгодумов, посмотрел на шепчущую хозяйку. Прошёлся по хате, остановился в «красном» углу.

- Снимок тут висел, - сказал он. - Куда делся?

Старуха уставилась в пол, мелко тряся головой.

- Делся куда-тось, - проговорила она нараспев. - Куда-тось делся… Курочка у меня была рябенькая…

- Ступайте на улицу, мамаша, - Новил положил руку на плечо старухи, мягко подталкивая её к выходу. - Там вас покормят.

Старуха, сжав руки под рваным полушалком, вышла из голой, сухой хаты. Долгодумов сел на лавку, поставил винтовку меж расставленных колен.

- Фотография батина тут висела, ещё с германской, - поделился он. - Украли, что ли? Кому надо стало?

- Это твоя мать? - тихо спросил Лютиков.

Долгодумов кивнул.

- Можно, я её с собой возьму? Видите, какая она… разве такую оставишь?

- Да ведь не выдержит она, - сказал Ромка. - Годы у нее не те, в красноармейском обозе ездить.

- Она у меня не старая.

- Сколько ей - шестьдесят? - вздохнул Лютиков.

- Сорок… будет в июне.

Помолчали.

- Батя мой был председатель ревкома, - объяснил Долгодумов. - Начальником станции служил. Когда наши ушли из Кисляковки, он остался. Дроздовцы его запытали насмерть. Трое суток убивали. Мамашу у него на глазах шомполами пороли, чтоб сильнее мучился. Бабы её потом выходили, в уме только повредилась.

Со двора донесся протяжный крик.

Новил бросился вон из хаты, Горшечников с Улизиным за ним.

Мать Долгодумова с тонким звериным воем царапала лицо пленному есаулу.

- Это он её тогда шомполами… ирод, - прошуршала какая то баба. - А мужа её, Ферапонт Михалыча - шашкой. Сначала руки-ноги обрубил, потом - голову.

Есаул мотнул головой, будто медведь, шваркнул женщину о стену. Та оползла вниз и осталась лежать, разметав в пыли седенькие космы.

Бабы ахнули.

Север ударом сшиб есаула с ног, придавил сапогом и разрядил в него обойму браунинга.

- Что такое? - Лютиков вышел из-за хаты, вытирая руки полотенцем. Взглянул на мёртвого есаула. - Север, ты сапоги испачкал.

Комиссар взял у помполита полотенце, стёр с сапог жирные красные пятна.

- Ну, что уставились? - сказал он станционному народу. - Идите спать. Власть больше не переменится.

Весть о том, что за операцию под Кисляковкой Шмелёв представил Снейпа и Гарьку с Георгиной к ордену, застала отряд в Тимашевске. Награждение проходило в городском театре, после митинга. Народу набилось плотно, от махорочного духу и речей в красноармейских головах плавал туман. На митинг приехал сам командарм.

Гарька, нетерпеливо вздыхая, сидел рядом с Ромкой, по левую руку вертелась Георгина. Насилу дождались, пока Шмелёв договорит, наконец:

- Ксаверий Снейп награждается орденом Красного Знамени эр-эс-эф-эс-эр.

- Ур-ра!!!

Комиссар вышел из президиума. Шмелев прикрепил орден, сказал что-то - Север отозвался кратко: «Служу народу», сел обратно за стол и немедленно принялся шептаться с Кондратом Засувкой.

Вызвали Горшечникова.

Шмелев принялся рассказывать о его заслугах. По его словам выходило, что Гарька - вовсе не Гарька, а былинный богатырь. Горшечникову стало жарко от похвал. Не зная, чем себя занять, он налил воды в стакан. Пить не стал - боялся поперхнуться.

- … орденом Красного Знамени эр-эс-эф-эс-эр!

- Ур-р-р!.. - отозвался зал.

Гарька стоял прямо, как полено, пока Шмелев прикалывал орден к его гимнастёрке, деревянным шагом спустился в зал и только там, усевшись, отмер.

Георгина весело взбежала на сцену, но перед президиумом присутствие духа вдруг оставило её. Она начала говорить, сбилась, побледнела, зачем-то заплакала.

- Спасибо, товарищи, - выговорила она наконец.

Зал взорвался аплодисментами.

- Вот осрамилась, - прошептала Георгина, садясь рядом с Гарькой. - Перед комиссаром стыдно.

- Он на тебя вовсе и не смотрел, - утешил её Горшечников.

Георгина помрачнела. Из зала вышли вместе. Гарька поглядывал на свой орден и всё норовил потрогать. У Георгины вся радость из глаз ушла. Она шагала, задумчиво глядя перед собой, красная косынка ровно лежала на чёрных кожаных плечах.

- Может, помиритесь с Ромкой? - спросил Горшечников неуверенно.

Георгина мотнула кудрявой головой и прибавила шагу.

На ночь командарм не остался, уехал вместе с Засувкой и Моголовой.

Отряд собрался в доме старосты, где квартировал комиссар.

Чернецкому награды не досталось. Он всё равно ходил гоголем, шутил и балагурил больше всех. Как выпили, подсел к Георгине и завёл развлекательные речи. Улизин зло щурил глаза. Когда Чернецкий приобнял девушку за плечи, Ромка поднялся, однако ссоры завести не успел - Север отозвал Серафима в сторону.

- Ты вот что, - сказал он. - К Георгине не лезь.

- Ревнуешь? - Серафим показал белые зубы.

- Смешно, - буркнул комиссар. - Не трогай девчонку. Стар ты для неё.

- Молоденький выискался, - Чернецкий расхохотался.

Скулы Снейпа жарко покраснели.

- Последний раз тебе говорю!

- Угрожаешь? - Чернецкий сжал кулаки.

- Тихо, тихо, - Лютиков положил ладонь на его плечо.

- Не серчай, Север, печёнка лопнет, - буркнул Серафим. - Мне твоя девка даром не нужна. Тощая, как палка, подержаться не за что.

- Тебе бы, Чернецкий, только скакать да рубить, а после - плясать и девок щупать, - не унимался комиссар. - Кончится война, слезешь ты с коня, а там - скучное, надо работать, новую жизнь строить. Куда ты пойдешь, к чему пристанешь? Бесполезный ты будешь человек.

- Бесполезный? - Серафим стряхнул руку помполита. - Ты говори да не заговаривайся! Или извинишься передо мной, или…

- Или что?

- Уйду из отряда! Тебя не затем комиссаром назначили, чтоб ты свой фасон показывал.

- Я извинюсь, - сказал Север. - Извинюсь. Только ты мне скажи сначала, где ты был, когда на нас Безносый напал. Не ты ли должен был следить за приближением врага? Пока вы с «братишками» склады трепали, погибали твои товарищи.

- Я перед товарищами сам отвечу.

- Ну, иди, отвечай. Отвечай давай. Трепаться ты смелый.

Чернецкий грохнул кулаком по столу. Жалобно зазвенела посуда. Разговоры смолкли.

- Кто еще считает, что я вас подвел? - крикнул Серафим. - Кто думает, будто Чернецкий трус?

Все молчали.

- Ты не трус, но личность безответственная, - выразил общее мнение Хмуров. - Так нельзя. Дисциплина должна быть, а то поляжем все к чёртовой матери. Тебе-то ничего, ты у нас человек вольной, а меня жена и трое детишек дома дожидаются.

- Коли воюем за светлое будущее, хоцца хоть глазком на него взглянуть, - великан Храпов вздохнул так, что налетевшую мошкару выдуло в окошко. - Ухарь ты, Серафим, сорвиголова. Уважаю я тебя. Только понимал бы воинский порядок, вовсе бы цены тебе не было.

Гарька опустил глаза. Серафимом он восхищался, и ему было мучительно признавать, что Чернецкий неправ.

- Так, значит, - Чернецкий криво улыбнулся. - Вы зачем господ сбрасывали? Чтобы новых себе на шею посадить?

- Хозяин у нас будет советский народ, - твердо сказал Хмуров. - А хулиганить нечего.

- Видно, век вам в оглоблях ходить, - отрезал Чернецкий. - Надо мной никаких хозяев не будет. Ухожу я. Кто со мной?

Несколько матросов поднялись из-за стола, на ходу допивая из чарок, и быстро, не глядя на оставшихся, вышли вслед за Серафимом.

- В Гуляй-поле поедут, - нарушил молчание Храпов.

Настроение было прочно испорчено. Вскоре все разошлись.

Комиссар прислонился к плетню и курил, глядя на звёзды. Гарька подошёл к нему.

- Вы, товарищ комиссар, напрасно Чернецкого выгнали, - сказал он, набычившись. - Такими людьми разбрасываетесь… Смотрите, пробросаетесь!

- Чего ты ко мне прицепился, Горшечников? - буркнул Север. - Никого я не выгонял. Привык Серафим к сладкой вольнице, большевистская дисциплина ему не по вкусу.

- Да он стоит десяти таких, как… - Гарька опомнился и не договорил.

- Таких, как я? Вот что, Горшечников. Ты парень храбрый, а всё ж таки воли языку не давай. Хватит мне одного анархиста.

- Может, и мне уйти? - Гарька пнул плетень. Вздрогнули насаженные на колья макитры.

- Довольно, - оборвал комиссар. - Сопли подбери. Ты зачем воевать пошел?

- Не зачем, а за что - за счастье народное! За светлое царство коммунизма! И за волю тоже.

- Я, Горшечников, в волю не верю, - сказал Север, подумав. - Я верю только в долг. Тут мы с Серафимом никогда не сойдёмся.

Он затоптал окурок, снова взглянул на небо. Показал Гарьке на красную, как воспалённое собачье око, злую звезду.

- Вот она, наша планета - Марс.

Он ушёл в хату. Горшечников остался смотреть на небо. Если прищуриться, у Марса отрастает пять лучей. Долго ещё Гарьке идти за своей звездой…

Тихо ночью на селе, только брешут псы.

Никто не поёт, не пляшет - нет Серафима, улетел, шестикрылый.

Свидятся ли снова?

Название: Красноармеец Горшечников и тайное логово. История 3-я.

Автор: Снарк/Svengaly

Научный консультант: Modo

Бета: всё сами

Рейтинг: R

Тип: джен

Жанр: Adventure, Humor

Размер: миди

Статус: закончен

Дисклеймер: все принадлежит Роулинг

Предупреждение: немагическое AU

Аннотация: Отряд красных под предводительством комиссара Снейпа сражается с многочисленными бандами.

Действующие лица:

Комиссар Снейп Ксаверий Северьянович - командир одного из отрядов в армии Шмелёва, старый большевик, человек с прошлым.

Лютиков Ромуальд - помполит, бывший учитель в гимназии.

Чернецкий Серафим - боец отряда, бывший паныч, по убеждениям анархист.

Шмелев Альберт Петрович - командарм.

Красноармейцы:

Гарька Горшечников

Ромка Улизин

Георгина Грамматикова

Новил Долгодумов

Храпов - красноармеец большой богатырской силы.

Хмуров - старый солдат, долго воевавший еще в царской армии.

Фильченко - завхоз отряда.

Злоклятов Люциан Афанасьевич, Злоклятов Дрон - белогвардейцы, отец и сын.

Безносый - атаман банды зеленых.

* * *

Август догорал. В садах падали яблоки и груши, ночью спелые звёзды сыпались в ковыль. В ранешные годы этой порой амбары ломились от пшеницы, а нынче поля вытоптаны белыми, красными, зелёными - разноцветными армиями, гоняющими друг друга по Кубани из края в край.

В банде Безносого все перемешались: довольно тут было и бывших белых офицеров, и бывших белых казаков, и бывших купцов, и бывших интеллигентов; всё это бывшее перепрело, перебродило и пьяным яростным потоком загуляло по степи, забрызгивая её кровавой пеной. На чёрном знамени атамана гадюка щерилась: «Укушу!»

В станицах молились бабы. Мальчишки ходили на поля, вынимали из рук гнилых мертвецов винтовки, собирали патроны.

Отряд Севера миновал одно за другим разорённые, сгоревшие селения. Подошли к маленькому, и в мирное время захудалому хутору: ворота лежат на земле, вытоптан огород, раззявили рты опустевшие хлева и конюшня, во дворах догнивают телячьи шкуры.

Из крайнего дома вышла баба. Размазывая слезы по загорелым щекам, рассказала: люди Безносого походя ощипали хуторян, как курёнка, до последнего пера - увели коней, сожрали скотину, выгребли зерно.

- Не плачь, мамо, поднимемся, - басом сказал глава семейства, парнишка лет двенадцати. - Живы все, и хаты не пожгли.

- И то верно, - успокоилась баба.

- Может, помочь чем? - спросил сердобольный Лютиков.

Остальные молчали - нагляделись за годы на плачущих баб и осиротевших мальчишек.

- Ой, да чем же… Вот разве мертвяков закопать. Нам с мальцами тяжело, земля ссохлась.

- Каких мертвяков? - насторожился комиссар.

- Да на задворках, - объяснила казачка. - Отряд какой-то шёл, безносое войско его и расщепало.

- Красные?

- Сами по себе люди, - вмешался мальчишка. - Командир Чернецкий. Мы про такого батька ещё не слыхали.

Гарьку будто нагайкой по маковке ударили - так и обмяк в седле.

Пошли на задворки смотреть.

Крамарев заревел раненым буйволом, зашёлся матюгами - порубанные в лоскуты, лежали ушедшие с Серафимом «братишки», с ними другие, незнакомые люди.

- А сам командир где? - комиссар нагнулся над смрадной кучей, отмахиваясь от синих жирных мух.

- Безносый его с собой увёл. Привязали верёвкой к тачанке и потащили. Дядько комиссар, можно я с вами пойду?

- А мать что же, бросишь?

- Та я её к тётке отправлю.

- Мал ты ещё, - сказал Север. - Зачем тебе воевать?

- Мануфактуры наберу, сапоги новые, мамке шубу, - казачок расчётливо прищурился. - Дядько Семён из Гуляй поля вернулся - воз всякого добра привёз, пианину большую и граммофон.

- Бойцы Красной армии грабежами не занимаются, - Север взглянул в гарькину сторону.

Тот побрёл прочь. Не слова комиссара его обидели - душа рвалась к Серафиму, наверное, насмерть уже замученному бандитами.

С того дня Гарька стал жаден до вражеской крови. Рисковал он так, что даже Снейп сказал однажды: «Горшечников, ты того, полегче… Рано тебе ещё в могилу» и перестал отпускать в разведку.

Каждый раз, услышав от комиссара: «Горшечников - в резерве», Гарька шипел от злости.

- Не могу! - кричал он комиссару. - Сквитаться хочу! Уйду к Будённому!

- Да погоди ты, шалый, - увещевали его Хмуров с Лютиковым. - Встретимся с бандой, тогда и поквитаемся.

Улизина никто за полу не держал, и в разведку он ходил по-прежнему. Возвратившись, прятал от приятеля глаза, поругивал комиссара.

- Жаль Чернецкого! - говорили красноармейцы. - Сногсшибательный к неприятелю был боец!

Не выдержав такой жизни, Гарька пошёл к Лютикову - проситься из отряда.

Помполит с комиссаром пили чай. Горшечников собрался уже повернуть назад, как Север заметил его и подозвал к себе.

- Волчка твоего надо перековать, - договорил он Лютикову. - Глаза у него грустные. А ты, Горшечников, чего слоняешься, как недоеная корова? Ступай, шашку точи. Утром идём на Безносого, он стоит в Тенгинской - люди Шабленко сообщили.

- Есть, товарищ комиссар! - вскинулся Гарька. - Так точно, товарищ комиссар!

- Лев Руфинович обещал подмогу, - сказал комиссар, снова помполиту. - Войдём с двух концов станицы, возьмём Безносого в «коробочку».

- Что разведчики?

- Говорят, подкрепления Безносому ждать неоткуда, - Север помолчал. - Меня беспокоит роща на выходе из станицы. С дороги она не просматривается, в ней хоть танк можно спрятать.

- Танков у Безносого нет, - усмехнулся Лютиков.

- Хитрая он бестия, - покачал головой Снейп. - Как бы не угодить в западню.

Гарька ушёл, в душе посмеиваясь над комиссаровой подозрительностью.

«Это старческое», - подумал он снисходительно - Северу уже перевалило за тридцать, уже и виски поседели.

Однако утром оказалось, что комиссар был прав. Безносый без сопротивления впустил отряд в станицу, а затем, заманив его поглубже, открыл шквальный огонь.

- Хмуров, собирай людей - отступаем, - проговорил комиссар, осаживая коня. Гулко и тяжело ударил взрыв. Посыпались камни, с ближайшей хаты обвалилась побелка. Эхом донеслись орудийные залпы с другого конца станицы. - Где же Шабленко?

- Не знаю, - ответил Лютиков.

- Зато я знаю - вовремя не успеет,- сказал комиссар. - Станицу нам сегодня не взять.

- Нельзя отступать! - закричал Гарька.

- Отчего нельзя? Как отступим, так и вернёмся. Позиция у нас невыгодная.

- Так оно, - согласился Хмуров. - Пока больших потерь нет…

Договорить он не успел: рядом разорвался снаряд, вслед за ним - второй, угодив прямо в ящик с гранатами. Гарька, открыв рот, смотрел, как взлетает в небо телега, выломившись из оглобель.

- Не стой, мать твою разэдак! - кричал кому-то комиссар. - Уйди, ворона, - зашибёт!

С неба посыпались обломки, труха и всякий древесный хлам.

«А ведь это мне Север кричал», - догадался Гарька, но прежде, чем успел отбежать к визжащим позади коням, вертящаяся оглобля встретилась с его головой. Бой для Гарьки закончился.

Тишина, темнота, пыль.

Горшечников чихнул и вылез из-под телеги. Верно, из-за телеги этой, из-за обломков, засыпавших Гарьку с головой, бойцы не нашли товарища: на улице не осталось ни одной живой души. Он вытер окровавленный лоб и побрёл по улице, мимо дохлых лошадей и человеческих трупов. Раненых среди них не было; стало быть, отряд отступил в порядке.

Оставаться на улице было нельзя. Из оружия у Горшечникова был только пустой наган. Тяжело перевалившись через плетень, Гарька очутился в садочке, разбитом у крепкого каменного дома. Под окнами торчали мальвы, на подоконнике цвела розовая герань. Гарька сел под боярышник и обхватил руками ноющую голову.

* * *

- Ой, ктой-то здесь? - длинная, как оглобля, девка прижала корзинку с грушами к пёстрому переднику.

- Сейчас уйду, - сказал Гарька. - Не ори только.

Девка шмыгнула мимо него и вбежала в дом.

- Ох, и глупа ты, Параска, - с крыльца спустилась хозяйка - толстая, в городском платье с воланами. - Какой же бандит, погляди - молоденький совсем.

Гарька поднялся на нетвёрдые ноги.

- Простите, - пробормотал он. - Я сейчас…

Хозяйка мазнула глазами по ободранному Гарьке. Лицо у неё было тяжёлое, с круглыми жабьими щеками.

- Красноармеец, что ли?

Гарька осторожно кивнул.

- Ваши ушли, не догнать, - сообщила хозяйка. - Как величать-то тебя?

- Гарька… Горшечников.

- А наше прозванье - Жабины. Доротея Апполинарьевна, - хозяйка жеманно улыбнулась и подала ладонь «лопаточкой».

Гарька подержался за пухлые влажные пальцы, поскорее выпустил и украдкой вытер руку о штаны.

- Заходи, солдатик, отдохни. Перекусим, чем Бог послал.

По двору расхаживали цесарки и важная свинья - надеть бы на неё платье, вышла бы хозяйкина сестрица. Тихо было, будто и не кровавила война землю вокруг.

Длинная Параска сразу спровадила Гарьку к рукомойнику - умыться, а потом повела в хату.

Горница - в розовых обоях, на стенках поразвешаны расписные тарелки, в углу - большой граммофон и пыльный фикус в кадке. На видном месте красовалась кровать - высокая, с вышитым подзором и подушками, уложенными крахмальной горою. У печки развалился огромный жирный кот.

- Хорошо тебе, купчина! - Гарька пощекотал мохнатое пузо.

Котяро раскрыл один глаз, уколол гостя булавочным зрачком.

Жабина любовно огладила пикейное покрывало, глянула ещё раз на Гарьку, будто товар на ярмарке осматривала, велела девке:

- Параска, затопи-ка баньку.

- Чичас, Доротея Апполинарьевна.

- Садись, солдатик, покушай лепёшечек со сметанкой. Вот варенье сливовое - сама варила.

От жирных лепёшек с вареньем жующий рот Жабиной залоснился. Гарька уткнулся взглядом в чашку.

- Вкусно тебе, солдатик?

Горшечникову стало так противно, что хоть беги.

- Очень, - выдавил он сквозь лепёшку и, сам не зная почему, принялся вдруг врать про оставленную дома невесту. Потом сказал робко: - Вы на мою тётю очень похожи.

- Неужто я так стара? - прищурила хозяйка сладкие глазки.

«Господи, которого нет, - спаси и сохрани!» - подумал Гарька.

- Отчего ж? Очень даже молоды.

Жабина улыбнулась и расстегнула пуговку, показав верх дряблых грудей.

- Жарко стало! - сказала она. - Как посидишь рядом с мужчиной, так кровь и играет!

- Баня готова, - всунулась Параска.

Горшечников вскочил, не дожевав лепёшки.

- Ну, ступай, - неохотно проговорила Жабина.

Пока Гарька мылся, хозяйка возилась в предбаннике и жирно вздыхала. Гарьке всё казалось, что она вот-вот войдёт. Он вздрагивал, хватался то за веник, то за полотенце - прикрываться. Намывшись, высунул голову в приотворённую дверь. Хозяйка возвратилась в дом. Гарька впрыгнул в штаны и выдохнул от облегчения - с таким приглядом и баня не в радость.

- Какая у вас хата нарядная! - сказал он, возвратившись.

Параска расстилала постель.

- Я красоту люблю, - Жабина гладила кота. Тот месил лапами тестяные хозяйкины колени и, недобро косясь на Гарьку, урчал: «М-маё! М-маё!» - Помылся, почаёвничал - теперь можно и в постельку.

- Так светло ещё, - Гарька сделал шаг к дверям. - Спасибо за хлеб-соль, однако надо мне к своим пробиваться.

- Дождись темноты, солдатик. До ночи поспишь, отдохнёшь… Пожалуй, и я прилягу - в сон клонит.

- Я тут, на лавке, - вражеских пулемётов Горшечников не боялся, а перед Жабиной аж поджилки затряслись.

- Кровать широкая, обоим места хватит…

- Ой-ой! - вскрикнула Параска.

«ОЙ-ой», - согласился Гарька.

- Чего верещишь, скаженная?

- Тамо люди идут…

- Эка невидаль - люди… - Жабина глянула за окошко.

В улицу втягивались конники, по-хозяйски присматриваясь к хатам.

- Нечистики! - шепотом заругалась Параска. - Ой, неужто на постой к нам встанут? Пьянки, пляски, девок понатащут, потом стрелять начнут… спаси Исус!

- Открывай подполье! - велела Жабина.

- Погодите, Доротея Апполинарьевна, - Гарька попятился от наступавших на него женщин, попытался прорваться к окошку. - Может, это наши вернулись?

- Какие ж ваши? Безносые это. Сиди, милок, целее будешь! - Жабина прихлопнула крышку подпола.

Горшечников сел на приступку. В подполе было холодно, пахло лежалым бураком.

- Ничего. Ночью уйду.

Снова стукнули двери, заходили половицы над головой. Голоса загомонили и смолкли. Неожиданно крышка откинулась. Сладкий голос Жабиной позвал:

- Вылезай, солдатик.

Гарька высунулся из подпола, подслеповато щурясь от закатного солнца, бившего в окна, повернулся и уперся взглядом в чёрные начищенные сапоги. Горшечников поднял глаза. Над ним, поигрывая «смит-и-вессоном», стоял Злоклятов, кривясь в злорадной усмешке.

- Со свиданьицем, молодой человек. Ап! - жёсткая рука схватила Гарьку за шкирку и

потащила наверх. Не успел он охнуть, как ему заломили и связали за спиной руки.

Котяро хрипло замяукал - смеялся, сволочь толстопузая.

- Добрый подарок!

- Вы, уж, Люциан Афанасьевич, будьте милостивы, не прикажите хозяйство моё трогать, да пришлите в помощь мне, бедной вдовице, казачка справного, - закачалась, заприседала в поклонах Жабина.

- Пришлём, Доротея Аполлинарьевна, - ласково улыбнулся ей в ответ Злоклятов, - мы вдовам и сиротам первые защитники. Пришлём здорового, как жеребец - сущего кентавра!

Едва вышли на крыльцо, Злоклятов сказал казаку, который подталкивал Гарьку в спину:

- А ну-ка, забирай цесарок, Мишка. Славный будет обед.

От оханья Жабиной у Гарьки на душе стало чуток веселее.

У ворот крючконосый, как ястреб, черкес, остановив коня, прислушивался к охоте на цесарок.

- Ищете квартиру, Мирза-бей? - кивнул ему Злоклятов. - Рекомендую: дом большой, хлебосольный, хозяйка белая, мягкая, как лаваш…

Не успел договорить, как чёрная черкесская борода скрылась за воротами.

Полковник засмеялся, после, вспомнив о пленнике, погнал перед собою тычками. Кругом был беспорядок, обычный для станицы, занятой вольным, разбалованным разбойничьим войском.

Миновали переулок. Из окна вылетела мутная бутыль, шваркнулась к ногам Злоклятова, забрызгав начищенные сапоги полковника остатками самогона. Выбежала растрёпанная девка, за ней - длинногривый анархист.

- Это что такое? - спросил Злоклятов. - Что себе позволяете, любезный?

- Пошел ты… - бандит пустил полковника по матери.

Злоклятов без разговору сбил анархиста с ног. Бандит заперхал кровью, ворочаясь в пыли, потянулся к нагану.

- Лежи смирно, каналья, - велел ему полковник и повёл Горшечникова дальше, мимо станичников.

Те глядели на Гарьку равнодушно, будто он был не человек, а рваные портки, какие только выбросить. Босоногие ребятишки шныряли меж взрослыми, выскакивали на дорогу.

Пётр Пасюк, удерживая в поводу смирного мерина, шёл пешком. Солнце сияло в его бухгалтерских очках. Вид у Пасюка был смиреннейший.

Стайка ребятишек окружила его.

- Четырёхглазый! - запищал самый мелкий пацанёнок.

Пасюк ласково улыбнулся, сунул здоровую руку в карман. Достал горсть разноцветных леденцов и кинул их перед мальцами на дорогу.

Хлопчики стайкой воробьёв бросились на угощение.

Так же улыбаясь, Пасюк вынул маузер и трижды выстрелил в белые ребячьи затылки. Закончив, с тщанием застегнул кобуру и пошёл прочь.

- Зачем? - проговорил Гарька. - Зачем?

- У Петра Ивановича сложный характер, - без охоты сказал Злоклятов.

- Убийца, зверь…

- И это тоже.

Напротив церкви торчали обмазанные дёгтем столбы - виселицы.

- Мыколка! - донёсся протяжный женский вой позади. - Ой! Убили, люди добрые! Мыколка!

Хором зарыдали бабы.

Свернули на улицу с хорошими домами в ухоженных палисадниках.

Одна хата, небелёная, страшная, стояла отдельно, окружённая чёрными полосами горелой земли. Возле неё сбились в табунок четверо в окровавленных гимнастёрках, их охраняли ражий рябой казак и пухлогубый юнец в гимназической тужурке. Злоклятов толкнул Гарьку к ним, перемолвился парой слов с охраной и вошёл в хату.

- Красноармейцы? - спросил Гарька шёпотом.

Ближний к нему человек кивнул.

- Вы откуда?

- Из отряда Шабленко.

- Отчего же вы не ударили с той стороны, как договорились?

- Нарвались на артиллерийский огонь. У Безносого оказалась трёхдюймовка. Ждали нас.

Шабленковских увели. Горшечников покосился на оставшегося охранника и сел на землю. Казак курил, не глядя на него.

* * *

Прошло не меньше часа. Наконец из хаты выглянул Злоклятов.

- А подать сюда Ляпкина-Тяпкина! - сказал он.

Настроение у него было хорошее, будто поросёнком пообедал.

Рябой казачина подхватил Гарьку под мышки и вбросил в хату.

Четверо давешних красноармейцев были свалены у стены. Горшечников, оскальзываясь на крови, собравшейся лужей, выпрямился и осмотрелся.

Один казак стоял у дверей, второй в углу поливал Пасюку на руки из кувшина. Перчаток Пасюк не снял. Красная вода бежала с них, впитываясь в половицы.

- Ну что, сядем рядком да поговорим ладком? - продолжал веселиться Злоклятов.

- Ничего я не скажу, хоть режь меня, сволочь!

- Можно и так. Сделаем, Пётр Иванович?

- Всё ты скажешь, мальчишка, - протянул Пасюк.

- Я не мальчишка. Я - красноармеец!

- Красноармейцам у нас почёт. Высоко поднимаем, чтоб все видели.

Деревянная рука воткнулась Гарьке в живот - вот-вот разорвёт, за кишки ухватит… Пасюк отошёл, облизывая губы.

- Давай, кровопийца, бей-убивай, - выдавил Гарька, когда голос, наконец, вернулся к нему. - Все одно, разыщет тебя товарищ Снейп - жив не останешься.

Злоклятов неожиданно расхохотался, запрокинув голову:

- Снейп? Много ли ты знаешь о своём комиссаре? Да и какой он тебе Снейп? - у Злоклятова даже слёзы выступили от хохота.

Пасюк нахмурился с недоумением. Злоклятов оборвал смех.

- Сколько человек осталось в отряде? - спросил он. - Давно ли было пополнение? Следовало иметь незаурядное нахальство, чтобы броситься в атаку с такими незначительными силами… вы ждали подкрепления помимо отряда Шабленко?

- Война в Крыму, Крым в дыму, - Гарька харкнул кровью Пасюку под ноги. - Ничего не знаю. Куда пошлют - туда и пойду.

- Если я тебя, к примеру, на х..й пошлю, тоже пойдёшь? - Пасюк пнул Гарьку в живот.

Казаки зареготали.

На пороге появился молодой Злоклятов.

- Фома Фомич собирает совещание, - сказал он, окинув пренебрежительным взглядом скорчившегося на полу Горшечникова. - Относительно Некрасовской. Настоятельно просил вас, отец, и Петра Иваныча прибыть как можно скорее.

- Не желаете побеседовать с товарищем школьных лет? - предложил Пасюк.

Корнет вздёрнул нос.

- Много ему чести. Петлю на шею, и на столб - других разговоров с краснопузыми вести не стану.

- Нет ничего крепче юношеской дружбы… Кликните конвоира. Определим молодого льва в подходящий вольер.

- Что за авантюра с Некрасовской? - сказал Злоклятов. - Станицу взять не удастся, а рискуем мы сильно.

Глазки Пасюка сверкнули.

- Стало быть, план Фомы Фомича вам не по нраву? Трёхдюймовки и тачанок достаточно, чтобы показать красным, где раки зимуют.

Горшечников шевельнулся.

- Слушаешь, змеёныш? - Злоклятов ткнул его рукоятью нагайки под ложечку.

- Сам подыхай, а ушей не закрывай, - усмехнулся Пасюк. - Подымайся, красноармеец, не то яйца раздавлю.

Горшечников поднялся. Пасюк прислонил его к стене и принялся избивать; его руки - мёртвая деревянная и живая, со свинцовым кастетом, надетым на толстые пальцы, двигались с механической равномерностью.

Казаки глядели на это спокойными глазами.

- Ма-астер, - протянул один. - А крепкий хлопец попался.

- Бойкий шпанец, - подтвердил второй.

Корнет сначала ухмылялся. Потом лицо его стало под цвет закрученных усиков - изжелта-белым.

- Душно тут, - сказал он высоким неестественным голосом. - Я на улицу пойду.

Старший Злоклятов кивком отпустил сына.

- Никак не привыкнет, - заметил Пасюк.

- Надо было его раньше у матери отбирать, - Злоклятов поморщился. - Испортила парня.

Пасюк оставил Гарьку и отступил, вытирая со стёкол очков кровавые брызги.

- Повторяю вопрос: пополнялся ли ваш отряд новыми бойцами?

- У вас что - уши законопачены? Сказал же, не знаю ничего.

- Бросьте его, - посоветовал Злоклятов Пасюку. - Отряд у Снейпа небольшой. Если нападёт ещё раз - не останется никакого.

- Григорий Гойлов прибыл! - гаркнул молодой казак богатырского вида, щёлкая каблуками на пороге.

- Отведи этого в тюрьму.

Гарька до дверей держался прямо. На улице его повело, зашатало; он ухватился за рукав казака, чтоб не упасть.

- Не чепляйся, - буркнул тот, тычком поставил Горшечникова прямо. - Сам пойдёшь аль прикладом погнать?

Гарька зашагал по улице, переставляя тяжёлые, свинцовые ноги - левой-правой, левой-правой… вот и тюрьма - длинный серый сарай.

- Вот твоя фатерка, - сказал Гойлов с хохотком. - Располагайся с удобством.

- Пустоватая квартирка-то, - усмешечкой же ответил Гарька. - Где ж соседи?

- На столбах болтаются, ворон кормят. Скоро и тебя туда же, - казак закрыл дверь, задвинул засовом.

Гарька лёг в угол, на охапку прелой соломы, под маленькое, в кулак, окошко. Глаза защипало от жалости к себе. Умрёт вот эдак, и никто не узнает; сгинет Горшечников, будто и не было его. Слёзы застревали в щетине небритых щёк.

Стукнула дверь. Гарька сел, быстро утёрся, потянулся застегнуть пуговицы на гимнастёрке - не нашёл ничего, кроме оборванных ниток.

Гойлов волоком втащил человека, кинул в угол рядом с Горшечниковым.

- Серафим! - ахнул Гарька.

Рубаха на спине Чернецкого почернела от крови. Пошевелившись, он тихо застонал.

- Вот ведь тварь живучая, - удивился казак. - Триста плетей, а всё никак не сдохнет.

- Мы ещё всех вас похороним, гады белопогонные! - Горшечников гордо повёл подбородком.

- Захочу - сапогом тебе в морду двину, - предупредил Гойлов.

- Я тебя не боюсь!

- А если ему? - казак кивнул на Чернецкого.

- Не надо, - попросил Горшечников.

- То-то! - довольный Гойлов захлопнул за собой дверь.

- Гарька, - прошептал Чернецкий. - Тебя каким ветром?

- В плен попался.

- Скверное дело. - Серафим поднялся на локтях. Слипшаяся грива закрывала лицо, не блестели золотые кольца в ушах - вырвали с мясом. - Я у Безносого уже… не знаю, сколько, счёт дням потерял. Уж лучше бы повесили, сволочи, или зарубили, как товарищей.

- Допрашивают?

- О чём меня спрашивать? Я ведь месяц как из отряда ушёл, сам ничего не знаю. Так, Злоклятов забавляется… Он вроде кота - мучить ему интересней, чем убивать. Сам вот рассказывал кое-что, - Серафим усмехнулся распухшими губами. - Про комиссара нашего, про Севера.

- Значит, Снейп всё-таки шпион, - похолодел Гарька, вспоминая слова Злоклятова.

- Дурень ты. Был бы Снейп шпион, давно бы весь отряд полёг. Нет, Злоклятов о жизни его рассказывал, - тут Серафим и вовсе засмеялся.

- Разве они знакомы?

- Встречались когда-то. Мир тесен. Эх, Гарька… если живы останемся, я бы к вам вернулся. Воевать мелким отрядом - что кота стричь: шуму много, толку мало, - Серафим подёргал разорванную мочку. - Сладкая она, вольная жизнь, а толку в ней нет. Все дни как один. Дерёшься - не знаешь, за что, и незнамо за что умираешь. Накушался, довольно. Не хочу больше.

Гарька повздыхал над развороченной спиной Чернецкого. Помочь не мог - не то, что лекарств, и воды тут не было. Серафим не стонал, только глаза наливались кровью от боли. Как стемнело, впал в забытьё и понёс околёсицу.

Ночью к окошку пришла баба - та, что звала убитого Мыколку, зашептала:

- Хлопчики! Пойду я с этого клятого села. Ничего у меня нет, один был сын, и того погубили. Не передать ли кому весточки от вас?

- Мамаша, - Гарька осторожно глянул на дверь. - Хутор Кадухин знаешь?

- Как не знать?

- Ступай туда, к комиссару Северу. Передай, что Гарька Горшечников и Серафим Чернецкий тут погибают. Ещё скажи: отряд Безносого со всеми тачанками и полевым трехдюймовым орудием собирается на Некрасовскую. Запомнишь?

- Три дюмы, - повторила баба. - Ой, лышенько…

На улице послышались пьяные голоса. Баба, как серый дым, растворилась в сумерках.

- Не дойдёт, - сказал Чернецкий.

- Бабы - они ловкие, - вздохнул Гарька.

С утра Гойлов принёс им воды, в обед - котелок жидкой похлёбки на двоих.

- А ложка? - крикнул Гарька запоздало.

- Жри так, - откликнулся Гойлов.

Варево пили прямо из котелка.

На допрос их не вызывали.

К вечеру привели ещё одного постояльца - молодого тонкошеего красноармейца, посланного Шабленко в разведку.

- Что за люди! - сказал он, усаживаясь на солому. - Звери, а не люди. Станичных порют на площади; двоих суток в станице не пробыли, а уж все столбы увешаны… Видно, и нам не жить.

- Ну, пошла слеза, закапала, - проворчал Чернецкий. - Ещё не драли, а он уже за жопу держится.

- Страшно, - признался красноармеец.

- Не страшно у мамаши на печи.

- По нонешним временам и там не спасёшься, - солдат опустил голову на солому. - Ох, знобит меня…

В окошко вползали струйки синего махорочного дыма - Гойлов смолил «козью ногу».

- Зачем ты к Безносому воевать пошёл? - спросил Гарька от нечего делать.

- А я у Люциан-Афанасича в германскую ординарцем был, - откликнулся так же скучавший Гойлов. - Стал быть, куда он, туда и я.

- Из богатеев, верно?

- Я-то? - Гойлов покрутил головой. - Не, не из богатых я.

- Злоклятов хороший командир?

- Ну, чего там… хороший.

- Не дерётся?

Гойлов почесал под папахой.

- На руку Люциан-Афанасич бойки, есть такое дело.

- Как же ты казак - а бить себя позволяешь? - спросил Серафим.

Гойлов моргнул. Мысль, как вол, пропахивала новую борозду в тяжёлой его башке.

- Разве можно не бить? - сказал он неуверенно. - С нашим братом иначе никак. Меня и батька бил. По-отцовски-то.

- По-отцовски-то земли бы тебе отрезали.

- Земли! - казак оживился. - Земли я сам себе отрежу, сколь надо. У помещика ближнего хорошая земля, жирная, вицу от веника воткни - зацветёт.

- Кто ж тебе позволит?

- И спрашивать не стану. Выйду весной, запашу и засею, а кто на мою землю ступит - ногу отъем!

- Люциан-Афанасич первый тебя на конюшню сволочёт да плетьми попотчует… за помещичью земельку.

- Тьху на вас, агитаторов! Шпиёны германские. Выучились у своего Ленина смуту разводить.

Гойлов плюнул и отошёл от окна. Настала вторая ночь в заточенье. Серафим стал вовсе плох, вечернюю порцию воды Гарька выпил наполовину, вторую вылил Серафиму на спину, смыл кровь, боясь обнаружить гниение. Голое мясо страшно багровело, однако зелени и гнили видно не было.

Кое-как заснули. Красноармеец и Чернецкий во сне вздрагивали и чесались. Скоро зачесался и Гарька - стая вшей, копошившаяся в соломе, напала на него, как февральские волки на барана.

Утром красноармейца увели.

- Прощайте, товарищи, - сказал он напоследок.

- До свиданья, - откликнулся Гарька, хоть и знал, что живыми уже не свидятся.

К ночи снова показался Гойлов.

- Где ужин? - спросил Чернецкий.

- Ужин им подавай! Тоже мне, баре, разлеглись тут.

- Хочу, и лежу, - сказал Гарька хмуро.

- Лежишь на соломе, висеть будешь на столбе. С утреца вас и вздёрнут. Надоели вы их благородиям.

- А они-то как нам надоели! - проворчал Чернецкий. - Я уже в петлю рад, лишь бы их рожи поганые не видеть.

- Ну-ка ты там, полегче!

- Не нукай, не запряг, - буркнул Гарька. - Что ты нам сделаешь - второй раз повесишь? Куда товарища нашего дел?

- Известно куда - в штаб генерала Духонина, - казак ткнул пальцем в потолок.

- Душегубы вы.

- Мы за правду сражаемся, за Отечество, за честь русскую!

- Какая там честь… Вы даже не солдаты - бандиты вы.

- Люциан-Афанасич говорит: союз с разным сбродом - временная мера, - повторил Гойлов заученное.

- А ты поверил. Надень на пугалу офицерские погоны, ты и перед ним навытяжку встанешь, - сказал Гарька. - Тёмный ты, как бутылка.

- Я тебя, трескуна, застрелю сейчас! - не выдержал казак.

- Стреляй давай, - сказал Гарька. - Раз мозгов нет, что тебе ещё остаётся?

Казак насупился.

- Письмо от батьки получил, - сказал он. - Пишет, пришли удальцы - свели скотину, забрали коней.

- Такие, как ты, и свели, - безжалостно ответил Горшечников. - Вас не унять, до костей землю обглодаете, саранча безголовая.

- Домой мне надо, - не слушал Гойлов. - Пропадёт хозяйство.

- Кто тебя держит? Это мы под замком, а ты птица вольная.

- Люциан-Афанасич…

- Слушай, казак, - Гарька наклонился к окошку. - Полковнику Злоклятову ни до тебя, ни до хозяйства твоего дела нет, хоть сгори вы сей секунд синим пламенем. Или ты своей головой думать начнёшь, или сложишь её без толку, без славы в придорожной канаве.

- Сам-то ты! - рыкнул казак.

- Я борюсь за светлое дело - за победу трудового народа. Мне смерть не страшна.

- Ну и подыхай тогда.

- Я думал, ты его сагититруешь, - задумчиво сказал Серафим. - Ловко у тебя получается.

Горшечников горько вздохнул и опустился на кусачую солому.

Луна встала посреди окошка. Над станицей неслись пьяные вопли и женский визг.

Затопотали копыта, дверь распахнулась.

- Выметайтесь отседова.

- Куда?

- К чёрту своему большевицкому на рога.

Гойлов держал под уздцы двух плотно навьюченных коней.

- Домой поеду, - сказал он. - Шабаш, отвоевался.

Гарька, торопясь, чтоб казак не передумал, схватил Чернецкого в охапку, поволок за порог. Ночной воздух показался ему втрое слаще после вонючего сарая. Сделав несколько шагов, Горшечников остановился.

- Гойлов!

- Ну?

- Пойдёшь с нами?

- Чего я у вас забыл, у мартынов краснозадых?

- Зачем же ты нас отпустил?

Гойлов засопел, вскочил на коня и, не отвечая, ушёл в темноту.

- Вот чудень! - засмеялся Серафим. - Ну и чудень! Зачем сторожил - не знает, зачем отпустил - опять не знает. Люблю я этот народ.

Гарька только вздыхал - хоть в Чернецком и остались одни кости, тащить их было тяжело.

Вдоль плетней крались к околице. На синем дивном небе чернели столбы, тела повешенных серебрил лунный свет.

Миновали большой дом. В раскрытое окошко вырывались обрывки пьяных разговоров, табачный угар, дух жареного мяса и распаренных тел. Гарька не удержался - подобрался, прилип к окошку.

Во главе стола сидел сам атаман - худой лысый человек с глубоко посаженными воспалёнными глазами; ноздри его породистого носа съел кокаин. Рядом хмурила брови тонкая, как плеть, красавица с оголёнными плечами, подымавшимися из узкого чёрного платья; в руке её обрастала пеплом пахитоска в длинном мундштуке.

* * *

Лица у атамана и красавицы были скучные.

- Пей ликёр, Бэла, - сказал атаман, зевая. - Где Забина? Спой нам, Забина.

Статная волоокая цыганка прошуршала по полу дюжиной пёстрых юбок, за ней, как пришитый, ступал цыган в красной рубахе, перебирая гитарные струны.

Забина опустила веки и низким мужским голосом завела:

- Где болит, чего болит?

Голова с похмелья…

Нынче пили, завтра пьём -Целая неделя…Вскинула ресницы - по дымной горнице будто сквозняк прошёл:

- Эх, раз, ещё раз,

Ещё много-много раз!

Рассыпалась смехом гитара, цыганка пошла в пляс: мелко дрожат плечи, звенят мониста на высокой груди, улыбка на алых устах - словно взблеск кривой смертоносной сабли.

Взревела дюжина глоток, застучали в лад семиструнным переборам каблуки сапог.

Красавица Бэла закусила мундштук белыми зубками, скосила на атамана ревнивый глаз - не глядит ли на цыганку.

Не глядит атаман. Блуждающий безумный взор кокаиниста вперился в сизые полотнища табачного дыма. Что рисовалось ему там - картины неслыханной власти? покорённая Кубань? армии красных, развешанные по придорожным столбам? никто не ведал.

Корнет, подперев щёку кулаком, смотрел на чертовку-цыганку очарованным взором. Заметил, как поджал губы отец, встрепенулся, сурово сдвинул невидные брови:

- Мы этих хамлюг в два счета расщёлкаем. Двинемся на них цепью, установив пулеметы на флангах …

От грянувшего хохота качнулись оконные створки. Корнет покраснел, со злостью опустил глаза.

- Votre fils va devenir un grand stratège, Lyutsian, - откинув на спинку стула голову, атаман зарядил провалившийся нос кокаином.

«Французский», - Гарька попытался выудить из своей памяти хоть что-то из гимназических уроков длинноносого Михаила Гастоновича, но ничего, кроме «Вуи» не вспоминалось.

- Что за секреты? - прошептал он.

- Сказал Злоклятову, что сынок его - стратег великий, - неожиданно отозвался Чернецкий и усмехнулся в ответ на изумлённый гарькин взгляд.

- А что это за генерал Покровский нам письма шлёт, Люциан Афанасьевич? - Безносый бросил в рот виноградину. - Кто таков? Не помню этого имени.

- Проходимец какой-то.

- Скучно, - проговорила Бэла, щуря красивые, сильно подведённые глаза. - Что за жизнь? От скуки скулы сводит.

- Поешь винограду, - равнодушно сказал атаман и отвернулся.

- Ты в гости к ним зайди, Горшечников, - прошептал Серафим. - «Камаринского» спляши - видишь, скучно им.

Гарька опомнился и поволок Чернецкого дальше.

- Ищи лошадей, - сказал Серафим. - Далеко ли мы, такие, уйдём?

Гарька завертел головой. Его то обливало жаром, то начинало колотить - верно, от переживаний.

- Кажись, конюшня, - прошептал он. - В ворота нельзя, давай через забор.

- Не могу, - сказал Серафим. - Брось меня, Гарька, не то оба пропадём.

- Лезь! - рявкнул Горшечников комиссарским голосом. - Я подсажу.

Серафим упёрся в подставленное плечо босой, в струпьях ногой, перевалился через ограду.

Вокруг конюшни ходил парень в лохматой, не по погоде дохе. Злобно ворча, он прислушивался к крикам весёлых своих товарищей, гулявших по станице.

- А! - сказал он, наконец. - От кого стеречься ночью? Никто сюда не сунется. Пойду и я.

Однако всё не уходил. Горшечников оставил Чернецкого у стены и прокрался в конюшню. Прислушиваясь к ругательствам и вздохам сторожа, прикладывавшегося то и дело к бутылке самогону, он взнуздал первого попавшегося коня, вскочил на него и намётом вылетел из конюшни.

- Кто здесь? - бандит выронил бутылку, вскинул обрез. - Руки в гору!

Гарька, круто поворотив коня, сшиб бандита с ног. Спрыгнул наземь, связал сторожа вожжами, заткнул рот пуком соломы. Заволок в конюшню, запер в деннике. Серафим лежал у стены, запрокинув белое лицо, с хрипами дышал сквозь стиснутые зубы. Возиться с ним было некогда. Горшечников перекинул его через седло и помчался прочь из станицы.

Он гнал жеребца, пока ровное дыханье того не начало пресекаться. Тогда Гарька осадил его и перешёл на шаг.

Завиднелась серебристая зелень ив и осокорей. Запахло водой. Гарька спрыгнул с коня, прижался ухом к земле. Погони не было. Он взял коня в повод и повёл вниз, к реке. Снял бесчувственного Чернецкого, уложил на землю, поплескал на него водой. Серафим крепче сожмурил веки и отвернул лицо.

Сев рядом с ним на жёсткую, износившуюся за лето траву, Гарька обнял колени и, глядя на воду, подумал, как было бы хорошо, если бы война уже закончилась, и он сидел тут просто так, отдыхая после рабочего дня. Потом стал раздумывать, как они будут жить. Припомнились слова Севера. Какое занятие найдёт себе Чернецкий? А он, Гарька?

Тут Горшечников растерялся. Как ни крути, а выходило, что делать он ничего не умеет - только воевать.

«Значит, буду воевать, - решил он, - до полной победы коммунизма во всём мире».

От попытки представить себе эдакую огромность голова пошла кругом.

Гарька сорвал былинку, лёг на спину, глядя на шуршащие кроны осокорей.

Толстые серые облака скоро шли по небу, закрывая луну косматыми овечьими боками. От их мельканья, от ряби на листьях всё качалось перед гарькиными глазами. Захотелось пить. Вода была рядом, но Горшечников не мог подняться - трава пошла в рост и крепко, точно верёвками, припутала Гарьку к земле. От обиды он едва не заплакал.

Осокори шумели всё громче, стучали ветвями - туп! туп! будто кони скачут по сухой земле.

Лежит Гарька, шевельнуться не может.

Вдруг ива сошла с места, склонилась над Горшечниковым, и, свернув из листа кружку, поднесла её к гарькиным губам:

- Пей, Гарька, пей!

У ивы было лицо Георгины; косынка, чёрная и серебряная, пряталась в листьях, капала с них ночная роса.

- Серафиму дай попить, - молвил Гарька онемевшими, чужими губами.

Роща осокорей шумела вокруг, ветвями закрывая от него Чернецкого.

«Хорошо, теперь нас не найдут», - подумал Гарька прежде, чем забыть взяла его.

Как очнулся - увидел вокруг себя чистенькую, выскобленную, залитую высоким солнцем хату. Голова была пустая и лёгкая. Гарька посмотрел на солнечные зайчики, скачущие по полу, и счастливо засмеялся.

Встал с кровати - в глазах поплыло.

- Эй, есть тут кто?

В горницу заглянул маленький мальчишка в розовой крапчатой рубашке. Штанов на мальчишке не имелось.

- Позови-ка взрослых, братец.

Мальчишка утёр нос кулаком, утопал куда-то. Горшечников снова сел на кровать. Подушка тянула его к себе, как магнитная подковка - иголку.

- Очнулся! - вбежала румяная фельдшерица Померанцева, захлопотала вокруг.

- Мне одежда нужна, - сказал Гарька, стесняясь своих подштанников.

- Какая одежда? Лежать тебе надо! - замахала докторша белыми рукавами.

- Мне к комиссару…

- Я его приведу, а ты лежи.

- Никак нельзя, - сказал Горшечников так строго, что докторша примолкла, и добавил для внушительности: - Военная тайна!

- Ну, если военная… - Померанцева улыбнулась и принесла одежду, непривычно большую - должно быть, с чужого плеча, помогла Гарьке одеться.

- Кузня через три дома, комиссар там, - сказала она. - Конечно, тут недалеко… Может, всё же позвать?

- Сам дойду, - отказался Гарька.

Он двинулся в путь, через каждые десять шагов приваливаясь к плетню для отдышки. Голову, для чего-то обритую, обдувал лёгкий прохладный ветерок. Деревья за одну ночь чудесным образом порыжели.

Север, стоя в дверях, глядел, как кузнец выскребает струпья из копыта Воронка. Конь повернул голову, глянул на Гарьку умными глазами и коротко заржал.

- Пришёл в себя? - сказал комиссар. - Хорошо. А поднялся напрасно.

- Померанцева меня не пускала, - Гарька, переводя дух, плюхнулся на колоду.

- А ты, конечно, не послушал, - Север приподнял угол рта в улыбке.

- Что с Чернецким?

- С утра ушёл в разведку с Крамаревым.

- Как ушёл? - опешил Гарька. - Он чуть жив был!

- На нём как на собаке заживает, - комиссар внимательно посмотрел на Гарьку. - Да ты, верно, не понял, сколько без памяти пролежал?

Горшечников моргал глазами.

- Две недели. Ты тиф где-то подцепил.

- Что с Безносым?

- Сбежал с остатками банды.

Тут Север снова улыбнулся - не иначе, медведь в лесу сдох.

- Посланница твоя вовремя поспела. Потрепали мы его сильно. Возьмём Новороссийск - и его, и всю прочую шваль в Чёрном море утопим. А сейчас, Горшечников, ты поступаешь под начало доктора Померанцевой. Смотри мне, не помри раньше времени!

- Безносым без боя не сдаюсь! - засмеялся Гарька.

Боёв отряду Севера предстояло немало. Смерть ходила за ним по пятам. Каждый клочок земли отстаивался и брался в жестокой борьбе, каждая пядь была полита кровью и засеяна костьми.

Кто будет собирать урожай по весне?

Название: Красноармеец Горшечников и секрет Ксаверия Снейпа. История 4-ая.

Автор: Снарк/Svengaly

Научный консультант: Modo

Бета: всё сами

Рейтинг: R

Тип: джен

Жанр: Adventure, Humor

Размер: макси

Статус: закончен

Дисклеймер: все принадлежит Роулинг

Предупреждение: немагическое AU

Аннотация: Отряд красных под предводительством комиссара Снейпа сражается с многочисленными бандами.

Действующие лица:

Комиссар Снейп Ксаверий Северьянович - командир одного из отрядов в армии Шмелёва, старый большевик, человек с прошлым.

Лютиков Ромуальд - помполит, бывший учитель в гимназии.

Чернецкий Серафим - боец отряда, бывший паныч, по убеждениям анархист.

Шмелев Альберт Петрович - командарм.

Красноармейцы:

Гарька Горшечников

Ромка Улизин

Георгина Грамматикова

Новил Долгодумов

Храпов - красноармеец большой богатырской силы.

Олена Максименко - подруга Храпова, влившаяся в отряд под Новороссийском.

Хмуров - старый солдат, долго воевавший еще в царской армии.

Фильченко - завхоз отряда.

Злоклятов Люциан Афанасьевич, Злоклятов Дрон - белогвардейцы, отец и сын.

Безносый - атаман банды зеленых.

* * *

Фронт приблизился к Новороссийску. Железными дорогами, шляхами, мёртвыми степями красные шли по пятам отступавшей деникинской армии. Близилась весна. По ночам холодные ветра схватывали раскисший, изъезженный подводами тракт ледяной коркой. После полудня грязь снова расходилась, в ней увязали тачанки и орудия.

Кони, оскальзываясь, поднимались вверх по крутой тропинке. Ромка чертыхался и плотнее натягивал будёновку, ежась от холодного ветра. Гарька, ехавший рядом, вздохнул:

- И все ж красота какая в горах. Это тебе не голая степь.

- Мне степь родная, - буркнул Ромка.

- А я родился в Пятигорске, только ничего не помню - маленький был. Когда родители умерли, тётка меня к себе забрала.

- Испанка? - посочувствовал Ромка.

- Не знаю. Сколько у тётки не спрашивал, так ничего толком и не сказала. Тёмная какая-то история.

Мать Горшечников вовсе не помнил - разве только запах её волос, и то, должно, лишь мерещилось.

Как и отчего Гарька остался сиротою в три года, он так и не узнал. Приютившие его родственники - сестра матери с мужем - Гарьку не любили и рады были от него избавиться. И избавились, только не так, как чаяли: ударившись с головою в революцию, Гарька порвал с роднёй и ушёл в Красную армию. Он провёл на фронте неполных три года, однако годы эти затмили всю его прежнюю жизнь. В той был пыльный тёмный дом, пропахший мелом гимназический класс, скучные, пыльные, тёмные люди - в этой блеск стали, зарево пожаров, гром орудий, и над всем этим - великое, незнаемое будущее.

- Командир где? - растянувшийся по узкой дороге отряд пытался обогнать незнакомый всадник в фуражке с красной звездой. Ему кивнули вперёд.

Поравнявшись с головой колонны, незнакомец спросил:

- Верно ли еду на Раевскую?

- Кто таков? - подозрительно сощурился комиссар.

- Начпоарма* Угрюмцев. Везу пакет от командарма Шмелёва.

Пошла вторая неделя, как Шмелёв уехал в Гостогаевскую.

- Что ж из самого Гостогаевской и без сопровождения?

- Спутники мои были ранены, - коротко отвечал Угрюмцев.

- Езжайте с нами, - тут же предложил добросердечный Лютиков, - к вечеру будем в Раевской.

Снейп, помполит и Угрюмцев заговорили промеж собой тише, и Гарька отстал, не желая подслушивать.

Дорога стала более пологой и широкой. Отряд Севера обогнал эскадрон осетин.

- Дэвушка-красавица, давай к нам, - гортанно крикнул один Георгине. - У нас пулемётчиков не хватает. Мы тэбя любит будэм!

Остальные засмеялись, засмеялась и Георгина:

- Гляди, какие бравые! На ходу подкову собьют.

- Ненадёжный народ, - Ромка покосился на осетин. - Сегодня кунаки, а завтра зафыркают и улетят к себе в аул.

- Коли кунаки, так навсегда, - заметил Долгодумов. - Коли враги - тоже навсегда. Горца с шашкой вместе сложи - чёрт получится. Оружие у них отличное. Сами в рванье, а шашки серебром окованы.

- Моя лучше, - Улизин вынул клинок из ножен, залюбовался. Шашка и впрямь была знатная, человеческой крови попила немало. - Завязчивая, стерва… Ты вот маленько не так рубишь. Ты шашку ставь поперёк человека, а как в тело войдёт - оттяни на себя.

Он покосился на Георгину. Та скучливо смотрела на дорогу. Ромка досадливо тряхнул головой.

- Ты бы чуб подрезал, - посоветовала Георгина. - А то, как конь - чёлка до носу. Ещё хвост осталось отрастить, и можно переходить на овёс.

Долгодумов засмеялся. Горшечников хмыкнул, сочувствуя другу.

В последнее время Ромка завёл себе шпоры невиданной длины и изгибистости, с зубчатыми колёсами, ясными, как Вифлеемская звезда, привесил на темляк шашки золотую кисть и даже шею начал мыть. Куда против него чернявому, носатому Северу? А вот поди - на блестящего Улизина непонятная Георгина даже не смотрела.

- Жид наш комиссар, точно жид! - заговорил Ромка будто просто так, от безделья. - В нашей станице оккупационные войска стояли. Всякого германца я повидал и ответственно заявляю: немцев с такими носами в природе не бывает!

- Природа многообразна, - наставительно сказала Георгина. - Вот слышал ли ты, к примеру, про динозавров?

Шашка дрогнула и впилась в ромкин палец. Улизин, чертыхнувшись, бросил её в ножны, затряс пораненной рукой.

- Жаль, йода нет, - сказал Гарька.

- Да заживёт! - отмахнулся Ромка.

- Был у меня дядька, - издалека начал Долгодумов, - и вот как-то ободрал он палец рашпилем. А у нас ведь знаете как - народ гигиены не понимает. Замотался тряпкой и пошёл.

Ромка сунул палец в рот и исподлобья зыркнул на Новила.

- Ну? Не помер ведь.

- Помереть не помер, а палец отгнил.

- У меня есть йод, - Георгина полезла в свою торбу. - И бинты.

- Спирту нет?

- Есть, но его я тебе не дам.

- И как у тебя там всё помещается? - проворчал Гарька. - Волшебная она у тебя, что ли?

- Рациональное распределение вещей в пространстве, - Георгина тронула повод и вскоре поравнялась с комиссаром.

Ромка скрипнул зубами.

- Успокойся ты, - сказал Гарька. - Мало ли девок на свете?

- До остальных мне дела нет, - буркнул Улизин.

- И давно? - Гарька ухмыльнулся. - То-то за каждой юбкой и волочился… Ромео.

- Чего обзываешься?

- Не обзываюсь я. Пьеса такая есть, про влюблённых, которые через свою любовь погибли. Вот и ты - сам на себя не похож, да было бы из-за кого. Георгина как Георгина. Чего тебе неймётся?

- Так спокон веку повелось, - сказал Улизин. - В чужую бабу чёрт мёду кладёт.

- Мёд? - встрепенулся дотоле дремавший Храпов. - Где взяли?

- Тебе бы только пожрать, дядя, никакого понимания, - мрачно отозвался Улизин.

- Медок - это я понимаю, - от медвежьего зевка Храпова присели кони. - Каждую ночь во сне миску мёда вижу. Проснусь да кукиш облизну, хоть не просыпайся.

- Гарька, позови её, а? Видеть не могу, как она вокруг комиссара вьётся, - просительно сказал Улизин.

Горшечников тяжело вздохнул. Вмешиваться ему не хотелось, но на что не пойдёшь ради друга? Он снова стал пробиваться вперёд.

Дорога пошла под уклон, кони побежали веселее. Из-за поворота дороги послышался топот.

- Одиночка, - сказал Лютиков, прислушавшись.

Навстречу отряду вылетел всадник, осадил взмыленного жеребца.

- Здорово, братва!

- Чернецкий, - комиссар вздохнул. - Опять отлучился без спроса. Ты где был?

- В Заячий ездил.

- И зачем тебя туда понесло? - удивился помполит.

- На разведку.

- В одиночку? - Лютиков сдвинул брови. - Серафим, у тебя девять жизней, что ли?

- Одна, зато неразменная, как волшебный пятак.

- Рискуешь даром. Пустой хутор, и без разведки знаем, - Север пожал плечами. - Это у тебя от безделья.

- Нельзя мне без дела, - Чернецкий сверкнул зубами. - Портиться начинаю. А хутор хоть и пустой, да не совсем. Кто-то сигнальную ракету пустил.

- Вот оно что… ты уверен?

- Деревянные пластины остались. Точно из-под ракет, сам такие пускал.

- Плохо, - комиссар помолчал. - Думаешь, кто-то из своих?

- Думаю, так.

- Ладно, Чернецкий, вот тебе дело, - комиссар порылся в седельной сумке, достал пакет, туго перетянутый бечёвками. - Нужно доставить сообщение в штаб. Заодно доложишь и о ракетах.

Лицо Серафима остыло. Он опустил глаза и сказал безразлично:

- Расстреляют меня за дезертирство.

- Шмелёву я давно про тебя написал, - ответил Север, помолчав. - Но имей в виду: больше нарушать революционную дисциплину не дам. В случае неповиновения - арест и всеобщее презрение коллектива.

Чернецкий посмотрел на него и вдруг засмеялся.

- Ладно, шалить не стану. И в штаб поеду. Может, не сразу шлёпнут, а с оттяжкой.

Север покривился.

- Конечно, ждут-не дождутся, когда же к ним Чернецкий пожалует, чтоб немедля его расстрелять! Много о себе понимаешь. Про тебя давно и думать забыли. Пакет передашь генералу лично в руки. Если попадёшься врагу, что хочешь делай - хоть съешь его - а чтоб не прочитали!

Затем, наткнувшись на гарькин взгляд:

- Ты чего уши греешь, Горшечников? Кыш отсюда!

- Я за Георгиной, - насупился Гарька. - Поехали, там Ромке… это… бинт нужен.

* * *

Станица, когда-то богатая, ныне походила на побитую жизнью бабу, которая под кем только не побывала; от былой красы остались одни руины. Стены домов покрывали рябины пулевых отметин.

В станице уже стояли полк Шабленко. Среди шабленковских Ромка к невероятной своей радости отыскал своих братанов - Федора и Жорку. Похожи они были, как две пули из одной обоймы, только Жорке полуха отхватило вражеской шашкой.

- Вы чего не писали? - напустился на них Ромка. - Рядом ходим и свидеться не можем!

- Ты разве читать умеешь? - отшутился Федор.

- Ты ученьем ум не турбуй, - подхватил Жорка. - Тебе вредно. Видишь, мозговая извилина наружу лезет. - Он дёрнул Ромку за нитку, торчащую из будёновки.

У колодца гремели вёдрами казачки, румяные от натуги. Над всеми, как сосна над малинником, возвышалась молодуха - богатырского росту, со смоляною косой до колен, такой богатою, что невольно рука тянулась потрогать. На что Храпов был скромен с женским полом, и то не сдержался, задел мимоходом.

- Не замай! - казачка вскинула коромысло на крутое плечо. - Двину промеж глаз - не поднимешься.

- Кипяток! - сказал Храпов уважительно.

- Сурова наша Олёна, - смеялись бабы. - Ты, солдат, её бойся - она есаула косой удавила.

- Правда, что ли? - удивился Гарька.

- Вот те крест! Тут деникинцы стояли… чи дроздовцы. К Олёне в хату есаула на постой визначили. Батька у неё на германской погиб, брат у Махна сгинул, одна девка осталась. Есаул и польстился, руки распустил. Олёна не стерпела, хватила его кулаком по лбу - мужик здоровый, а ноги подкосились. Тут она косу-то ему вокруг шеи захлестнула и задавила. Потом - в окошко, и на дальний хутор к куму побежала.

Красноармейцы ахали, удивлялись. Олёна сжала губы и выплыла из толпы, раздвигая народ мокрым ведром.

- Хороша девка! - вздохнул Храпов. - Я бы и женился… Умучился ведь невесту искать - до чего народ кругом мелкий, будто от мышей родятся!

К ночи совсем похолодало, глиняный кисель на дороге схватился и зазвенел ледком. По Млечному Пути ползли облака, как подводы, груженые солью; сыпались наземь редкие снежинки.

Отряд Севера разместился в трёх хатах, стоявших рядом - верно, когда-то рядом со старой поставили ещё две для отделившихся сыновей.

В большую набилось с десяток красноармейцев. Хозяйка, неприветливая старуха, заворчала и уползла за перегородку, кинув незваных гостей на двух небольших хлопцев. Ребятишки, держась за руки, робко, как суслики, подошли к Гарьке. Горшечников достал из кармана вывалянный в махорке кусок рафинада:

- Поделите сами.

Старший раскусил рафинадину голодными белыми зубами, кусок побольше отдал брату.

- Эх, мелкота, - вздохнул Хмуров. - Как там мои-то? Нате вот хлеба, что ли. Тебя как звать? - спросил он старшего.

- Колька Кривой, - хлопчик не мог отвести взгляда от располовиненной краюхи. - А это братишка мой, Дениска. А там - бабка наша. Только она нам не родная.

- Как это?

- А мы потерялись, - объяснил Колька. - У нас батьки не было, а матка с одним матросом ушла, а он у батька Безносого в отряде. Батько побёг куда-то, мы по дороге и потерялись. Вот, пришли к бабке Ганне и стали жить.

- Ну, ешьте, мальцы.

Колька напихал полный рот хлеба и, выпучив глаза, принялся жевать.

- Что ж вы батька искать не стали? - спросил Гарька.

- Мы стали. Гуторили, он на хуторе Глухом. Мы туда пошли. Там нам говорят: не-ет, он подальше, в сторону кладбища. Мы пошли, а дошли ночью, а там вдоль дороги - бойцы Безносого с косами стоят... и тишина! Мы и побегли обратно. Чтоб с собой не утащили.

Колькины глаза испуганно завертелись.

- Телок ты, - сказал Гарька с сочувствием.

Георгине отвели закуток в маленькой хатке, где устроились комиссар с помополитом и Угрюмцевым. Горшечников заглянул проведать подругу.

Комиссар с Угрюмцевым как раз пристроились к полынной настойке. Угрюмцев хватил разом полстакана и теперь отдыхивался, приоткрыв рот, как разморённый пёс. Лютиков от спиртного отказался.

- Холодно, - намекнул Гарька, выразительно поглядывая на бутылку.

- Обойдёшься, - отрезал Север. - Ступай к Георгине, она тебе молока нальёт… гимназист.

Обиженный Горшечников ушёл на двор. Расстреноженные лошади дремали стоя, уткнувшись в торбы с овсом. Возле телег пылали костры, пахло кулешом и печёным хлебом. Хрипло визжала гармошка, плясал карнаухий Жорка Улизин, из-под подковок рассыпались искры:

- Офицерик-офицер,

Погон беленький,

Утекай с Новороссийска,

Пока целенький!

Ромка, подбоченившись, глядел на брата.

Храпов изредка подбрасывал щепки в огонь, косил круглым бычьим глазом - рядом, чинно сложив руки на коленях, сидела красавица Олёна. Хмуров, сворачивая «козью ножку», поглядывал на них с усмешкой.

Гарьке плясать не хотелось. Он сел поближе к костру и достал «Манифест коммунистической партии».

- Всё читаешь, - Улизин плюхнулся около. - Про любовь или как?

- Про любовь пусть мещане читают, - отозвался Гарька с пренебрежением.

Ромка взял у него книжку и, близко поднеся её к конопатому носу, прочёл с запинкой:

- «Призрак бродит по Европе - призрак коммунизма. Все силы старой Европы объединились для священной травли этого призрака: папа и царь, Меттерних и Гизо, французские радикалы и немецкие полицейские».

От соседних костров подтянулись красноармейцы, стали слушать.

- Что за Метерник? - удивился Храпов. - Не слыхал про такого.

- Он уже умер, - сказал Гарька. - Канцлер австрийский, лютый реакционер.

- Для чего же его в «Манифесте» поминают?

- Так «Манифест» когда написан! Семьдесят с лишком лет тому назад.

- Умён ты, вошь тебя заешь! Мне бы такую голову, - позавидовал Ромка.

- До Маркса ему, конечно, далеко, но в целом парень башковитый, - солидно подтвердил Хмуров.

- И мне бывает не всё понятно, - поскромничал Гарька. - Вот «Капитал», к примеру: иной раз мозги плавятся, до того трудно. Хотя главное даже самый тёмный крестьянин разберёт, тут образования не надо: жили народы во мраке и убожестве, гнули спину на эксплуататоров, робели перед служителями культа… теперь всё будет иначе.

- Душу человеческую вам не переделать, - сказала Олёна. - Человек человеку бес, так оно до Судного дня и останется.

- Бесов немного, - не согласился Храпов. - Юркие они, вот и кажется, будто повсюду. Все мы люди-человеки, когда плохие, когда хорошие, а иные, особливо женского полу - так и вовсе ангелы.

Гарьке такое возражение показалось глубоко ненаучным, но Олёна осталась им довольна и даже улыбнулась.

- Уж ангелы… От Марфы мы, не от Марии. Наше дело обыкновенное: детей растить и мужиков кормить.

- При Советах эти старорежимные различия забудутся, - пообещал Гарька. - Все будут равны.

- А кормить тебя кто будет? - засмеялась Олёна.

- Ну… столовые будут специальные. Не знаю. Советская власть об этом позаботится.

- То-то и гляжу - разнесло тебя на красноармейских харчах, - казачка блеснула белыми, как намытыми, зубами. - Экий сочень! За оглоблю спрячешься, и не сыскать.

Последнее слово потонуло в хохоте.

- Верно ли говорим, товарищ начпоарм? - окликнули Угрюмцева, облокотившегося о перила крылечка. Тот вынул изо рта самокрутку, бережно притушил её. Начал говорить не спеша, словно пробуя слова на вкус.

- Раньше шли люди поклоняться разным святым, а сейчас ясно всем, что есть только один святой - это пролетарский класс. Ему по праву надо воздавать все почести, потому как все, что ни есть у человечества - всё сотворил пролетариат. А кто главный враг пролетариата? Буржуи! Нечисть это коварна и многообразна, пролезает она в разные щели, и от трусости её погибла уж не одна революция. Тут же и гнилая интеллигенция. Влезут они в самое революционное подбрюшье, прикинутся даже сами революционерами, однако ты знай, что буржуйское происхождение ничем не вытравить. А тайный враг страшнее явного, он саботирует всякое начинание, а в критический момент предает и перебрасывается к нашим врагам! И у сознательного пролетария всегда должна быть неусыпная бдительность!

Тут Угрюмцев взялся складно и интересно рассказывать о Робеспьере и о том, как загубили буржуи Французскую революцию.

Гарьке Угрюмцев понравился: в этом уже немолодом невысоком человеке с круглой лохматой головой чувствовалась большая уверенность в своих силах.

- Я о товарище Угрюмцеве наслышан, - сказал Новил Долгодумов, перехватив взгляд Горшечникова. - Он питерский, из рабочих-путиловцев, старый большевик. До революции организовывал рабочие школы. И Шмелёва он хорошо знает. Я бы у него поучился. Чувствую, много во мне необразованности. Это нехорошо для бойца революции.

- На вулкане сидим! - завершил свою речь о врагах революции Угрюмцев.

- Это они на вулкане, - поправил появившийся из темноты Лютиков. - Вулкан - это мы. Прошу ужинать, стол накрыт.

Веселье, не подогреваемое запрещённым самогоном, стало угасать, и скоро все разошлись. Гарька задержался у костра, однако вскоре ночной холод заставил уйти и его.

Красноармейцы храпели на раскиданных по полу овчинах. Гарька тоже сомкнул веки. Перед глазами прыгали огненные блохи. Потом вдруг закричала женщина так пронзительно и страшно, что, казалось все внутренности застыли, а следом на замершего от ужаса Гарьку надвинулась огромная тень. Проснулся Гарька в липком поту, он лежал некоторое время, вглядываясь в темноту, потянул шинель и, стараясь не разбудить товарищей, выбрался из хаты на волю.

Было тихо и свежо, пахло дымком. Гарька взглянул на ясное небо, вытащил махорку, прикурил. И вдруг услышал за спиной щелчок. Горшечников замер.

- Три часа… Что не спишь, полуночник? Девку ищешь? - только комиссар умел ходить тихо, как смерть; за плечом будет стоять - не заметишь.

Гарька повернулся к нему. Снейп сощурил ядовитые глаза и закрыл крышку своего золотого Буре.

- Меня больше революция интересует, чем женский пол, - возразил Гарька с достоинством и едва удержался, чтобы не прибавить: «Не то, что некоторых».

- Теоретизируешь, стало быть? И каковы результаты?

- А вы не смейтесь, товарищ комиссар. Напрасно вы так ко мне относитесь.

- Как?

- Как к дитю малому! Я такой же боец, как вы. Вот товарищ Угрюмцев верно сказал: мы боремся за счастье человека, а про человека забываем.

- Это Угрюмцев о людях печётся? - комиссар хмыкнул. - Я уже заметил, какой он альтруист.

Гарька неуверенно посмотрел на Севера, соображая, похвалил он Угрюмцева или наоборот.

Оба замолчали. Сквозь ветви слабо белела луна.

- Суматоха у тебя в голове, Горшечников. О деле думай.

- Я думаю, - сказал Гарька. - Только ведь и о людях надо думать, товарищ комиссар.

- Попусту никого на смерть не гоню. А так чего о них думать? Своя голова на плечах есть.

- Сегодня есть, завтра нет.

- Каждого грудью не закроешь. Спи иди, доброхот, или вон к Лютикову загляни, он такой же - точно два попа собрались, - Север хлопнул Гарьку по плечу и ровным широким шагом ушёл со двора.

- Ещё чего! - запоздало возмутился Гарька. - Религия - опиум для народа!

«Куда это он?» - подумал он вдруг. Некстати вспомнилось о сигнальных ракетах. Гарька почесал в затылке и тихонько пошёл за комиссаром. Близко Гарька подходить не хотел, опасаясь, что комиссар его заметит.

Прошёл патруль.

Гарька нырнул за чью-то калитку, не желая, чтоб его заметили и задержали. Пока стоял, комиссар ушёл далеко вперёд. Горшечников заволновался, рванулся за ним, уже не скрываясь. Пола чёрной, темнее ночи, бурки мелькнула и скрылась в дверях разваленного снарядами дома. Гарька чуть выждал и бросился за ним.

Дверь заскрипела так, что аж зубы заныли. Горшечников вынул наган, заглянул в дом. Внутри - пусто, даже перегородок не осталось, только груды мусора, сваленные у пробитых стен. Снейп как сквозь пол провалился. В воздухе пахло серой.

- Тьфу ты, дьявол!

Гарька чуть не перекрестился, но вовремя вспомнил об опиуме для народа, а потом взгляд его наткнулся на обгоревшую спичку.

Гарька выбрался из развалин. Под ногами хрустели обломки самана и дроблёный камень. К подошве сапога прилип бумажный листок. Гарька снял его, сунул в карман - пригодится. Газет на самокрутки не хватало. Ромка раз потянулся к гарькиному сокровищу - «Собаке Баскервилей» Артура Конан Дойля, но живо получил по рукам. Книжку эту, растрёпанную и разбухшую от частого перелистывания, Гарька берёг пуще глаза.

Делать было нечего. Ругая себя за глупую подозрительность, Горшечников вернулся к своим.

В хате стоял густой дух сапог, махорки и немытых тел. Гарька пофыркал, принюхиваясь, развесил портянки на печке, рядом положил сушиться бумагу. Только заснул - объявили побудку.

* * *

Бессонная ночь давала о себе знать. Гарька потряс головой, чтобы разогнать стоявший перед глазами туман. Ромка тем временем хлопотал о завтраке: согнал курицу, квохтавшую в корзинке, присел на корточки и вынул из соломенной подстилки яйцо.

- Улизин!

Ромка с испугу обернулся вокруг себя, как волчок. Скорлупа треснула, желток потёк на штаны.

- Что ты за существо такое? - бросил комиссар на ходу. - Сколько можно крестьян щипать? И так с голоду не сдохнешь, вон - щёки наел.

- Он думает, если человека постоянно по башке долбать, человек лучше воевать будет? - рявкнул Ромка в сердцах.

- Воевать - не знаю, а яйца из-под кур таскать вдруг да перестанет, - Жорка ухмыльнулся от уха до уха, пальцем ткнул в ромкины галифе, уляпанные желтком: - Это от куриных или твои от страха лопнули?

- Не брат ты мне боле, шершень ядовитый, - Ромка плюнул на штаны и принялся оттирать пятно. - Раскричался… Его, что ли, несушка?

- Курить хочешь? - предложил Гарька.

- Бумаги нет.

- У меня есть, - Гарька вытащил из кармана вчерашний листок. - Что за чёрт?! Вчера он был чистый.

На просохшей покоробленной бумаге проступали нечеткие буквы.

- Ничего себе, - удивился Ромка, глядя на буквы, становившиеся всё чётче и темнее.

- Это написано особыми чернилами, - догадался Гарька. - Они проявляются на свету.

Бумага оказалась попорчена, и всё же парни смогли разобрать: «… Шмелёва… ликвидировать… повторяю: надлежит уничтожить любой ценой».

- Где нашёл? - деловито спросил Улизин.

Гарька рассказал.

- Думаешь, комиссар потерял?

- Кому больше?

- К Лютикову идти бесполезно - мы его один раз уже взбаламутили, второй раз он нам не поверит. Позову Георгину. Пусть знает, с кем связалась, - Ромка умчался, топая и звеня своими замечательными шпорами. Через минуту вернулся, волоча за собой сердитую Георгину.

- Что тут у вас?

Гарька показал ей листок.

- С чего вы взяли, что это Север? - сказала Георгина, выслушав его. - В селе полно народу.

- Куда-то же он ходил, - возразил Гарька.

- Ты тоже ходил.

- Он следил за Севером! - возмутился Ромка.

- Может, и Север за кем-нибудь следил.

Сказать на это было нечего.

- Не верю я ему, - попытался Улизин снова.

- А я верю.

- Когда он вернулся вчера?

- Откуда мне знать? - Георгина покраснела.

Гарька замялся.

- Под утро, - сказала она неохотно. - Уже светало.

- Сторожила, что ли? - буркнул Ромка.

- Не спалось. Сам посуди, - Георгина присела на чурбачок, поправила лезущие из-под косынки пряди. - Кто-то пускал сигнальные ракеты, подавая сигналы о нашем продвижении, так?

- Точно.

- Но комиссар был с нами. Ты сам его видел.

- Об этом я не подумал, - признался Гарька.

- Оно и видно, что не подумал. Разумеется, Ксаверий ищет врага - он за весь отряд в ответе.

- Стало быть, Ксаверий, - горько сказал Ромка. - Ну-ну. Всё с тобой ясно.

- Что тебе ясно? - вспыхнула Георгина.

- А то, что охмурил он тебя совершенно. Теперь тебе доверять нельзя!

- Ах ты…

- Так. Замолчите оба! - Гарька стукнул по колену, прервав разгорающуюся ссору. - Дело тёмное. На дядьку с волшебным глазом надеяться нечего - у нас такого нету. Надо действовать самим. Весь штаб Шмелёва должен прибыть со дня на день. Как приедут - сразу и доложим. А пока будем искать доказательства… - он взглянул на Георгину, - невиновности комиссара. Ты можешь обыскать его чемодан?

- Могу.

- Вдруг там ещё какие-нибудь письма…

- Но не стану, - Георгина отвернулась. - Я не буду рыться в его вещах.

Гарька поставил шашку между колен, навалился на эфес грудью.

- Какие слова ещё найти, чтобы ты мне поверила?

- Нет таких слов, - Георгина вскинула подбородок.

- Тогда я сам посмотрю.

- Ничего ты не найдёшь.

- Вот и распрекрасно. Ты меня не выдашь?

- Нет, - покачала головой Георгина. - Смотри только, сам не попадись.

* * *

В хате было пусто. Хмуров говорил с Фильченко, Лютиков отправился к шабленковскому комиссару.

Гарька глянул в окошко - Снейп умывался во дворе. На чурбаке лежал браунинг в мягкой кавказской кобуре. Север стащил гимнастёрку, бросил её туда же, кулаком пробил ледок в ведре и опрокинул его себе на голову.

Гарька поёжился и отскочил от окна, вытянул из-под кровати чемоданчик.

В чемоданчике не оказалось ничего примечательного, обычный скарб, как у всех. Гарька наморщил нос, бросил обратно комиссаровы подштанники и хотел уже отступиться, как вспомнил рассказы Георгины - большевики-подпольщики возили «Искру» за подкладкой чемоданов. Стал щупать - повезло!

Поддев ногтем старенький атлас, Гарька вытащил плотные прямоугольники фотографий. На одной - молодой дворянчик в опушённой мехом куладже, с кинжалом, привешенным к серебряному пояску, поверху - надпись «Пятигорск -1905»; на второй - тот же парень рядом с горбоносой дамой, схожей с ним до чрезвычайности.

Гарька глядел на снимок, не веря своим глазам. На единственной фотографии матери, которая хранилась в пыльном теткином альбоме, юная Лёля Ованесова прогуливалась под руку с этой дамой, в руках - кружевные зонтики, шляпы больше тележного колеса.

- Это сестрица моя с княгиней Салазариани, - гордо говорила тетка гостям.

Годы прошли, высушили лицо юного горца; исчезли тонкие усики, большой нос теперь торчал не так сильно, и всё же Снейпа можно было узнать без труда.

От волнения Горшечников забыл про осторожность. Гавкнула дверь.

Гарька обернулся - прямо в лицо ему смотрел браунинг. Амба Горшечникову: глаза комиссара были пусты, как чёрные револьверные дула.

- Р-развлекаешься?

Гарька рыбкой прыгнул под стол. Первая пуля ушла в толстую столешницу.

Гарька метнулся к двери. Второй выстрел - осечка. Снейп крутанул пустой барабан и отбросил бесполезное оружие. Гарька в ужасе рвал дверь на себя, она, как заколдованная, не хотела открываться.

Над головой просвистела и разлетелась о косяк крынка с простоквашей.

Гарька, сообразив, навалился на дверь и наконец-то упал в тёмные сени, вылетел из хаты, вытирая с лица густую простоквашу.

- Вот оно, оказывается, как мозги плавятся, - философски сказал Жорка Улизин. - А мы тебе вчера не поверили, когда ты жаловался.

- Послушай Ксаверия - какие коленца загибает! - сказал серьезный Федор, в самом деле внимательно прислушиваясь к отборному мату, нёсшемуся из-за двери.

- А это он по-каковски? - удивился Жорка.

- Черт разберет. Осетинский, что ли...

Забористые коленца сменились злым гортанным клёкотом.

Простокваша подмерзала на волосах. Горшечников утёр её подолом гимнастерки. В первый раз за все бурные годы, что вертелся он в революционном круговороте, Гарька пожалел об оставленной мирной жизни.

- Вот это я называю «искать глубоко», - Георгина распахнула невинные глаза. - Даже горшки проинспектировал, не поленился. В печную трубу заглянул?

- Потом поговорим, - Гарька показал глазами на бойцов, подтянувшихся поглазеть.

Затаённое веселье в глазах Георгины сменилось растерянностью. На крыльце показался злющий, как чёрт, комиссар.

- Чего вылупились? - спросил он резко. - Вам тут синематограф или кафешантан с голыми девками? Если заняться нечем, винтовки лишний раз почистите.

- Горшечников, это просто стыдно, - укорил Гарьку Лютиков, только вошедший на двор. - То сметана, то яйца… вы с Улизиным будто самые голодные.

- При чём здесь сметана?! - вызверился Гарька. - Это простокваша, и вовсе я не…

- Простокваша, сметана, молоко - после победы наедитесь, успеете. Север, Серафим вернулся.

Красноармейцы разошлись, смешливо оглядываясь на Горшечникова. Тот выругался, пнул пробегавшую мимо курицу, промахнулся.

- Иди, умойся, - сказала Георгина устало. - Потом поговорим.

Она вошла в хату, оценила разгром. Крикнула в распахнутую дверь:

- Принесите мне ведро воды кто-нибудь!

Федор Улизин притащил ей воды, присвистнул на разбитую крынку:

- Жаль, добро пропало.

- Иди уже, не мешай, - буркнула Георгина. - Как горшки бить, все тут как тут, а как пол отмывать - врассыпную. Работай, женщина, солнце ещё высоко.

Улизин засмеялся и вышел.

Закончив уборку, Георгина ополоснула распаренное лицо и села причесаться. На душе было пакостно. Гарька что-то нашёл, это было ясно, однако Георгине рассказывать не спешил.

Под потолком жужжала и билась слабая, только пробудившаяся муха.

Поглядевшись в мутное хозяйское зеркало, Георгина заново расстроилась. Ей хотелось быть бледной красавицей с глазами, полными тайны, - взамен того зеркало показало девчонку с растрепанными каштановыми кудряшками. А на носу-то - ужас, ужас! - конопушки!

- Любуешься своей красой неземной?

Георгина отскочила от зеркала, дико взглянула на Севера.

- Нельзя так подкрадываться к людям!

- Скажи об этом своему дружку Горшечникову. Зачем он следил за мной?

- Мы за вас беспокоимся, - сказала Георгина неловко, надеясь, что про обыск комиссар не спросит. Гарьку надо было защищать, хоть она и осуждала его поведение всей душой. - Ушли один - мало ли что.

Комиссар улыбнулся.

- После всего, что в моей жизни было, такая прогулка - сущая чепуха, - он взглянул на стол. - «Капитал»… неужели одолела?

- Конечно, - гордо ответила Георгина.

- А это что? - Снейп перелистал книгу. Между страниц «Капитала» была заложена другая, тоненькая книжица.

- Это моё! - пискнула Георгина. - Стихи…

Север открыл, прочел вслух:

- Сжала руки под черной вуалью... Тьфу, декаденты!

- Акмеисты, - мрачно сказала Георгина.

- Может быть. Я в этом не разбираюсь.

- Вот и не говорите, раз не разбираетесь. Не понять вам, что в женском сердце.

- Неужто? А вот: «В сердце моем непроглядная боль - умер вчера сероглазый король»... Это кто у нас такой сероглазый, Чернецкий, что ли? - Север оскалился.

- Зачем Чернецкий? - потерялась Георгина. - Вовсе я даже... Да и не умер он.

- Развела тут страсти мадридского двора... барышня!

Георгина аж рот открыла от такого оскорбления. Посмотрела на захлопнувшуюся за комиссаром дверь, потом на оставшуюся крынку простокваши. Но только вздохнула и спрятала стихи обратно в «Капитал». Только подошла к зеркалу, как снова появился Север.

- Ещё одно.

Георгина приготовилась фыркнуть.

- Перестань обращаться ко мне на «вы». И спрячь всё это. Вечером будет совещание.

* * *

- Ну, что? - пристал Ромка к Горшечникову. - Жорка говорит, Север чуть тебя не убил.

Гарька почесал в затылке. Ему не хотелось рассказывать про своё открытие. Воспоминание о матери разбередило сердце, и даже лучшему другу он не мог сейчас показать эту рану.

«Позже расскажу», - решил он.

- Ничего я не нашёл, только старые фотографии.

- А чего ж он тогда взбесился? - Ромка недоверчиво прищурил рыжие ресницы.

- Откуда я знаю? Кровь в башку ударила. Вот с чего он утром на тебя напустился?

Ромка откашлялся. Видно, вину он за собой всё же чувствовал, хоть признавать её и не спешил.

Из штаба Чернецкий привёз свежие газеты. Комиссар принёс их в общую хату, стал читать вслух. Красноармейцев в хату набилось битком, Гарька едва сберёг место для Георгины.

- «Рабоче-крестьянская армия, своей кровью оградившая рабочих и крестьян от насилия помещиков и капиталистов, должна ныне всеми свободными своими силами и средствами прийти на помощь делу хозяйственного возрождения страны. До полного разгрома белогвардейских банд, до прочного и надежного мира со всеми соседними странами Красная Армия не может быть демобилизована. Но в то же время каждый воин, хотя бы временно освобождающийся от боевых задач, должен свою силу отдавать хозяйственной работе».

Георгина вынула пачку папирос - самокруток она не признавала. Гарька дал ей огоньку. Комиссар оторвался от чтения и сказал в воздух:

- Не люблю, когда бабы курят. Взяли моду.

Георгина отбила:

- Бабам и ни к чему. А боевым товарищам в самый раз.

- Не понять мне женского сердца, - ухмыльнулся Север.

Георгина захлебнулась дымом и кашляла, пока добросердечный Храпов не постучал её по спине.

- Спасибо, - поблагодарила Георгина, поднимая упавшую табуретку и снова усаживаясь.

- Читай дальше, Север, - попросил Лютиков.

- «Чтобы спасти страну от хозяйственной гибели, необходимы самоотвержение, героизм, дисциплина по образу лучших частей нашей армии. Труд есть знамя нашей эпохи. Лучшими сынами Советской Республики являются те, которые обнаружат наибольшую энергию в производительном труде».

- Вернусь домой - пойду опять в лесники, - мечтательно прогудел Храпов. - Вот некоторые не понимают, говорят: «Что это за занятье - лесник? Ходи себе по лесу с ружьишком». Не понимают.

- А вдруг советская власть тебя, к примеру, коровник строить отправит? - поинтересовался Долгодумов. - Или завод?

- Ежели отправят - пойду, как иначе. А лесником лучше. Не будет же беды, товарищ помполит, коли я своим делом займусь?

- Не будет, - отозвался Лютиков. - Революция от этого не пострадает.

Ромка ёрзал на лавке. Дожидаясь, пока комиссар не закончит читать, потом резво соскочил.

- Куда? - прошептал Гарька.

- Надо. Сейчас вернусь.

Улизин протолкался к дверям. Народ ворчал, расступаясь.

- Куда он? - удивилась Георгина.

- Всё тебе расскажи, - хмыкнул Гарька.

В дверях Ромка замешкался, пытаясь разминуться с входящими. Зацепился шпорой, брякнулся поперёк порога - только зубы лязгнули. Бойцы схватились за животы.

- Застоялся, что ли - на ровном месте спотыкаешься? Может, тебя перековать? - ворчнул Хмуров.

Бойцы заржали пуще. Ромка, красный, как полковое знамя, отряхнулся и понуро вышел.

- Стыдно вам над человеком смеяться, - вдруг проговорила Георгина с укором. - Будто сами никогда не падали.

- Ромка, а ведь зря ты форсишь, - заметил Гарька позже. Газеты были дочитаны, все разошлись по своим делам. Близился вечер. - Ты, наоборот, смотри пожальче. Женщины убогих любят.

- Ну уж! - возмутился Улизин. - Лучше я бобылём помру, чем стану убогим притворяться.

Мимо них прошел Лев Руфинович Шабленко - торопился на совещание. Его комиссар и все начвзвода уж собрались у Севера.

Часа через два - уже стемнело - Георгина отыскала Гарьку и Ромку, куривших на морозце:

- Снейп хотел сорвать завтрашнее наступление, - коротко сказала она и плотно сжала губы.

- Не Ксаверий, значит, а Снейп, - злорадно отозвался Ромка.

Гарька сердито дернул его за рукав.

- Рассказывай, что и как, - попросил он Георгину.

* * *

Георгина задремала в своём закутке под теплым тулупом и проснулась, когда штабное совещание уже началось. Главным вопросом был приказ Шмелёва, доставленный Угрюмцевым. Комиссар, протянул костистую руку к пакету, сломал печать. Пробежал глазами мелко исписанный лиловыми чернилами листок. Лютиков положил локоть на его плечо, заглядывая в приказ.

К утру красноармейцы должны были ударить по правому флангу деникинцев и взять батарею, мешавшую наступлению. Операцию предписывалось провести силами пехоты, тихо, чтобы не привлекать внимания. Вслед за силами Шабленко и Снейпа должны были вступить и другие подразделения.

Вскоре в хате стало жарко не от самовара и печки: спор стоял такой, что Георгина схоронилась за занавеской и боялась высунуть нос.

- Учудили штабные! - горячился Снейп. - Там верста голого склона.

- Так ведь вылазка эта верная, пойдём перед рассветом, а деникинцов в это время отвлекут на другой участок, - пожал плечами Лютиков.

- Хорошую пехоту ни одна кавалерия ни в жисть не возмёт, - добавил Хмуров.

- А кто трусит, тот пусть идет бабам сопли подтирать! - усмехнулся Чернецкий

- Я трушу?! - комиссар хватил кулаком о стол; посуда подпрыгнула, чай расплескался.

- Ксаверий, в твоих словах есть резон, - внушительно сказал Шабленко, разглядывая кружочки и стрелочки на военной карте, расправленной на лавке, - но в армии нужна дисциплина. Привык ты со своим летучим отрядом все в одиночку решать.

- Почему без разведки?

Угрюмцев, по обыкновению молчавший, встал и громко произнес:

- Пойду с винтовкой в первых цепях, - и, обернувшись к Снейпу, который явно собирался высказать что-то еще, добавил так тихо, что не стой они у самой занавески, Георгина не расслышала бы: - Комиссар, а судья Рудольф Эмильевич Лестрейндж вам не был знаком?

Ксаверий спал с лица.

- А вам? - прошипел он. Георгине показалось, что зрачки его стали поперёк глаза, как у гадюки.

Угрюмцев, очевидно довольный реакцией, вышел, не ответив.

* * *

Закончив свой рассказ, Георгина ссутулилась, сунула руки в рукава, часто заморгала, уставившись на облака, лениво плывущие над горами.

- Ну, может, он не предатель вовсе, а просто бывший уголовник, - постарался утешить подругу Гарька.

Георгина перестала моргать и негодующе воззрилась на него.

- Что делать будем? - спросила она.

- Прежде всего, не выпускать комиссара из виду, - решил Гарька. - Может, Север и хотел сорвать наступление - но не сорвал. Станем держаться рядом и поглядывать, если что…

Он не закончил. И так было ясно, как поступить с предателем.

- Так значит завтра - в бой, а наступать будем под прикрытием танков?- неожиданно спросил Ромка, разорвав тягостную паузу.

- Это что за зверь? - спросил Горшечников.

- Броневик маленький, с одной пушкой, - ответил Ромка, улыбаясь. - Братан писал из Екатеринодара - учится на курсах танку водить. У белых под Таганрогом отбили. Знатная машина, чисто змей огнедышащий.

- Интересно поглядеть, - протянул Гарька.

- Как же это? Не понимаю, - мучалась Георгина. - Столько лет воевали вместе, и вдруг… И Шмелёв ему верит.

- Доверяй, но проверяй! - Ромка наставительно поднял палец.

- Не хочу я такой жизни, в которой никому не веришь.

- Можешь верить мне, - предложил Улизин. - Я делу революции предан без остатка, и происхождение моё самое пролетарское!

- Хороший ты парень, Ромка, а только ничего не понимаешь.

Улизин развёл руками, растерянно глядя Георгине вслед.

- Пойдём спать, Ромка. Утро вечер мудренее.

В хату, где красноармейцы готовились ко сну, зашел помполит.

- Паровоз на рельсы ставит, - пошутил он, наблюдая, как Колька Кривой, надув щёки, разжигает самовар. У его ног тёрлась серенькая кошка, щурила ласковые глаза.

- Гарька, за что тебя сегодня комиссар расстрелять хотел? - спросил вдруг Федор Улизин, разбиравший за столом свой наган.

- Полез куда не надо, - хмуро отвечал Гарька.

- Ты уж давай, Горшечников, договаривай, - Лютиков встал и смотрел на Гарьку как никогда строго. - Шарить по чужим сундукам есть поведение, недостойное бойца революции!

Остальные, отложив свои дела, тоже уставились на Гарьку с неодобрением.

- А бросать крынками в товарищей - достойное? - спросил Гарька внезапным, густым, как простокваша, басом.

- Ты зареви ещё, - укоризненно сказал Хмуров.

Ярость вскипела, забурлила в Гарьке с такой силой, что потемнело и задвоилось в глазах.

- А если б он меня застрелил? Требую проработать комиссара на партийном собрании!

- Уймись, печенег, - проворчал Хмуров. - Ты, может, и в моих вещичках порыться желаешь?

Злость ушла. Гарька стало так стыдно, что под половицу бы спрятался.

- Вот так, значит, - проговорил он, скрывая замешательство. - Пусть убивает, лишь бы до ваших подштанников никто не коснулся.

- Горшечников, если бы я хотел от тебя избавиться, давно бы прихлопнул. Долго ли? Однако не бойся - в мыслях у меня такого нет.

- Вы когда прекратите к людям подкрадываться?! - заорал Гарька. - Я из-за вас заикой сделаюсь!

Красноармейцы заржали.

- Точно, Горшечников, - ухмыляясь, подтвердил Север. - Я тебе первый враг. Только и думаю, как бы тебя искалечить или хоть шинель тебе порвать, на худой конец.

- Вот, - Жорка Улизин вручил Гарьке шомпол с навязанной на него белой тряпочкой. - Сдавайся, Гарька. Молод ты ещё с комиссаром тягаться.

Горшечников махнул рукой и тоже засмеялся.

Угрюмцев в общем веселье участия не принимал, хмурился, своей фамилии под стать, о чём-то сосредоточенно думая.

- Как можете вы смеяться, - сказал он вдруг, - в такое время?

- В какое? - Север глянул на него с неприязнью.

- Страшная борьба развернулась на нашей земле, - Угрюмцев уставился перед собой туманным, невидящим взором. - Большевики кинули всему миру страшные для буржуев слова: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», и вся эта тёмная сила окружает нас, готовя нам гибель…

«Товарищ стоящий, - подумал вдруг Гарька, - а говорит порой как сумасшедший».

- Справимся, - убеждённо сказал Лютиков. - Силы народные неисчерпаемы и безграничны.

- Хорошие слова вы говорите, - крякнул Хмуров. - Я головой тоже так понимаю, только на словах выразить не мог.

- Оставьте ваши наивные верования, - откликнулся Угрюмцев. - В России огромная масса врагов, мечтающих раздавить новую власть. Бить их надо, давить. Уговорами их не проймёшь.

- Если всех задушить - кто тогда останется? - возразил Лютиков.

- Интеллигенты, - выплюнул Угрюмцев. Его глаза налились красным. - Вам волю дай, всё просрёте.

- Вы языку воли не давайте, - вмешался Север. - Недопустимо говорить в таком тоне с товарищами.

Угрюмцев пошевелил желваками на выпяченных скулах, однако замолчал.

Гарька, подперев голову рукой, смотрел в пол. Сквозь щели тянуло холодом и плесенью.

«Или пойти учиться на танке воевать? - подумал он. - Нет, шалишь! Сначала я эту историю с шпионством разъясню, а уж потом подумаю, как быть дальше».

* * *

На следующее утро, едва начало светать, красноармейцы выступили из станицы. По склону, едва припорошенному снежком, вниз двинулись пехотные цепи. За ними двигались враскорячку орудийные повозки.

Рядом с Гарькой, крепко сжимая винтовку, шагал Угрюмцев.

Ветер стих, лишь раскисшая земля чавкала под ногами солдат. Разговаривать было запрещено. Внезапно грохот разорвал тишину: заговорили тяжёлые гаубицы белых, застучали пулеметы. Равнина, по которой только что двигались люди, вскипела, как вода в котле, вспенилась взрывами и воронками.

«Вжик-вжик-вжик», - засвистело вокруг Гарьки.

- Где танки? - яростно прокричал комиссар. - Где артиллерия?

На левом фланге под красным знаменем виделась яркая львиная грива Шабленко - папаху он потерял. Вокруг сбилась группа бойцов.

Цепь красноармейцев вышла прямо на пушки. Начвзвода смело картечью. Чернецкий, так и не спешившийся, махнул прямо на орудие, его шашка засверкала, упал изодранный шрапнелью конь. Взвод поднялся во весь рост и побежал вперёд с глухим «ура».

Снаряд с воем пролетел над гарькиной головой, начисто срезал небольшую сосну.

- Ложись! - Угрюмцев толкнул Горшечникова в овражек, прижал к земле.

Рядом рвануло так, что свет померк у Гарьки в глазах. Грохот, удушье. Сзади протяжно заиграла труба.

- Отходим, товарищи!

Стрельба затихла. Угрюмцев потянул Гарьку за собой. Отряды Севера и Шабленко соединились и организованно отступали в сторону Раевской.

- Смотрите!

Все обернулись, глядя в сторону, куда указывал Фёдор Улизин: рыжее зарево расползлось по горизонту.

По окраине станицы гулял свирепый огнище, сминая жёлтыми лапами саманные и деревянные стены. С главной улицей он уже покончил. Там бродили растерянные чумазые погорельцы. За ними тащился уцелевший скот, равнодушно переступая через обломки. Бабы сползались к колодцу, охая и всхлипывая о погибшем добре.

- Ганна-то сгорела, - ревели, - так с хаты и не вышла…

- Неужто и сюда снаряды долетели? - удивлялся Гарька, озираясь.

Угрюмцев только пожал плечами и, прихрамывая, пошагал в сторону штаба. Несколько домов были переполнены ранеными. В разбитые окна неслись крики и стоны оперируемых.

- Какие снаряды? Подожгли, бисовы дети. Що теперь робити? - сказала Олёна угрюмо. - Хаты нет. Не на пепелище же сидеть.

- Пойдёмте с нами, - предложил Храпов. - Отомстите этим гадам.

Максименко сдвинула ровные брови:

- И то.

- А вон пацаны наши идут! - обрадовался Гарька.

Братья Кривые, все чёрные, в копоти, шли по улице, озираясь и держась за руки.

- Бабку Ганну мы спасли, - сообщил Колька, размазывая сажу по щекам. - Из-за печки вытащили. И кошку спасли. Отвели дядьку Семёну. Он бабку Ганну взял, и кошка, говорит, нехай будет, а нас прогнал. Кормить, говорит, нечем.

- Садитесь сюда, мальцы, - сказал Храпов. - Только чур - под ногами не мешаться.

Гарька вытянул шею - к нему спешил Ромка Улизин.

- Гарька, живой?!

- Меня Угрюмцев вытащил.

Они обнялись.

- Ты подумай, Снейпа легко в руку ранило, не рана даже, а так, ссадина, - возбуждённо тараторил Ромка. - Но кровищи много. Так Георгина от него не отходит и даже рубаху ему замывала. А на мне - ни царапины! Не везёт, да и только!

- Много товарищей полегло, - тяжело сказал Храпов и строго поглядел на Ромку.

Тот смутился. Гарька потянул приятеля в сторону:

- Сдал нас кто-то. Точно сдал, - зашептал он. - Деникинцы ждали нас. Попали мы как мышь в мышеловку.

- Пошли в штаб, - нахмурился Ромка.

Когда подходили к штабной хате, навстречу им проскакал вприпрыжку чумазый паренек, кричавший во весь голос:

- Спиймали! Спиймали!

На дворе, окруженный несколькими красноармейцами стоял корнет Злоклятов. Его руки были связаны за спиной.

- Вот, казачки поймали одного из поджигателей. Ещё двое утекли, - пояснил подошедший Долгодумов.

Дрон Злоклятов тоже заметил Гарьку и вперился в него светлыми оловянными глазами.

Гарька не спеша подошел к нему, оглядел презрительно с ног до головы:

- Что, Злоклятов, продали своего зелёного атамана, к белым подались?

- Не зажрали еще тебя вши, Горшечников? Или они своих не трогают? Все равно захлебнешься своей сучьей кровью, выродок большевистский! - отвечал Злоклятов и вдруг харкнул, целясь Гарьке в лицо.

- Он тебя задел? - пророкотал над ухом голос Угрюмцева.

- Нет, - ответил Гарька, - промахнулся.

Злоклятов усмехнулся и ощерил зубы, приготовляясь сказать новую гадость.

- Отставить! - крикнул Угрюмцев.

- Отставить - что? - испуганно удивился Горшечников.

Угрюмцев, не обращая уже на Гарьку внимания, залепил Злоклятову по скуле так, что тот пролетел через весь двор, хлопнувшись в подмерзшую грязь. Угрюмцев метнулся к нему и принялся избивать его ногами.

- Падла! - рычал он с азартом. - Вошь белёсая! Растрепали Россию, профукали!

Бледные глаза корнета закатились, в полуоткрытом рту хлюпала кровь.

- Вы с ума сошли, - сказал Лютиков. - Оставьте мальчишку.

- Он враг! - обернулся Угрюмцев.

- Я сказал, оставьте, - голос Лютикова упал до шёпота.

Угрюмцев глянул в его холодные, улыбающиеся, золотые, как у февральского волка, глаза, плюнул и отошёл. Злоклятов корчился на земле. Соломенные волосы, перемазанные теперь грязью и кровью, упали на блестящее пунцовое лицо.

Злоклятова подняли на ноги и увели в сарай.

- Доложим командарму, - сказал помполит спокойно. - Потом будем судить.

- Долго ждать придётся, - буркнул Угрюмцев.

- Вовсе нет. Шмелёв уже в станице.

Угрюмцев пошевелил косматыми бровями.

- Хорошо, если так.

- Подождите здесь, они уже едут.

- Пойду навстречу.

Лютиков снял пенсне и принялся его протирать, близоруко щурясь в спину Угрюмцева.

- Он меня спас, - сказал Гарька, сбоку заглядывая помполиту в лицо.

- Было бы удивительно, брось он тебя погибать. Товарищ Угрюмцев, безусловно, человек отважный.

Отряд конников на рысях вошёл в улицу, за ними подскакивал на колдобинах забрызганный грязью автомобиль в сопровождении своры взволнованных псов.

Шофёр остановил машину возле калитки. Рядом с ним, на переднем сиденье расположился Снейп.

Шмелёв открыл дверцу. Вперёд него выскочил большущий рыжий пёс, басом сказал:

- Бу!

Полканы разбежались с нервическим визгом.

* * *

На следующее утро, едва начало светать, красноармейцы выступили из станицы. По склону, едва припорошенному снежком, вниз двинулись пехотные цепи. За ними двигались враскорячку орудийные повозки.

Рядом с Гарькой, крепко сжимая винтовку, шагал Угрюмцев.

Ветер стих, лишь раскисшая земля чавкала под ногами солдат. Разговаривать было запрещено. Внезапно грохот разорвал тишину: заговорили тяжёлые гаубицы белых, застучали пулеметы. Равнина, по которой только что двигались люди, вскипела, как вода в котле, вспенилась взрывами и воронками.

«Вжик-вжик-вжик», - засвистело вокруг Гарьки.

- Где танки? - яростно прокричал комиссар. - Где артиллерия?

На левом фланге под красным знаменем виделась яркая львиная грива Шабленко - папаху он потерял. Вокруг сбилась группа бойцов.

Цепь красноармейцев вышла прямо на пушки. Начвзвода смело картечью. Чернецкий, так и не спешившийся, махнул прямо на орудие, его шашка засверкала, упал изодранный шрапнелью конь. Взвод поднялся во весь рост и побежал вперёд с глухим «ура».

Снаряд с воем пролетел над гарькиной головой, начисто срезал небольшую сосну.

- Ложись! - Угрюмцев толкнул Горшечникова в овражек, прижал к земле.

Рядом рвануло так, что свет померк у Гарьки в глазах. Грохот, удушье. Сзади протяжно заиграла труба.

- Отходим, товарищи!

Стрельба затихла. Угрюмцев потянул Гарьку за собой. Отряды Севера и Шабленко соединились и организованно отступали в сторону Раевской.

- Смотрите!

Все обернулись, глядя в сторону, куда указывал Фёдор Улизин: рыжее зарево расползлось по горизонту.

По окраине станицы гулял свирепый огнище, сминая жёлтыми лапами саманные и деревянные стены. С главной улицей он уже покончил. Там бродили растерянные чумазые погорельцы. За ними тащился уцелевший скот, равнодушно переступая через обломки. Бабы сползались к колодцу, охая и всхлипывая о погибшем добре.

- Ганна-то сгорела, - ревели, - так с хаты и не вышла…

- Неужто и сюда снаряды долетели? - удивлялся Гарька, озираясь.

Угрюмцев только пожал плечами и, прихрамывая, пошагал в сторону штаба. Несколько домов были переполнены ранеными. В разбитые окна неслись крики и стоны оперируемых.

- Какие снаряды? Подожгли, бисовы дети. Що теперь робити? - сказала Олёна угрюмо. - Хаты нет. Не на пепелище же сидеть.

- Пойдёмте с нами, - предложил Храпов. - Отомстите этим гадам.

Максименко сдвинула ровные брови:

- И то.

- А вон пацаны наши идут! - обрадовался Гарька.

Братья Кривые, все чёрные, в копоти, шли по улице, озираясь и держась за руки.

- Бабку Ганну мы спасли, - сообщил Колька, размазывая сажу по щекам. - Из-за печки вытащили. И кошку спасли. Отвели дядьку Семёну. Он бабку Ганну взял, и кошка, говорит, нехай будет, а нас прогнал. Кормить, говорит, нечем.

- Садитесь сюда, мальцы, - сказал Храпов. - Только чур - под ногами не мешаться.

Гарька вытянул шею - к нему спешил Ромка Улизин.

- Гарька, живой?!

- Меня Угрюмцев вытащил.

Они обнялись.

- Ты подумай, Снейпа легко в руку ранило, не рана даже, а так, ссадина, - возбуждённо тараторил Ромка. - Но кровищи много. Так Георгина от него не отходит и даже рубаху ему замывала. А на мне - ни царапины! Не везёт, да и только!

- Много товарищей полегло, - тяжело сказал Храпов и строго поглядел на Ромку.

Тот смутился. Гарька потянул приятеля в сторону:

- Сдал нас кто-то. Точно сдал, - зашептал он. - Деникинцы ждали нас. Попали мы как мышь в мышеловку.

- Пошли в штаб, - нахмурился Ромка.

Когда подходили к штабной хате, навстречу им проскакал вприпрыжку чумазый паренек, кричавший во весь голос:

- Спиймали! Спиймали!

На дворе, окруженный несколькими красноармейцами стоял корнет Злоклятов. Его руки были связаны за спиной.

- Вот, казачки поймали одного из поджигателей. Ещё двое утекли, - пояснил подошедший Долгодумов.

Дрон Злоклятов тоже заметил Гарьку и вперился в него светлыми оловянными глазами.

Гарька не спеша подошел к нему, оглядел презрительно с ног до головы:

- Что, Злоклятов, продали своего зелёного атамана, к белым подались?

- Не зажрали еще тебя вши, Горшечников? Или они своих не трогают? Все равно захлебнешься своей сучьей кровью, выродок большевистский! - отвечал Злоклятов и вдруг харкнул, целясь Гарьке в лицо.

- Он тебя задел? - пророкотал над ухом голос Угрюмцева.

- Нет, - ответил Гарька, - промахнулся.

Злоклятов усмехнулся и ощерил зубы, приготовляясь сказать новую гадость.

- Отставить! - крикнул Угрюмцев.

- Отставить - что? - испуганно удивился Горшечников.

Угрюмцев, не обращая уже на Гарьку внимания, залепил Злоклятову по скуле так, что тот пролетел через весь двор, хлопнувшись в подмерзшую грязь. Угрюмцев метнулся к нему и принялся избивать его ногами.

- Падла! - рычал он с азартом. - Вошь белёсая! Растрепали Россию, профукали!

Бледные глаза корнета закатились, в полуоткрытом рту хлюпала кровь.

- Вы с ума сошли, - сказал Лютиков. - Оставьте мальчишку.

- Он враг! - обернулся Угрюмцев.

- Я сказал, оставьте, - голос Лютикова упал до шёпота.

Угрюмцев глянул в его холодные, улыбающиеся, золотые, как у февральского волка, глаза, плюнул и отошёл. Злоклятов корчился на земле. Соломенные волосы, перемазанные теперь грязью и кровью, упали на блестящее пунцовое лицо.

Злоклятова подняли на ноги и увели в сарай.

- Доложим командарму, - сказал помполит спокойно. - Потом будем судить.

- Долго ждать придётся, - буркнул Угрюмцев.

- Вовсе нет. Шмелёв уже в станице.

Угрюмцев пошевелил косматыми бровями.

- Хорошо, если так.

- Подождите здесь, они уже едут.

- Пойду навстречу.

Лютиков снял пенсне и принялся его протирать, близоруко щурясь в спину Угрюмцева.

- Он меня спас, - сказал Гарька, сбоку заглядывая помполиту в лицо.

- Было бы удивительно, брось он тебя погибать. Товарищ Угрюмцев, безусловно, человек отважный.

Отряд конников на рысях вошёл в улицу, за ними подскакивал на колдобинах забрызганный грязью автомобиль в сопровождении своры взволнованных псов.

Шофёр остановил машину возле калитки. Рядом с ним, на переднем сиденье расположился Снейп.

Шмелёв открыл дверцу. Вперёд него выскочил большущий рыжий пёс, басом сказал:

- Бу!

Полканы разбежались с нервическим визгом.

- Молодец, Феникс, - Шмелёв благосклонно кивнул псу, подал руку Маголовой.

Гарька был уверен, что командарм его не вспомнит, однако тот, едва взглянув, проговорил:

- Здравствуйте, товарищ Горшечников. Как живёте?

- Хорошо.

- Где это вы так перемазались? - стёкла очков весело блеснули.

Гарька смутился, обшлагом рукава стёр пятно сажи с щеки.

- Говори, - зашипел Ромка.

- Я потом, - отнекался Гарька. - Я лучше к Засувке подойду. В прошлый раз опростоволосился, теперь Шмелёв мне не поверит.

Ромка махнул рукой.

- Горшечников, найдите Чернецкого, - велел комиссар. - И пусть поторопится.

Гарька откозырял.

- Пойти с тобой? - спросил Ромка.

- Жди здесь, я мигом обернусь.

Гарька зашагал мимо закопчённых домов, прислушиваясь: Серафима всегда легко было найти по шуму, поднимавшемуся если не им, то вокруг него.

Навстречу ему попался Угрюмцев.

- Товарищ начпоарм! - удивился Гарька. - Зачем вы здесь? Шмелёв уже в штабе.

- Пошёл навстречу и заблудился в этих развалинах, - досадливо ответил Угрюмцев.

- Вы Серафима Чернецкого не видели?

- Он тут недалеко. Давай провожу.

* * *

Высоко в небе показался тревожно гудящий аэроплан. Гарька проводил его глазами и сладостно вздохнул, представив себя на этакой машине. Каково оно - глядеть на землю с высоты птичьего полёта? Может, лучше не на танке учится, а в лётчики пойти?

- Домой хочешь? - мышцы вокруг рта Угрюмцева пошевелились. Должно быть, он улыбнулся.

- Нет у меня дома. Я сирота.

Угрюмцев задрал голову, посмотрел на аэроплан.

- Летают, - проворчал он, - выглядывают…

- Это наш. Вон, звёзды на крыльях.

- Зоркий ты, парень. Я в молодости такой же был.

- А вы давно из Москвы?

- Месяца два.

- Трудно там?

- Где сейчас легко? Однако теперь уж не так, как в восемнадцатом. Теперь ясно, на чьей стороне победа.

Они завернули за угол. Храпов и Олёна Максименко бросали на подводу ящики с боеприпасами.

- Подсоби, - позвал Храпов.

- Некогда. Серафима ищу.

- Он где-то тут, рядом. Только его слышал, неугомонного.

Угрюмцев попрощался и повернул назад, к штабу.

- Куда это? - Гарька указал на уложенный на солому пулемёт.

- Не спрашивай «куда» - удачу прокудыкаешь, - сказала Олёна.

- Это есть тёмное крестьянское суеверие, - огрызнулся Гарька.

- Учитель сыскался… Молоко оботри.

- Какое молоко?

- А на губах, - Максименко засмеялась.

С запада надвигались сизые, распухшие тучи. Ветер сметал пепел с обгоревших изб.

- Дождём пахнет, - Олёна запрокинула лицо к небу.

- Теперь начнёт квасить, - вздохнул Храпов.

- Серафим-то! - спохватился Гарька.

- О волке речь, и волк навстречь, - Храпов указал на Чернецкого.

Тот вёл в поводу сказочной красоты коня.

- Ух ты! - восхитился Гарька. - И откуда такой взялся?

- Во сне приснился, - Серафим подмигнул.

- Тебя Север ищет. Шмелёв приехал.

- Славно, что приехал, - ответил Чернецкий, любовно ероша солнечную гриву жеребца. - Орлик мой, Орлик, красавец… Пойдём, Гарька, нас ждут. Ты заснул, что ли?

- Задумался.

Снейп ожидал на крыльце. Бурку он не надел, хотя было холодно. Рядом стояла Маголова, её острые худые плечи подрагивали под сырым ветром.

На улице топтался взвод новобранцев, неуклюжих, с простоватыми крестьянскими лицами.

- Опять нам байбаков прислали, - фыркнул в их сторону Чернецкий.

- Ничего, обтешутся, - отозвался Лютиков.

- Зачем детей с собой взял? - Север с недовольством оглядел братьев Кривых. Те заробели и спрятались за Лютикова. - На фронт ведь едем.

- Сейчас везде фронт, - благодушно отозвался помполит, раскуривая трубочку.

Маголова тоже посмотрела на ребятишек.

- Могу взять их к себе, - сказала она вдруг. - У меня нет семьи. Как тебя зовут, мальчик?

- Колька.

- Стало быть, Николай. Вынь палец из носа. Нападёт на тебя враг - а у тебя палец в ноздре застрял! Тут тебя и зарубят.

Колька поспешно вытер палец о штаны и вытянул руки по швам.

- Конечно, придётся много ездить, - продолжала Маголова, - но есть вы всегда будете досыта.

- А саблю мне дадут?

- Непременно, - Маголова слегка улыбнулась.

Колька кивнул.

- В таком разе прощевайте, товарищ Лютиков, - он протянул помполиту ладошку.

Тот пожал её с надлежащей серьёзностью.

- Теперь за этих двоих можно не беспокоиться, - сказал Снейп. - Товарищ Афина вырастит из них настоящих большевиков.

Тонкие губы на миг раздвинулись в улыбке, и снова лицо комиссара стало непроницаемо равнодушным.

Партийное имя Маголовой - Афина - знал даже Гарька, как знал и то, что в юности она была бомбисткой в группе Савинкова, что не один год мыкалась по тюрьмам и бежала с каторжного этапа, влюбив в себя охранника. Сейчас трудно было предположить, что у этой строгой прямой женщины в безупречно отглаженной блузке столько бурь осталось за плечами.

Вышел Шмелёв, поздоровался с Чернецким.

Километрах в сорока от станицы снова начали рваться снаряды.

- Всё время так: чуть отдохнёт и опять начинают, - заметил артиллерист Фингалов. - Беспокойное хозяйство. Как бы сюда не повернули, опасаюсь - не сдюжим.

- Comment l'échec se ressent de courage des combattants? - По интонации Шмелёва Гарька угадал, что это был вопрос.

- Ils sont prêts à se battre * * , - очевидно, забывшись, ответил Север.

Чернецкий посмотрел на него с любопытством. Комиссар ответил недоуменным взглядом.

«Контра», - окончательно определился Гарька.

* * *

Увидев Кондрата Засувку, он решился заступить ему дорогу и заговорить.

- У меня есть важное сообщение.

- Что случилось? - спокойно спросил Засувка.

- Отойдём, товарищ начштаба, - Гарька покосился на комиссара, говорящего с Маголовой.

Засувка отвёл его в сторону.

- Не волнуйся, говори спокойно.

- Хорошо, - Гарька вздохнул. - Тут такое дело… Не знаю, с чего начать.

- С начала, - улыбнулся начштаба.

- Речь идёт о жизни Шмелёва.

- Считаешь, кто-то подбирается к командарму? - Засувка потёр массивную, в угольных крапинах щёку.

- Я расскажу, что знаю, а вы судите.

Тут Гарька замолчал. Поступал он верно, это он знал, и всё же на душе кошки скребли, и чувствовал он себя последним гадом.

- Продолжай, - поторопил его Засувка.

- Я ведь, товарищ начштаба, за общее дело болею, - сказал Гарька горячо. - Вы не подумайте, будто у меня личные счёты. Я ведь не наговариваю, я хочу, чтоб по правде…

- Ты подозреваешь кого-то из своих товарищей? - догадался Засувка.

- Да. Комиссара нашего, - Гарька, краснея от волнения, рассказал о находке.

Выслушав его, Засувка вздохнул и огляделся по сторонам.

- Ты тайны хранить умеешь?

Гарька растерялся, но кивнул.

- К бывшим дворянам нынче известно какое отношение. Оно и справедливо, да только не всегда. Комиссар - старый большевик, с десятого года. Примкнул к нашей партии сразу после того, как сбежал с каторги.

- А на каторге?

- Уголовная история, - поморщился Кондрат.

В голове Гарьки будто щёлкнуло.

- Его осудили за убийство мужчины и женщины? - спросил он глухо.

- Нет, - удивился Засувка. - Север же не разбойник. Фамилия его и вправду не Снейп. По происхождению он - из грузинских князей…

Гарька встрепенулся.

- В Грузии каждый третий князь, - усмехнулся Засувка. - У этого всего богатства было - отцовские долги да дедово ружьё. Через то и на каторгу попал. Тебе сейчас сколько?

- Летом восемнадцать будет, - гордо сказал Гарька.

- Ага. Север тогда был на два года помоложе - самый дурной возраст. Отправился он как-то на охоту. Лошади у него не было, потому пошёл пешком. На дороге его нагнал конный офицер - тоже на прогулку отправился. Что там дальше было - непонятно, видно, офицеру покуражиться захотелось, он Севера плетью и вытянул. Тот со злости выстрелил в воздух, конь взбрыкнул, пуля попала офицеру в голову и убила наповал.

- В воздух, - сказал Гарька. - Случайно. Ага.

Они с Засувкой посмотрели друг на друга. Начштаба ухмыльнулся.

- Так или не так, а князя Салазариани отправили на каторгу. В Александровской каторжной познакомился с товарищем Арсением…

- С кем?

- Ты что, про Фрунзе не слыхал? - удивился Засувка.

- А. Кто ж про товарища Фрунзе не слышал… Неужто они вместе бежали?

- Нет, Север раньше ушёл, в десятом. Товарищи добыли ему документы. До войны Ксаверий жил в Нижнем Новгороде, работал на наше дело. Жандармы долго не могли его сыскать, однако едва не добрались. К счастью, его вовремя оповестили о возникших подозрениях. Тут как раз началась германская. Север ушёл на фронт добровольцем, получил полного «Георгия», выбился в офицеры… а потом грянула революция. Тут уж царской охранке крышка вышла.

Гарька слушал, раскрыв рот.

- Как же… - он запнулся. - А почему он продолжает называться фальшивым именем?

- Привык за столько лет, да и не хочет вспоминать о своём происхождении. Как в песне поётся: «Отречёмся от старого мира, отряхнём его прах с наших ног».

- Это верные сведения?

- Спроси у Маголовой, сыщик, - Засувка добродушно засмеялся и хлопнул Гарьку по спине.- Она его давно знает. Спроси про Химика или Блондина, такие у него были партийные имена. А ты, верно, Конан Дойлем увлекаешься?

Гарька смущенно опустил глаза.

- Ничего. Я сам по его историям грамоте выучился. Добьём контриков - устроим тебя в милицию, будешь работать по методам товарища Дойля.

- В сыскной, что ли? Никогда в жизни! - возмутился Гарька.

- В нашей советской милиции, - строго поправил Засувка. - Думаешь, довоюем - и можно как сыр в масле кататься? Хорошо бы так-то да не выйдет. Враги кругом, точат зубы на наш молодой строй. Страна полна оружия, почитай, каждый его держал в руках и умеет стрелять. В людей стрелять, Горшечников, не по уткам. Нам ещё серьёзная борьба предстоит. А сейчас возвращайся в свой отряд.

- Но что делать со шпионом?

- Шпиона мы найдём. Спасибо за сигнал.

Гарька отдал честь и ушёл.

- Опять мы ишаки получаемся, Ромка, - сказал он Улизину, вернувшись. - Север, оказывается, на каторге вместе с товарищем Фрунзе сидел, и бежать ему большевики помогли, и паспорт поддельный сделали.

- Ты откуда знаешь?

- От Засувки, - он пересказал Ромке историю Севера и задумчиво прибавил: - А всё ж таки чего-то начштаба не досказал. И предатель у нас в отряде имеется, факт. Надо подумать.

- Хватит думать, - сказал утомившийся Ромка. - Поймаем шпиона и шлёпнем его. И всё тут.

- Конечно, - согласился Гарька. - Всех делов - начать да кончить.

- Ребята, вы комиссара не видели? - запыхавшаяся Георгина выбежала из проулка.

- Он в штабе, у Шмелёва, - прохладно ответил Гарька. - Зачем он тебе?

- Соскучилась, - Ромка презрительно брякнул шпорами.

Георгина отдышалась и поправила кубанку.

- Злоклятов сбежал.

* * *

Хмуров растерянно рассматривал узкий лаз.

- Как же он протиснулся? Тут и кошке тесно. Не иначе, хорьком обернулся.

- Я говорил, надо его сразу кончать! - Угрюмцев поддал носком сапога дырявое ведро.

- Комиссара известили?

- Известили, - отозвался Долгодумов. - Вам, сказал, только хромых черепах пасти.

- Где он? - Угрюмцев выпрямился.

- Сказал, что раз уж упустили, нечего ходить толпой и любоваться пустым сараем.

Угрюмцев резко выдохнул сквозь зубы.

- Горшечников, - сказал он тихо, - ваш комиссар как будто знал… Не он ли выпустил поджигателя?

- Зачем?

- Как сообщника, - Угрюмцев наморщил лоб. - Откуда белые узнали о наступлении?

- У меня были подозрения, - сознался Гарька. - Но товарищ Засувка меня разубедил.

- Я поговорю с Кондратом, - пообещал Угрюмцев. - А ты за своим комиссаром посматривай. Неусыпная бдительность!

«Да он контуженный! Вон как головой трясёт», - догадался Гарька и соврал:

- Непременно присмотрю. Вас командарм спрашивал, товарищ Угрюмцев. Он вас в штабе ждёт.

* * *

- Да-да, - неопределённо сказал начпоарм. - Надо идти. Поджигатель сбежал… как я недосмотрел? Шмелёву это не понравится.

Глаз у него задёргался.

- Может, вам в санчасть зайти? - робко предложил Гарька.

- Зачем?

- Ну, там… чтоб осмотрели. Вы же в бою побывали. Вас снарядом не задело?

- Задело - не говорил бы с тобой сейчас, - проворчал Угрюмцев. - А в санчасть, пожалуй, зайду. Голова кружится. Вот ещё такой нелепости не хватало.

- Что с ним? - шепнул Ромка.

- Наверное, взрывной волной ударило.

- Может, и хорошо, что Снейп не шпион. Привык я к нему, хоть он и сволочь. А что Засувка сказал про записку?

Гарька с размаха ударил себя по лбу.

- Совсем из головы вон!

Он вытащил злополучный листок из кармана.

- Вроде на нём было меньше написано, - заметил Ромка.

И, правда, новые буквы проступили на бугристой запятнанной бумаге.

- «Ав… моб…» - прочитал Гарька. - «Удобнейшая возможно…»

- Китайская грамота, - заключил Ромка.

- Вовсе нет. «Автомобиль» - вот что тут написано. Шмелёв ездит на автомобиле, все это знают.

- Хотят испортить тормоза?

- Не знаю. Надо сегодня ночью подежурить возле него. Это как охота на тигра, а автомобиль - вроде козлёнка на приманку.

- Мне сегодня ночью в караул, - подавленно сказал Ромка.

- Ничего, постерегу один.

Улизин насупился - он тоже хотел охотиться на тигра.

* * *

Ночью заморосил мелкий дождик. Небо раскисло, как осенью. В стороне Новороссийска хлопотали пушки. Алые зарницы плясали в серых тучах, треск разрывов доносился, будто гром. В ответ глухо ахали городские батареи.

Гарька ждал, кое-как устроившись в кустах напротив сарая, в котором укрыли на ночь «студебеккер» командарма. Одежда промокла до нитки, из носа тоже закапало, однако сдаваться он не собирался.

Несколько раз он встряхивался, заслышав шаги, и всякий раз разочарованно опускался обратно - то патруль проходил мимо, то припозднившийся станичник.

Стемнело. Дождь припустил сильнее. Гарька опустил голову, уткнувшись в колени. Уснуть он не боялся - ледяные струйки воды затекали за ворот.

За забором замаячил серый силуэт. Горшечников встрепенулся, отвел ветку, всматриваясь.

Человек в серой шинели тихо, стараясь не шуметь, перелез через плетень.

Гарька, затаив дыхание, пропустил его мимо себя. Лицо шпиона скрывал козырёк низко надвинутой фуражки.

Человек приблизился к сараю. Стена дождя отгораживала его от часовых, стоявших на крыльце. Звякнул и отвалился замок. Человек вошёл. Гарька, чуть подождав, последовал за ним.

В сарае была темень - хоть глаз выколи. Гарька шёл, цепляясь за стену одной рукой, а другую вытянув перед собой. Лазутчик что-то делал, лязгая металлом. Яркий луч фонаря заметался по стенам, блеснул в лаковом крыле автомобиля. Гарька присел.

Свет перестал дрожать и метаться и неподвижным пятном сосредоточился на руках, ловко действующих в чреве «студебеккера». Человек захлопнул капот.

Гарька потянулся к нагану, действуя, как ему казалось, неслышно, но шпион, почуяв неладное, обернулся в дверях. В его руке блеснул револьвер.

Гарька, в три прыжка преодолев разделявшее их расстояние, бросился на него. Лазутчик рявкнул коротко, как медведь. Оба вывалились наружу, под дождь, сцепились клубком и покатились по земле. Гарька сразу понял, что перед ним не комиссар: весу в этом человеке было заметно больше. Некоторое время они барахтались в грязи. Противник был опытный, от его ударов у Гарьки перехватывало дыхание.

Мокрая земля облепила одежду Горшечникова; он выскользнул из рук противника и метким ударом сбил с него фуражку.

- Товарищ Угрюмцев!

От неожиданности Горшечников отпрянул.

- Серый волк тебе товарищ, огрыза собачья! - Угрюмцев подмял Гарьку под себя и принялся колотить головой о землю.

Гарька слабо хватался за лацканы его шинели, потом затих.

- Лежи, привыкай, - Угрюмцев отряхнул фуражку и надел на голову. - Скоро затвердеешь, сучонок.

Горшечников съёжился, как пружина. Угрюмцев примерился пнуть его; Гарька, развернувшись, ударил его ногами в живот. Враг отлетел в сторону, выронив револьвер, тут же поднялся, но и Горшечников не терял времени: вскочив, он с разворота сложенными в «замок» руками ударил Угрюмцева под рёбра. Предателя развернуло, он кулём свалился на землю. Гарька снял ремень, стянул руки Угрюмцева за спиной. Штаны немедленно поползли вниз. Выругавшись, Гарька подтянул их и заставил Угрюмцева подняться.

- Вот и всё. Вперёд, что ли? Пускай командарм сам потолкует со своим комиссаром.

Угрюмцев дёрнулся, но, почувствовав ствол нагана между лопаток, пошёл ровно.

В окне штабной хаты горел свет. Гарька прихлестнул пленника к коновязи, будёновкой как мог обтёр грязь с лица.

У штаба несли караул двое из шабленковского отряда.

- Пароль, - потребовал один.

Гарька отозвался как полагается. Его пропустили.

- Куда? - вскинулся сонный дежурный.

- Командарм здесь?

- Он работает. Ступайте, товарищ, утром придёте.

- Утром нельзя. Дело срочное. Прошу немедленно доложить.

- Ступай, ступай, - рассердился дежурный. - Дело у него! Где часовые? Безобразие!

- Ладно, ухожу.

Гарька шагнул к дверям, резко развернулся и проскочил мимо оторопевшего дежурного.

Шмелев положил перо рядом с чашкой давно остывшего чая, строго посмотрел на Гарьку.

- Почему без доклада?

- Товарищ командарм, - высунулся из-за гарькиного плеча дежурный, - разрешите, я этого нахала на гауптвахту отправлю?

- Я шпиона поймал, товарищ командарм, - выдохнул Гарька. - Он вас убить собирался.

- Даже так? - Шмелёв поправил очки. - Товарищ Горшечников, если не ошибаюсь?

- Кто же ещё, - произнёс знакомый голос сзади. Гарька обернулся. Комиссар отодвинул его с дороги и прошёл в комнату. - Здравия желаю, товарищ командарм.

- Шпион, как я понимаю - это человек, называвшийся Угрюмцевым?

- Вы знали? - опешил Гарька.

- Поздравляю, Горшечников, - Север криво улыбнулся. - Вы мастер ставить палки в колёса. Мы рассчитывали проследить за лже-Угрюмцевым и установить личность его связного и второго шпиона…

- Ещё одного? - Гарька вертел головой, пытаясь глядеть одновременно на комиссара и Шмелёва.

- Безусловно, - подтвердил командарм. - Если вы помните, в Тенгинской ваш отряд попал в засаду. Откуда люди Безносого узнали о ваших планах? Ведь Угрюмцева тогда в отряде не было. Он приехал специально, чтобы скоординировать действия шпионов, работающих в различных отрядах, а попутно - устранить вашего покорного слугу, - тут Шмелёв улыбнулся, будто вероятность гибели от вражеской руки его забавляла.

- А я всё испортил? - Гарька повесил голову.

- Мальчишка, - процедил Север. - Всё цацки-пецки вам нужны, всё играетесь!

* * *

- Я не знал! - закричал Гарька в отчаянии. - Я хотел как лучше!

- Делать нечего, - подытожил Шмелёв. - Ведите сюда Угрюмцева. Где вы его оставили?

- К забору привязал.

Север выплюнул короткое ругательство и выбежал из комнаты. Шмелев иронически улыбнулся.

- Он не мог уйти. У него руки связаны, - дрогнувшим голосом сказал Гарька.

Послышался шум. Комиссар ввёл самозваного Угрюмцева.

- Почти отвязался, - сообщил он. - Едва успел.

В комнату вошла Маголова.

- Стенографистку позвать?

- Не нужно, Марья Васильевна. Если вас не затруднит, стенографируйте сами. А вы садитесь сюда.

Угрюмцев сел на предложенный стул, расставил колени.

- Как ваше настоящее имя? - спросил Шмелёв.

Шпион молчал.

- Вы, должно быть, и сами понимаете, как мало смысла в запирательстве.

- Вы меня расстреляете?

- Иного вы не заслуживаете.

- Тогда какой мне смысл отвечать?

- Вы правы, - Шмелёв обернулся к Снейпу. - Вызовите конвой.

- Постойте, - Угрюмцев стиснул челюсти, обдумывая что-то. - Нет, вашего снисхождения мне не нужно. Однако ответить могу, коли интересно. Моё имя Варфоломей Крачковский.

- Что вы сделали с настоящим Угрюмцевым?

- Иных уж нет, а те далече… Чик-чик, и в канаву.

Маголова быстро подняла глаза и тут же опустила. Карандаш в её руке уверенно выводил стенографические закорючки.

- В чём смысл покушения? Даже если бы вы достигли цели, моя смерть не остановила бы наступления и не предотвратила бы разгрома ваших армий.

- Но мятеж в Гостогаевской и Анапе был бы сорван.

- Почему вы так уверены в этом?

- Это вы убедили командиров «зелёных» выступить на вашей стороне.

Шмелев приподнял седые брови и переглянулся со Снейпом.

- Однако разведка у вас поставлена недурно.

Снейп коротко вздохнул. Вид у него сделался озабоченный.

«Шпион в штабе», - понял Гарька. Его точило раскаяние. Не напади он так опрометчиво на Угрюмцева-Крачковского, сегодня или завтра второй шпион был бы уже раскрыт.

- Он что-то подложил в «студебеккер», - сказал он, желая хоть чем-то искупить вину. - Наверное, бомбу.

- Марья Васильевна, велите Деревянко осмотреть автомобиль, - распорядился Шмелёв.

Маголова кивнула и вышла.

- Завтра вас разнесло бы на куски, - сказал Крачковский. - Чудом избежали. Не страшно?

- За правое дело погибнуть не страшно, - ответил Шмелёв.

- Правое? - злобно спросил Крачковский. - Цель оправдывает средства, тем и живёте. Убедили «зелёных» поднять восстание в Гостогаевской, а потом их же истребите без зазрения совести.

- Он ещё про совесть говорит! - возмутился Гарька.

Угрюмцев взглянул на него с сожалением.

- Ваш марксизм, - сказал он, - вот подлинный опиум для народа. Ваши знамёна выкрашены кровью одурманенный детей…

- Я разбираюсь в политической ситуации, - возразил Гарька с достоинством. - Не тёмный какой-нибудь, спасибо. Ваши-то знамёна чем выкрашены? Злоклятова вообще чуть не убили, а он ведь на вашей стороне.

- Белоручка, ничтожество, - процедил Угрюмцев. - И отец его - скользкая сволочь… все умрут, они останутся.

- И до них доберёмся, - пообещал Гарька.

- Решительно не понимаю, почему вы так уверены в грядущей расправе с «зелёными», - Шмелёв коснулся аккуратно подстриженного клинышка бородки. - Убедили один раз, убедим и второй - принять наши взгляды, встать на сторону большевиков. Это наши будущие товарищи.

Угрюмцев хрипло рассмеялся.

- До первой стенки они вам товарищи.

- Все, кто захотят трудиться на благо России, найдут в ней своё место, - сказал Шмелёв. - А с мародёрами и бандитами у нас дружбы не будет, это верно. Ведь от таких людей и вы бы избавились.

- Большевики все - мародёры и бандиты по призванию. Как вы, интеллигентный человек, могли докатиться до служения этой сволочи?

- Я служу России, - ответил Шмелёв. - В большевиках сейчас заключается её спасение. Вы ведь сами не верите в успех белого движения, не правда ли?

- Нет. Наши войска дезорганизованы, - Угрюмцев тяжело мотнул головой. - Рядовой состав не доверяет офицерам, офицеры не верят руководству. Распоряжения главнокомандующего не выполняются. Мы погибли.

- Почему же вы продолжаете сражаться за заведомо проигранное дело?

- Потому что большевизм гнусен. Вы - враги России, железная саранча… я знаю, что погиб, знал давно, но уничтожал вас, пока мог, и если выживу сегодня, буду уничтожать ещё. Хоть сколько-то с собой утащу, пусть хоть двумя паразитами станет меньше - значит, я жизнь свою прожил не зря.

В проулке, как сом в омуте, плеснул хвостом взрыв. Стёкла вздрогнули.

- Вот и конец вашей адской машине, - сказал Шмелёв. - И вам конец, и вашему строю.

- Мне - возможно. А вот адская машина… - Крачковский усмехнулся. - Адская машина только начала свою работу.

* * *

Крачковского увели. Гарька вышел в маленькую комнатку. Дежурный смотрел на него раздражённо и в то же время одобрительно.

- Хват ты, парень. А всё же на гауптвахту тебя отправить не мешает.

Гарька чихнул три раза подряд.

- Э, да ты мокрый, как мышь, - заметил дежурный. - Погоди, я тебе сейчас сухую шинель принесу.

Гарька прислонился к стене, ожидая. В приоткрытую дверь доносились голоса.

- Что вы думаете о Горшечникове? - спросил Шмелёв.

«Эх, сейчас и припечатает!» - Гарька опустил голову.

Однако комиссар ответил:

- Парень упорный, с волевым характером, и любознательный. Заносит его часто, но это от молодости.

Дежурный вернулся, протянул Горшечникову шинель.

- Владей. А эту выбрось.

- Спасибо, - Гарька расплылся в широкой улыбке.

- Нема за що, - отозвался дежурный.

Гарька весело шлёпал по лужам, когда его нагнал комиссар.

- Ступай за мной.

Не оглядываясь и не повторяя приглашения, он вошёл в хату. Едва Гарька вошёл, Север захлопнул дверь и навис над Горшечниковым.

- Я тебе, змеёныш, уже который раз твои фокусы прощаю, а ты что сделал?!

- Что я такого сделал? - вякнул Гарька, падая в небес на землю.

- Ничего! Всего лишь пытался очернить меня перед командармом.

- Я же не к нему… к Засувке.

* * *

- А какая разница?

- Но я вас видел… и листок с инструкцией нашёл.

- Ты ко мне прийти мог?!

- А вдруг бы вы оказались предателем?

Север замахнулся. Гарька втянул голову в плечи. Комиссар опустил руку и отодвинулся.

- Если ты, Горшечников, не находишь в себе сил служить под моим началом - переводись в другой полк, - сказал он, остывая. - За спиной шипеть и дуться - последнее дело.

- Вы меня за эти снимки чуть не убили! - сказал Гарька. - Откуда я мог знать… вы бы мне всё равно правды не сказали.

- Это моя жизнь.

- А это моя мама! Была… - Гарька сморгнул непрошеную слезу.

- Ты её помнишь? - комиссар поглядел с любопытством.

- Нет.

- Так чего разнюнился?

- До чего же вы зловредный человек! - рассердился Гарька. - Я даже не знаю, отчего они с отцом умерли! Мне тётка ничего не рассказала.

- Их убили.

- Кто?!

- Ничего я не знаю, Горшечников. Я в то время на каторге тачку катал. И знакомы мы были давно - целая жизнь прошла.

- Тогда зачем вы храните её фотографию?

- Я храню фотографию своей матери, - отрезал Север. - Это во-первых. А во-вторых… это не твоё дело!

- Странно, что вы князь, - Гарька украдкой ухмыльнулся.

- Ничего, кроме дурного, я от своего княжества не видал, - сказал Север. - До революции - оттого, что мать титула не имела, после - оттого, что отец имел.

- Можно вопрос?

- Ты уже дюжину задал. Ладно, спрашивай.

- Товарищ Засувка сказал, у вас партийное имя было - Химик. А почему?

- Человек, который подарил мне имя, был студент-химик, двоюродный брат одного из наших товарищей. Он умирал от туберкулёза и хотел хоть смертью послужить делу революции. Мы встретились в уединённом поместье - один человек, сочувствующий нашему делу… впрочем, это неважно теперь. Врач тоже был из наших. Когда тот человек умер, я мог пользоваться его документами. Первое время после перевоплощения я старался лишний раз на люди не показываться. Делать мне было нечего. Я проштудировал все его книги и увлёкся. Делал нитроглицерин и динамит для наших ребят.

- И симпатические чернила?

- Всё-таки подозреваешь? - комиссар усмехнулся.

- Нет, - Гарька помотал головой. - Я же знаю, для кого была записка. А как там, на каторге?

- Холодно, голодно, тачка тяжёлая, кандалы того тяжелее, - лаконически ответил Север.

- А наших… товарищей там много было?

- Да.

- Вот бы и мне так!

- Сдурел ты, что ли? - Север глянул с изумлением. - Тюрьма - место тяжёлое. Слабого сломает, сильного покорёжит. Не проси такой судьбы.

- Я готов жизнь положить за Советскую власть, любой подвиг совершить!

- Сейчас ты чем занимаешься? Как раз подвиги и совершаешь.

Гарька чихнул и зарделся.

- На, выпей, - Снейп плеснул в рюмку ядовито-зеленой жидкости. - Выгонит простуду в один момент.

Гарька осушил рюмку и застыл с открытым ртом.

- А ты думал, батька мёд пьёт? - Север неслышно прошёлся по комнате. - Георгина знала о твоей затее?

- Нет, - поспешно ответил Гарька. - Что вы! Мы не ска… я не сказал. Ничего она не знала.

- Даже врать не умеешь, - сказал комиссар устало. - Туда же - подполье, каторга… Ступай отдыхать, Горшечников.

- Она не знала, - повторил Гарька.

- Спокойной ночи! - рявкнул Север. - Выметайся!

Гарька вымелся.

* * *

На следующий день отряд, взволнованный новостями, кипел ключом.

- А тех, кто попытается вызвать смуту и грабежи, мы сотрём с лица земли. Дело народа и революции в твёрдых руках, товарищи! - говорил Лютиков с крыльца.

- Штой-то не пойму, - Храпов почесал в затылке. - Куды заговор клонился?

- Лже-Угрюмцев хотел убить генерала Шмелёва, - объяснила ему Георгина.

- Ведь такая голова была, - удивлялся Хмуров. - Говорил, как по-писаному.

- Обличье соколье, а сердце воронье, - заключил Фильченко.

Часть войск, стоявших в Раевской, уже покинула станицу, направляясь к Новороссийску. Отряд Севера выходил следующим утром.

Дымили костры. Хмуров смотрел на провалившиеся крыши сгоревших хат.

- Кончится война - столько работы будет, что в десять лет не провернёшь.

- Нескоро ещё, - сказал Ромка.

- Закончим. В восемнадцатом ещё могли быть сомнения, а теперь - наша берёт.

Чернецкий ходил вокруг своего Орлика, угощая его то сахарком, то морковкой.

- Свёл у кого-то, - завистливо шипел Фильченко.

- Тебе что? - увещевал его Храпов. - Ты на такого молодца не сядешь, скинет.

- Мне и не надо, - огрызнулся завхоз. - Лучше моей Кошки всё равно нет.

Серенькая облезлая Кошка, отменная прыгунья, покосилась на Гарьку хитрым глазом и вдруг взбрыкнула.

- Зараза! - Горшечников, не ожидавший нападения, нелепо взмахнул руками.

- Гарька, Серафим, идите чай пить, - позвала Георгина.

Чернецкий с сожалением отошёл от Орлика, подмигнул Гарьке.

- Как дела, герой?

- Какой там герой, - вздохнул Горшечников. - Комиссара оговорил, операцию сорвал.

- Зато шпиона поймал на горячем, - Серафим упал на табурет, вытянул длинные ноги в щегольских сапогах. Георгина за перегородкой возилась с самоваром, ей помогал Лютиков. - За Севером больше следить не будешь?

- Нет. Засувка мне всё рассказал. То есть, мне кажется, не всё, но главное, - Гарька посмотрел на Серафима. - А ты откуда узнал?

- От Злоклятова. Тогда, в Тенгинской, он мне всю правду выложил, - Серафим ухмыльнулся. - Во всех подробностях. Ты, Гарька, не сомневайся. Север - человек надёжный, попросту Засувка решил тебя не смущать. Посадили Севера помимо всего прочего ещё и за содомию.

Горшечников захлопал глазами.

- Ты Закону Божьему в гимназии учился? - вздохнул Чернецкий.

- Учился, - кивнул Гарька.

- Про содомский грех знаешь?

- Это когда жители Содома и Гоморры на ангелов напали, - кивнул Гарька.

- Это когда естественное употребление женского полу заменяют на противоестественное мужского, - наставительно сказал Серафим. - Полицейский врач осмотрел труп офицера, которого Север укокошил, и нашёл, что того как раз и употребили.

- А как же… Серафим, а как это может быть? Ну, я хочу сказать - куда? Ведь некуда же.

Чернецкий поперхнулся и замахал на Гарьку руками.

- Ну тебя, Горшечников! Ещё не хватало, чтобы я тебе технику объяснял. Всё равно пробовать не станешь. Неправда это, понял? Однополчане убитого решили прикрыть срам своего товарища, известного содомита, на нашего князька заодно и этот грех повесили. Почитай, - он бросил на стол сложенный вчетверо листок. - Злоклятов-младший потерял, когда выбирался на волю.

* * *

Гарька взял письмо.

«С годами дьявольские наклонности молодого разбойника развились и получили логическое завершение: на каторге он сошёлся с большевиками, принял их учение, затем бежал и жил по фальшивым документам какого-то несчастного, без сомнения, погибшего от рук самого Салазариани или его помощников. Под тем же фальшивым именем он сражался на германском фронте. Я слышал, что при этом он проявил большую отвагу. Не сомневаюсь, впрочем, что первоочередною его целью было проведение пропаганды. Когда мы встретились, он был уверен, что я не знаю его подлинного имени и признаю его, как соратника по оружию. Ныне он подался в комиссары. Вот из таких людей и состоит большевистская партия!»

- Опять чужие письма читаешь?

Гарька вздрогнул. Снейп вынул письмо из его руки.

- Мне Серафим дал.

- Ну и что? - беззаботно пожал плечами Чернецкий. - Ничего особенного там не написано.

Лютиков покачала головой, взял письмо и спрятал его в нагрудный карман.

Георгина внесла самовар.

- Выходим завтра? - уточнил Серафим и широким жестом поставил на стол темную пузатую бутылку. - Коньяк французский. А это, Ромуальд, поделишь с Георгиной - шоколад швейцарский.

Лютиков страдальчески поморщился.

- Наградили же имечком, - проворчал он. - А кстати, об именах. Всё хочу спросить, Север, почему тебя Маголова Блондином называет?

- Привыкла за годы партийной работы. Сразу после побега я перекрасился в блондина, - комиссар смущённо покашлял. - Патентованная краска «Холлендер»… потом пришлось голову побрить, а то смех смехом - корни чёрные, концы белые, хоть в зоосад устраивайся, зеброй работать. Так и стали называть, вроде в шутку.

Серафим разлил коньяк.

- Клопами пахнет, - принюхался Гарька.

- Пей, разборчивый! - Серафим подлил себе и Северу.

- Признавайся, откуда взял? - комиссар покачал стакан, наслаждаясь клопиным запахом.

«Сейчас носом потянет - и вынюхает всё до дна!» - Гарька хихикнул и сделал глоток. Жидкий огонь прокатился по языку, выстелил бархатом желудок.

- Где взял, там нету, - бодро ответил Чернецкий.

- Опять к товарищам спиной поворачиваешься, шляхтич? - спросил комиссар, пока ещё добродушно.

- К тебе, князинька, спиной поворачиваться опасно, - закуражился Чернецкий. - Оглянуться не успеешь, как в койке окажешься. Вмиг за жопу возьмешь.

Снейп допил коньяк, поднялся и деловито хрястнул Серафима промеж глаз.

- Сука, - прохрипел Чернецкий, поднимаясь. - Зачем сразу в рожу-то?

- Нечего меня срамить, - огрызнулся Север.

- Ах, какие мы нежные, - Серафим дёрнул плечом. Капли крови падали из носа, пятная белый подворотничок.

- Погремел бы кандалами за это самое, поглядел бы я на тебя.

- Не каждому так свезёт, - развеселился неуёмный Чернецкий.

- Ты, Серафим, для себя реши, большевик ты или деклассированный элемент, - увещевал Чернецкого Лютиков, прикладывая ему ко лбу тряпку, смоченную ледяной водой.

- Я - царь природы и гражданин мира!

- Тогда самое тебе место на свалке истории, - мстительно сказал Снейп. - В нашем обществе с царями покончено раз и навсегда. Ты последний остался.

- Как дети, - покачала головой Георгина.

Север обернулся к ней, складывая губы в вежливую улыбку.

- Товарищ Грамматикова! Могу я узнать, что вы забыли в обществе столь ненадёжного человека, как я?

- Что? - воззрилась на него Георгина.

- Разве не вы следили за мной, надеясь, что я шпион?

Георгина беспомощно огляделась.

- Так, я пошёл, - Чернецкий направился к двери, прижимая мокрую тряпку к носу.

Комиссар удержал его.

- Нет, это товарищ Грамматикова нас покидает.

- Я…

- Покидает нас и перемещается к своим политически безупречным товарищам, - глаза Снейпа вспыхнули, как угли.

- Север… - попытался остановить его Лютиков.

- Я тоже не люблю предателей, - безжалостно закончил комиссар и отвернулся.

Бледная Георгина вскинула голову и чётким шагом вышла за дверь.

- Это же я шпионил, - сказал Гарька. - Она вовсе не виновата! Товарищ комиссар! Это жестоко.

- Нельзя так с девушками обращаться, - поддержал его Лютиков.

Комиссар отвернулся, делая безразличное лицо.

Серафим разлил остатки коньяка, отвёл с лица богатый чуб.

- За прекрасный пол, - провозгласил он. - Не в верности их сила, брат.

Гарька отставил стакан и выскочил во двор, за Георгиной.

Георгина замерла у коновязи, глотала гордые слёзы, повернувшись спиной ко всему миру. Весь мир - Ромка и Олёна Максименко - смотрели на неё в растерянности.

- Ты не расстраивайся, - начал Гарька. - Я сказал, что один во всём виноват. Он передумает.

- Мне всё равно, - надменно сказала Георгина. - И зачем только нужны мужчины? Мне вот совсем не нужны. Особенно этот. Пускай хоть сквозь землю провалится. Пусть хоть тонет - руки не подам…

Конец угрозы, булькая, потонул в слезах, как воображаемый Снейп - в водах Кубани.

- Много от мужчин бед для нашего пола, - вздохнула Олёна. - А всё же как без них? Человек без любви - что яблоня бесплодная.

- Я одна проживу. Буду бороться за революцию, в этом моё единственное счастье. А мужчин я ценю исключительно как товарищей по борьбе, в остальном они мне не интересны. Особенно этот. «Свобода - женщина с широким, твердым шагом, со взором огневым, под гордо реющим по ветру красным флагом, под дымом боевым» * * * , - процитировала она, вскидывая голову, но не удержалась и всхлипнула еще раз.

- Пусть комиссару достаётся, - сказал Ромка шёпотом. - Уж очень она человек возвышенный. Поди, и щей не сварит - всё книжки будет читать.

- Она будет читать, а ты - щи варить и портки стирать, - ухмыльнулся Гарька. - Всё по справедливости.

- Какая же это справедливость, когда мужик бабьим делом занимается? - Ромка насупился.

- А такая, что это месть за годы женского угнетения, - объяснил Гарька.

- Вот ты, Горшечников, подкованный, а иногда такую чушь спорешь, что хоть падай, - посетовал Улизин.

- Сразу и сдался. Возвышенный… а ты дотянись, Ромка. Иначе всю жизнь будешь по земле ползать.

- Не всем же в поднебесье крыльями трещать. На то и земля, чтоб мы по ней ползали. Наша она теперь, земля-то. Я её пуще всякой бабы люблю, как мамку, как революцию - вот как!

Гарька махнул рукой.

- Пусть, земля так земля… Разве я о том?

В Новороссийске грузились на суда остатки измятой армии, увозили с собой остатки разбитого трона. Многие из людей, толпившихся там, на этих скорбных кораблях, были храбрецы, многие из них блистали умом и талантами, и всё это должно было пропасть втуне, угаснуть, потому что всё это было - прошлое.

Будущее они оставили здесь. Его, как трофей, подняли Гарька, Ромка, Георгина и их товарищи. Их будущее реяло по ветру, окрашенное кровью их сердец, и вело за собой всех, кто будет строить новый мир, на земле и в поднебесье.

* Начпоарм - начальник политотдела армии.

* * Как отразилась неудача на умонастроении бойцов? - Они готовы сражаться.

* * * Огюст Барбье. Собачий пир. Перевод В. Г. Бенедиктова

Название: Красноармеец Горшечников и дары жизни. История 5-ая.

Автор: Снарк/Svengaly

Научный консультант: Modo

Бета: всё сами

Арт: Российская история

Пейринг: ГП/ДМ, СС/ГГ

Рейтинг: G

Тип: джен

Жанр: Adventure, Humor

Размер: макси

Статус: закончен

Дисклеймер: все принадлежит Роулинг

Предупреждение: немагическое AU

Аннотация: Отряд комиссара Снейпа в составе армии Шмелева храбро сражается за светлые идеи коммунизма и мировой революции.

Действующие лица:

Комиссар Снейп Ксаверий Северьянович - командир одного из отрядов в армии Шмелёва, старый большевик, человек с прошлым.

Лютиков Ромуальд - помполит, бывший учитель в гимназии.

Чернецкий Серафим - боец отряда, бывший паныч, по убеждениям анархист.

Шмелев Альберт Петрович - командарм.

Красноармейцы:

Гарька Горшечников

Ромка Улизин

Георгина Грамматикова

Новил Долгодумов

Храпов - красноармеец большой богатырской силы.

Олена Максименко - подруга Храпова, влившаяся в отряд под Новороссийском.

Хмуров - старый солдат, долго воевавший еще в царской армии.

Фильченко - завхоз отряда.

Злоклятов Люциан Афанасьевич, Злоклятов Дрон - белогвардейцы, отец и сын.

Безносый - атаман банды зеленых.

* * *

Июльским утром двадцатого года отряд комиссара Снейпа возвращался из рейда на станицу Неберджайскую, где люди беглого генерала Фостикова* 1 собирали продовольствие. Казаки успели уйти. Север решил за ними не гнаться: идти маленьким отрядом через дремучие леса и скалы было смерти подобно. Старейшины из аула под станицею предлагали проводника. Комиссар полопотал с шапсугами* 2 по-ихнему, вежливо скаля желтоватые зубы, вскочил в седло и велел возвращаться.

- Обманут, - пояснил он.

- Для чего им? - возмутился Лютиков. - Они предложили нам помощь! Почему ты не веришь людям, Север?

- Заведут и зарежут. Я этот народ знаю.

- Сам такой, - сказал Чернецкий тихо, однако так, чтобы комиссар расслышал.

Тот только усмехнулся. От реквизиций и развёрсток со всех сторон народ озверел; горцы, едва грамотные, революции не понимали, а власти вовсе никакой не хотели.

- Фильченко, нам двух баранов дают. Долгодумов, Храпов, присмотрите. Винтовок не опускать! Если что, стреляйте.

Завхоз метнулся к телегам.

- У них, поди, и хлеб есть? - сказал он.

- Рано ещё, - проворчал Храпов.

- Из старых запасов, - уточнил завхоз.

- Кубревком запретил проводить самовольные реквизиции, - строго сказал Лютиков.

- Есть-то надо, - вякнул Фильченко.

- Бери баранов, и уходим живо, - Снейп окоротил заплясавшего Воронка. - Скоро стемнеет.

Баранов погрузили на телеги, быстро вымелись из аула. Горцы сгрудились на площади, смотрели вслед отряду; на их каменных лицах нельзя было прочесть ничего.

Гарька трясся в высоком казацком седле, равнодушно глядя перед собой. Горные красоты стали уже привычны - в Новороссийске отряд задержался на четыре месяца против ожидаемых четырёх недель. Красные заняли город в конце марта, а теперь уже июль перевалил за середину. Время пролетело быстро, наполненное событиями, как торба мешочника - барахлом; пережито было столько, что в мирные годы хватило бы на пять мафусаиловых жизней. Смутно вспоминалось, как армия Шмелёва и влившиеся в неё партизанские отряды соединились с Первой бригадой Тридцать третьей Кубанской дивизии в Кабардинке, последующие бои слились в один кровавый ком. Гарька запомнил только, как норд-ост носил по освобождённому городу не нужные никому деникинские деньги. Уже на другой день после освобождения города ревком постановил взяться за уборку. Субботники проводились чуть не каждую неделю; к Первомаю вымели и остатки денег, и остатки деникинцев, не стыдно было провести демонстрацию.

Так же, как четыре месяца назад, воздух между горами и морем был влажный, лазурный. Каменоломни террасами спускались вниз, исчезая в зарослях; море струилось радужными бликами. От замолкшего, бездействующего цементного завода в бухту протянулся мол с маяком на конце; видно было, как завиваются подле него белоснежные буруны. Лес в ущельях гудел от ветра, пели сверчки; ослепительно искрилось море. И город, и зазубрины гор были чётки и близки.

- Красота большая, - сказал Храпов, глядя вниз. С востока донесся орудийный выстрел; ветер подхватил его и понёс в сторону гор. - Шестидюймовка? * 3

- Мортира Шнейдера, - Гарька прислушался ко второму выстрелу.

- Наши?

Вокруг города было богато казацких отрядов и банд, к тому же поступали сведения, будто Врангель готовится бросить на Новороссийск свои войска.

- Вы едете или гав * 4 будете ловить? - с раздражением крикнул Снейп.

- Сам ты гава, - буркнул Гарька. - Раскаркался.

Дорога вступила в густые заросли, резко пошла под уклон. Лес кончился, дорога влилась в идущий к городу шлях. Время было уже к закату, но жара ещё держалась. Шлях уходил вперёд широкой белой полосой; тучи пыли поднимались от конских копыт. Оводы облепляли лошадям глаза, прокусывая тонкую кожу век. Гарька то и дело проводил ладонью по морде Звёздочки, смахивая докучливых насекомых. Высушенное дневным зноем небо золотилось у закатного края. Усталые бойцы молчали, даже Серафим Чернецкий не горячил бойкого Орлика.

Деревни и хутора близ города были разорены; хуторяне не то ушли, не то попрятались - ехали, как через кладбище. Неподалёку от города, однако, наткнулись на маленький обитаемый хутор. На поле бабы жали пшеницу, два мужика - старый дед с бородой до пояса и парнишка лет пятнадцати, вооружённые на двоих одним обрезом, совещались, поглядывая на стоявшую на отшибе хату. Рядом, под сенью гигантских подсолнухов, толстушка в пятнами выцветшей юбке утешала беременную молодуху.

- Что стряслось, красавицы? - спросил Чернецкий, которому до всего было дело.

- Та бисы какие-то в галининой хате засели, чи казаки, чи кто, - отозвалась толстушка.

- Вы их, никак, воевать собрались? - осведомился комиссар.

- Ни знаємо, шо и робити, - мрачно сказал старик.

- В ружьё! - велел комиссар, поворачивая коня к хатке. - Долгодумов, Улизин, давайте на разведку. Храпов, стой, где стоишь. Тебя за версту видать.

Хатку оцепили в два счёта. Отряд в ней сидел тихо, будто состоял из мышей.

- Так где они? - комиссар оглядел дом.

- Это не казаки, - отозвался Лютиков в недоумении. - Те бы сразу начали отстреливаться.

Подбежал Долгодумов.

- Хата щелястая, - сказал он, - охраны никакой.

- Хорошо вооружены?

- Пулемётов точно нет. Только винтовки. Странные они, товарищ комиссар. Сброд какой-то.

- Эй, кто такие будете? - осторожно крикнули из хаты.

- Отряд комиссара Севера! Именем революции - сдавайтесь!

В доме посовещались.

- Не стреляйте! Мы выходим.

Один за другим хату покидали люди, высоко подняв руки.

- Это кто? - растерянно спросил комиссар. - Что это за отребье?

Вид пленные имели самый затрапезный - рваные шинельки, кургузые пиджачки, опорки. Знаменосец, тащивший свёрнутое чёрное знамя, был обут в калошу на левую ногу и рваный сапог на правую.

* * *

- Капрал Шнобцев моё фамилие. Дезертиры мы, - сказал вожак удивительного войска.

- Откуда? - комиссар развеселился.

- Отовсюду. Вы бы нас не трогали, а? Мы же чего… домой пробираемся.

- Вижу я, как вы пробираетесь, - заметил Чернецкий, разглядывая соломенное канотье на голове одного из дезертиров. - Из Красной Армии тоже бежали?

- Мы большевикам сочувствующие, - заверил Шнобцев.

- Почему флаг не красный?

Шнобцев замялся.

- Так… надо красный? Будет!

Бойцы начали смеяться:

- Ну, пройда!

Фыркнул и комиссар:

- Жулик ты, Шнобцев.

Один Лютиков передёрнулся и поглядел волком.

- Такие мародёры позорят всех бойцов революции!

Снейп похлопал его по заострившемуся от неприязни плечу.

- Какие же это революционные бойцы? Всякий видит, что простые шаромыги.

- Ни боже мой! - поклялся Шнобцев. - Никогда мы грабиловки ни на грош не сочиняли! Всё у мёртвых отняли. Им-то имущество уже без надобности.

- Поехали, - сказал комиссар. - И так до ночи проваландались.

- Эй, а мы?

- Сдайте оружие и валитесь к чёртовой матери.

- Хоть наган разрешите оставить! - взмолился Шнобцев, опасливо посматривая на старика с обрезом. Из-за его спины выглядывала толстушка. В руке она держала чугунную сковороду на длинной ручке. - Постреляют же нас.

- Туда вам и дорога. Ладно, один оставьте. Всё равно до стенки доиграетесь. Поворачивай, ребята!

- А может, мы с вами? - совсем осмелел Шнобцев.

- Нет! - рявкнул Лютиков.

- Товарищ помполит! - удивился комиссар. - Люди просятся в Красную Армию. Нельзя им препятствовать. А дисциплину мы в них воспитаем.

Лютиков с сомнением посмотрел на хитрую рожу Шнобцева.

- Ты это мне назло? - спросил он досадливо. - В отместку за Делакур?

- Ну что ты, - комиссар дернул ртом, пряча улыбку. - Какая такая Делакур? Ты ж у нас ничем, кроме мировой революции и воспитания пролетариата, не интересуешься.

Помполит насупился ещё сильнее и повернул конька. Всю дорогу до города он демонстративно держался рядом с Чернецким.

Флора Гавриловна, дочь инженерного спеца Делакура, вместе с папашей своим оказалась в соседях с руководящим составом отряда Севера, и немедля заняла мысли, если не сердца оного состава. Скромный Лютиков только вздыхал и читал иногда красавице Фета, а вот комиссар с Чернецким сразу перешли к боевым действиям. Иной раз Гарьке казалось, что борются они за Флору, как за приз - не ради прибытка, а из желания обскакать соперника. Флора Гавриловна, однако, оказалась крепостью неприступной и близко к себе никого не подпускала. Впрочем, и не отталкивала. Едва разочарованный соискатель начинал терять к ней интерес, как красавица приглашала его на чай или позволяла проводить её до папеньки, денно и нощно пропадавшего в порту.

Гарьке с Ромкой Флора ужасно нравилась, хоть надежды у них не было никакой. Да и кому бы она не понравилась? Мало что красавица, так ещё и папаша Делакур, обожавший дочку, наряжал её, будто куклу. Шёлковые локоны, шёлковые ножки, зубы - один к одному, как жемчуг в ожерелье…

- А чего это Лютиков злится? - спросил Ромка шёпотом.

- Вчера Делакур опять в порт засобиралась, - желчно сказала Георгина, - просила Лютикова с нею прогуляться. Так Снейп его услал в окружком за какой-то надобностью, а сам пошёл провожать.

- Куда народ - туда и урод, - проворчал Гарька.

- Делакур, Делакур, - замурлыкал Ромка по-котовьи. - Хороша Глаша…

- Да не наша, - добродушно одёрнул друга Гарька. - У неё сердечных претендентов поболее, чем у тебя волос на голове.

- Оно и немудрено. - Ромка стащил шлем, погладил себя по макушке, покрытой жёсткой медной щетиной. - Медленно растут. Что б такое сделать, чтоб побыстрее взошли?

- Намажь башку навозом, - посоветовал Фильченко. - Вмиг заколосится.

Бойцы загоготали. Ромка надел будёновку и осклабился, ничуть не обиженный. Масса солдат, дезертиров и беженцев принесла в город тиф. Север велел всему отряду уничтожить вошь и первый остригся.

«Не отрежу!» - ерепенился Улизин, однако сдался после того, как в сыпняке свалился Чернецкий, тоже державшийся за свой чуб до последнего. Прошло три месяца - чуб не спешил отрастать. Гарьке подчас становилось неловко перед другом: у него самого волосы отрастали как по волшебству.

Горшечников поймал взгляд Серафима: худой, как щепка, будто обгоревший после болезни, но по-прежнему весёлый, он всё равно был хорош, и даже пахло от него аткинсовским «Шипром». Чего удивляться, что Делакур его и выбрала.

Чернецкий подмигнул Георгине.

- Чего скучная?

Та сжала губы и отвернулась. Не могла простить Флоры Гавриловны.

- Что вы в этой тунеядке находите? Нетрудовой элемент! Сидит на шее у отца, только и знает, что наряжаться.

- Она в концертной бригаде работает, - вступился за Делакур Гарька.

Георгина вовсе свела брови: не то обиделась на друга, не то вспомнила, как в той же концертной бригаде с выражением прочла басню «Стрекоза и Муравей», глядя прямо на Делакур, сидевшую в первом ряду, а та лишь улыбалась беззаботно.

К счастью, отряд вступил в город; вскоре были на месте. Прохожие поглядывали на воинство Шнобцева, тащившееся в арьергарде. Впрочем, особого интереса оборванцы не вызывали. Видали всяких.

- Фильченко, выдай им какую-нибудь одёжку, и по квартирам. У хозяев ничего не брать - это наш район. - Для убедительности Север показал Шнобцеву кулак. Тот понятливо кивнул.

Ромка с Гарькой стояли в двухэтажном доме, владелец которого, врач по деликатным болезням господин Попорыкин, бежал в Константинополь с машинисткой из городской управы и семейными сбережениями в кожаном саквояже. Жене он оставил самое дорогое - дочь на выданье.

По ночам Гарька порой слышал доносящиеся из открытых окон второго этажа рыдания, перемежавшиеся бурными этюдами Шопена и стонами: «О, она погубит его, эта ужасная женщина! Замагнетизирует и бросит! О, мой бедный Жоржик!»

«Не волнуйтесь так, мама, - отвечала нечувствительная дочь. - Если бросит, будет ему поделом».

«О, как ты бессердечна, Пассионария!» - восклицала мать, ударяя по клавишам.

«Буржуи, - ворчал из своей комнаты Хмуров, также квартировавший на первом этаже. - Развели страсти, уснуть не дадут».

Георгина и Олёна Максимова, занимавшие комнату рядом со спальней барышни Попорыкиной, выпрыгивали прямо из окошка в сад и шли в гости к Храпову: тот поселился в летней кухне.

Место было тихое: не шумели красноармейцы, не гуляли матросы, не шныряли подозрительные личности в жёлтых остроносых штиблетах. Вокруг дома бродили пузатые козы, обгладывали ветки акации, ловко вставая на задние ноги. На верёвке сушилось штопаное бельё; дикий виноград, обнявший лозами забор, закрывал дом от взглядов прохожих.

После томительного, пыльного зноя приятно было облиться холодной водой из колодца за летней кухонькой - чем богаты были хозяева, так это водой. Остатки былого благополучного быта давно разлетелись по базарам и толкучкам. Красноармейцы вместо бесполезных денег платили за постой продуктами, да ещё и дрова приносили. Хозяйка, несмотря на всю пользу от постояльцев, смотрела на них с тихим ужасом. Дочка была не так пуглива. Необходимость добывать пропитание для себя и всего ужасающейся матери закалила её сердце, и без того не слишком трепетное.

Вот и сейчас она что-то шила, временами, давая глазам отдых, откладывала работу и глядела в сад. Лицом она смахивала на болонку: круглолицая, кудрявая, с вздёрнутым носом и карими глазами навыкате.

- День добрый, Пассионария Поликарповна, - поздоровался Улизин.

- Здравствуйте, Роман Аркадьевич.

Ромка крякнул и покосился на Гарьку: манера барышни Попорыкиной величать его по имени-отчеству ужасно ему импонировала.

- Не скажете ли вашему товарищу, чтоб стряпал с наветренной стороны? Уж очень пахнет.

- Скажем, - весело пообещал Ромка.

Храпов успел поставить кашу на рыбьих головах для огромного дворового пса, которого нежно полюбил.

- Не хотите кашки? - радушно предложил он подошедшим друзьям.

Те в один голос отказались. Повар из Храпова был никудышный.

К ночи заглянул Фильченко, принёс завёрнутую в шкуру баранью ногу. Олёна велела Храпову выдраить казан и завела кулеш. Запасливый Хмуров предоставил кашевару шматок копчёного сала и луковицу с небольшую тыкву величиной. Пришёл Новил Долгодумов с подругой, тихой комсомолкой Ганной. Ромка нетерпеливо постукивал по голенищу ложкой, вылитой из головки шрапнельного снаряда. Храпов вдыхал аромат кулеша так, что шевелились ветки акации.

Свежий ветер с моря, напоенный солью и горьким ароматом чабреца, сдул жару; Млечный Путь сияющим мостом протянулся по тёмному небу.

- Я бы тут жить остался, - сказал Гарька.

Георгина молча смотрела в сторону соседнего дома, туда, где патефон Делакуров играл модный фокстрот.

* * *

Кусачее, с утра на всех сердитое солнце разбудило Гарьку спозаранку. Он помахал руками, исполняя данный себе зарок - каждое утро делать гимнастику. Выглянул в окно. Ромка, поднимавшийся по-крестьянски, с петухами, успел напоить лошадей - свою и Гарькину - и задать им корму.

- Новенький заходил, который Шнобцев, - сказал он. - Говорит, жалованье дают, во Дворце труда. Пойдём?

- Только комиссара в известность поставим, - согласился Гарька.

Север брился перед зеркалом в пышной золочёной раме. Скосив глаз на Гарьку, он спросил:

- Чего тебе?

- Разрешите отлучиться до Дворца труда? Жалованье дают.

- Иди.

В окошке второго этажа Флора Делакур расчёсывала волосы.

«Как Лорелея», - мечтательно подумал Гарька.

- Здравствуйте, Горшечников.

- Здра… а… вя… - Гарька залился румянцем и выбежал на улицу.

- Ну что я за человек такой неудачный? - сказал он Ромке уныло. - Вон Серафим - должно быть, ни разу в жизни не покраснел. А мне проще на пулемёт кинуться, чем девушке «Здрасте» сказать…

- Это у тебя от малого опыта. Долгодумов, и тот себе зазнобу завёл, а ты всё ходишь как чумной, - укорил его друг. - Мечтательности в тебе много и гимназического воспитания.

Гарька только вздохнул: возразить ему было нечего.

- А Георгина где? - спохватился он. - Надо её позвать.

Георгина, умытая, с чистыми румяными щеками (конопушки потускнели под бронзовым загаром), помогала Олёне с завтраком.

- Ступайте вместе, - сказала Максимова. - Я позже приду.

Воздух уже раскалился, но был ещё чист, не висела в нём белая душная пыль - цементный завод давно остановился. В карманах рабочих было так же чисто. В иных местах вечером даже красноармейцы не выходили в одиночку: зарезать могли за горсть махорки. Впрочем, в последние месяцы стало поспокойней: чоновцы не давали разбойникам спуску. Вот и сейчас прошёл патруль; командир с ромбом на вороте - длинноусый, горбоносый - подмигнул Георгине:

- Э, красивый товарищ, замуж идёшь?

- Нам без надобности, - ответила Георгина, зардевшись.

После встретили уличное шествие: в огромной калоше белое воинство уплывало от новороссийских берегов; гигантский, выпиленный из фанеры красноармеец подгонял беглецов ударами штыка; наяривал оркестр.

- Мейерхольд * 5, - Георгина показала на человека в кожаной тужурке, возглавлявшего шествие. - Он создаст новый, революционный театр…

- Я театров не выношу, - сказал Ромка. - Цирк - другое дело.

К бетонной стене, отделяющей набережную от железнодорожной территории, приткнулся броневик. Крестьяне неловко объезжали его на своих телегах, ругались на чём свет стоит, не боясь направленных на мостовую пулемётов. Человек в кожаной тужурке, сидевший на броневике свесив ноги, лениво отругивался.

- Тоже за жалованьем приехали, - сказал Гарька.

У высокой лестницы толпились бойцы из разных отрядов. Гарька вытянул шею, высматривая своих, и встретился взглядом с незнакомой девушкой. Волосы её были удивительного колера: ярко-розовые. Ромка с Гарькой раскрыли рты глядя на эдакое чудо, вежливая Георгина попыталась спрятать любопытство.

- Вас мои волосы удивляют? - спросила девушка, не чинясь. - Да вы не смущайтесь. Все смотрят. Краска «Элеганс» - обещали «чудесный каштановый отлив», а вышло вон как.

- С такой причёской вас точно приметят, - засмеялся Гарька.

- И я так думаю, - весело согласилась девушка. - Я Нимфадорова Антонина, завженотдела комсомольской ячейки. Лара Рождественская * 6 сильно ругалась, когда я выкрасилась. Говорит, что такие вещи недостойны комсомолки. А я считаю, что и комсомолке незазорно быть красивой, верно ведь?

- А как вас по отчеству величать? - осведомился Ромка.

- Не надо по отчеству! - Нимфадорова даже рассердилась. - И «выкать» тоже ни к чему. Зовите меня товарищ Тонька, меня все так зовут. Вы по делу?

- За жалованьем, - сказал Гарька.

- Вам в бухгалтерию, только сначала узнайте, когда вам будут выдавать. Могу проводить.

- Пожалуйста, - сказала Георгина, улыбаясь.

- Тогда вперёд. - Товарищ Тонька поглядела на пеньки, нелепо торчавшие возле самого здания, на бывших клумбах. - Тут когда-то каштаны цвели, всё срубили на дрова. Ничего, насадим новые - лучше прежних.

* * *

В коридорах было многолюдно и шумно: красноармейцы, матросы, крестьяне, женщины с усталыми, голодными глазами. От табачного дыма воздух был мутный. Рокотали голоса и смех, трещали ундервуды. Два комсомольца тащили письменный стол. На повороте из стола выпал ящик, приземлился на ногу в рваном опорке.

- Ах ты ж… - выразился носильщик некомсомольским словом.

Гарька взглянул на плакат («Товарищ Ленин очищает Землю от нечисти») и полез в карман за кисетом. Сбоку от плаката висел призыв: «Не курить!», однако все курили.

Тонька с Георгиной исчезли в путанице коридоров, Ромка погнался за каким-то знакомцем и тоже пропал. Гарька, позевывая, остановился возле титана, попил воды из прикованной цепочкой кружки. Есть хотелось невообразимо. Друзья всё не шли. От скуки Горшечников заглянул в первую дверь. В большом когда-то зале был устроен лабиринт из фанерных перегородок, не достигавших не только высоченного потолка, но даже и человеческого роста.

Возле полуоткрытой двери в одну из коробочек вполоборота стояла девушка, Гарьке видны были край щеки, впалой, как у всех по нынешним голодным временам, и прядь светлых волос, выбившихся из-под голубого платочка. Фигурка у девушки была прямо точёная, Горшечников невольно залюбовался.

- Насилу тебя нашёл, - Ромка выскочил сзади, как чёртик. - Тут леший ногу сломит, понаделали закутов.

Кассир, устроившись за большим столом (охранник с винтовкой стоял позади), вырезал деньги из большого листа, потом устал и рассердился:

- Режьте сами. - Он сунул ножницы Горшечникову. - Фронтовик?

- Да.

- Четыреста рублей вам причитается.

Гарька расписался в ведомости, свернув деньги трубочкой, сунул их в нагрудный карман.

- Вот здесь, сумму прописью… Не задерживайте очередь, товарищ.

- «Тщитыриста», - вывел Ромка, брызгая чернилами.

Пол под ногами дрогнул, звук взрыва донёсся издалека, глухой, будто обёрнутый ватой. Лязгнул ротатор на соседнем столе.

- Опять землетрясение? - кассир придержал неразрезанные листы.

- Не похоже. - Охранник прислушался. - Взрыв. Кажется, в порту.

- Надоели, проклятые, - проворчал кассир. - Кто следующий? Проходим, проходим, товарищи. Спать будете дома.

- Долго нам ещё дома-то спать не придётся, - шумно вздохнул кто-то из красноармейцев.

Мимо в большой спешке прошла небольшая группа людей; впереди всех широко шагал человек в кубанке.

- Нет, - говорил он на ходу, - нельзя.

Его собеседник ожесточённо рубил воздух кулаком.

- Нельзя. Телеграмма товарища Ленина… вы же читали. Видите: «Новороссийскому управлению порта»… вы же видите! Конфискацию товаров с иностранных судов будем рассматривать как грабёж. Знаю, что враг. Ничего не поделаешь, товарищ.

Сердитый отстал.

- Доброе утро, Степан Архипович.

Человек в кубанке на ходу кивнул Тоньке.

- Болотов, начальник ЧК * 7, - пояснила она.

- Спешат к месту взрыва?

- Это не в порту, - сказала Тонька. - У меня слух хороший. Это где-то на рейде. Пойду погляжу. А вы, товарищи, заглядывайте к нам. Вы комсомольцы?

- Мы партейные, - гордо сказал Улизин.

Товарищ Тонька посмотрела на них с уважением.

- Что, на квартиры? - Георгина вдохнула солёный ветер, с сожалением посмотрела на море.

- Семечек купим, и айда, - отозвался Ромка.

- Я вас тут подожду.

* * *

Спустившись с крыльца, Гарька закурил и мечтательно поглядел на облака. Мимо процокала каблучками стоптанных туфель девушка, которую он заприметил в фанерном лабиринте, блеснула светлыми глазами. Голубой платочек был надвинут низко, затеняя лицо, точно у закрепощённой женщины Востока.

Горшечников пристроился ей вслед и завёл светскую беседу:

- Хорошая погода нынче.

Незнакомка вздрогнула и прибавила шагу.

- Кругом любовь, один я хожу как неприкаянный. Хоть ты со мной поговори, сероглазая.

Никакого ответа.

- Да ты постой, не бойся, - Гарька тоже заспешил. - Зла не сделаю. Хочешь, леденцами угощу? Тьфу, пугливая какая! Дай хоть взгляну на тебя. - Он заступил девушке дорогу и хотел заглянуть под платок, но тут навстречу вышли комиссар с Лютиковым.

- Горшечников, опять безобразишь? Оставь девицу в покое!

Девушка в платочке пустилась наутёк.

- Да я, товарищ комиссар, только леденцами её угостить хотел, - развёл руками Гарька. - И чего перепугалась?

- Верно, неаккуратно предложил, - улыбнулся Лютиков.

- А, эти бабы, их сам чёрт не разберёт, - внезапно поддержал Горшечникова Север. - Получил жалованье?

- Так точно.

- Ступай на квартиру.

- Можно мне тут побыть? В порту взрыв был, может, что-то узнаю.

- Везде ему надо сунуться! - рассердился комиссар.

- Пусть идёт, - сказал помполит. - Что ему на квартире делать?

Север махнул рукой.

- Два часа тебе. Возникнет надобность, ищи вас по городу… Где Улизин с Грамматиковой?

- Домой пошли, - зачем-то соврал Гарька.

Комиссар посмотрел недоверчиво, однако дальше расспрашивать не стал. Облегчённо вздохнув, Горшечников свернул на набережную. Субботники пошли городу впрок, на набережной было прилично: парочками прогуливались девушки, постукивали сандалиями-«деревяшками»; матросы строили им глазки, не забывая лузгать подсолнушки. Напившись на углу углекислой воды, продаваемой рыжим полупрозрачным еврейчиком, Гарька завертел головой в поисках Ромки и Георгины, но их не было. Досадливо крякнув, Горшечников заглянул в проулок и увидел безобразное зрелище: давешняя девушка в платочке беспомощно поворачивалась, отбиваясь от ухарей-матросов.

- Вот ты где, Машенька, - громко сказал Гарька. - Товарищи, это моя невеста. Что же это, отойти нельзя, чтоб девушку не задели!

Он отстранил растерявшегося матроса, взял девушку под локоток и повёл её на набережную, к людям. Взволнованное девичье сердце билось рядом с его плечом, испуганное дыханье вздымало грудь (довольно плоскую, как с сожалением заметил Горшечников).

- Иди прямо, - прошептал он. - Не смотри в их сторону.

Девушка вздрогнула, но послушно выпрямилась.

Позади послышался топот. Гарькино сердце ёкнуло. Драться с толпой рассерженных братишек ему вовсе не хотелось. Он остановился и поглядел в лицо преследователям.

- Кто такой будешь? - сурово спросил матрос.

- Протри глаза тряпкой, - посоветовал Горшечников. - Не видишь разве, что красноармеец?

- Документ есть?

- Во народ недоверчивый… - Ворча, Гарька достал красноармейскую книжку.

Застучали каблучки: девушка удрала.

- Бросила тебя подружка, - хмыкнул один из матросов.

- Напугали вы её, - Горшечников забрал книжку.

«Хорошо, не пьяные», - подумал он с радостью.

- Где ты пропадал? - налетела на него Георгина.

- Спасал деву от драконов, - загадочно ответил Гарька.

- От жандармов, что ли? - удивился Ромка.

- Наоборот.

На квартире Гарька дождался, когда барышня Попорыкина отправилась за пайкой, и прошмыгнул в её комнату, к большому зеркалу. Внимательно рассмотрев себя с головы до ног, он вынул из коробочки орден, приколол его к гимнастёрке и подмигнул себе в зеркале. Затянул ремень ещё на одну дырочку. Выкатил грудь колесом. Поглядел на ноги и внезапно застыдился порыжевших сапог.

«У Ромки гуталин есть, и щётка, - вспомнил он. - Надо начистить, чтоб сияли».

Он тихонько приотворил дверь, высунулся - и столкнулся с Георгиной.

- Ты чего тут? - опешила та.

- Тсс! - Гарька взял её за руку и втолкнул в комнату.

К его счастью, Олёны там не оказалось.

- Что с тобой? - встревожилась Георгина.

- Погоди, - Гарька подвинул себе стул, сел. Озадаченная подруга примостилась на кровати. - Георгина, ты мне нужна как женщина.

- Что?!

- Скажи, с женской точки зрения я… э… я… в общем, можно ли меня, к примеру, полюбить?

- Если к примеру, то, конечно, можно, - заверила его Георгина. - К чему такой вопрос?

- Предположим, мне понравилась одна девушка…

- Поздравляю, Горшечников! - обрадовалась Георгина. - Давно пора.

- Но она от меня убежала. Это от чего может быть?

- От скромности, - сказала Георгина, подумав.

- Да? Как же я теперь её найду, интересно? А если она опять от меня убежит? Может, мне себя украсить чем-нибудь… вот я и орден надел, а всё равно не то.

- Для начала причешись, - посоветовала Георгина.

- На время не стоит труда, а вечно причёсанным быть невозможно, - отмахнулся Гарька.

- По мне, ты и так хорош. Найдутся желающие, не сомневайся.

- Мне других желающих не надо.

Погрустнев, Гарька ушёл к себе, лёг на койку и незаметно уснул. Пробудился от ромкиного храпа. Стемнело. Тускло горел копотный язычок пламени в керосиновой лампе. Гарька погасил его и уселся на подоконник. Небо сплошь переливалось крупными, мерцающими, будто шевелящимися звёздами. Струйки ветра обтекали разгоряченное лицо.

В соседнем доме снова играл патефон.

- О, Пассионария! - страстно прошептали сверху. - Какая чудная ночь! А я - я одна!

- Ступайте в постель, мама.

Гарька вздохнул и лёг спать.

* * *

С утра комиссар собрал всех в гостиной дома Делакуров, временно превратившейся в штаб-квартиру.

- Вот что, товарищи, - сказал он. - Свободного времени у вас сейчас много; чтоб не было безобразий, Шмелёв предложил организовать для бойцов занятия в партшколе. Прошу любить и жаловать - Филипп Филиппович Ситник, преподаёт политическую экономию. - Невысокий, удивительно румяный и необыкновенно усатый человек поднялся из кресла и отвесил старорежимный поклон. Красноармейцы нестройно поздоровались.

- Филипп Филиппович - давний друг Шмелёва и по старому знакомству согласился взять вас под своё крыло. Через час - урок политграмоты проведёт товарищ Златоверхов. Филипп Филиппович вас проводит.

- Здесь недалеко, на Мефодиевке, - Ситник легко, как трясогузка, побежал к дверям. - Пешком доберёмся за четверть часа.

Красноармейцы, радуясь неожиданному развлечению, гурьбой повалили за ним, только Храпов мялся в нерешительности:

- И мне идти не то?

- Тебе особенно, - подтвердил комиссар. - В нашем отряде не должно быть отстающих.

Храпов понуро побрёл к двери. К науке он относился с благоговейным трепетом и предпочитал лишний раз не касаться этого священного предмета. Гарька с Георгиной задержались, ожидая, пока он пройдёт: лестницы в доме были узкие. Едва Храпов вышел, впорхнула Флора, воздушная, в лёгком платье.

- Ах, Ксаверий Северьянович… доброе утро, Горшечников, и вам доброе утро, простите, забыла, как ваше имя - Лилия?

- Георгина, - подсказал Гарька, млея от лучистого взора лазурных глаз.

- Да-да, помню - что-то цветочное… Ксаверий Северьянович, вечером у нашей бригады выступление.

- Простите, Флора Гавриловна, - комиссар не поднимал глаз от разложенных по столу бумаг, - не до концертов.

- Как жаль… Может быть, вы сможете меня проводить? Папа опять занят вечером. Я боюсь выходить одна. - Делакур скромно опустила ресницы.

- Право, не знаю, для чего вам моя помощь, когда товарищ Чернецкий при вас неотлучно.

- Серафим Орестович, должно быть, ужасно от меня устал, потому я не стала его просить, - проговорила Флора, мило грассируя.

Север поднял глаза. Его мрачная носатая физиономия просияла. Георгина скрипнула зубами.

- Вы всё работаете, - сказала она. - Вся в трудах. Велик ли нынче доход от вашего ремесла?

- Зависит от ангажемента, - Флора очаровательно улыбнулась. - Музыку любят все.

- Вы ещё и песни при этом поёте… Наверное, клиенты ценят.

- А тебе, Грамматикова, требуется особое приглашение? - проговорил комиссар неприятным, скрипучим голосом. - Или тебя, как царя Соломона, горний дух наделил всеохватной премудростью? Имей в виду: коммунисту научный атеизм не в пример нужней ненаучного акмеизма.

Георгина сменилась в лице. Прежде, чем её разнесло на сотню маленьких георгинчиков, Горшечников за рукав вытянул подругу на площадку.

Всю дорогу до партшколы Гарька с Ромкой пытались развлекать Георгину, но та угрюмо отмалчивалась. Наконец Горшечников бросил бесполезное дело и заговорил с одним из чоновцев, тоже направлявшимся на лекцию.

- Соблюдайте осторожность по вечерам, - предупредил тот. - Сегодня ночью убили нашего товарища. Шёл с дежурства, да так домой и не добрался. Нашли, когда рассвело: бандиты перерезали ему горло, а на стене над телом его же кровью написали: «Смерть коммунякам!»

- Сволочи, - сказал Ромка тихо.

- Нужен беспощадный террор… - От гнева у Гарьки потемнело в глазах.

- Будет, - уронил чоновец.

В зале бывшей гимназии было ужасно душно: почти все дымили «козьими ножками». У многих между колен стояли винтовки. Облезлые стены украшали плакаты. На одном мужик с завязанными глазами шагает в пропасть. «Безграмотный - тот же слепой. Всюду его ждут неудачи и несчастья».

На мужика с усмешкой смотрел Чехов, каким-то чудом спасшийся от выноса руками революционных декораторов.

Георгине замахали знакомые комсомолки, собравшиеся стайкой вокруг импозантного блондина в шляпе, лихо сдвинутой на блондинистых кудрях.

- Да, - говорил он, оглядывая своих слушательниц с ослепительной улыбкой, - я воитель и поэт. Как мы сражались с отрядами Махно! Вокруг вашего покорного слуги свистели бандитские пули. Вы думаете, мне было страшно? Нет! Страх поселяется только в слабых никчёмных сердцах.

- Это вы сегодня выступаете с чтением революционной поэмы в театре имени Ленина? - спросила Георгина.

Поэт повернулся к ней, приподнялся, улыбнулся ещё ослепительнее:

- Васисуалий Златоверхов-Локонов. Вы интересуетесь стихами? Похвально!

- Спасибо, что похвалили, - язвительно отозвалась Георгина, сегодня не расположенная щадить мужчин. - В данный момент я больше интересуюсь политграмотой.

- Занимайте места, товарищи, лекция сейчас начнётся, - сказал незаметно подошедший Филипп Филиппович. - Уже познакомилась с товарищем Лоховым?

- Лохов? - переспросила Георгина.

- Я выступаю под псевдонимом, - не смутился поэт.

- Ветродуй, - ворчал Хмуров, усаживаясь, - божий племянничек. Доверили тоже кому политграмоту читать. С Махно он сражался. Небось, во сне приснилось, пока поэму писал.

- Под революционным седлом и поэты хорошо идут, - бодро сказал Гарька, приготовившись слушать.

- Товарищи! Вопрос о политическом положении РСФСР есть вопрос о судьбах нашей революции, - начал Златоверхов, утвердившись на трибуне. - Основными силами нашей революции являются пролетариат и крестьянство, переодетое ввиду войны в солдатские шинели. В борьбе с царизмом в одном лагере с пролетариатом оказалась творческая интеллигенция. Идёт коренная ломка старого уклада с тем, чтобы, опрокинув помещиков и обуздав империалистическую буржуазию, окончить войну, обеспечить дело мира. В стране, товарищи, царит общая разруха. Вопрос стоит в том, как должны мы защищать отечество - социалистическую республику. Армия утомлена войной; не хватает продовольствия, боеприпасов, конского состава; бойцы раздеты и разуты. Положение армии Врангеля на полуострове Крым настолько хорошо, что при наступлении Красная армия понесёт огромные потери. Продолжая в таких условиях войну, мы лишь усилим белогвардейцев. Некоторые говорят, что мы должны вести войну до победного конца и, не останавливаясь, изгонять и уничтожать остатки белого ополчения. Они были бы правы, если бы не было разрухи, не были расшатаны основы народного хозяйства. Не является ли контрреволюцией призыв бессмысленно воевать вместо того, чтобы заняться восстановлением хозяйства, отграничив занятую белогвардейцами часть страны? Затем, когда молодая наша республика восстановит силы, можно будет добить контрреволюцию, если к тому времени она сама не захлебнётся собственным ядом. Раньше республика боролась за своё существование, теперь положение изменилось в корне. Должна измениться и наша тактика.

После выступления Златоверхова в зале установилась тишина. Кто-то неуверенно крикнул:

- Правильно! Отставить войну!

На него шикнули. Неожиданно Храпов поднялся и, извиняясь громовым шёпотом, стал пробираться к проходу. Красноармейцы ругались: лучше бы конь копытом наступил, чем Храпов сапожищем. Перед помостом великан остановился, одёрнул гимнастёрку и решительно взошёл на трибуну.

- Я, товарищи, говорить не мастак, - начал он. - Мне бы шашку или в штыковую там. Ещё с лошадьми - такое моё призвание. Только я молчать не могу. Вот товарищ сказал, будто мы воюем без смыслу. Никак нельзя с ним согласиться. Без смыслу сражаются белые, потому - за вчерашний день. Охота им обратно власть забрать, чтоб, значит, снова трудовой народ к ногтю. Дурак будет трудовой народ, когда станет смирно ждать обратного закабаления. - Зал взорвался аплодисментами. Храпов сбился со своей неторопливой мысли, покашлял в кулак. - Стало быть, за великую идею сражаемся мы с врагами революции. Свобода - она не пустяк, за советскую республику я жизнь положу, не то что там… Чтоб оставить часть земли вместе с находящимся на ней эксплуатируемым элементом на милость контры и царских приспешников - так меня с души воротит, такое представив. А более мне сказать нечего.

Под овации Храпов вновь пополз по чужим ногам на место. На этот раз задавленные не матерились, а только кряхтели.

На трибуну вновь взбежал Златоверхов. В зале зашикали, засвистели, закричали: «Долой!»

* * *

- Только что, товарищи, я применил риторический приём, - сказал оратор, ничуть не испугавшись. - Называется он «доказательство от противного». Выдвинув негодный тезис, я ожидал, что кто-нибудь из вас пламенно его опровергнет и тем самым порушит этот ложный тезис в прах. Используйте этот приём в борьбе с трусами и оппортунистами, товарищи. На этом сегодняшнее занятие объявляю законченным.

Озадаченные слушатели стали расходиться.

- Глотка, как пожарный рукав - крику много, а дела на копейку, - сказал Хмуров про Златоверхова. - А ты, Родион, молодец. Хорошо говорил.

Храпов покраснел от глаз до бородищи.

- А я чего… уж там… когда так оно и есть.

Мимо, сторонясь к забору, прошагал Шнобцев с одним из бывших мародёров. Вид у обоих был вороватый.

- На лекции присутствовали? - окликнула их Георгина суровым голосом.

- А тебе чего? - огрызнулся Шнобцев. - Ещё я перед девками не отчитывался!

Гарька с Ромкой переглянулись и, одновременно шагнув к наглецу, взяли его в «коробочку». Шнобцев сопротивляться не стал. Сделав изумлённое лицо, он проговорил:

- Вот какие, стало быть, порядки, чтоб товарищу не доверять?

- Тамбовский волк тебе товарищ, - Ромка ткнул его локтем в бок. - С Георгиной мы не первый год воюем, а ты кто такой? Я вообще подозреваю, что ты чуждый нам социальный элемент.

- Намёки ваши очень даже обидные! - задрал подбородок Шнобцев. - Комиссар, стало быть, не сомневается, что я годный к делу революционный воитель, а вы комиссара умней?

- Воюй ладом, - посоветовал Хмуров. - Ежели что, комиссар первый раздавит тебя как микробу тифозную.

- Был я на вашей лекции, был! - застонал Шнобцев. - За что же вы, товарищи, меня ущемляете? Товарищ лектор вон какую ересь сказал, и ничего, а я чуть что - и сразу вон что!

- О волке речь, и волк навстречь, - проворчал Хмуров, оглядываясь на нагонявшего их Златоверхова. - Пойдём, Родион. Не желаю я балакать о всяких там противных доказательствах.

Георгина нахмурилась.

- Риторика - это наука, - сказала она. - Надо коммунистам и комсомольцам её постигать, чтобы на равных вести диспуты с эсерами и анархистами - у тех язык подвешен и теоретическая база богатая. Посмотри, как выступил Храпов, а ведь трёх слов связать не мог! Прав товарищ Златоверхов.

Хмуров пожал плечами и ушёл вперёд.

- Глянулся, что ли, господин оратор? - насмешливо спросил Ромка.

- Прав?!.. - возмутился Гарька одновременно.

- Как вам понравился урок? - Златоверхов самодовольно улыбнулся. - Я совершил чудо почище моисеева: старик извлёк воду из камня, а я - фонтан красноречия из уст простого невежественного бойца.

- Вы полегче насчёт невежественных, - проговорил Ромка с угрозой.

Горшечников ожидал, что Георгина вступится за Храпова, но она промолчала. Когда она смотрела на Златоверхова, в глазах её появлялось странное, мечтательное выражение: так девицы набожные глядят на ангелов на иконах, а девицы обыкновенные - на портрет актёра Ивана Мозжухина.

Гарьке это мечтательное выражение было категорически неприятно. Рассказ о революционно-героическом театре без зрителей, где будут только актёры, он выслушал молча, но как только речь зашла о борьбе Златоверхова с деникинской контрразведкой, вопросы, полные законного недоверия, посыпались из него горохом.

Товарищ Златоверхов оказался словно бронированный и ловко отбрехивался, однако в конце концов не выдержал. Пообещав Георгине новую книжку какой-то Цветаевой (Гарька и не слыхал), он скрылся в переулке.

- И ты ему веришь? - спросил Гарька подругу.

- Может быть, он немножко приукрашивает, - ответила та снисходительно. - Ну и что? Он умеет рассказать о своей жизни красиво, а ты нет. Не надо завидовать.

Настала гарькина очередь замкнуться в оскорблённом молчании.

Вечером неутомимый комиссар объявил новость: на следующий день отряду предстояло отправиться на субботник в порт, недавно выбывший из владения акционеров Владикавказской железной дороги и перешедший в собственность трудового народа. Послереволюционные годы сказались на состоянии порта не лучшим образом; особенно он пострадал в результате спешной эвакуации деникинского воинства. Теперь красноармейцам предстояло вымести в море не мусор истории, а мусор самый обыкновенный, не метафорический.

- Ещё одно, - сказал комиссар. - Об убийствах в городе все слышали? Поодиночке не ходить, не меньше, чем парой, а лучше - группами человека по три-по четыре, и непременно при оружии. За девками не бегать - могут оказаться приманкой. Про самогонщиц и говорить нечего. Кого пьяного в городе увижу - сами знаете, что будет. Смешно, если бойцов, уцелевших в схватках с казаками, зарежет местная шпана. Шнобцев! К тебе и твоим крокодилам это особенно относится.

- Мы, товарищ комиссар, непременно уцелеем, у нас в этом деле большая сноровка, - пообещал Шнобцев.

- Почему именно в порт? - спросил кто-то.

- Там папаша Делакур служит, - угрюмо ответила Георгина.

Север бросил на неё страшный взгляд, но отвечать на выпад не стал.

- Никого больше не задерживаю, - сказал он.

- В город-то можно али нет? - уточнила Олёна. - Хотелось бы агитпредставление поглядеть.

- За вас, Максименко, я спокоен, - ответил комиссар доброжелательно, - вы за себя постоять сумеете, а всё же лучше, чтобы кто-нибудь вас проводил.

- Дык я сопровождающий! - пробасил Храпов.

- Превосходно. Все желающие приобщиться к революционному искусству могут пойти с Максименко и Храповым. Пока они рядом, ни один бандит к вам не приблизится, разве что он совсем умалишённый.

- Пойдёшь? - спросила Георгина.

- Нет, - отказался Гарька. - Не хочу я слушать былины про чудо-богатыря Лохова.

- Как хочешь. - Георгина поджала губы.

- Я пойду, - вызывался Ромка.

- Ступайте, - сказал Хмуров. - Родион, я у тебя в кухне вздремну пока. Жарко в комнатах.

- Хоть всю ночь ночуй, - согласился Храпов. - Пса покормишь?

- Да покормлю… иди.

Гарька устроился на лавочке и закурил, не торопясь к себе на квартиру, к козам и Попорыкиным. На улице стихал гомон удалявшихся бойцов; наступила тишина. Затем послышался звук автомобильного мотора. Авто остановилось рядом с домом. Снова скрипнула калитка; вошедшего Горшечников не видел - угол дома скрывал дорожку.

* * *

Из кустов показалась курица, взглянула на Гарьку и вновь нырнула в заросли отработанным партизанским движением.

Табачный дым лениво таял в душном неподвижном воздухе.

«Даже куры, - так же неторопливо думал Гарька, - в условиях борьбы за существование обретают бойцовский характер, утрачивая глупую мещанскую сущность».

Тем временем в гостиной завязался какой-то спор. Не в силах совладать с искушением, Горшечников встал на лавку, осторожно заглядывая в окно.

- Примелькался ты, Серафим, - ехидничал Север. - Или передушился. Должно быть, Флора Гавриловна устала чихать от твоего «Шипра».

- Знаток женского полу сыскался, - процедил Чернецкий. - Девицы любят приятные запахи. Это, может, амантам твоим нравится, чтоб табаком пахло.

- Ах ты, сука!.. - посинел от злобы Снейп.

Чернецкий полез на комиссара через стол.

- Гхм-гхм, - раздалось громкое и отчётливое покашливание. В дверях, заложив руки за спину, стоял командарм. - Не помешал?

- Какими судьбами, Альберт Петрович? - Север неделикатно отодвинул ладонью физиономию мешавшего ему встать Серафима.

Тот зарычал и взял комиссара за ворот. Шмелёв посуровел.

- Мы требуем дисциплины в армии от простых бойцов, а какой пример подают им командиры?!

Серафим и Ксаверий переглянулись. Вид при этом у них был такой, что было ясно: каждый желает другому если не смерти, то страшной болезни диареи.

- Товарищ командарм… - начал было Чернецкий.

- Пока что я был бы доволен, - нетерпеливо продолжал Шмелёв, - если бы вы не выказывали друг другу открытой враждебности. Пожмите руки. Сейчас вы по одну сторону баррикад.

Очень медленно Серафим и Снейп протянули друг другу руки, а пожав, тут же их отдёрнули. Шмелёв посмотрел на них и усмехнулся, сухая кожа в уголках глаз собралась в морщины.

- Вы закончили? Превосходно. Полагаю, вам известно, что лорд Керзон направил Чичерину ноту с предложением заключить перемирие между Польшей и нашей республикой и отвести войска по обе стороны от временной восточной границы Польши. Наше правительство отвергло посредничество англичан - сегодня получена телеграмма председателя Реввоенсовета с указаниями относительно действий в сложившейся ситуации.* 8 В связи с этим я хотел бы обсудить кое-что с тобой, Ксаверий.

- Нам уйти? - Лютиков встал.

- Не нужно. Мы с комиссаром побеседуем в его комнате.

- Конечно, Альберт Петрович. Прошу вас. - Север пропустил Шмелёва и плотно прикрыл дверь, отделяющую комнату комиссара от гостиной.

- Командарм лично явился рассказать Северу о телеграмме председателя Реввоенсовета? - недоверчиво переспросил Чернецкий. - Почему к себе не вызвал? Невелика шишка Снейп, чтобы Шмелёв к нему с докладом бегал.

Лютиков промолчал. Серафим на цыпочках подобрался к двери. Лютиков поймал его за полу куртки и после недолгой борьбы усадил в кресло.

Гарька сел на лавку. Он больше не курил, не желая, чтобы дым выдал его присутствие. Ему было страшно интересно, чего хотел Шмелёв на самом деле. Ждать пришлось недолго, уже минут через десять командарм и Снейп снова были в гостиной. Однако ничего по делу сказано не было. Шмелёв отказался от сопровождения, сказав, что в автомобиле его ждут, и ушёл. Гарька снова заглянул в окно.

- Что за секреты? - Чернецкий изнывал от любопытства.

- Не могу сказать.

- От нас можно и не таиться, - сказал Лютиков с досадой. - Если ты нам не доверяешь, то кому?

- Я вам доверяю. Однако командарм взял с меня слово…

- Прямо так и сказал: «А Чернецкому с Лютиковым - ни-ни»? - Серафим сощурил злые глаза. - Ох, крутишь, Север!

Снейп махнул рукой.

- Похоже, это вы мне не доверяете. Моя бы воля, я бы рассказал.

- Вот и давай.

- Я не баба - тебе давать! - рявкнул комиссар. - Сказано же - нельзя!

- Товарищ из тебя никакой, - подытожил Чернецкий даже с удовольствием.

- Из меня?! Ты один мой секрет узнал, и теперь без конца в морду мне им тычешь. Язык тебе подрезать надо, вот что. Если бы не Шмелёв, ты бы сейчас не выкаблучивался.

- Если бы не Шмелёв, ты бы под окном валялся! В лопухах.

- Будет вам лаяться, - сказал Лютиков. - Как семь лет женаты. Бросьте это, стыдно.

- Ещё ты меня стыдить будешь! - заорал Серафим, сгоряча выскочил за дверь, постоял на лестнице. Успокоившись, вернулся, сел на прежнее место.

Север мрачно таращился на него, дёргал ногой. Лютиков укоризненно протирал пенсне.

- Хорош дуться, - сказал им Чернецкий. - Ты что там про выпивку говорил - совсем нельзя? У меня бутылка трофейного рома завалялась.

- И откуда оно всё к тебе заваливается? - скривил губы Север.

Чернецкий невинно улыбнулся, перевёл глаза на Лютикова:

- Ну как, на троих?

- Бойцам же запретили, - помполит вопросительно посмотрел на Снейпа.

- В городе запретили, - ответил комиссар, подумав. - В целях безопасности личного состава. А если тут, на квартире, то отчего же нет. Давай, тащи свой трофей.

- А Флора Гавриловна? - вспомнил Лютиков. - Проводить…

- Без провожатых не останется, - вздохнул Север. - Её сегодня председатель губкома на автомобиле катает. Зря ты, Серафим, на тряпки рвался. Нашу Флору Гавриловну можно применять для выработки электрического тока, вместо динамо-машины. На освещение центра города свободно хватит.

- В тебе нет ни малейшей рыцарственности, - расстроился Лютиков. - Разве можно так говорить о молодой невинной девушке?

На лицах Снейпа и Чернецкого появились одинаково циничные ухмылки.

Гарька неловко переступил ногами; лавка предательски хрустнула.

- Горшечников! - внезапно крикнул Снейп. Гарька подскочил. - Убирайся из-под окна. Хочешь представлений - ступай в театр, там тебе и споют, и спляшут.

Гарька тихонько полез вдоль стены к калитке, делая вид, что его тут и не было.

* * *

Всю дорогу до порта Шнобцев ныл, что его мучает мигрень и чирей пониже спины; на месте, когда дело дошло до раздачи рабочего инструмента, он вдруг повалился наземь с тепловым ударом.

Чернецкий предложил бросить его в море, как ведьму: если выплывет, значит, грешен - соврал, если потонет, можно выловить багром. Комиссар, кажется, хотел согласиться, но человеколюбивый Лютиков пожалел бывшего мародёра. Оставили его при лошадях.

Делакур-отец и какой-то чин в фуражке увели комиссара с помполитом и Чернецким в неизвестном направлении. Улизин, смурной после вчерашнего, проводил их завистливым взглядом.

- Пока Делакур пела, ничего, - делился он. - Потом показали минитюру - комсомольцы построились шалашиком, после - пьесу «Освобождённый труд». А под конец Златоверхов стал читать революционную поэму, и тут уж я не высидел, уснул. Проснулся, когда Георгина меня растолкала; голова дурная, будто четверть самогона принял без закуси…

Из здания конторы торопливо вышел невысокий худощавый человек в малороссийской рубахе, расшитой у ворота. На голове у него была турецкая феска («Так меньше печёт», - объяснил он); лицо приятное, хотя и незначительное.

- Квирин, начальник доков, - представился он, чуть заикаясь. Сильно запахло чесноком. Долгодумов чихнул.

- Цинги опасаюсь, - объяснил Квирин. - Чеснок весьма полезен для тех, кто желает избежать этой неприятной болезни. Пройдёмте за мной, я обрисую вам фронт работ.

Фронт оказался чуть поуже польского. Целый день красноармейцы разгребали ржавый металлический мусор. Солнце липло к коже, щипалось, словно целый муравейник сердитых муравьёв. К вечеру повеяло свежим солёным бризом.

- Искупаемся? - предложил Ромка.

- Простите, - Гарька заступил дорогу Квирину, - тут у вас искупаться можно где-нибудь?

Начальник доков с сомнением огляделся.

- Пожалуй, вон там, - он кивнул на приземистое сооружение, за которым тянулись в море длинные железные мостки. - Судов теперь всё равно нет… Купайтесь.

Место и вправду было хорошее. Разбежавшись с мостков, можно было прыгнуть в воду «ласточкой», как любил Гарька. Ромка плавать не умел. Он походил, разглядывая непонятного назначение устройства, торчащие там и сям, потом спустился вниз, на берег, поплескаться на мелководье.

Далеко в море небольшой пароход торопливо уходил в сторону Турции; его тетеревиное чуфырканье заглушали пронзительные вопли чаек. Ещё дальше виднелись паруса рыбачьих судов. Ближе к берегу покачивалась одинокая шлюпка. В ней, кажется, кто-то сидел. Поднырнув под волну, Гарька отфыркался и приподнялся, разглядывая неподвижно торчавшего в шлюпке человека: он не грёб и не рыбачил. Волны, крупные, более грозные, чем те, что накатывались на берег, толкали лодку; она переваливалась с боку на бок, как старая утка.

Гарька саженками доплыл до шлюпки, ухватился за борт, подтянулся - и едва не сорвался обратно. На дне шлюпки лежал мертвец, рыжая бородка указывала на заходящее солнце, а рядом на карачках сидел чёрный человек. Волосы у него были курчавые, как войлок, кожа кофейного цвета; на мокром тёмном лице страшно блестели белые выпуклые глазищи. Одет он был в матросскую рубаху, очень грязную и не слишком целую, и старые штаны. Обуви на нём не имелось, большие плоские ступни стояли в морской воде, помаленьку наполняющей лодку.

- Ты кто? - спросил Гарька срывающимся от испуга и усилий голосом.

Лицо чёрного человека сложилось в отчаянную гримасу. Он обхватил голову руками и отвернулся.

- I ain’t killed ‘im * 9, - сказал он тонким отчаянным голосом.

- Да ты же негр! - сообразил, наконец, Гарька. - Поплыли к берегу, что ли? Вёсла где?

Матрос глубже уткнулся в сложенные руки. Гарька соскользнул с борта и принялся толкать лодку к берегу.

- Помоги! - крикнул он. - Эй, ты!

Он снова высунулся над бортом, дёрнул матроса за рваные штаны. Показал рукой:

- Прыгай сюда! Помочь надо.

Негр вытаращился, испуганно сполз в воду.

- Толкай! - показал Гарька. - Помогай давай, бестолковый.

Матрос поплыл рядом, пихая тяжёлую шлюпку в склизкую корму. Доплыли нескоро, хотя берег был рядом; течение относило их левее мостков. Квирин, заинтересовавшийся манёврами, спустился к линии прибоя.

Гарька, пыхтя от натуги, вытащил шлюпку на берег. Квирин подошёл, заглянул в шлюпку.

- Ты его трогал? - сказал он резко.

- Мертвеца? Нет.

- Похоже, он умер от какой-то болезни. Держись подальше… только эпидемии нам не хватало. А это что за явление?

Чёрный человек, обняв себя руками, трясся мелкой дрожью, вывернутые губы посинели.

- Да ведь не холодно, - сказал ему Гарька. - Лето!

- I’m a stoker, - пробормотал негр. - I’m used to big heat.

- Что?

- Говорит, кочегар, - перевёл Квирин. - В машинном отделении всегда пекло, вот он и мёрзнет.

Гарька вздохнул и пошёл к мосткам, на которых оставил одежду. Матрос потащился за ним, Квирин тоже двинулся следом. Гарька бросил матросу гимнастёрку.

- Держи, болезный. Одевайся.

Негр отчаянно замотал головой.

- No, no!

- Скажите ему, пусть наденет.

- Я не так хорошо знаю язык, - пожал плечами Квирин. - Пару слов, и всё.

- Одевайся живо, - Гарька набросил гимнастёрку на кофейные трясущиеся плечи. - Ну!

Негр покорно продел руки в рукава. Квирин смотрел на него со странным выражением.

«Наверное, не часто видел негров», - подумал Гарька. Он и сам пялился на широкое лицо с плоским носом; впрочем, скоро пригляделся, и черты матроса перестали казаться необычными. Горшечникова матрос не боялся и даже улыбнулся ему, но под взглядом Квирина ёжился и сжимался.

- Не бойся, - сказал ему Гарька. - Теперь тебя никто не обидит. Как тебя звать?

- What is your name? - помог Квирин.

- Доббс, - ответил матрос.

- Я - Гарька, - Горшечников потыкал себя в грудь пальцем. - Горшечников.

- Харри, - повторил матрос.

- Какая я тебя харя? - расстроился от человеческой неблагодарности Гарька.

- Гарри, - улыбнулся Квирин. - Твоё имя по-английски.

- Что с ними случилось? - Гарька озадаченно рассматривал шлюпку. - Ссадили с корабля?

- Не знаю, - сказал Квирин.

Внезапно Доббс вскрикнул и что-то залопотал, тыча рукой в море. Горшечников обернулся. Ромка, закатав штаны и вооружившись палкой, вылавливал плавающий в воде чемодан. Вдруг волна с размаху ударила его под коленки и поволокла на глубину. Ромка завопил.

- Он плавать не умеет!

Гарька помчался на выручку и с разбегу прыгнул в воду. Ромка уже пускал пузыри.

- Чемпион по плаванию среди утюгов, - ворчал Горшечников, вытаскивая друга на берег. - Непременно научу. Безобразие - красный боец, а воды боится.

- Чемодан, - пробулькал Ромка, отплёвываясь солёной водой. - Плавает.

- Ну и что? Было бы там золото, он бы уже утоп.

- Иностранный чемодан… вдруг там бумаги важные…

Гарька, вздыхая, вернулся в море, спас и чемодан. В нем не оказалось ничего, кроме мокрого белья, бритвенных принадлежностей и какой-то книжки.

- Чуть не погиб из-за пустяка, - сказал Гарька укоризненно.

Он достал книгу и перелистал. Плотные, из хорошей бумаги страницы покоробились от воды. Текст был непонятный, английский.

- На самокрутки возьми, - сказал Ромка.

- Не сгодится. Видишь, бумага какая? Картон, а не бумага.

Гарька всё же сунул книгу за пояс штанов.

Квирин копался в лодке, Доббс сидел рядом на песке.

- Возможно, этот человек - шпион, - сказал Квирин, объясняя своё занятие. - Где его вещи?

- Должно быть, эти, - Гарька протянул ему чемодан.

Начальник доков поворошил бельё, потянул за подкладку.

- Нужно отнести его на КПП * 10 и доложить о происшествии.

Шлюпку вытянули далеко на берег, чтобы не утащило прибоем. Чемодан Квирин понёс сам. Остановились у белого строения с низким крылечком. Начальник КПП оказался на месте. Услышав о лодке, он встревожился. Оказалось, на рейде заметили пароход под итальянским флагом. В порт он не зашёл, почему-то повернул обратно в море.

- Я тоже его видел, - заметил Гарька. - Что будет с матросом?

- Переправим в Чека.

- На нём моя гимнастёрка, - сказал Горшечников смущённо. - Мне не жаль, но она казённая…

- Забирайте своё обмундирование. Подыщем ему что-нибудь.

Товарищи уже оседлали коней; Гарьку с Ромкой встретили недовольными возгласами.

- Где вы ходите?! - набросилась на них Георгина. - Одних только вас ждём. Комиссар рвёт и мечет!

- Под арест захотели? - спросил сквозь зубы Север. - Обеспечу!

- Что ж вы ругаетесь? - шмыгнул носом Ромка, ещё не прочихавшийся после нечаянного заплыва. - Мы, между прочим, шпионов словили.

- Может, это и не шпионы, - сказал Гарька, - а только без меня этот малохольный негр точно бы потонул.

Он кратко рассказал о случившемся.

- Свинья грязи найдёт, - заключил комиссар, - а ты, Горшечников, приключений на свою… голову. Хорошо, на этот раз обойдёмся без ареста.

Звёздочка сердито топала ногами, плясала, не желая успокаиваться - тоже была недовольна хозяином, бросившим её на целый день в неуютном, пропахшем железом месте.

* * *

- Книжку-то отдать забыл! - спохватился Гарька, вытаскивая томик из пояса.

- Да на что она им? - пожал плечами Ромка.

- Мало ли.

- Отдай комиссару. Если решит, что надо - снесёт в Чека.

Гарька нагнал Севера, протянул ему книгу.

- В том чемодане нашёл. Вдруг что секретное?

Комиссар пробежал глазами заголовок, странно улыбнулся и сунул томик в седельную сумку.

- Посмотрим.

- Слышь, Георгина, почему у одних людей кожа белая, у других - чёрная, а у Таньки Чанговой вовсе желтая? - спросил Ромка.

- Не знаю, - призналась Георгина. - Как довоюем, пойду учиться и непременно этот вопрос проясню.

- А на кого учиться пойдёшь?

- Не знаю, - опять сказала Георгина. - Мне всё одинаково интересно: и люди, и звёзды, и недра земные. Выберу, какая наука людям наиболее полезна, её и стану изучать. А ты?

- Я учиться не собираюсь, меня земля ждёт. Грамотеев много, пахать-то кто будет?

- В новой деревне без науки тоже нельзя, - возразила Георгина. - Надо работать, учитывая достижения мировой сельскохозяйственной мысли, чтобы с каждого поля собирать по три урожая в год!

- Ну, это ты, положим, брешешь… то есть, выдумываешь. Никогда такого быть не может, чтобы три урожая.

- По старинке и одного урожая не всегда дождёшься, а с современной агрономией возможно всё, - уверенно заявила Георгина.

- Да? Тогда конечно… тогда учиться надо, - задумался Ромка.

Идея трёх урожаев до того ему понравилась, что он совершенно позабыл о полной георгининой невинности в вопросах сельского хозяйства: лишь недавно она узнала о том, что кукурузу, оказывается, собирают не с кустов.

- А ты, Гарька? Кем ты хочешь стать?

- Для начала извести бы всех гадов, что мешают людям жить. Потом и об учёбе можно подумать.

- Длинное занятие, - присвистнул Ромка.

- Какие наши годы? И начнём, и закончим.

- Устал я, - признался Ромка.

- Домок? - скривился Гарька. - Хозяйство справное, жёнушка сдобная…

- Всегда ты так, - грустно сказал Улизин. - Что плохого в справном хозяйстве?

- Мещанство! - отрезал Гарька.

- Прав комиссар - неуёмный ты человек, - бросил Ромка с досадой.

* * *

Товарищ Тонька не забывала новых знакомцев, забегала каждый день: приносила новости, знакомила красноармейцев с местной комсомолией. Девушка она была видная, весёлая; даже комсостав отряда не отказывался прогуляться с ней по набережной по случаю погожего вечера.

Серафим звал её «Тосей», комиссар - «эээ… товарищ Нимфадорова», а Лютиков величал «Антониной Фёдоровной», чем ужасно её сердил.

Воскресным вечером Нимфадорова вытащила на прогулку всех, до кого дотянулась. Помполит с Георгиной остались на квартире: Лютиков шерстил материал на предмет политзанятий, Георгина ему помогала. Зато к компании присоединились Новил и Храпов. Рядом вышагивал Зуб; могучую шею пса охватывал новенький, только сделанный Храповым ошейник с заклёпками, и видно было, что Зуб гордится ошейником не меньше, чем Улизин - выходными галифе из синей диагонали.

Тонька, распираемая энергией, уволокла комиссара с Чернецким далеко вперёд; остальные шли не торопясь. К вечеру набережная, превращённая солнцем в раскалённую печь, начала остывать; море дышало на неё прохладой, будто мать - на обожжённую ладошку младенца.

По мостовой прорысил конный оркестр. Лошади были крупные, кормленые, но шли нестройно, пугаясь бухавших литавр.

- У хозяйчиков изъяли, - сказал Улизин.

- Ромка, а тебе хозяйчиков не жаль? - спросил Долгодумов. - Такие же крестьяне, как твой отец. Они ведь этих коней растили, выкармливали… а потом лишились в одночасье. Теперь придётся пахать на бабах.

- Мужик - он куркуль, на общее благо положил с прибором. Придёшь к нему добром коня попросить, он тебя шлёпнет из обреза и свиньям скормит, и сам рядом ляжет, чтобы только коня не давать.

- Кто-то вечера мечтал о справном хозяйстве, - заметил Гарька.

- Ты, друг, не путай, - Ромка внушительно поднял палец. - Лошади и тягловой скот должны быть общественными, и поля тоже. Помрёт в семье кормилец, сыновья в город подадутся или служить уйдут, заболеет кто или старики одни останутся - с единого поля весь колхоз прокормится, да ещё и прибыток будет. Корова в каждой семье должна быть своя, куры там, свинья, огород - без этого нельзя. А что страдают хозяйчики… я, Новил, всякого навидался: и баб поротых, и ребятишек расстрелянных, и как избы горят, и как раненых добивают. Я через всё это сильно равнодушный стал. Мне теперь ни одного врага советской власти не жаль.

- Полагаешь, они враги? - задумчиво протянул Долгодумов.

- Коли не друг - значит, враг, - отрезал Ромка. - Пущай скорей определяются со своей позицией, а не то мы их в другую ставку определим.

Внезапно сзади раздалось:

- Стой!

- Стою, хоть дой, - Ромка неторопливо повернулся.

Чёрные кожанки масляно блестели в лучах тонущего в море солнца; хозяева курток смотрели сердито, измаянные жарой.

- Кто такие?

- Отряд комиссара Севера, в составе армии Шмелёва.

- Предъявите документы.

- Давно Чека патрульной службой занимается? - осведомился Гарька, вынимая книжку. - Это у вас вроде общественной нагрузки или такое развлечение?

- Поговори мне, умник, - проворчал чекист, пожилой уже человек с рябым, усталым лицом.

- Неплохо бы и на ваши документы взглянуть, - намекнул Долгодумов. - Мало ли кто кем представляется.

Чекисты с усмешками переглянулись.

- Бдительный! Свой человек. Слышь, Нагинин, - документ требует.

Руководитель группы нехорошо прищурился, однако высказаться ему помешал подошедший комиссар:

- По какому праву задерживаете моих людей?

Нагинин уставился на Севера; физиономия уполномоченного закаменела, как змеиная морда, зрачки походили на два крохотных омута: Гарька не удивился бы, вылези из них по чёрту.

- Обычная проверка, - сказал рябой чекист.

- Ну, если обычная… - Север вынул документы.

- Ваши бойцы хорошо одеты, - заметил Нагинин, поглядывая то на справную гарькину гимнастёрку, то на невыразимо шикарную хромовую куртку Серафима.

- Да и ваши неплохо, - отозвался комиссар.

- Откуда у них такие сапоги? - отрывисто спросил Нагинин.

Север посмотрел ему в переносицу и нехорошо улыбнулся.

- С дерева сорвали.

- Как вы со мной разговариваете?!

- А ты со мной как разговариваешь? Я тебе не барынька и не жид с рынка, а боевой командир! Ты чужое добро не считай, мозги свихнёшь. Не моё оно и не твоё - всё народное.

Глаза у Нагинина побелели от злобы. Гарьке показалось, что сейчас чекист вопьётся в комиссара зубами, как раз в то место, где шею Севера уродовали шрамы. Должно быть, и другим почудилось то же: Чернецкий, посвистывая, вынул из кобуры револьвер и принялся заботливо обтирать дуло рукавом; Новил снял винтовку с плеча, поставил рядом, настороженно прищурился. Один Храпов переводил непонимающий взгляд с Нагинина на своих товарищей.

- Что-то ты того, - сказал вдруг один из чекистов. - Лишнего. Будто генерала в погонах встретил. Пойдём.

Нагинин резко обернулся, ощерил зубы, однако опомнился и принял безразличный вид.

- Можете быть свободны.

- Вот спасибо! - не удержался Чернецкий. - Оказали милость.

- Яценко? - товарищ Тонька подошла, удивлённо подняла брови. - Я ручаюсь за этих людей.

- Проверяем всех подряд, - сказал тот, как бы извиняясь. - За одну ночь два убийства.

* * *

С воскресенья на понедельник никаких убийств не случилось, и вообще не случилось бы ничего, заслуживающего упоминания, если бы Шнобцев к всеобщему изумлению не запросился вдруг на Юго-Западный фронт, заявив, что ему совестно отсиживаться в тылу в то время как армия Будённого проливает кровь в беспощадных боях с белополяками. Причины тоски раскрылись, когда Чернецкий пообещал вторично начистить Шнобцеву рыло, если он ещё раз попытается отвинтить и продать какую-нибудь деталь с трофейного «Торникрофта».

Вечером Флора Гавриловна пригласила Попорыкиных, а заодно их постояльцев к себе на чай. Попорыкина-мать лежала с мигренью и не отпустила дочь от себя. К чести Пассионарии Поликарповны, материнский каприз она вынесла стоически. Храпов, не любивший светской жизни, остался; отказалась чаёвничать и Олёна. Хмуров, как хороший солдат дореволюционной закалки, в свободное время отсыпался и за прошлую, и за будущую жизнь.

- Не пойду! - сказала Георгина.

- Как хочешь, - не стал спорить Гарька. - Только имей в виду: отступать без боя, едва завидев противника, есть серьёзный тактический и стратегический просчёт.

Биться, впрочем, не пришлось. Флора Гавриловна обнесла всех чаем и улетела на шёлковых крыльях, оставив незримым резидентом аромат «Лориган Коти»; затем из кабинета донеслись звуки фортепиано и нежное сопрано: Делакур распевалась к выступлению.

Вечер выдался мирный, будто семейный. Гарька с Георгиной играли в шашки. Улизин с ними не садился: достойных соперников у него не было, а со слабыми ему было скучно. Вместо этого он с упоением читал презентованную Флорой Гавриловной книжку о сыщике Путилине.

- Удивительна мне твоя идеологическая недальновидность! - сказал Гарька, отвлекаясь от игры.

- Не понял, - Ромка поднял глаза от книги.

- Про царского сыщика читаешь.

- Да хоть бы и про царского. Революционеров он не трогал, ловил разбойников. Вот, почитай-ка: про тайное общество демона Бафомета. Страсть как интересно! Куда там твоему Шерлоку Холмсу.

- Не знаю, как Путилин, а Шерлок Холмс мигом бы определил, что за матрос был в лодке и от какой таинственной причины погиб его спутник. Дело на одну трубку!

- Это и Чека определит. - Ромка послюнявил палец и перевернул страницу.

- Пока ничего не слышно.

- Забыли тебе доложиться, - зевнул комиссар.

- Им нужен переводчик, - сказал Лютиков. - Сотрудники языкам не обучены, а «бывшие» добровольно к Чека на выстрел не подойдут.

- На выстрел-то уж точно! - хмыкнул Ромка, отвлекаясь от сыщика Путилина, блуждавшего в петербургских трущобах.

- Зачем кого-то искать, когда я могу перевести! - Рука Георгины непроизвольно дёрнулась вверх, что случалось с ней в моменты энтузиастического возбуждения, выдавая с головой бывшую отличницу. - Отец прекрасно знал английский язык, выучил и меня.

- Опять она лезет поперёд всех… да ещё в Чека! Напереводишь им такого, что вместе с матросом у стенки окажетесь. - Комиссар вздёрнул бровь.

Гарьке страшно хотелось перенять это мефистофельское движение, но у него не получалось: бровь не хотела подниматься в одиночку, лицо перекашивалось, один глаз глупо выпучивался, второй уезжал в сторону.

- И верно, - сухо сказала Георгина. - Куда мне с английского переводить, когда я по-русски не могу объяснить своим же товарищам, что являюсь полноценной человеческой личностью, а не бурдюком для вынашивания детей или устройством для удовлетворения животных мужских инстинктов.

- Они уже повесили объявление, наверняка кто-нибудь откликнулся, - произнёс Лютиков поспешно. - Даже на нашу калитку налепили.

Впорхнула Флора Гавриловна.

- К вам пришли, Ксаверий Северьянович. Будто по делу, - она насмешливо наморщила носик и отступила, пропуская гостя.

Несерьёзное отношение Делакур к посетителю вполне объяснялось его внешностью: больше всего он походил на маслину, одетую в поношенный чесучовый костюм и канотье из побуревшей соломы. То ли левантинец, то ли грек, смугло-маслянистый, беспрерывно потеющий, он рыскал влажными чёрными глазами, будто прикидывал, не налетят ли на него с вилкой, чтобы проглотить и сплюнуть косточку.

- Простите, вы не комиссар будете?

- Да, - удивился Север. - В чём дело?

- Фамилия наша Ворпуладис - представился грек. - Драгоман-т.

- Драгомант? - переспросил комиссар. - По драгоценностям гадаете?

- Никак нет. - Грек услужливо захихикал. - Драгоманы мы. А «т» - это, изволите видеть, при царе к словам добавляли «с» вместо «сударь», теперь сударей нет, оттого я для уважительности прибавляю «т» - вроде как «товарищ».

Товарищ Лютиков закхекал в пыльные бумаги. Георгина прыснула в кулачок.

- С «т» прояснили, - сказал Ксаверий. - Так зачем вы, товарищ драгоман-т, пожаловали?

- Объявление прочёл. - Ворпуладис предъявил засаленную бумажку, от которой по тесному кабинету немедленно распространился сложный запах махорки, воблы и кирзовых сапог. - Пайку заворачивали-т, - застенчиво признался грек. - Тут вот написано, что вам переводчики нужны - так мы и есть переводчик.

- Вы, Николай Второй, самодержец милостью божьей? - уточнил Ксаверий.

- Изволите видеть, достопочтенный комиссар, говорить «я» почитаю нескромным, отсюда и следует «мы».

Георгина рассмеялась уже открыто.

-По объявлению вам не ко мне, а в Чека, - объяснил достопочтенный комиссар. - Выловили матроса с иностранного судна, нужен переводчик. И бросьте своё «т», неровён час побьют.

Ворпуладис низко поклонился, надел канотье на пропотевшие кудри и задом вылез в двери.

- Фрукт, - сказал Ромка.

- Фрукт-тэ, - поправил Гарька.

На другой день, улучив момент, когда комиссар отправился в Главначснаб, Гарька стал выспрашивать Лютикова про выловленного матроса.

- Выспросил его драгоман-т? Неужто все-таки шпион оказался?

- Бедовый ты, Горшечников! Всё тебе шпионов подавай! - улыбнулся Лютиков.- Негр не шпион, а вполне себе наш товарищ, классово близкий элемент. А вот мертвый господин поинтереснее будет. Вёз он с собой очень тяжёлый чемодан, дела имел с самим капитаном, расплачивался щедро, бывало, давал золотые монеты на чай.

- Из бывших, - тут же определил Гарька. - Видать, пришили его за золотые монетки.

- Не угадал. Доктор его осмотрел и говорит, что преставился он от малярии.

- За что же Доббса высадили?

- У него случился приступ желудочной лихорадки. Видать, побоялись эпидемии, вот и решили избавиться от обоих.

- А где он теперь? - поинтересовалась незаметно подошедшая Георгина. - Надо навестить американского пролетария!

- Отдали под опеку комсомольцев. Кажется, его приютили родители Ганны.

- Отлично! Пойдем, Гарька. Я только за «Манифестом» сбегаю, а у тебя вроде был кусок ситного.

Ромка тоже собрался с ними проведать спасённого матроса. По дороге Георгина так вдохновенно рассказывала, как американские капиталисты издеваются над чернокожими рабами, что у Гарьки даже защипало в носу от жалости.

Ситный Доббс принял с благодарностью, однако от прослушивания «Манифеста» отказался. Поговорив с ним, Георгина выяснила, что рабов в своей семье он не помнит, в Америке не бывал, сам родом из Ливерпуля, а отец - с Ямайки. Пароход, на котором Доббс служил кочегаром последние пять лет, был приписан к Бриндизи и перевозил мирный товар вроде мануфактуры. Команда на пароходе подобралась с бору по сосенке; капитан - англичанин, Доббса не обижал, может, потому, что не замечал. Высадили его свои же товарищи, испугавшиеся тифа.

- Всё равно пролетарий, - сказала Георгина с некоторым разочарованием. - Угнетённый класс.

* * *

Улочка была обставлена домиками, при постройке сиявшими белизной; теперь стены пожелтели, и домики смотрели грустно; листва неизменных акаций к концу лета огрубела и пропылилась насквозь. Одни только высоченные мальвы - алые, розовые, кремовые, точно вырезанные из бархатной бумаги - радостно сияли в палисадниках.

Денис Фоменко, оставленный у здания почтамта стеречь лошадей, разговаривал с девушками. Девушки были не простые, а военные, увешанные оружием от шеи до колен, с алыми бантами на выгоревших гимнастёрках. Их дверей почты вышла их товарка; все подхватились и упорхнули, словно стайка зарянок.

- Кто такие? - поинтересовался Ромка.

- Женский батальон имени Веры Засулич. Письма родным отправляли, с фотокарточками…

- Чего только нет в нашей Красной армии, - заметил Гарька.

- Баб-тальон, - заржал Ромка.

Гарька покосился на Георгину: не обиделась ли. Нет, не обиделась; кажется, вовсе не услышала. Задумчиво глядя вслед далеко уже ушедшим девушкам, она щурилась, прикидывая что-то, а может, просто прикрывала глаза от слепящего солнца.

Возле дома попали в неожиданный затор: поперёк узкой улицы заглохла мотоциклетка; отряд конников пытался обогнуть неожиданное препятствие.

- Помогли бы лучше, чем матюкаться, - сказал измученный шофёр.

Гарька спрыгнул с коня, перебросив поводья Георгине, Ромка последовал его примеру. Втроём с шофёром оттолкали мотоциклетку впритык к дому. Конники радостно порысили мимо.

- Буржуи, - проворчал Ромка, вытирая пот со лба. - Надо проехать - слезай и толкай, а то всё прислугу ждут. Вы, товарищ, откуда будете?

- Не узнаёшь, что ли? - удивился мотоциклист. - Семен Фингалов, из управления артиллерии.

- И верно. - Ромка пригляделся к нижней, не скрытой мотоциклетными очками части лица. - Неаккуратно ты встал, посреди улицы.

- Мотор заглох, а мне надо нашу партячейку забрать с заседания.

- С пленарного? - важно спросил Ромка.

- Знамо дело, с пленарного! - Фингалов подмигнул Георгине, подкрутил рыжий ус - дескать, и мы не лыком шиты.

- Вон комиссар идёт, и Лютикова где-то подобрал.

Гарька и Георгина обеспокоенно переглянулись: в город они ушли без разрешения, но Север ничего им не сказал. Оставив Фингалова копаться в моторе, они свернули в свою улочку.

- Я могу отлучиться вечером в город? - спросила комиссара Георгина.

- Куда?

- В партшколу, к Златоверхову. Он мне сборник Цветаевой обещал, и ещё прочесть своё новое стихотворение.

- Знаешь, Грамматикова, - Север остановился и поглядел на Георгину таким душевным взглядом, что у неё сжались кулаки, - меня в последнее время всё чаще навещает мысль: не отправить ли тебя до хаты, к родителям? Отпусти косу, надень кисейное платье и читай своих поэтов среди роз и незабудок. Кто тебя проводит до партшколы?

- Никто! - Георгина сморгнула ресницами, дёрнула за повод рыжего Медведя; тот осел на задние ноги и гневно всхрапнул. - Не пойду я никуда!

Она соскочила наземь и втащила упирающегося коня в ворота.

- Что ты её шпыняешь? - сказал Лютиков сердито. - Что тебе от неё надо?

- А ей что от меня надо?

- Дурак ты, Север.

- Помолчал бы ты, Ромуальд.

- Как тебя ещё называть? Девочку обижать большого ума не надо. Не нужна - поговори с ней, объясни добром…

- Сказано тебе: отвяжись, - проговорил Снейп сквозь зубы. - Сам знаю, нужна или не нужна.

«Не был бы он наш комиссар, - подумал Гарька злобно, - зажали бы его в углу и навешали люлей хороших. Почуял в Георгине слабину и пользуется, гад такой».

Вечерний ветер, жаркий, беспокойный, играл ветвями; занавески трепетали в окне, будто хотели вырваться из душных комнат и улететь в море, стать там корабельными парусами. Горшечников засмотрелся на них; незнакомое ощущение пролетающей мимо жизни охватило его. Он застыл, недоверчиво, почти испуганно прислушиваясь к себе.

- Что, друг, влюбился? - Серфаим хлопнул его по плечу.

- Не то чтобы, - осторожно ответил Гарька. - Сам не знаю.

- И кто ж она?

- Я только раз её встретил, помог ей убежать от пьяных матросов. С тех пор сколько в городе ни бывал - не видел. Даже имени не знаю…

- Не густо, - Чернецкий лукаво прищурился. - А ты повесь объявление. «Девушку (особые приметы), такого-то числа спасённую красноармейцем от участи, страшнейшей, нежели смерть, просьба обратиться к означенному красноармейцу по указанному адресу». Чекисты таким способом обрели Ворпуладиса. Глядишь, и тебе посчастливится.

- Нечуткий ты человек, - растроенно сказал Гарька. - Я переживаю, а тебе шутки. Конечно, когда у тебя женщин было как грязи - одной больше, одной меньше…

- Всегда Чернецкие страдали от слухов, - Серафим состроил тсрадальческую гримасу. - Про нашу семью каких только слухов не ходило: и что стены нашего дома украшены черепами крестьян, и что у матушки выгорище * 11 на посылках.

Гарька удивленно посмотрел на Серафима - раньше тот не поминал о своём прошлом, покрутил головой.

- Придумают же - черепа!

- Черепа были, - признался Чернецкий. - Отец увлекался изучением религиозных культов дикарей, много путешествовал. Привёз с Борнео и из амазонской сельвы высушенные головы - трофеи туземных охотников.

- Пакость какая, - Гарька передёрнулся.

- Не говори. Я как-то их собрал и похоронил в саду - мать меня так отделала, что я неделю ел стоя. Не знаю, что теперь стало с оплотом древнего и благородного рода Чернецких. Хорошо бы местные крестьяне его спалили.

- А мать…

- Ещё до революции умерла. Верно, отравилась собственным ядом. Не женщина была, а скорпиониха.

Чернецкий закинул руки за голову и лёг в траву, мечтательно глядя в чёрное южное небо.

- Звёзды сегодня яркие, - сказал он, нарушая наступившее вдруг молчание, - вон, Регул светится...

- Серафим, а долго нам тут ещё оставаться?

- Соскучился, что ли?

- Неправильно это - сидеть без дела.

- Дел у нас ещё будет, Гарька… не переделать, столько дел. Пусть бойцы наберутся сил, недолго нам отдыхать осталось.

Воздух был напоен ароматом левкоев и душистого табака. Хитроумная Пассионария соорудила вокруг клумбы загородку из колючей проволоки, чтобы козы не добрались до цветов.

Чернецкий поморщился.

- Когда вижу колючую проволоку или решётку, у меня душа зудит.

- Из-за Безносого?

- Какие у Безносого решётки? В сарай запрут, и ладно. Я во время германской попал в плен к немцам. Сидел в Ингольштадте - крепости для особых заключённых… для неспокойных, - Серафим невесело улыбнулся. - Славное место. Решётки на окнах толщиной в два пальца, охранников больше, чем пленных. Полтора года там просидел, бежал в семнадцатом, в компании с одним анархистом. Бесшабашный был парень. Жаль, его в семнадцатом матросы из-за девки убили.

- Почему ты в анархисты подался?

- Симпатична мне эта идеология. Не люблю властей. Однако должен признать, что анархизм в России не имеет большого политического будущего. Вот в душе - в душе наш человек испокон веку анархист.

- А в партию думаешь вступать?

- В которую? - Серафим усмехнулся.

- В нашу!

- Подумаю. Если моя это партия - вступлю. Как Фурманов * 12. Нет - стало быть, нет.

- Сам же говоришь - у анархизма нет будущего.

- А у меня разве есть?

- Конечно, - сказал Гарька дрогнувшим голосом. - Ты что, помирать надумал?

- Нарочно нет, но в бою беречься не намерен.

- Ты не боишься смерти?

- Я в госпитале помереть боялся. Болезнь, тряпки, вонь, духота… Никому ты не нужен, валяешься на своей койке, как падаль. Выжил - ладно, умер - эка невидаль. Помирать - так красиво, на скаку!

- Зря ты так, Серафим. Жизнь - хорошая штука, - Гарька поднялся, стряхнул с галифе приставшие травинки. - Пусть бывшие погибают, а мы останемся.

Чернецкий, не отвечая, раскурил папиросу. Горшечников постоял рядом и пошёл к дому. Ветер снова зашелестел листвой, и Гарьке показалось, что до него донеслось: «Может, и я - бывший».

* * *

Георгина взбежала по лестнице, постояла, переводя дыхание. Внезапно передумав входить, повернулась, сделала шаг вниз. Опять передумала, решительно распахнула дверь, пробежала через гостиную, не обращая внимания на сидевших в ней, и, стукнув для порядку, вошла в комнату комиссара. Север сидел за столом, задумчиво глядя в разложенную перед ним книгу; на папиросе, зажатой между пальцев, успел нарасти столбик пепла. Завидев Георгину, Снейп приметно смутился, бросил книгу в ящик стола и поспешно задвинул его.

- Чего тебе?

- Мне бы моё дело… выписку.

Север удивлённо приподнял брови.

- Оно у Лютикова. Сейчас принесу.

Георгина дождалась, пока он уйдёт, шмыгнула к столу и выдвинула ящик, предвкушая сатисфакцию за насмешки над акмеистами.

Книга оказалась на английском - должно быть, из чемодана того самого шпиона-путешественника, которого нашёл Гарька.

- Havelock Ellis, «Studies in the Psychology of Sex», - прочла Георгина шёпотом. Английский она едва помнила. - «Analysis of the Sexual Impulse, Love and Pain, The Sexual Impulse in Women».* 13

Сосредоточенно сдвинув брови, она продиралась сквозь полузнакомые, сложные слова. Вдруг уши её запылали. Захлопнув книгу в ящик, как кусачего скорпиона, она отскочила к окну.

Вернулся комиссар.

- Держи. Ты почему такая красная?

- Жарко, - прошептала Георгина.

- Что? - не расслышал Север. - Для чего тебе дело?

- Думаю переводиться в другой полк.

- Куда?! - комиссар выхватил дело из её рук. - Живо выходи из комнаты!

Растерявшаяся Георгина позволила вытеснить себя в гостиную, где Филипп Филиппович играл в шашки с Ромкой. Гарька наблюдал за ними, подперев голову руками.

- Права не имеете мне отказывать! - звонко крикнула Георгина.

Все повернулись к ней.

- Повторяю: никуда ты не пойдёшь! Я подпишу распоряжение, что под угрозой ареста запрещаю тебе покидать расположение отряда. Нарушение приказа буду считать дезертирством.

Георгина вспыхнула от злости.

- А если вам Шмелёв прикажет меня отпустить?

- Прикажет - отпущу.

- Прикажет! Разрешите идти?

- Не разрешаю!

- А я всё равно уйду! И сажай меня под арест, если хочешь! Мать с отцом под замком не удержали - и тебе не удержать!

- Колобок какой выискался, - процедил покрасневший Снейп. - Я от бабушки ушла, я от дедушки ушла! Ты зачем в армию явилась, за народное дело воевать или капризы свои бабские лелеять? Если ты мужика тут ищешь, так и скажи, я тебя хоть куда переведу в двадцать четыре часа, чтоб не разлагала мне личный состав.

От внезапной обиды глаза Георгины налились слезами. Слов не нашлось - сделав шаг вперёд, она влепила комиссару звонкую пощёчину, вылетела за порог, хлопнула дверью так, что сотряслись стены.

- Динамитная женщина! - только и вымолвил потрясённый Филипп Филиппович.

- Это она любит, товарищей колотить, - подтвердил Ромка. - Уж сколько раз я от неё по морде получал! Сама маленькая, а свирепости на волчицу. Как другую бабу почует, так сразу…

- Иди отсюда к чёртовой матери, Улизин. - Комиссар потёр щёку. - Делать нам больше нечего, как про твои похождения слушать. Выискался тоже кавалер Фоблаз.

- Кем он меня обозвал? - спросил Ромка, спускаясь по лестнице. - Обругал, что ли?

- Старая какая-то книжка, я не читал, только слышал, - отозвался Гарька. - Вроде был такой известный ходок по дамскому делу, угодник и соблазнитель.

- Точно я, - приосанился Ромка. - Я до женского полу ужасть как лют.

На крылечке Хмуров чинил сбрую, Тонька стояла рядом и рассказывала про лесосеку, которую на добровольных началах строили комсомольцы за Сахарной Головой.

- Будем снабжать дровами школы, больницы, семьи вдов…

Мимо неё пробежала Георгина, с размаху села на скамейку под шелковицей. Гнилые доски хрустнули, Георгина плюхнулась наземь. Друзья не сдержали смеха.

- Вот как, смешно вам? Замечательно! - Георгина, едва дыша от гнева, отряхнула юбку. - Можете хоть водку пить, хоть в бубен бить, я же записываюсь в женский краснознамённый батальон имени Веры Засулич!

Горшечников и руки опустил.

- Бросаешь нас, значит?

Георгина смутилась, прикусила уголок косынки.

- Неужели будете скучать?

- Скучать! - возмутился Ромка. - Лучший пулемётчик в отряде дёру даёт - нам что, «яблочко» плясать? Извиняйте, не тянет.

- У тебя, Улизин, патриархальные взгляды на женщину, - сказала Георгина с обидой.

- Оно конечно, - промолвил тихонько Хмуров, - в прежние времена женщина в семье завсегда пулемётным делом занималась. Выйдет на луг с «максимом» и давай косить.

Тонька расхохоталась.

- Я себя удерживать не позволю, - проговорила Георгина совсем уже неуверенно.

- Назло комиссару отморозишь уши, - кивнул Хмуров. - Оставь это, нехорошо придумала. Что у нас воевать, что в другом полку, всё одно без дела не останешься. Только здесь все тебе старые боевые товарищи, а там ещё неизвестно, как получится. Вот в мирную жизнь мы бы хоть теперь тебя отпустили.

Георгина опустила глаза и задумалась.

- Хорошо. Временно погожу переводиться.

- Вот и ладно. - Хмуров поднялся, перекинул сбрую через плечо. - Хуже нет, когда личные фанаберии ставят выше общего дела.

- У неё не фанаберии, а душевная несовместимость, - сказал Гарька. Теперь, когда Георгина отказалась от мысли уйти, он был готов поддерживать её по всем вопросам.

- Сердечная рана. - Улизин закатил глаза.

- Не выдумывай, - пожалел подругу Гарька. - Это попранное чувство собственного достоинства.

- Гарька, ты у меня теперь самый любимый! - Георгина чмокнула Горшечникова в щёку.

Ромка хмыкнул.

Гарька приобнял Георгину за талию, обернулся: Север смотрел на них из окна, как удав.

- Могу проводить тебя до партшколы.

- Не слышал, что сказал комиссар? Если я выйду в город, меня отправят под арест.

- Он это не всерьёз.

- А я всерьёз. Не буду его просить.

- Ладно. Давай я сам зайду к Златоверхову и заберу книжку этой вашей Цветаеву.

- Не надо. Она про любовь, а я сейчас не хочу про любовь. Не нужно это, когда сражаешься за революцию. Нам нужно иметь сердце из нержавеющей стали!

Тонька посмотрела на Георгину искоса, но ничего не сказала, только сочувственно дрогнула бровями.

С улицы заглянул Шнобцев, поводил глазами.

- Мне бы Чернецкого, - сказал он просительно.

- Ушёл он, - откликнулся Хмуров. - Скоро будет. Передать что?

- Не, я так…

- Опять финтишь? Ну-ка, иди сюда.

Шнобцев боком просочился в калитку.

- Я заявлению хочу сделать, - сообщил он, понизив голос.

- Какую ещё заявлению?

- Мне хмырь один хлебные карточки предлагал. Есть у меня одна штука… сменять хотел.

Гарька присвистнул.

- Что за хмырь? - Тонька взяла Шнобцева за плечо. - Ты согласился?

- Дурак я, что ли, на такое подписываться? - Шнобцев пренебрежительно дёрнул носом. - Такими делами заниматься - надо все ходы-выходы в городе знать, иначе только до «стенки» доиграешься.

- Серафим тебе зачем - подсказать ходы-выходы? - иронически спросил Гарька.

Шнобцев посмотрел на него с сожалением.

- Говорю же - заявлению сделать! Как того хмыря возьмут, чтоб знали: я к этому делу никогда не причастен. - Он оглянулся через плечо и прошептал: - Мало что спекуляция, так я карточки в руки взял - ну, взял! за погляд не сажают! - а там в уголке - кровь. Отдал я эти карточки, и дёру.

- Сможешь узнать этого человека? - спросила Георгина. - Покажешь место, где его встретил?

- Я-то покажу, а толку? - Шнобцев пристроился на уцелевшем куске лавочки. - Он уже давно эти карточки продал, и ищи ветра в поле. Да и не узнаю я его. Мы в подворотне говорили, там темно, картуз у него, опять же, был на нос надвинут. Оно и понятно: у кого на руках кровь, тот рожей светить не станет.

- Пойдём к комиссару, - сказал Хмуров.

- Чего сразу к комиссару? - ощетинился Шнобцев. - Не пойду!

- Да ведь ты ничего плохого не сделал.

- Сделал или нет, а всегда Шнобцев виноват!

Доспросить не успели - вернулся Серафим.

- Опять проштрафился? - спросил он весело. - Признавайся, что натворил?

- Видали? - ткнул в него пальцем Шнобцев. - А вы говорите, ничего плохого не сделал.

Хмуров кратко пересказал его историю. Чернецкий сдвинул брови.

- Вот, значит, как. Что ж, братец, к комиссару идти надо, а потом в Чека.

- Ни в чём не признаюсь, - сказал Шнобцев твёрдо. - От всего отопрусь. Какие ещё карточки? Не было никаких карточек, и хмыря не было, и ничего я вам не говорил.

- Ты боишься? - уточнила Георгина.

- А то нет! Большая радость, когда «перо» под рёбра сунут.

- Что я вам говорила? - Георгина рассерженно дёрнула себя за прядку. - Ни малейшей сознательности, один эгоизм и шкурничество!

- Вы, конечно, ни Бога ни чёрта не боитесь, - фыркнул Шнобцев. - Между прочим, это в вас говорит внутреннее дворянство.

Георгина приоткрыла рот.

- Внутреннее дворянство? - заинтересовался Серафим. - Это как?

- Я, между прочим, не дурак, тоже книжки читал! Откуда произошли дворянский класс? От рыцарей. А кто такой рыцарь? Немецкий «риттер», сиречь - «конник». - Шнобцев обвёл ошалевших слушателей победоносным взором. - Сядет, значит, такой на коня, нос задерёт, и все ему с высоты кажутся нестоящей мелочью. Один такой конник завёлся, потом сына родил - и тот тоже конник, и пошло-поехало. А когда ты всю жизнь пехтурой, тут-то ты самый народ и есть. В строю по многу дней, сапоги в пыль. Ешь на ходу и спишь на ходу. Видал, как с открытыми глазами спят? Я раз вышел из такой дремоты, гляжу - один. И ночь хоть глаз выколи. Отстал от своих, заснумши. Иду я в темноте, вижу - звёзды. Пошёл на них, и невдомёк спросонья, что больно низко. Подошёл - а это волки. Хорошо, сытые были, трупов нажрались, а то бы конец. - Шнобцев шмыгнул носом. - Вы, товарищи, меня не прогоняйте, не то за старое примусь. А если оставите, я вам пригожусь, уж будьте уверены.

- Да ведь ты прохиндей, - сказал Серафим, глядя на Шнобцева с необъяснимой симпатией.

- Лишь тяжёлая судьба толкнула меня на преступный путь, - скорбно сказал Шнобцев, потупив проворные глазки.

- Карточки, - напомнила Тонька. - Слушай, друг… как тебя по имени?

- Мариан, - признался Шнобцев. - Лучше Моня.

- Моня, ведь из-за этих карточек кого-то зарезали. Никак нельзя этого человека оставлять на воле, он будет убивать снова. Иди к комиссару.

- А то с семнадцатого года мало народу поубивали, - проворчал Шнобцев, покоряясь.

* * *

Дрожащее марево стояло над городом; море билось о набережную. На улице было душно, а в партшколе и того хуже. Гарька клевал носом, время от времени вскидывал голову, чтобы проверить, не договорил ли ещё Златоверхов. Нет, всё читает, щурясь от удовольствия, будто каждое его слово сахарное на вкус. Наконец иссяк; вышла Георгина с лекцией по научному атеизму. До того зал был полупуст, а тут вдруг потянулся народ, притом какой-то неожиданный: непролетарского вида, большей частью очень юный, томимый духовной жаждой и телесным голодом одновременно. Часть расселась по свободным местам, часть расположилась вдоль стен, подпирая головами, подобно атлантам, толстые пласты табачного дыма.

- Солидный кворум образовался, - с одобрением сказал Ромка.

Георгина сначала испугалась нашествия, запнулась, но взяла себя в руки и дочитала лекцию, закончив вдохновенно:

- Ученье - свет, товарищи! Наука - это вам не коптящая лампада религии, наука есть электрификация разума!

Слушатели захлопали. Георгина скатилась с трибуны в зал.

- А что тут такое? - спросила она шёпотом. - Кого-то ждут?

Оказалось, Мейерхольда.

- У вас есть некоторый талант к общественной деятельности, - проговорил Златоверхов, кривовато улыбаясь (сам он аплодисментов не дождался). - Конечно, одних природных способностей недостаточно, однако под умелым руководством из вас мог бы выйти толк.

- Некогда нам речи толкать, - сердито сказал Гарька, взяв подругу под руку. - Сначала надо Врангеля добить.

- Ему понравилось? - Георгина мечтательно улыбнулась. - Напрасно ты был так резок. Пока мы в городе, я могла бы позаниматься….

- С этим субчиком? - Ромка скептически оглянулся на Златоверхова. - Нет, Георгина, склизкий он какой-то. Давай ты с кем-нибудь другим позанимайся, хоть с комиссаром.

- Как тебе не стыдно! - Георгина вырвала у Горшечникова руку, почти отбежала к афишной тумбе, рядом с которой стояли Лютиков и Серафим.

- Что я сказал-то? - изумился Ромка. - Чего она кидается на всех?

Мимо, сильно спеша, прошёл Златоверхов. Гарька насупился, решив, что надежда советской поэзии пытается догнать Георгину, однако ошибся: на ходу к Златоверхову пристал длинный, сизый, как дождевой червь, человек, на вид - не компания щеголеватому лектору, но, судя по немедленно завязавшейся беседе, хорошо с ним знакомый.

На перекрёстке встретились две кумушки:

- Добрыдинь, Халочка! Куда бегала?

- Пайку получала.

- Шо дают?

- Кашу ячменную в плитках и - (страшным шёпотом) - бычьи семенники…

Ромка захохотал:

- Смутили баб. Лучше б вымя дали.

Из парадной дома (в нижнем этаже бывшая бакалейная лавка с выщелканными стёклами, верхние окна через одно заколочены фанерой) вылетел на самогонном облаке какой-то краснорожий, врезался в кумушек, те разлетелись с визгом.

- Выйду я на улицу, красный флаг я выкину - эх, везёт Будённому, не везёт Деникину!

Сдвинув фуражку на затылок, краснорожий яростно огляделся. Толпа зевак ужалась, как резиновая. Дебошир повёл бычьим глазом: ему хотелось драться. Лютиков в старенькой тужурке, которую никак не мог переменить на более щегольскую одежду - то ли из принципа, то ли из равнодушия ко всему внешнему - показался ему подходящей жертвой.

- А ну, ты, тилихентик, подь сюды!

- Вы мне? - удивился Лютиков.

- Тебе, мать твою яти! - краснорожий схватил его за грудки, дыхнул в лицо сивухой. - Отвечай, гнида: пошто Рассею продал?

Лютиков ответил так: стремительно и сильно ударил его под ложечку, а потом в челюсть.

- Ыть! - выразился краснорожий, впечатавшись в афишную тумбу.

- Удивляюсь я тебе, Ромуальд. Разводишь церемонии со всяким барахлом, - сказал Чернецкий лениво. - Шлёпни его, сделай город чище.

Лютиков состроил печальные глаза и потянул из кобуры маузер с деревянным прикладом.

- Убивают, люди добрые! - взвизгнул дебошир. - Помогите!

Прыгнув на карачках за тумбу, он поднялся на ноги и пустился бежать.

- Добрейшей души человек наш помполит! - сказал Храпов с чувством. - Ведь мог и шашкой полоснуть!

Седой старик в светлом костюме, сильно поношенном, но тщательно вычищенном, стоял у парапета, обмахиваясь канотье. Он не просил денег и ничего не продавал; это было приятное разнообразие, и Гарька остановился: его душа просила разговора.

- Вот какие безобразия случаются в силу несознательности населения! - сказал он, кивая вслед упылившему дебоширу.

- До переворота такого не случалось, - сдержанно заметил старик.

- Случалось, только в гуще рабочих окраин, - не согласился Гарька. - Сидело, как зараза, внутри, а теперь вскрылось. Но мы после победы не станем прятать постыдную болезнь, а выжжем её решительно калёным железом.

- Кажется, с криминальной темы мы свернули на медицинскую, - сказал старик с лёгкой иронией. - Как вас величать, юноша бледный со взором горящим?

- Горшечников, - Гарька поправил шлем. - Красноармеец.

- Ваше общественное положение очевидно… Оловянко, фотограф. Если вы или ваши товарищи желаете сделать карточку на память, милости просим. Фотографическое заведение Оливье, за три дома отсюда, любой вам подскажет.

- Оливье?..

- В прежние времена на иностранных художников был больший спрос. Могу сделать портрет одиночный или групповой, также в антураже.

- Под пальмой?

- Или на броневике, - Оловянко затуманился; видно, броневики оскорбляли его эстетические вкусы. - Имеются художественные задники на любой вкус.

Ромка замахал руками, подзывая Горшечникова.

- Я приду с друзьями, - пообещал Гарька.

Оловянко корректно наклонил седую голову.

По дороге домой Гарька обсудил предложение с Ромкой и Георгиной. Сошлись на том, что карточки надо сделать непременно, пока молодые, а то в следующем году им уже исполняется двадцать один год, после чего начнутся неминуемые старость и распад.

Храпов, сегодня счастливо уклонившийся от встречи с наукой, дрессировал Зуба подносить пулемётную ленту.

- Комиссар велел тебе к нему зайти, - передал он Гарьке. - А тебе, Георгина, наоборот, велел не заходить.

- Прямо так и велел? - удивился Ромка.

- Спросил: Грамматикова где? Я говорю: ушла в партшколу к товарищу Златоверхову. Он говорит: так пусть и не появляется, глаза б мои её не видели, - добросовестно изложил Храпов.

Гарька скосил глаз на Георгину, ожидая увидеть слёзы, но Георгина неожиданно заулыбалась. Уходя, он услышал, как она мурлыкает что-то жизнерадостное, и подумал, что женщин мужским умом не понять.

- А, Горшечников. Как лекция? - приветствовал его комиссар, свирепым взглядом отгоняя Шнобцева от буфета Делакуров.

- Георгине хлопали, а Златоверхову - нет, - сообщил Гарька с тихим злорадством.

- Стало быть, открыла в себе народного трибуна? Интересно, куда она от нас в другой раз соберётся; может прямо в Кремль, на место Троцкого? - Север заложил ногу на ногу. Чернецкий смотрел на него с ехидным выражением, причин которого Гарька не понимал; должно быть, поспорили без него. - Тебя искал некий Квирин. Помнишь такого?

- Начальник доков, - сказал Гарька. - Мы с ним нашли негра на лодке. Зачем я ему?

- Спрашивал какую-то книгу. Я ему посоветовал обратиться в городскую библиотеку; она, кажется, снова работает. Что за книга, Горшечников?

- Наверное, та, которая у вас, - подумав, догадался Гарька. - Которую я достал из чемодана. Может, Чека просит…

- Чека ничего не просит, Чека сразу берёт. Очень товарищ Квирин удивился такому порядку, при котором красноармейцы гуляют по городу, как гимназисты на вакациях.

- Мы по возрасту скорее уж студенты, - ухмыльнулся Гарька. - Студентам, говорят, гулять положено.

- Ты посмотри, - сказал Север Чернецкому, - ты ему слово, он тебе десять.

- А ты привык, чтоб всегда наоборот, - парировал Серафим. - Отвыкай, у нас теперь страна Советов.

- В смысле, каждый мне будет советовать? Чёрт побери меня и мою лошадь!

- Можно идти? - спросил Гарька.

- Куда?

- Домой… то есть, на квартиру. Есть хочется.

- Иди. А, Фильченко, наконец дождались. Неужели тоже слушал лекцию по научному атеизму?

- Вашей милостью, - пробурчал завхоз. - Принужден слушать заместо полезного труда и попечения о хозяйстве отряда.

- Ничего, хозяйства у нас поменее, чем у Сумароковых-Эльстонов, неусыпный надзор не нужен. Съезди сейчас к Шабленко, обменяй грузовик на тачанку и лошадей. Лошадей бери хороших… хотя не мне тебя учить. Серафим, проводи его, а то любой Квирин норовит с нас спросить, зачем бойцы не заняты муштрой.

Чернецкий согласился охотно - автомобили он не любил, хотя на мотоциклы поглядывал с интересом, - зато Фильченко встал на дыбки.

- Это же «Торникрофт»! - закричал он с надрывом. - Да нам с такой машиной никакого обоза не надо! На что нам ещё тачанка?

- Лошади хоть траву щипать могут, если овса не достанем, а где ты бензин брать собираешься - в колодце начерпать?

- Тридцать две лошадиных силы, шины пневматические! - убивался Фильченко. - Сменять на тачанку… лучше вы меня на тачанку сменяйте, а грузовик оставьте.

Желтовато-бледное лицо Снейпа побагровело.

- Отправляйся сию минуту, и чтоб без тачанки не возвращался! Прав Квирин - распустил я вас.

- Давайте я съезжу, - предложил Шнобцев. - Я меняться люблю.

- Да уж ты любишь, по роже видать, - буркнул комиссар, остывая. - Добро, меняйся. Серафим, присмотри за ним. А ты, Фильченко, ступай в губпродком, чтоб глаза мои тебя не видели. Кстати, Шнобцев, почему на занятиях не был? Ведь не был?

Гарька подтвердил.

- А я и на следующее, между прочим, не приду. Ваша пулемётная барышня мне такого наговорила, что даже в нерасположение привела, - проговорил Шнобцев со слезой. - И мародёр, мол, и шкурник, и штаб генерала Духонина по мне плачет. * 14

- Экий трепетный, - проворчал комиссар. - Ты мне, братец, не шали, живо башку откручу. Понял?

- Чего ж не понять, - Шнобцев вздохнул. - Трепетать рылом не вышел.

* * *

Вечером Гарька по поручению Улизина зашёл к Делакурам: обменять один том похождений сыщика Путилина на другой. Сам Ромка остался кашеварить: Георгина решила, что довольно эксплуатировать женский труд и установила график дежурств по кухне, к великому неудовольствию Олёны.

В доме было темно, только в гостиной горел свет, да на крыльце светляком тлела папироса Серафима.

- Я к Флоре, - сказал Гарька.

- Её внимание занято, - пыхнул дымком Чернецкий.

- Я на минутку.

Гарька поднялся на пролёт, хотел постучаться, но, вспомнив серафимовы слова, прежде решил заглянуть - не помешает ли.

Комната была уютно залита светом керосиновой лампы, подвешенной под потолком. Флора как поставила перед комиссаром чашку и изящно опустилась на диван. Воцарилась тишина: Снейп прихлебывал чай, Флора с лёгкой улыбкой рассматривала его из-под опущенных ресниц. На щеках Севера всё заметнее проступал румянец - видно, чай был очень горячий.

- Ксаверий Северьянович, верно ли говорят, что вы князь?

Снейп дёрнул кадыком, делая усилия чтобы не подавиться, шепнул себе под нос (Гарька прочёл по губам) «Серафим, сволочь!». Флора Гавриловна ничего не заметила. Поднявшись, подошла к комоду и принялась переставлять фарфоровых слоников.

Гарька отшатнулся, сузив щёлочку в двери до ширины сабельного лезвия.

- Расскажите мне про прежнюю жизнь, про то, как было раньше. Я, кажется, почти ничего не помню, что было до всего этого кошмара. - В её мелодичном голосе отчётливо проступали тоскливые нотки. - Расскажите мне про рестораны. Вы ведь, верно, ходили в столичные рестораны.

- Между нами: почему вы не отбыли в Париж? - поинтересовался комиссар необыкновенно заботливым голосом. - Уверен, вас приглашали. Прекрасный город, и всё там по-прежнему: и рестораны, и князья. Вы бы в нём скоро освоились.

- Я не могла оставить папу.

- Такая дочерняя привязанность необычна в дни… «этого кошмара».

«Э, милый, так ты Флоры Гавриловны не получишь», - подумал Гарька и точно: Делакур с нешуточным раздражением объявила, что у неё разболелась голова.

Комиссар беспрекословно отставил чашку и оставил красавицу одну.

«Жаль, что такая… такая милая девушка страдает от старорежимных пережитков», - посочувствовал Гарька, на цыпочках спускаясь по лестнице. Потревожить Делакур сразу он не решился; спрыгнул в сад, дошёл до скамейки, уселся - пусть Флора Гавриловна посердится, он заглянет позже.

- Я тебе покажу: князь! - шипел Север на крыльце, толкая Чернецкого. - Сам-то ты кто, обломок старого мира?

Серафим ржал, будто сделал что-то умное.

Свет в окнах гостиной погас - сердитая Делакур ушла спать.

«Обойдётся Ромка без Путилина. Вот ещё затеял: про царскую полицию читать. Я ему лучше брошюрку Троцкого дам, пусть просвещается».

Цикады трещали, как уголья в печке. Упала и покатилась звезда. Гарька задумался над желанием: что лучше - скорейшая победа мировой революции или чтобы девушка в голубом платочке захотела с ним познакомиться; пока размышлял, звезда потерялась за крышами.

«Вот всегда ты так, Горшечников, - укорил себя Гарька. - Надо искоренять в себе склонность к ротозейству».

Подле калитки остановилась гуляющая парочка, принялась целоваться так громко, что в кустах заквохтала разбуженная курица. Запах подгорелой каши смешивался с ароматом неизвестных Горшечникову цветов.

- Гарька, иди ужинать! - звонко крикнула Георгина через улицу.

Парочка испуганно притихла; потопала прочь.

- Горшечников, ты разве тут? - спросил Серафим с крыльца.

«Уже нет», - подумал Гарька, отправляясь навстречу ромкиной стряпне.

* * *

- У, как в брюхе бурчит… - Ромка потёр пряжку ремня.

- Сам готовил, сам и страдай, - ответила безжалостная Георгина.

- Всегда ты выдумаешь невесть что, а другие мучаются! - огрызнулся Ромка. - Ну подумай, разве я отправлю бабу пахать или дрова рубить? Всяк должен заниматься своим делом.

- А то не пашут и не рубят.

- Так это по военному времени, когда мужчин дома нет.

- Хватит, - сказал Гарька. - Что съедено, то съедено. Мы уже пришли. Ромка, расправь лицо.

- Прошу! - Фотограф улыбался им такой улыбкой, какую дядя Гарьки приберегал для самых денежных своих клиентов.

Они оказались в комнате, заставленной декоративными ширмами, какими-то зонтиками, разнокалиберными стульями, в центре красовался трехногий аппарат. Георгину пустили сниматься вперед: она торопилась на заседание женкома.

- Ваша невеста? - спросил Оловянко у Гарьки. Георгина нахмурилась.

- Наш пулемётчик, - кратко ответил Гарька.

Оловянко посмотрел на Георгину с уважением, некоторым испугом и почему-то жалостью.

- Шлем лучше снять, - посоветовал он.

- Так привычней, - отказалась Георгина.

Фотограф хотел дать ей в руки букет бумажных цветов; она возмущённо фыркнула, нежно обняла винтовку. Оловянко развёл руками.

- Ей бы за пулемёт, - сказал Ромка, посмеиваясь, - чтоб все вздрогнули.

- Пулемёт был бы лишним, - Оловянко с головой накрылся чёрным сукном, - я буду делать портрет. Лик современной амазонки, так сказать. Не надо улыбаться. Вот если бы вы взяли букет, тогда… Добавьте вдохновенности в глазах.

Георгина добавила вдохновенности. Оловянко надавил на резиновую грушу, полетели искры магния.

- Снято. Ваша очередь, молодые люди. Сначала вы? Прошу. - Фотограф начал делать круговые движения рукой. - Сто двадцать один… сто двадцать два… сто двадцать три… Спасибо! В каком количестве отпечатать карточки?

Георгина с Ромкой принялись считать, то и дело сбиваясь, путаясь в друзьях и родственниках. Гарька заказал без раздумий: для друзей и себе на память. Не посылать же снимки дяде с тёткой в Армавир.

- Да, - вздохнул Оловянко, едва за Георгиной закрылась дверь, - прежде девушки были совсем другие. Веянья нового времени не идут на пользу женщинам.

- Вы, товарищ фотограф, нашей Георгины не знаете, - бросился Ромка на защиту подруги, - она у нас совершенно героическая! Под Григорьевкой ей ногу осколком распороло, а она знай строчит по коннице да орёт: «Ленты давай!»

- И вы считаете, что молодой особе пристали подобные подвиги? - грустно спросил Оловянко.

- Время такое!

Фотограф задумался.

- Вероятно, вам жизнь и вправду представляется простой и героической. Юные умы, горячие сердца, жажда нового… Даже несколько жаль, что со временем ваши иллюзии развеются. Ведь это вы только думаете, что так жить легко, а это трудно.

- Да мы не думаем, - сказал Гарька. - Сейчас всем трудно. А ежели вы про продовольствие, это дело временное. Мы же ради вашей свободы от засилья мировых эксплуататоров стараемся!

- Да мы не думаем, - сказал Гарька. - Сейчас всем трудно. А ежели вы про продовольствие, это дело временное. Мы же ради вашей свободы от засилья мировых эксплуататоров стараемся!

Фотограф пожевал губами.

- Не знаю, ради чего стараетесь вы, молодые люди, возможно, действительно из благих побуждений. Вы мне представляетесь юношами пылкого склада ума и альтруистической направленности. Однако большинство ваших… сторонников заняты исключительно своими интересами.

- Неправда! - Гарька даже кулаком себя в грудь ударил от волнения. - У нас любого в отряде возьми: за революцию жизнь свою положит, отдаст всю кровь свою до последней капли!

- А чужую? - фотограф снял канотье, вытер лоб платком. - Я не знаком с джентльменами из вашего отряда… - (От незнакомого слова Ромка подозрительно подобрался), - возьмём, однако, товарища чекиста Нагинина.

Гарька сдвинул будёновку на затылок. Поправил ремень. Ему очень не хотелось говорить о Нагинине. Хотя чекист, несомненно, был суров к врагам революции, Горшечникову он не нравился так, что даже «товарищем» его называть не хотелось.

- Большая у него свобода наступила, решительно без всяких стеснений, - продолжал фотографии. - Вот мой сосед, Багшутис, бывший коммерсант, до революции торговал селёдкой. Очень уважаемый был человек, но еврей. Он же не виноват, правда? При его превосходительстве… я про Антона Иваныча… он немножко обнищал и даже разорился. Когда его превосходительство уплыли, Багшутис приободрился. Поднял, можно сказать, голову. И вот приходит к нему товарищ Нагинин и именем революции требует сдать золото и валюту. «Вы поразитесь, товарищ Нагинин, но у меня совсем ничего не осталось, - отвечает ему Багшутис. - Господа уплывшие изъяли решительно всё». «А ты кто?» - спрашивает товарищ Нагинин. «Коммерсант», - отвечает Багшутис. Ему, конечно, не надо было так говорить, в наше время коммерсант - это не слишком хорошо. «Жид?» «Именно». «Контра и сионист!» - заключает товарищ Нагинин, достаёт свой револьвер и стреляет Багшутису в голову. Очень, очень свободный человек, - закончил фотограф шёпотом и посмотрел прямо перед собой грустными собачьими глазами.

- Может, до войны он на каторге был или в ссылке, - промолвил Ромка неуверенно. - Отсюда в нём такая революционная злость ко всему нетрудовому элементу.

- Черносотенец он, - отрезал Гарька. - По нему и видно. Куда только председатель Чека смотрит?

- Нельзя стоящими бойцами бросаться, - сказал Ромка. - Может, он в следопытном деле большой дока! Интернациональное понимание в нём можно воспитать, а хороший сыщик - не подмётка, на дороге не валяется.

- Давай тогда жандармов в Чека наберём, - предложил Гарька. - У них опыт большой.

- Вот ведь как повернул! - Ромка почесал в затылке, но возражений не нашёл.

- Вы никому не передадите мои слова? - фотограф, кажется, испугался своей откровенности. Прежде чем ему ответили, перед витриной показались двое знакомых уже Гарьке чекистов и Нагинин. Оловянко тяжело задышал. Чекисты поглядели на вывеску, посовещались. Двое пошли к дверям, Нагинин двинулся дальше. Фотограф выдохнул, вытер большой морщинистый лоб.

- Мне показалось, что этот человек услышал мои слова, - признался он.

Чекисты вошли, принялись рассматривать себя в огромном зеркале.

- Клятая жара! - сказал один. - Рожа как после бани.

- Могу предложить вам умыться, уважаемые. - В голосе старого фотографа появились заискивающие, подобострастные нотки. - Прошу сюда, за ширму. Позвольте-с полить…

Гарьке стало грустно.

- Пойдём, что ли? - спросил он Улизина, дёргавшего за парик чучело Петра Великого.

- За снимками приходите завтра, молодые люди, - сказал Оловянко из-за ширмы

* * *

На город медленно наползала туча, сизая, с чернильными подтёками; запахло влагой, с моря налетел солёный, хлещущий ветер. Ребята схватились за шлемы. Мимо пролетела корзина, за неё гнался грузный дядько с запорожскими усами.

Молодая девушка в красной косынке вела снятое с шеста чучело, просмолённое, наряженное в соломенный капелюх и богато украшенную заплатами хламиду. При ближайшем рассмотрении девушка оказалась Ганной, а чучело в хламиде - негритянским матросом Доббсом.

- Досвиданьа! - сказал он, радостно улыбаясь.

- Путается, - застенчиво объяснила Ганна. - «Здравствуй» надо говорить, - сказала она Доббсу.

- Драстуй, - послушно повторил тот и улыбнулся ещё шире.

- Он уже много слов выучил, - похвасталась Ганна. - «Коммунизм», «свобода», «труд»…

- Водка, - сказал Доббс и причмокнул.

Ганна покраснела до самых глаз.

- Есть у нас отдельные безответственные товарищи… и я даже знаю, кто!

Ромка затрясся от беззвучного смеха.

Доббс повернул голову. Улыбка сползла с его губ. Гарька проследил за его взглядом - в конце проулка стоял Нагинин и разговаривал с Квириным. Доббс ткнул пальцем в сторону начальника доков.

- Плёха! I’d seen him with my captain on the «Katharina». * 17

Гарька проследил за его взглядом - в конце проулка стоял Нагинин и разговаривал с начальником доков.

- Что он говорит? - обеспокоился Ромка. - И Георгины нет! Как надо пособить, так её и след простыл.

- А что тут переводить? - уронил Гарька. - Капитан «Катарины»… Доббс был на «Катарине» кочегаром.

Доббс испуганно тянул Гарьку за угол.

- Нагинин - капитан «Катарины»? - протянул Ромка.

- Нет, Доббс, видать, Квирина узнал. Ещё тогда узнал, когда мы его вытащили.

Тут Гарька вспомнил о Ганне, которая переводила непонимающий взгляд с одного на другого, бодро ей улыбнулся:

- Разбёремся потом, мало ли что могло Доббсу показаться. Вы домой? Погодите. - Он достал из кармана карточки, оторвал одну. - Это ему, на табак. Замаялся, верно, без курева.

Ганна поблагодарила и повела чёрного матроса вниз по улице.

- Квирин не мог быть капитаном парохода, с которого ссадили Доббса, - сказал Ромка. - Потому что когда мы Доббса нашли, Квирин уже был начальником доков здесь, в Новороссийске. Начальником доков кого попало не делают, с подсобных должностей начать надобно. Нелогично выходит.

- По-моему, ты книжек про Путилина перечитал, Улизин.

- А по-моему, ты английского не знаешь, Горшечников.

Слово за слово, и поругались так, что даже не захотели возвращаться одним путём; пылающий гневом Ромка свернул на набережную, Гарька повернул домой, заблудился и долго плутал кривыми улицами, воняющими рыбой. Мимо проходили пролетарии и непролетарии, все угрюмые, с волчьими злыми глазами. Горшечников то и дело хватался за кобуру. До стрельбы не дошло; Гарька вздохнул с облегчением: он ужасно не любил палить по мирному люду. Когда он добрался до своей улочки, стемнело, а может, просто туча сгустилась до черноты. Небо раскатисто вздохнуло, хлынул проливной дождь. Гарька галопом поскакал по мостовой; потоки воды бурлили, огибая булыжники, словно на горном перекате.

- Горшечников!

Гарька вскинул голову. Окно над головой распахнулось, из него выглядывала Делакур.

- Ступай сюда.

Горшечников поднялся по скрипучему крыльцу, потом по такой же скрипучей лестнице, постучался.

- Входи.

Флора Гавриловна, улыбаясь, держала «керосинку» в высоко поднятой руке.

- Промок? - спросила она сочувственно.

Гарька кивнул, стащил с головы «будёновку»,

- Здравствуйте, - сказал он, откашливаясь. Потом, не зная, куда девать шлем и сразу отяжелевшие, ставшие неловкими руки, добавил: - Вы на статую похожи.

- Правда? - Делакур подняла ниточки бровей. - На какую?

- Американская статуя… Я в журнале видел. Статуя Свободы.

- Ну вот, - Флора Гавриловна наморщила нос. - Я надеялась, скажешь - на Венеру Милосскую.

- Да ведь она без рук! - удивился Гарька.

Делакур засмеялась.

- Проходи, снимай шинель. Папа заночевал в конторе. Я ему велела не возвращаться, если задержится, постель ему отвезла…. Боюсь за него. Ужасно, что в городе делается. Чаю выпьешь?

- Выпью, - сказал Гарька.

Чай был настоящий, не морковный, и даже с сахарином. Флора Гавриловна подвинула вазочку с печеньем из молотых каштанов. Без помады, в скромном домашнем платье она оказалась ещё лучше. Горшечников тяжело вздохнул и уставился в чашку.

- Что ж ты молчишь? Как ни встретимся - ты всё молчишь.

- Мне давно не приходилось разговаривать с такими… с такими, как вы. Боюсь что-нибудь ляпнуть… вдруг вы обидитесь.

- Ты не похож на человека, который может сказать девушке что-то обидное.

- Я могу, - признался Гарька, - нечаянно.

- Не надо бояться, я не обижусь. - Делакур грустно улыбнулась. - Можешь звать меня по имени. Ты тех же лет, что и моя сестричка, а у нас с ней всего четыре года разницы.

- Она куда-то уехала?

- Они с мамой умерли в прошлом году. Сначала Галочка - от «испанки», потом мама - не выдержало сердце.

- А моих родителей убили, - сказал Гарька. - Я их не помню.

- Иногда мне кажется, что лучше не помнить.

Оба помолчали.

- Ну вот, - произнесла Флора с нарочитой весёлостью, - а я думала, что ты меня не одобряешь, как эта ваша девочка.

- Какая девочка? - не понял Гарька.

- Кудрявая такая, с веснушками. Хорошенькая. Роза, кажется.

- Георгина! Это не девочка, - обиделся Горшечников. - Это наш пулемётчик. Очень подкованный товарищ, между прочим.

- Кони у вас подкованные… Если бы её причесать и приодеть, ты бы удивился. Должно быть, она сердится на меня из-за вашего комиссара, и совершенно напрасно.

- Вот ещё, из-за комиссара! Он ей даром не нужен. Она так и сказала: тонуть будет, руки не подам! А вам он, стало быть, не интересен? Серафим, конечно, авантажней.

Совсем рядом грохнул выстрел. Флора вздрогнула, расплескала чай.

- Стреляли, - Гарька вскочил. - Я посмотрю.

- Не ходи. Вдруг бандиты?

- Ничего, если и так, - покровительственно сказал Горшечников. - Я бандитов не боюсь. Пусть они меня боятся. Можно через окно?

Флора кивнула.

«И чего я трепетал? - удивился Гарька. - Девушка как девушка. Ну, красивая. Мужа ей надо хорошего, а то не знает, к кому прислониться, бедная».

Он выскочил в окно и врезался в стоявшего под окном Серафима.

- Ты откуда? - Чернецкий поднял глаза на силуэт Делакур, прижавшей руки к груди. - Проворен ты, братец. Всех нас обошёл. - Изумление Серафима до того польстило Гарьке, что он хотел не признаваться, как всё было на самом деле, но тут же устыдился.

- Вымок я. Она меня чаю выпить позвала. Ты что, Серафим?! Разве я ей пара? И вообще, я другую люблю.

Из темноты показался Храпов. Лохматый серый Зуб, сердито ворча, мотал в пасти какую-то тряпку.

- Убёг, - сказал Храпов, вытирая красное лицо. - Вот Зуб клок ему из штанов выдрал, да проворен оказался, подлюга - скакнул через забор, и поминай как звали.

- Что там? - дрожащим голосом спросила Флора.

Соседнее окно с треском распахнулось, показался Север в расстёгнутой рубахе, с браунингом в руке.

- Серафим, зараза, ты стрелял?

- С ума съехал?

Комиссар начал что-то говорить, вдруг, не закончив, повалился назад.

- Ах, чёрт! - сказал Чернецкий. - Это ведь в него стреляли. Не иначе, языком кого оцарапал. Пойдём, Хмуров, поглядим. Гарька, ты куда?

Горшечников устремился на улицу, на ходу вытаскивая наган: между сплетений виноградных лож и досками забора ему почудилось белое пятно. Он полез через забор; мешал наган, лозы цеплялись за штаны. Выругавшись, Гарька сунул наган обратно в кобуру; в этот миг застучали копыта, и кто-то, закутанный в чёрное, проскакал мимо на белой лошади.

Горшечникова схватили за ногу и потащили назад.

- От шальной! - приговаривал Храпов. - Ежели б он выстрелил в тебя, дурня?

- Я его видел!

- Что ты видел?

- В чёрном… на белой лошади…

Храпов только рукой махнул.

* * *

Ещё не было девяти, но от вчерашнего ливня не осталось и следа; только под акациями ещё не высохла лужа. Грязный белый козёл напился дождевой воды, покосился на Горшечникова змеиным глазом.

- Не шали! - предупредил его Гарька.

Козёл тряхнул репьястой бородой. На летней кухне шумели: Олёна прогоняла очередного дежурного, Долгодумова.

- Уж я знаю, какой из тебя повар, - ехидно выговаривала она. - Только и попросила чаю заварить, так у тебя котёл взорвался.

- Я не виноват. Кто-то в дрова динамитную шашку положил, - сопротивлялся Новил.

- И кто же этот «кто-то»? Барон Врангель подкрался?

- Ты Севера не видел?

Гарька уставился на Георгину, потом сообразил, что в ночном происшествии она участия не принимала.

- Он в госпитале.

Георгина схватила воздух ртом и вцепилась в калитку обеими руками.

- Что с ним?

- Кто-то в него стрелял ночью.

- И… что? Как?.. Он жив?

- Вроде жив. Он ещё в окошко выглядывал, был в сознании, а потом - брык!

- Куда - брык?! Что значит - брык?! - закричала Георгина. - Что ты мямлишь, Горшечников? Я тебя русским языком спрашиваю - что с Ксаверием?

- Живой он, - сказал Лютиков с улицы. - Немного голову оцарапало. Была бы Померанцева тут, перевязала бы на месте, но она в госпитале, помогает докторам.

- Гарька, - зашептала Георгина, наклонившись к Горшечникову, - сходи к Померанцевой, ради Бога. Посмотри, как он там.

Гарька понял, что дело серьёзное: на его памяти Георгина ни разу не поминала бога.

- Сейчас сходим, Ромка только кашу доест.

- Как можно думать о каше, когда человек погибает?

- Ты что? - Гарька с изумлением глядел на слёзы, текущие по щекам подруги. - Да что ему сделается, Северу твоему? Хочешь, пойдём вместе.

- Вот ещё, не хватало! - Георгина вскинула голову. - Не дождётся он, чтобы я за ним бегала!

- Чудишь, подруга, - вздохнул Горшечников.

Ромка с охотой согласился пойти с другом. Хмуров, не раз навещавший Померанцеву, подсказал им, как добраться до госпиталя, но, оказавшись на месте, друзья растерялись. Гарька пошарил глазами по вывескам, состоявшим из непонятных словесных огрызков, точно их составлял заика - нар… пром… раб… быр… дыр… - и, отчаявшись найти нужное, обратился к худенькой ясноглазой девочке.

- Вам туда, - девочка показала за мохнатые кусты. - Пойдёмте, провожу.

За кустами обнаружилось длинное кирпичное строение - госпиталь.

Раненых и больных было много; в палатах люди не помещались, лежали в коридорах и даже в саду. Между кроватями и топчанами сновали сестрички с измученными лицами. Девочка провела Гарьку в комнатушку размером со шляпную картонку. Помещались в ней ровно одна Померанцева и стул с комиссаром Снейпом. Серафим Чернецкий устроился на подоконнике, свесив ноги в сад.

На паркете возле окна красовалось жирное чёрное пятно.

- У нас зимой тут железная печка стояла, - объяснила девочка. - У, гадина проклятая! Грела на копейку, а чадила на рупь. Мы её теперь на двор выкинули.

Померанцева перевязывала комиссару голову. Тот сидел со смущённым видом.

- Стоило возиться из-за такой ерунды. Лютиков бы перевязал, и ладно. Какого ты лешего меня сюда приволок? - фыркнул он на Серафима.

- Вот тебе вместо «гран мерси, мсье Чернецкий, за своевременную доставку до лазарету», - пожаловался Серафим. - Сволочь ты неблагодарная.

- Чуть левее, и с тобой бы возился похоронных дел мастер, - сказала Померанцева с укоризной, словно это Север был виноват, что в него стреляли.

- Видно, тот ещё стрелок, - зевнул Чернецкий. - Палил по неподвижной мишени - да ты ведь ещё и под лампой сидел? - и промазал.

- Я карандаш уронил, наклонился - вот мимоходом и чиркнуло.

- Всё равно. Интересно, кто этот снайпер?

- Снейпер, - поправил комиссар. - Поскольку охотился не на бекаса, а на Снейпа * Я было подумал, это ты, из-за Делакур, - добавил он вроде в шутку.

Чернецкий постучал себя пальцем по лбу.

- Не родилась ещё та красотка, из-за которой я б убил кого-нибудь. Особенно тебя, убогого.

- Почему - особенно меня?

- Дорог ты мне как воспоминание о днях моей боевой славы. Так сказать, сувенир, вроде кружечки «Привет из Кисловодска».

- Здравствуй, Горшечников, - поприветствовала Гарьку Померанцева.

Чернецкий посмотрел на него с весёлым удивлением.

- Добрый день, - откликнулся тот, соображая, как объяснить Северу своё появление. - Я тут мимо шёл и… эээ… подумал, дай загляну…

- Ну, заглянул, - неприветливо сказал комиссар. - Легче стало?

- Эээ… я тогда пойду?

- Ты здоров? - с сомнением спросила Померанцева.

- Да. Я… здоров.

- Он всегда такой, забыла, что ли? - усмехнулся Север. - Ты здесь один?

- С Улизиным.

- Подождите на улице, вернёмся вместе.

Улизин любезничал с хорошенькой сестричкой; на известие о том, что комиссар почти что невредим, только кивнул - дескать, кто бы сомневался.

В саду под платаном отдыхала Марина Эджкомбова, помощница Померанцевой, рослая деваха с некрасивым прыщавым лицом. В отряде Севера она была уже с год, но друзей не завела из-за нелюдимого, неуживчивого характера.

Рядом с ней - Гарька не поверил своим глазам! - стояла та самая девушка, и платочек на ней был тот самый - небесного цвета. Лицо Эджкомбовой казалось угрюмым, словно разговор был ей неприятен, но Горшечников знал, что Марина всегда так выглядит.

- Отлучусь на минуту, - сказал он Ромке.

- Зачем?

- Знакомую встретил. Подойду, поздороваюсь.

- С Маринкой, что ли?

Гарька, не слушая, бросился в сад. Дорогу ему перегородили два красноармейца с носилками. Горшечников дождался, пока они пройдут, завертел головой - Эджкомбова осталась одна. Платочек мелькнул на крыльце - Гарька рванул за ним.

Расталкивая здоровых и огибая больных, он пробежал здание госпиталя насквозь и у чёрного хода наконец настиг беглянку.

«Не уйдёт на сей раз!» - воскликнул про себя Гарька, вбежал за своей зазнобой в тёмный коридор и успел схватить её за руку. Девушка глухо охнула и неожиданно сильно рванулась, отпихнув Горшечникова, да ещё ловко ударила его острым локтем под рёбра. Пока Гарька хватал ртом воздух, хлопнула дверь - беглянка вырвалась на улицу.

- Ты чего это? - спросил Ромка, с любопытством разглядывая Гарьку, который возвращался с улыбкой от уха до уха.

- Девушку сейчас видал? Это Она!

- Это такая худючая, как штакетина?

- Не туда смотришь, Ромка. Знаешь она какая! Не шалава какая-нибудь станичная.

- Тю! - протянул Ромка, обиженный за станичных. - Нашёл барышню себе, губки бантиком.

- Это ты зря, руки у нее хорошие, натруженные.

- А как?.. - Ромка изобразил руками, будто прижимает к груди пару гарбузов.

- Ну тебя, - обиделся Гарька, - революция определила, что женский пол перво-наперво друг и товарищ.

Скоро появились комиссар и Чернецкий; вместе закоулками выбрались на улицу. Рядом притормозил леденцовый, припорошённый жаркой пылью «бугатти». Седок - чекист, которого Гарька видел с Нагининым - перегнулся через борт.

- Уполномоченный Кристалевский. Это в вас сегодня ночью стреляли?

- Да, - ответил Снейп.

- Проедемте со мной. Есть подозрение, что на вас покушалась банда, совершающая убийства коммунистов.

- Мне место найдётся? - спросил Серафим.

- Вы что-то видели?

- Я, я видел! - высунулся Гарька. - Я его чуть не поймал!

- Садитесь все трое.

- А я? - возмутился Ромка.

- Сколько ж вас! - с досадой сказал Кристалевский.

- А ты дома спал. - Чернецкий со вкусом вытянулся на кожаных подушках, заложил ногу на ногу. - Не видел же ничего, так?

- Кому на «бугатти» кататься, а кто топай пешком через весь город. - Ромка сдвинул фуражку на затылок.

- Храпова пришли! - крикнул Серафим сквозь рокот мотора. - Его собака из бандитских штанов клок вырвала!

- И собаку приводите! - развеселился Кристалевский. - Мы её тоже допросим.

Шофёр захохотал, пугнул клаксоном старушку в старорежимной шляпке и лихо взял с места.

Гарька вернулся как раз к ужину; Ромка подвинулся, давая место, Олёна налила полную миску кулеша. Когда они вышли из летней кухни, к ним кинулась Георгина

- Ну что?

- Одна на миллион, - поделился Гарька. - Нет больше таких девушек!

- Ну что? - кинулась к Гарьке Георгина.

- Одна на миллион, - поделился Горшечников. - Нет больше таких девушек!

- Девушек?..

- А, ты про комиссара… Он у Шмелёва. А до этого мы в Чека ездили, показания давать.

- Значит, говорить он может, - Георгина вздохнула с облегчением. - А ходить ему не тяжело?

- Вроде нет. За ним машину присылали. - Гарька вновь вспомнил свою красавицу и засиял. - До чего легконогая…

- Машина?

- Зазноба его, - хихикнул Улизин. - Саданула ему в живот и дала стрекача. Вот такая любовь.

- Как суслик, - подсказал Улизин.

- Как ласточка! - оскорбился Гарька. - Опять упорхнула. Хоть бы имя узнать!

- А что она делала, когда ты её встретил? - задумчиво спросила Георгина.

- Разговаривала с Эджкомбовой.

- Так спроси у Марины, что за девушка.

Гарька хлопнул себя по лбу ладонью.

- Совсем ум потерял! Спасибо тебе, - он чмокнул Георгину в щёку.

- Пожалуйста, - улыбнулась Георгина. - Зачем ещё нужны друзья?

- Горшечников!

Гарька повернулся кругом, разом вспотев.

- Доставишь Шмелёву лично в руки. - Комиссар сунул ему в руки пакет. - Шевелись! Выспишься, как из штаба вернёшься.

Север зашагал к калитке, даже спина его выражала злость.

- Орать-то зачем? - пробормотал ошеломлённый Гарька. - Я ж не глухой.

- Бесится, как свекровь на невесткиных именинах, - поддержал Ромка. - Купи подсолнушков на обратном пути, или кавуна, а то скучно.

- Ладно.

Гарька оседлал Звёздочку, сунул пакет за портупею. Плотная бумага разошлась в уголке. Секунду Гарька помучился любопытством. Осмотрелся - никого. Заглянул в пакет.

Внутри была книга, выловленная им из моря.

* * *

Когда Гарька вернулся, то застал картину совершенно идиллическую. Уже совсем стемнело и Храпов с Серафимом затеплили костерок под чахлыми яблоньками во дворе Попорыкиных. Вся честная компания собралась вокруг костра, кто-то принёс молодой картошки, кто-то на прутиках поджаривал клёклый отрубной хлеб. Горшечников как раз поспел к пересказу очевидцами ночного приключения с покушением на Снейпа - сам комиссар отсутствовал. Гарька уселся в траву, прислонившись к яблоневому стволу, и уже в который раз за сегодняшний день принялся рассказывать про всадника на белой лошади.

- А по лошади ты бы его узнал? - спросил Ромка.

- Куда там, - вздохнул Гарька, - пролетели мимо, как привидение.

- Может быть, это был единорог? - весело спросил Серафим. - Впрочем, нет, зачем единорогу Снейп, единороги всё больше по девственницам, и рог у них…

- Серафим! - сердито воскликнула Георгина. - Что ж патрули-то его не остановили? В комендантский час верхом…

- Кстати, Горшечников, - спохватился помполит, - ты ещё не слышал: завтра наш отряд в ночной патруль по городу.

- Георгина, ты с нами?

- А Грамматикова дежурит в штабе у Шмелёва, - кисло протянула Георгина, передразнивая Снейпа.

Костёр прогорел, зловеще вспыхивали красные угли. Обстановка была самая подходящая для страшных историй.

- Бают у нас, что может человек с мертвяком связаться, - начал Ромка загадочно. - Коли свяжется, даст ему мертвяк и удачу, и деньгу. Но должен тот человек при полном месяце мертвяка поить кровью белой кобылки.

- Брехня! - воскликнул Гарька.

- Предрассудки! - повела плечом Георгина. Но потом все-таки спросила: - А мертвец только лошадиную кровь пьёт и ничего больше не требует?

- Ну, - почесал Ромка в затылке, - хозяин мертвяка худеет и сам мало-помалу как труп будет ходить - ничего его не обрадует, ни деньги, ни удача.

- Плохая сделка, - Лютиков улыбнулся уголком рта.

- А то! - подтвердил Ромка. - Дьявольская. Разве дьявол когда человеку добро сделает?

- И не стыдно тебе? - укорила Георгина. - Днём лекции по научному атеизму посещаешь, а ночью всякие небылицы рассказываешь.

- Я, Георгина, в бога не верю, - ответил Ромка серьёзно. - А дьявол есть и всегда будет. Бродит между людьми и на зло их соблазняет. Вон сколько зла на свете, да ещё какое оно бывает: иной раз смотришь и не верится, что человек не то что сделал - выдумал такое. Нет, без дьявола точно не обошлось.

Гарька не знал, почему ни сам он, и никто из товарищей, и даже помополит не возразили на ромкины слова.

* * *

Улицу перебежала кошка. Ветер гнал по мостовой мусор, швырял песок в закрытые ставнями окна одноэтажных домиков.

Кристалевский поднёс спичку к папиросе. Ветер хлестнул по щеке, затушил огонёк.

- Пся крев! - Чекист снова полез в карман за коробком.

Гнилые спички ломались в пальцах. Закурив наконец, Кристалевский с жадностью затянулся, взглянул на циферблат золотых часов.

Над головой хлопала ставня. Грохот не тревожил ни жильцов - дом пустовал, ни прохожих - улица была безлюдна.

- Где же он? - Кристалевский нащупал записку.

Послышались шаги.

- Наконец-то!

- Прости, что поднял тебя в такой час.

- Брось, что за глупые церемонии.

- Хорошо. Дело безотлагательное. Сейчас он появится.

Кристалевский кивнул.

- Слышишь?

- Нет.

- Тихо идёт. Может, теннисные туфли… Да вот же он!

Кристалевский вытянул шею.

Вспышка разорвала темноту; алая пятиконечная звезда расцвела перед глазами чекиста.

«Молния?..» Додумать он не успел.

Убийца взял его под мышки и отволок в палисадник. Порылся в карманах Кристалевского, вытащил записку и тут же, на месте, сжёг. Забрал револьвер и документы, часы оставил. Подумал, окунул пальцы в кровь и написал на стене: «Смерть коммунякам!» Буквы едва виднелись на потемневшем от непогоды дереве.

Ещё не рассвело. В прежние времена рабочие уже спешили бы на завод и в порт, но сейчас город спал. Чёрная кошка перебежала дорогу. Убийца вынул револьвер Кристалевского. Кошка шмыгнула в подворотню, заорала из тьмы.

- Стерва!

Далеко за городом началась артиллерийская канонада.

* * *

Померанцева склонилась к раненому - благообразному волжанину с негигиеничными льняными кудрями до плеч - и вложила персты в его рану. Пациент взвыл.

Гарька сглотнул и отвернулся.

- Марина? Она понесла бинты в прачечную. - Померанцева бросила в кювету окровавленную пулю. - Походи по двору, может, встретишь.

Беленькая собачка выползла из-под табуретки и умильно заглянула фельдшерице в глаза.

- Нет, Пилюлька, это не тебе, - благодушно сказала та. - Обедать будем позже.

Гарька сглотнул ещё раз и поспешил уйти.

Георгина не скучала: собрав вокруг себя толпу раненых, она рассказывала о Веймарской республике. Гарька с трудом дождался, пока подруга закончит рассказ.

- Повидался?

- Она в прачечной.

- А где это?

- Я не спросил.

Георгина не успела возмутиться гарькиной нерасторопностью - Эджкомбова шла им навстречу: серое платье, серая косынка, прижатый к животу оцинкованный таз. На широкой нечистой щеке пламенел вулканический прыщ, готовый, кажется, в любую секунду исторгнуть потоки лавы. Гарька с трудом отвёл от него взгляд.

- Марина, давно не виделись! - обрадовалась Георгина так ненатурально, что Гарька даже поморщился.

Эджкомбова, однако, осталась спокойна.

- А, Грамматикова. Слышала, ты ушла из отряда.

- С чего ты взяла?!

- Мне так сказали.

- Марина, - Гарька сделал умильное лицо, - помнишь, я к вам приходил недавно?

- Ну.

- С тобой была девушка.

Марина глядела на него не мигая. Глаза у неё были бледные и круглые, как у селёдки.

- Я её не знаю. Она спрашивала, как найти какого-то больного… забыла фамилию. Я ответила, что лучше ей спросить у докторов, и она ушла. Больше я её не видела.

- Спасибо, - изнемогший Гарька дёрнул Георгину за рукав. - Если вдруг она придёт ещё раз, спроси, как её зовут.

- Зачем?

- Надо очень! - заорал Гарька. - Очень надо! Пожалуйста!

- Ладно. - Эджкомбова поддёрнула юбку и затопала дальше.

- Не человек, а рыбина!

- Уж ты скажешь, - проговорила Георгина вяло.

- Пиранья, - уточнил Гарька. - Видела в Брокгаузе пиранью? Эджкомбова, как с натуры. Опять мне не повезло…

- Где ты увидел свою девушку впервые?

- Во Дворце труда.

- Не может же никто её не знать. Если бы у тебя была фотография, ты бы быстро её нашёл.

Гарька застонал. Если бы у него была фотография!

- А вдруг она некрасивая? - поддразнила его Георгина.

- Не может этого быть!

- Ты даже лица её толком не видел. Возьмёт да и окажется косой или рябой.

- Знаешь, Георгина, некоторые любят до того некрасивых, что лучше бы они были косые или рябые.

Георгина замолчала, соображая, был это ответный выпад или просто философское замечание. Листок «Красный день», гонимый ветром, прыгнул с земли и залепил Горшечникову физиономию.

- Тьфу! - Гарька скомкал его в горсти, успев прочесть: «… даёш обобществление женщин!» - в газете заседали радикальнейшие орфографисты, призывавшие к отмене вслед за «ером» всяких знаков после шипящих. - Тебе когда к Шмелёву?

- К девяти.

- Наверное, будешь секретную карту чертить.

- Смейся, Горшечников, смейся. Карту… Чай я буду пить. С лимоном. Всю ночь. Просто удивительно, до чего сильно недоверие к боевым качествам женщины! А ещё Шмелёв будет спрашивать, давно ли я писала родителям. Он меня как увидит, так и спрашивает… как будто домой отправить хочет, - прибавила Георгина с горечью. - Я иногда подозреваю, что они с комиссаром сговорились выжить меня из Красной армии.

- Выдумываешь ты всё. Спросил про письма, что с того? Были б у меня родители, я бы каждый день им писал.

- Так я и пишу! Пусть не каждый день. Кстати, надо забрать карточки. Зайдём в ателье?

- Пойдём прямо сейчас, потом не успеем.

* * *

В патруль отряжали всего семерых, охранять отряд комсомольцев.

- Как, Антонина Фёдоровна, и вы здесь? - произнёс Лютиков с недоумением. - Неужели среди комсомольцев не хватает парней?

- Вот это здорово! - возмутилась товарищ Тонька. - В дни, когда всё прогрессивное человечество борется за освобождение женщин от вековечного гнёта и заржавелых цепей патриархальной семьи, вы, товарищ помполит, высказываетесь таким отсталым образом!

- Сдаётся мне, что женщин освобождают от цепей не затем, чтобы они на себя надевали винтовку и подсумок, - заметил Долгодумов.

- Неправильно тебе сдаётся, Новил. Когда надо, мы и с винтовкой, и со станком управимся не хуже любого мужчины.

Управляться товарищу Тоньке было не с чем: винтовок на всех комсомольцев не хватало. Лютиков больше с ней не спорил, но старался держаться так, чтобы Нимфадорова всегда оказывалась за его спиной. Опасаться, впрочем, было нечего, и занятья нашлось немного. Услышав приближающихся конников, серые люди бесшумно исчезали в подворотнях и подъездах домов, ныряли в подвалы и укромные калитки.

Разняли пьяную драку на Брехливом мосту, отбили девицу, промышлявшую собой, от стаи одичавших собак, едва отбились от девицы, непременно желавшей отблагодарить всех спасителей по очереди (тут товарищ Тонька оказала отряду неоценимую помощь, грудью заслонив товарищей от аморальных посягательств) - больше ничего за всю ночь не приключилось.

Туман ходил по улицам волнами; к утру от Раевской балки накатился девятый вал; дома стояли в белой мгле, подступавшей к самым крышам. В садиках вскрикивали птицы, не уверенные, стоит ли им просыпаться. Запахло солью, улица перешла в скопление одноэтажных домиков.

- Спасибо за помощь, товарищи бойцы. Всем ревпривет! - Тонька оглядела своё зевающее воинство. - А ну не спать, комсомолия! В ногу - марш! Левой, левой!

- Зря человек пропадает, - сказал Долгодумов. - Надо её на Врангеля сбросить. С аероплана.

- Не шути так, Новил. - В голосе Лютикова прозвучала непонятная печаль.

Движение в тумане привлекло внимание Горшечникова. Несколько человек переговаривались, расхаживая перед одним из домов; блеснул примкнутый штык. Лютиков сделал знак; бойцы взяли винтовки наизготовку.

Люди переговаривались громко, уверенно, по-военному.

- Эй, кто там! - крикнул Лютиков. - Именем революции - всем выйти из сумрака!

После мгновения непродолжительной тишины перед отрядом появились два человека; один из них был Болотов, второй - Нагинин.

- Доброе утро, - сказал председатель Чека, усмехаясь. - Неожиданная встреча.

Смущённые красноармейцы опустили винтовки. Лютиков спешился, за ним и остальные.

- Что вы здесь делаете? - Нагинин щурился, как в прицел.

- Патрулирование улиц, - ответил Лютиков. - По распоряжению ревкома.

- Вот как? - буркнул Нагинин. - Любопытно.

- Мне тоже, - Лютиков снял пенсне, запотевшее от тумана, протёр его платком. - Любопытно, что именно в таком обыкновенном деле как патрулирование улиц вызвало ваш интерес… и почему вы здесь находитесь в такой час.

- Вопросы здесь задаём мы! - горделиво сказал Нагинин. - А интерес мой объясняется просто: ваш боец - Горшечников, если не ошибаюсь - уже который раз оказывается рядом с местом преступления. В первый раз убийство не состоялось, но теперь…

- Кто погиб?

- Наш товарищ, - ответил Болотов. - Кристалевский.

- А я тут причём? Вы меня за контрика считаете?! - Гарька стиснул зубы, чтобы не обложить Нагинина, мать его и всех её полюбовников.

- Что за нелепая подозрительность! - возмутился Лютиков. - Товарищ Горшечников награждён орденом Красного знамени, я за него ручаюсь.

- Головой? - усмехнулся Болотов. - Вы голову берегите, а то как бы вам её не лишиться через ваши поручительства.

- Кого попало я защищать не стану.

- Люди - существа удивительные. Иного с малолетства знаешь, пуд соли с ним съел, в одном окопе сидел, а он вдруг возьмёт и такой сюрприз тебе сделает, что только в затылке почешешь да спросишь, где твои глаза раньше были.

Лютиков хотел возразить, но вдруг замялся.

- Вот видите, - заметил Болотов.

- Разве было с вами такое? - спросил Гарька шёпотом.

- Как-нибудь расскажу, - неохотно ответил Лютиков.

Кристалевский лежал на дорожке, висок его был раздроблен выстрелом в упор. Эксперт, брыластенький мужчина из «бывших» в шинели с нарядными дамскими пуговицами, пришитыми взамен споротых форменных, с «орлами», осматривал пыльную траву вокруг головы убитого. «Обнюхивает», - подумал Гарька. Эксперт и вправду походил на бульдога - низенький, плотный, кривоногий с выкаченными, налитыми кровью глазами.

- Второй день ему пошёл, - сказал он. - Этот человек был убит не здесь. Труп переносили.

- Откуда?

- Если бы вы, господа хорошие, не затоптали всё, что можно, я бы с превеликой радостью ответил на ваш вопрос. Впрочем, судя по следам волочения… поищите кровавое пятно возле калитки.

- В него стреляли с улицы? - спросил Болотов, склонился над телом. - Э, нет… пороховая гарь на коже.

- Выстрел произведён в упор, - флегматично подтвердил эксперт.

- Кристалевский - товарищ бывалый, - сказал один из чекистов с недоумением. - Как же он подпустил убийцу вплотную?

- Кобура застёгнута, - заметил Гарька. - Видно, доверял он убийце.

- Ты на что намекаешь, пащенок? - зашипел Нагинин.

- Попрошу не выражаться! - Гарька сдвинул брови. - Нет у вас прав бранными словами обзывать бойцов революции!

- Парень дело говорит, - сказал Болотов. - Кобура застёгнута, лицо спокойное - Кристалевский не опасался убийцы.

- Я вас, товарищи чекисты, не подозреваю, - сказал Гарька на всякий случай.

- Вот спасибо! - рассмеялся Болотов. - Спасибо, милый, за доверие. Утешил.

- В книжках сыщики как обнаружат труп, ползают по земле с лупой, - подсказал горевший желанием помочь Ромка.

Чекист похлопал себя по карманам.

- Досада какая, - огорчился он, - лупу-то я и забыл! Может, у тебя есть?

- Нет, - признался Ромка.

- Так ступай, поищи, - предложил Болотов.

Улизин собрал лоб складками, соображая. Гарька потянул его за рукав.

- Идём, мы только мешаем.

- Давай ещё посмотрим, - умоляюще прошептал Улизин. - Когда ещё доведётся побывать in loco delicti?

- Чего?!

- На месте преступления! - гордо перевёл Ромка. - Мы гимназиев не кончали, однако тоже кое-чего разумеем! Я вот ещё и немецкий выучу, буду товарища Маркса в натуральном виде читать.

- Ты сначала хоть в ненатуральном прочитай, - сказал Гарька.

Подошёл рябой Яценко, заглянул под мешковину, сочувственно вздохнул, выпрямился. Подал Болотову документ:

- Резольните тут, товарищ председатель.

- Что сделать? - Болотов уставился на протянутую бумагу.

- Резолюцию поставьте, - смутился Яценко. - «Расстрелять».

- Кого? - с интересом спросил председатель.

- Нетрудовой элемент, - отчеканил Яценко. - Социально отрицательных содержанцев домзака.

- И содержанок?

- И такие есть, - согласился Яценко.

- Располным-полны домзаки,

В них преступники сидят,

Все-то дни, с утра до ночи,

Сквозь решёточку глядят, - замурлыкал чоновец, охранявший калитку.

- Расстрелять мы всегда успеем, - Болотов свернул документ и сунул в нагрудный карман. - Прочитаю, а там уж и резольну, если надо. Есть что-то по Кристалевскому?

- Нет, товарищ председатель. Он никому не говорил, что куда-то собирается ночью. Чепуха это всё, насчёт знакомцев. Тут действовала вражеская рука.

- Вражеская рука действовала в лайковых перчатках размера двенадцать с половиной, фирмы «Дерби», - сообщил эксперт.

- Именно «Дерби»? - уточнил Болотов.

- Да, - строго сказал эксперт. - Видите полоску? Это от большой кнопки на манжете. Помимо «Дерби» никто перчаток такого фасона не выпускает.

Ромка слушал с упоением.

- Ой, полным-полна коробочка,

Заключённых сотни три.

Наблюдательна комиссия,

Ихне дело рассмотри! - с чувством пропел чоновец.

- Заманчиво выводит. - Храпов икнул, прикрыл рот ладонью. Ладонь была широкая, с железными мозолями, но удержать густой запах перегара не смогла даже она.

- Ты выпил, что ли? - спросил Гарька шёпотом.

- Я это… вчера, самую чуть. Угостили меня. - Храпов отвернулся, застенчиво дыша в сторону перегаром. - Одна добрая женщина.

- Узнаёт Олёна, из обоих пыль выбьет - и из тебя, и из доброй женщины.

- Часто ваши бойцы самогоночкой наливаются, товарищ помполит? - поинтересовался Нагинин.

- Не чаще, чем ваши нюхают кокаин, - так же ласково ответил Лютиков, глядя в булавочные зрачки чекиста.

У Нагинина дёрнулся мускул на щеке.

- Проедете с нами в Чека, дадите подписку. Покинете город - будете считаться врагами революции.

- Не надо подписки, - вмешался Болотов. - Обещайте, что любой из ваших бойцов в случае необходимости явится для допроса.

- Разумеется, - сказал Лютиков. - Мы окажем вам любую помощь, какую сумеем. Можно ехать?

- Можно.

- Что ж ты нас позоришь, Родион?.. - вполголоса выговаривал Лютиков.

Храпов тяжело вздыхал.

- Есть средь них ребята дружные,

Есть шпана и фраера,

Есть спецы, для воли нужные,

Им домой идти пора… - доносилось из тумана.

* * *

Не выспавшийся Гарька зевал весь день; Ромке бессонная ночь была как с гуся вода.

- Мы, деревенские, к таким делам привычные: день работаешь, ночь пляшешь. Если комиссар отпустит, сходим до почты, отправим письма? Карточки-то вышли - загляденье!

- Одна куда-то пропала, - озабоченно сказала Георгина по дороге. - Ребята, я вам лишнюю фотографию не давала? Я ведь посчитала в точности, сколько мне нужно.

- Должно, завалилась куда-нибудь, - сказал Ромка. - Книжек у тебя пропасть. Охота такой груз за собой возить?

- Своя ноша не тянет. Наверное, ты прав. Потом поищу. Гарька, ты куда?

- Вы пока отправляйте письма, а я схожу, груш куплю.

Путь обратно Гарька решил срезать. Прижимая к себе решето с грушами, он свернул в переулок. Впереди, шагах в тридцати, семенила барышня в пыльно-голубой, под цвет платка на голове, жакетке. Должно быть, барышня была более привычна к удобным башмачкам, поскольку то и дело спотыкалась в туфлях на высоких каблуках.

Гарька пригляделся, и сердце его подпрыгнуло, а потом пустилось отплясывать «Яблочко». Это была Она.

- Постой.. те! Подождите!

Девушка перешла на рысь, подвернула каблук, остановилась, надевая слетевшую туфлю и шепча что-то сердитое сквозь зубы. Гарька самым галантным манером подхватил её под локоток.

- Разрешите рекомендоваться - Горшечников. В прошлых прискорбных обстоятельствах не было времени представиться по форме, - ненавязчиво напомнил Гарька зазнобе о том, как помог ей выйти из печального положения.

Красавица поправила платочек. Ресницы девушки были густо накрашены, но её это не портило. Наверное. Проклятый платок закрывал почти всё лицо, только и видны были ресницы да остренький носик. Освободить локоть из цепких гарькиных пальцев она не пыталась.

От счастья у Горшечникова в голове стало пусто, давно заготовленные любезные слова как метлой вымело.

- Не желаете ли грушу? - промямлил он. Обычная ловкость, с которой он обращался с Лушками и Таньками, исчезла; каждое слово давалось с таким трудом, будто не было до сего момента таких слов и надобно выдумывать их заново.

Девушка тихо фыркнула, плечи её вздрогнули, как от сдерживаемого смеха.

Сердце Горшечникова сделало сальто-мортале. Если смеётся, значит, не сердится.

- А вас как величать? - расхрабрился он.

- А… Аделаида, - представилась девушка. Голос у неё был очень высокий и звучал как-то странно, в нос, словно она недавно перенесла сильную простуду.

- Прекрасное имя, - Гарька прикинул, можно ли теперь счесть знакомство достаточно близким, чтобы обнять её за талию. - А главное, редкое. Я жутко… то есть, ужасно… очень рад.

Из-под платочка донеслось отчётливое хихиканье. Как ни влюблён был Гарька, всё же не мог не подумать, что простуда повлияла не только на голос, но и на умственное состояние красавицы.

«Ум в девушке - это несущественно, - подумал он великодушно. - Зато волосы как лён…»

- Вам на Ильинскую? И мне туда же.

«Хоть бы мы никогда не вышли на эту Ильинскую, - подумал Гарька, бережно прижимая к себе худую мускулистую ручку Аделаиды. - Наверное, тяжело такой тонкой барышне работать по хозяйству».

Впервые подобные сожаления закрались в его сердце, до сих пор Горшечников был решительным сторонником перевоспитания буржуазного элемента.

Девушка снова споткнулась.

«Возьму её не руки и понесу. Прямо сейчас. Нет, дойдём вот до того дерева…»

Пока Гарька собирался с духом, показалась Ильинская; девушка прибавила шагу.

Завидев Гарьку чуть не в обнимку с неуловимой красоткой, Георгина сделала большие глаза, а Ромка громко сказал: «Ага!»

Обрадовавшись, что появилась тема для беседы, Гарька произнёс:

- Это мои товарищи. Сейчас я вас познакомлю…

- Здрасте, - Ромка оглядел незнакомку оценивающе, потом высморкался с помощью двух пальцев, изящно отставив мизинец.

Девушка вздрогнула, будто в неё попала пуля, выплюнула: «Хам!» и скрылась в подворотне.

- Эх, Ромка! - вздохнула Георгина. - Что ж ты наделал? Мы её по всему городу искали. А ты чего стоишь столбом, Горшечников? Беги за ней, пока не ушла далеко.

- Я с тобой, - вызвался Улизин, - может, подсобить надо будет.

- Подсобил уже, хватит! - Гарька сунул ему решето с грушами и бросился в погоню.

Фигурка в голубом мелькнула в боковой уличке, потом - за низким забором. Перескочив для скорости через плетень и отмахнувшись от небольшого ленивого тузика, Гарька пробежал под шелковицей. Спелые ягоды лопались под ногами. Посреди большого двора в пыли копалась одинокая курица, на лавке дрых облезлый кот, больше никого не было. Гарька завертел головой, прикидывая, куда могла деться девушка. Справа на двор выходила дверь солидного двухэтажного дома, слева - два турлучных * 19 домика. Из распахнутого окна дома посолиднее слышался сердитый мужской разговор. На крыльцо вышла худая баба с медным тазом, принялась развешивать на веревку бельё.

- Эээ... гражданка, - нескладно обратился к ней Гарька, - а где тут у вас девушка живет... такая... такая, - он пытался изобразить руками, какая высокая и стройная.

Баба глянула на него равнодушно, пожала плечами и зашла в дом.

Растерянный Гарька опустился на скамейку. Кот глянул на него круглым глазом, привстал, потянулся, стёк со скамьи и с небрежной заинтересованностью приблизился к кустам, на которые только что опустилась стайка воробьёв. Гарька проследил за ним взглядом и тут за пыльными кустами сирени заметил вторую калитку. Двор был проходной! Его красавица могла оказаться сейчас на любой улице города.

Гарька встал, одёрнул гимнастерку, подошёл к калитке, оглядел напоследок двор - и вдруг увидел у открытого окна большого дома Нагинина. Тот стряхнул пепел с длинной сигареты во двор и раздражённо сказал кому-то в глубине комнаты:

- Я ещё раз говорю, нельзя воевать без денег. Деньги нужны мне не только там, но и здесь. Так и передайте. - Он отошёл в комнату, где разговор уже не был слышен, но потом снова появился у окна. - Да, я прекрасно знаю, чем я вам обязан и чем вы мне обязаны, только не нужно делать из меня мальчика на побегушках, я себе цену знаю и на мелочи размениваться не стану. А вы сами виноваты: упустили связного.

Его собеседник что-то ответил.

- Да говорите вы по-русски! - рыкнул Нагинин и с треском захлопнул раму.

Гарька заполз в самые кусты и сидел там не дыша. Мимо него, не заметив, прошла давешняя баба с кошёлкой. Бежать в ЧК было бесполезно - ничего особого он не услышал, мало ли о каких делах мог разговаривать Нагинин, но шестое чувство безошибочно сигналило об опасности, и Гарька решил во что бы то ни стало узнать, кто же был гостем уполномоченного.

Время шло. Гарька задумался о том, что хорошо бы стать учёным и создать такой приборчик, чтобы проверять человека: возле хорошего человека приборчик тихо себе лежит - и сразу видно, что перед тобой настоящий большевик, а как только окажется около контры, или бандита, или шпиона какого - так сразу гудит и светится. Гарька даже название такому приборчику придумал: вредноскоп.

Взвизгнула дверная пружина, Гарька подобрался. Дверь распахнулась, и во двор вышел начальник доков товарищ Квирин.

* * *

Мысли мельтешили, будто стайка комаров-толкунцов. Горшечников вернулся к друзьям, едва понимая, что происходит вокруг него.

- Догнал? - спросил Ромка.

- Нет. Ушла дворами.

- Брось ты за ней бегать. Сколько разного бабья перевидал, а эдакой ядовитой ещё ни разу не попадалось! - заметил Улизин.

Гарька сжал кулак, однако, помня, что друг печётся о его благе, сдержался.

- Пользуйся носовым платком, - сказала Георгина, - нечего барышень пугать своими свинскими ухватками.

- Носовыми платками пусть недобитая контра утирается. Раскрепощённый народ их отвергает, - огрызнулся Ромка.

- При советской власти рабочие будут интеллигентными. И крестьяне. И вообще все люди.

- И вон тот? - Ромка ткнул пальцем в расхристанного парня в матросской тельняшке и штатских штанах. Полуматрос шёл от столба к столбу, выписывая ногами «мыслете»; прохожие благоразумно расступались, пропуская его. Внезапно парень метнулся на дорогу, едва не угодив под лошадь.

- Шоб тоби повылазило! - Возница огрел его кнутом.

Пьяный поглядел в небо с мутным удивлением, попятился и ухватился за пожилого попа.

- Проходите, проходите, скотоподобный человек! - прогудел батюшка.

- Ты чиво… - пьяный икнул. - Ты каво оскорбляешь, длиннополый? Перед тобой протела… протера… тетер…

- Тетеря и есть, - сказал Георгина с глубокой неприязнью. - Пролетарий сыскался.

- В бой роковой мы вступили с врагами! - выкрикнул полуматрос, погрозил кулаком - почему-то опять небу. - Нас ещё судьбы безвестные ждут!

С этими словами он сел на мостовую, обнял фонарь и мгновенно заснул.

- Разинули на нас пасть свою все враги наши * 20, - печально прогудел поп и пошёл прочь, разметая уличную дрянь полами обтрёпанной рясы.

- Не тот враг, что лает, а тот, что кусает, - тихо сказала чёрная, точно обугленная, старуха, бросила на друзей-красноармейцев ненавидящий взгляд и скрылась в толпе.

- А что касаемо антилегенции, вчера, покуда вы с Гарькой ходили к Эджкомбовой, Златоверхов таскал нас на экс… экспозицию. В целях повышения общей образованности. И там всякие картины. К примеру, нарисована такая штука, навроде коряги, - оживлённо делился Ромка. - Похоже прям не знаю на что. А художник говорит: «Это, мол, ундина». Русалка, стало быть. Тут другой - в чёрной блузе такой, - берёт журнал, в который художникам пишут всякое, и немедля сочиняет ему стишок: «Подпиши свою картину, чтобы каждый видеть мог, что рисуешь ты ундину, а не валяный сапог» * 21. А художник журнал из руки у него вырывает, и по морде им черноблузному - хрясь! Тот его кулаком в рыло - бац! И понеслась душа в рай. Вот тебе и антилегенция твоя, - обернулся он к Георгине.

- Это боевая интеллигенция, - сказал Гарька, ухмыляясь. - Небоевая вымерла как класс за неприспособленностью к новой жизни. Ромка, - шепнул он на ухо другу, - надо будет поговорить. Дело есть. Только без Георгины.

Поговорить удалось только дома: Георгина, будто что-то заподозрив, не отходила ни на шаг.

- Враг он, сердцем чувствую, - закончил Гарька. - И Квирин этот тоже контра.

- Что будем делать?

- Обыщем комнату Нагинина.

Ромка тяжело вздохнул.

- Поэтому я и не хотел при Георгине, - сказал Гарька. - Ведь непременно с нами сунется, а ей никак нельзя.

- Когда пойдём?

- Завтра. Днём его не должно быть дома.

- Горшечников, посиди у нас в гостиной, - сказал комиссар. - В моей комнате остались кое-какие документы, а сейфа нет. Проследи, чтоб никто не входил. Я вернусь через час.

- Есть проследить! Ромка, посидишь со мной?

Улизин замялся.

- Я Пассионарии Поликарповне обещал крышу починить… жалко баб, одни живут.

Гарька махнул рукой.

- Ступай, один покараулю.

Время тянулось медленно. Горшечников поискал книжку про Путилина, но нашёл только «Капитал».

«Надо дочитать, - подумал он с раскаянием. - Коммунисту нельзя не одолеть «Капитал»».

Однако мудрые речения основоположника коммунистического учения не желали умещаться в голове, переполненной раздумьями о предательстве Нагинина - а ещё о том, как, наконец, встретиться и поговорить с прекрасной Аделаидой. Спустились сумерки, Гарька подогрел себе чаю на спиртовке. Комиссар появился лишь на исходе второго часа. Перешагнув порог, он остановился.

- Накурил-то как!

Гарька поднял глаза, отставил стакан.

- Сохнешь? - осведомился Север.

- Легко вам смеяться, когда у вас сердца нет, - уныло ответил Гарька.

- Кажется, нам пора сниматься с места, - сказал Лютиков. - Совсем бойцы расклеились, одна любовь на уме.

- Вот у кого сердца нет, так это у тебя, Ромуальд, - заметил Чернецкий. - Грудь твоя набита газетами и брошюрами, а голова - правильными словами на все случаи жизни.

Лютиков обиженно покосился на него, однако отвечать не стал, сдержался. Принёс из своей комнаты керосиновую лампу под четырёхугольным колпаком, поставил на стол.

Со вздохом Гарька посмотрел на «Капитал», временно утративший для него всякую прелесть.

«Не попросить ли у Георгины каких-нибудь стихов?» - подумал он и вздохнул ещё тяжелее.

Потянулся к чайнику, чтобы налить себе ещё чашку, но тот оказался пустым. Гарька поднялся и пошёл на двор за водой, вид у него был лунатичный до чрезвычайности. Перед глазами стоял образ тонкой девушки в платочке, и Гарька уже не сомневался, что, убегая, она улыбнулась ему уголком рта.

Около самого колодца он споткнулся о веревку, натянутую меж скамейкой и колодезным воротом.

«Если девушка с норовом, то должно быть, пылкая. Стихи ей должны нравиться», - размышлял Гарька, рассеянно дёргая узел на веревке. Тот неожиданно развязался. В колодце ухнуло, звякнуло, булькнуло, потом один за другим там грохнули два выстрела, эхом отразившиеся от стенок колодца.

- Спасите, убивают! - заголосила из соседнего двора Попорыкина-мать.

Из дверей выбежали Серафим с Лютиковым, в калитку с винтовкой в руках просунулась Георгина:

- Где стреляли?

Гарька только хлопал растерянно глазами.

Быстрее всего сориентировался Лютиков, он подбежал к колодцу, заглянул вниз.

- Всё, Серафим, плакало твое голицинское шампанское. Гарька, он же только час назад всем сказал, что опускает в колодец корзинку с бутылками - охлаждаться.

- Ого, сегодня будем пить чай с шампанским, - развеселилась Георгина.

- Да лучше бы ты в Снейпа втрескался! - закричал в сердцах Чернецкий, размахивая «бульдогом».

- Что? Почему?

- Ты бы тогда рядом с ним сидел, а не шатался где ни попадя!

- Ты, Серафим, такую ерунду сейчас сказал, - холодно промолвил Гарька. - Хоть ты мне и старший товарищ, а иногда хуже шкета глупого.

С этими словами он оставил Чернецкого и ушёл переживать в свою комнату.

Ночью ему приснилось страшное: комиссар, наряженный в длинное платье с рюшами, томно обмахивался веером у окна. Повернувшись к Гарьке, он подмигнул густо накрашенным глазом и проговорил:

- Иди сюда, Горшечников. Знаю, ты давно в меня влюблён, и решил ответить тебе взаимностью... - Север вытянул руку в перчатке и ударил Гарьку веером по носу...

- Чего орёшь? - недовольно спросил разбуженный Ромка.

- Сон приснился.

Горшечников вылез из окна, пошёл к колодцу и вылил себе на голову ведро воды. Так страшно ему не было даже в бою под Геленджиком, когда казацкая лава окружила отряд со всех сторон.

- Ещё раз говорю тебе, Серафим: ты мне таких намёков не намекай! - рявкнул он поутру на Чернецкого, мирно обсуждающего с Георгиной новую тачанку.

- Каких намёков? - Чернецкий уже забыл про вчерашнее.

- А насчёт комиссара!

- Совсем головой подвинулся, - доверительно сказал Серафим Георгине. - Вот до чего людей доводит несчастливая любовь.

- Уж лучше быть несчастливо влюблённым, чем в твои годы прыгать козликом вокруг смазливой буржуазки! - выпалила Георгина.

- Буржуазное производство выпускало прекрасных особ женского пола, - нарочно поддразнил её Серафим.

Георгина запустила в него чайной ложечкой.

- Опять не слава богу, - Серафим ухмыльнулся. - Кажется, сегодня не день Чернецкого. Эй, Шнобцев, поди сюда.

Шнобцев встал как лист перед травой.

- Скажи-ка мне, приятель, что ты думаешь про несчастливую любовь?

- Не пойму, зачем она такая, - ответил Шнобцев после краткого размышления. - Ну, не глянулся ты какой-нибудь - найди другую, только и делов. Мало ли этого добра. А то как начнут... - он выудил откуда-то тусклый медальон и, глядя на него, соорудил тошнотворно-умильную физиономию, потом закатил глаза.

- Не романтик ты, стало быть, - подытожил Серафим.

- А если нету другой такой? - горячо сказал Гарька. - Всякие есть, а такой нету!

- Да какой такой? - Шнобцев кхекнул. - Хоть барышня, хоть крестьянка, хоть комсомолка, а все одного внутреннего устройства: надо ей троих детей, и чтоб муж не пил, и всегда булки белые к чаю, а по воскресеньям модное платье надеть, и на бульвар - хвастаться.

Тонька с Георгиной бросились на него, плюясь кипятком.

- Слыхал я, что при коммунизме всё общее будет, и бабы тоже! - отбивался Шнобцев. - Вот станете вы общие, я тогда…

Серафим расхохотался.

- Нехорошо будет, если тебя девушки убьют, - сказал он. - И тебе печаль, и нам неприятность - придётся нового пулемётчика искать. Нынче за убыль всякого Шнобцева спрашивают, прямо царский режим развели.

Взял мародёра за ворот и вывел на двор, как козу на верёвочке. Тонька пошла за ними - не могла оставить Шнобцева во тьме предрассудков и бескультурья.

Ромка без церемоний уселся на место Серафима и наполнил свою кружку кипятком из попорыкинского чайника.

- Странный тип этот Нагинин, - сказал он, - заподозрил Гарьку в убийстве. И вроде ведь не дурак.

- Да что Гарьку - он и на комиссара смотрит, как гадюка на мышь, - заметила Георгина. - Сахарин передай, пожалуйста.

- Леденец хочешь?

- Хочу. Попорыкина угостила?

- Фильченко.

- Ты ему руку сломал?

- Нет, Шнобцеву за грузовик лишнего коня дали. Добрый конь, чуть не орловский рысак, раньше атаманскую коляску возил. Фильченко от радости себя не помнит. Так что Нагинин?

- Я видела, как он почти новые перчатки выбросил, будто франт какой дореволюционный. Это в то время когда люди каждую тряпку берегут. Не по-советски это!

- Что за перчатки?

- Потом покажу, я подобрала. Отдам кому-нибудь, хоть Фильченко.

- Или комиссару, - пробормотал Гарька.

- Он не возьмёт, - возразил Ромка.

Георгина качнула головой, точно отгоняя надоедную муху.

* * *

После завтрака она поднялась в свою комнату, вынесла перчатки из лайки: с кнопками на манжете, английской фирмы «Дерби». Гарька и Ромка переглянулись.

Было ясно, что обыск у Нагинина неизбежен.

- Когда пойдём? - спросил Ромка.

- Сейчас, только надо зайти к комиссару.

Обыск, однако, пришлось отложить.

- Вы кстати, - сказал Север. - Златоверхова помните?

- Его забудешь, - буркнул Ромка.

- Лохов он, товарищ комиссар, - проговорил Гарька злорадно. - Златоверхов… купола Христа-Спасителя были златоверхие, а ныне мы золото с них пообскребём.

Снейп улыбнулся.

- Неважно, как его звать, хоть Романов. Проводите его в «Колизей», а то он будто бы такую злободневную поэму написал, что опасается бандитской пули.

- Да кому он нужен, товарищ комиссар?

- Верно, никому. Кроме, может быть, Грамматиковой.

- Неверные у вас сведения. Она ему даже карточку свою не подарила! - сказал Гарька уверенно.

- Подарила, не подарила… мне что? За Златоверхова Ситник просил. Проводите его до «Колизея», а там пусть как хочет возвращается.

- А послушать можно? - спросил Ромка. - Люблю всякое злободневное.

- Ты же в прошлый раз уснул, - вспомнил Гарька.

- А вдруг в этот раз позабористей?

- Хотите слушать - слушайте. Златоверхов будет ждать у Дворца труда. Коней не берите.

- Пешком, что ли идти? - Углы ромкиного рта опустились вниз, как у пустого кошеля.

- И пешком бы сходил, невелик барин.

- Далеко…

- От Уборевича * 22 нарочный приезжал на «форде». Если ещё не уехал, подбросит вас до набережной.

«Форд» тихонько стоял у забора, рыча мотором. Шофёра не было.

- До ветру, что ли, пошёл? - Ромка обогнул автомобиль. - Хороша машина! Усядешься за руль и прокатишь по городу, как пан - все девки твои!

- Мне и одной хватит. - Гарька погладил автомобиль по выпуклому боку. - Давай прокатимся до конца улицы и обратно. Я водить умею.

Ромка потёр ухо.

- Достанется нам… - Поглядел на «форд». Искушение оказалось сильнее благоразумия. - Давай! А ты точно умеешь?

- Да умею, невелика наука.

Гарька сел на место водителя. Горячее кожаное сиденье подрагивало, будто подбадривало самозваного шофёра.

- Поехали! - Гарька махнул рукой.

Автомобиль тронулся с места. Пробуя силы, Гарька положил руль в сторону; «форд» послушно вильнул влево.

- Поосторожней. - Ромка вцепился в винтовку.

- Ничего, - Гарька засмеялся, кровь прилила к щекам. Он прибавил скорость, выкатил на широкую улицу, лихо развернулся. В проулке маячил взволнованный шофёр.

- Езжай обратно, - сказал Ромка.

«Форд», плавно снижая скорость, повернул обратно. Шофёр погрозил Гарьке кулаком. Гарька ответил ему счастливой улыбкой. Внезапно из калитки выскочил Зуб, зарычал и бросился на автомобиль, будто хотел остановить его грудью. Горшечников выжал педаль, одновременно рванул рычаг ручного тормоза; машина резко встала, содрогнувшись всем корпусом; Гарька ударился о руль, только рёбра сбрякали. Улизин, зачем-то начавший открывать дверь на ходу, схватил рукой воздух - дверь резко распахнулась, толчок вышвырнул Ромку на мостовую. Зуб присел на задние лапы и зарычал, попытался укусить «форд» за колесо.

- Отойди, убоище! - Шофёр замахнулся на пса, выволок Гарьку из автомобиля. - Что ж ты, поганец, делаешь?

- Мы прокатиться хотели…

- Под трибунал тебя отдам! Вот там тебя прокатят!

- Нечего было автомобиль бросать где попало. - Ромка, кряхтя, поднялся. Осмотрел ствол винтовки. - Мать-перемать!

- Помял?

- А то нет. Прямо на неё брякнулся. Эх, голуба моя, отвоевалась! Ну, Горшечников! Водитель из тебя, как из лягушки красный командир!

- Прости…

- Бог простит.

- Ваше счастье, что машина цела, - буркнул шофёр, - а то бы сделал из вас чучелы соломенные, конникам для тренировки.

Он дал по газам и умчался, оставив после себя облако сизого вонючего дыма.

Друзья переглянулись.

- Зуб виноват, - великодушно сказал Ромка. - Тоже, сторож выискался. У, зверь бобруйский! - Он замахнулся кулаком.

Пёс заскулил, не понимая, в чём он виноват.

- Придётся брать коней, - проговорил Гарька подавленно.

- Что ж я Фильченко скажу? Пока от него новой винтовки допросишься, все потроха вынет.

- Возьмёшь мою, к Фильченко я сам пойду.

Друзья побрели на конюшню.

Златоверхов поджидал их, картинно облокотившись о перила. Увидев друзей, он сделал утомлённое лицо (дескать, сколько можно дожидаться), вынул портсигар, намереваясь закурить. Сзади набежала радостная баба - «Усиленный дали!», - толкнула поэта в корму. Златоверхов сделал журавлиный пируэт; портсигар ляпнулся в месиво бывшей клумбы. На рассыпавшиеся сигареты кинулись уличные мальчишки, расхватали их вмиг и давай бог ноги.

Ромка спешился, поднял портсигар.

- Нате. Хорошо, что из соломки, а не золотой, а то бы и его упёрли, стервецы. Вы верхом?

- Мне обещали автомобиль. - Златоверхов осмотрел Ромку с макушки до подмёток, будто надеялся найти автомобиль у него в кармане.

- Мы вам возьмём извозчика, - быстро сказал Гарька, - а сами обок поедем. Неужто и вправду на вас кто-то покушается?

- Вы недооцениваете силу поэтического слова. - Златоверхов отбросил кудри со лба.

- Что вы, я очень даже… дооцениваю. Я даже сам сегодня ночью сочинил одно стихотворение. Прочитать? - Гарька с надеждой покосился на поэта.

Тот снисходительно кивнул.

Гарька прочистил ставшее наждачным горло, заложил руки за спину, выпрямился и начал:

- Как подойти и как сказать,

Что сердцу плохо без тебя,

Вот иссякают силы ждать:

И лицезреть мне так обидно

Тебя в толпе чужих людей.

Как скрыть мне боль - её же видно,

А с болью жить ещё больней.

И почему я вдруг влюбился

В тебя, и больше ни в кого?

Чтоб сердце, так любя, томилось,

Душе же было тяжело.

Такая жизнь. Страдать мне вечно

И каждый день тебя всё ждать,

Когда полюбишь - неизвестно,

Придётся мне стихи писать. * 23

- Здорово! - искренне проговорил Ромка.

- Полагаю, вы сочинили эти стихи для девушки? - Златоверхов усмехнулся. - Лучше почитайте ей Пушкина, иначе ваша девушка испугается и убежит. Может быть, кухарка и может управлять государством, но поэтический талант даётся не каждому.

Гарька стоял как оплёванный.

- В стихе злободневнее не фигурность, а богатство начинки, - высказал своё мнение Ромка.

- Стихи - не пирог, молодой человек, - сказал Златоверхов. - Принесите мне папиросы, будьте добры. На столе в моём кабинете пачка «Иры». Буду ждать вас здесь.

Он отвернулся. Гарьке мучительно захотелось двинуть ему по смазливой физиономии. Он молча повернулся и пошёл по грязной лестнице, глядя в ступеньки.

- Он тебе просто завидует, - утешил его Ромка. - Сам-то замысловато пишет, с загогулинами, то фонарь у него на аптекаршу похож, то груши на грачей. А про чувства ничего. А народу, между прочим, про чувства тоже интересно! Может, народ тоже хочет выразить свою любовь без этих там всяких. Ты мне свой стих запиши.

- Тебе нравится? - Гарька приободрился.

- А то! Был бы я бабой, тут же бы и размяк.

В лито дева с чудными оленьими глазами двумя указательными пальцами тыкала в клавиши пишмашинки.

- Где кабинет Златоверхова?

- За шкаф пройдите. Как пишется «технический» - через «чи» или «ща»?

- «Тихнитщицкий», - добросовестно продиктовал по буквам Ромка.

- Спасибочки.

Дева вырвала лист из машинки и удалилась, покачивая бёдрами.

Гарька с Ромкой протиснулись за шкаф с оторванной дверцей, в закут, от края до края заполненный столом красного дерева и заваленный бумагами.

Гарька снял верхний слой бумаг (поэма, театральные афишки, какие-то замусоленные листки). - Вот… Что такое? Ромка, погляди!

Улизин прислонил винтовку к шкафу, подошёл и длинно свистнул.

- Хлебные карточки!

* * *

- Может, это его?

- Что, все? Да тут на целый полк хватит. Спекулянт он, Гарька. Надо идти в Чека.

- Не советую, молодые люди.

Гарька схватился за кобуру. Лохов-Златоверхов повёл дулом ромкиной винтовки.

- Как глупо с моей стороны было послать вас сюда. Совсем забыл про карточки. Не двигайтесь. Впрочем… - Голубые глаза заволоклись грустью. - Можете двигаться. Для вас это ничего не изменит.

- Бросьте, - сказал Гарька. - Сдадитесь сами - будет вам снисхождение.

- Я на ваше снисхождение не рассчитываю… хамьё неумытое! - Лохов злобно улыбнулся. - Разве только на снисхождение в Аид? - Он засмеялся, довольный каламбуром. - Однако это снисхождение я устрою вам раньше.

- В человека стрелять - не рифмы складывать. - Гарька незаметно повернулся боком. - Вам хоть раз доводилось убивать?

- Ах, мой наивный мальчик! - Лохов засиял белыми зубами. - Кто, по-твоему, объявил большую охоту на комсомольско-коммунистскую шваль нашего благословенного города?

- Вы? Зачем?

- А то не понимаешь, - буркнул Ромка. - Им что коммунист, что офицер деникинский - карточки они воровали.

- Экспроприировали, - поправил Лохов. - Грабь награбленное. Превосходный лозунг! Вы правы, политические убеждения добычи меня мало интересуют.

- Гарька, доставай наган, и скрутим гада, - проговорил Улизин. - Винтовка-то испорчена, не выстрелит.

Лохов снова рассмеялся, театрально выпятив грудь; его палец нарочито медленно надавил на спусковой крючок… раздался грохот, острый, вязкий запах пороха заволок комнату. Когда дым рассеялся, друзья увидели, что Лохов неподвижно лежит на полу. Его лицо, руки и грудь были иссечены; остатки куртки пропитались кровью.

- Говорил же, разорвёт возле вмятины, - равнодушно сказал Ромка. - Вишь, у самого патронника?

Гарька присел на корточки, нащупал бьющуюся жилку на шее Лохова.

- Подох?

- Жив ещё.

- Вот незадача! - огорчился Ромка. - Зачем его лечить? Всё равно шлёпнут. Добей ты его.

- Нельзя, - Горшечников вздохнул. - Не следует нарушать принципы революционной законности. К тому же, сам подумай: мог он на коленке карточки нарисовать? Нет. Стало быть, есть сообщники.

Лохов застонал.

- Сбегай на улицу, приведи первый же патруль. Загнётся раньше времени, а его ещё допросить надо.

Ромка ушёл. Гарька стащил с Лохова обрывки куртки и перевязал ими раны бандитского поэта, чтоб не истёк кровью. Через четверть часа Улизин привёл нескольких чоновцев. Одного из них, по фамилии Фокусов, а по имени Финист, Гарька знал: как-то разговорился с ним в приёмной Шмелёва.

- Вот гад! - выразился Финистов, разглядывая карточки. - Ребятишки в детдомах от голода пухнут, а эдакие твари наживаются на ихнем страдании. Всё, валетик, спета твоя контрреволюционная песенка.

* * *

Фильченко сказали, что винтовка погибла при задержании Лохова.

- Беда ходит за бедой, а удача - за удачей! - радовался Ромка. - И винтовку Фильченко выдал, и портупею новую, и даже ругаться не стал! Думаешь, Златоверхова расстреляют?

- Обязательно, - утешил товарища Гарька. - Вот какие случаи бывают, Георгина - обличье у Лохова соколье, а сердце воронье. Враг не дремлет; нельзя и нам ни на миг терять классовой зоркости.

Георгина молча ворочала добытые Фильченко ящики, выискивая патроны к любезному своему «максиму».

- Женскому полу простительна некоторая политическая недальновидность, - проговорила Пассинария Поликарповна, поглядывая на букет лилий, уже привядший в крепком ромкином кулаке.

- К слову о зоркости, - Чернецкий ехидно улыбнулся, - я который раз уже примечаю, как вы, Роман Аркадьич, предпочитаете ночами проникать в свою спальню через окно. Или это не ваша спальня?

- Это, Серафим, тебе мерещится от общей неудовлетворённости организьму. Поведение моё самое платоническое! - Ромка ткнул букетом Чернецкому в физиономию. - Вот цветочков принёс, а чтобы непристойность какую задумать - не в моих это обычаях! Я к барышням со всем пролетарским уважением, даже если они из бывших. И они сами не против были, скажите, Пассионария Поликарповна?

Барышня Попорыкина, краснея, подтвердила.

- Ну чего ты? - прошептал Горшечников окончательно сникшей Георгине. - Пусть себе хороводится с этой курносой, если охота. Ты же сама говорила, что окромя товарищества между вами ничего теперь быть не может.

- Не в том дело, Гарька. Хотя, конечно, барышня эта так себе и Улизина недостойна. Просто… почему-то одним в жизни везёт, а другим - никак.

- Не родись красивой, а родись счастливой, - вспомнил Горшечников.

- Как ты думаешь, я красивая?

Гарька посмотрел на Георгину: волосы дыбом, на щеке - пятно копоти.

- Нет, - честно сказал он. - Делакур красивая, а ты так - ничего себе.

- Ты, Горшечников, дурак, - проговорила Георгина кисло. - И живёшь, как дурак, и женишься, как дурак, и таких же дураков нарожаешь.

- Это почему? - опешил Гарька.

- Потому, - Георгина бросила ящик едва не на ноги Горшечникову, и пошла прочь.

Гарька захлопал глазами:

- От чудная! Может, за Златоверхова обиделась? Так ведь он бандит. Товарищ комиссар!

- Горшечников, как ты умудряешься везде успевать? - спросил Ксаверий почти ласково. - То подслушает, то подглядит, то карточку за печкой найдёт…

- А у него, товарищ комиссар, есть бурка-невидимка, - захохотал Ромка.

- Лучше б у него была скатерть-самобранка, - сказал Храпов мечтательно.

- И пулемёт-самозаряжалка, - подхватила Олёна.

- Разыгрались, - проворчал Снейп. - Уши-самоттрывалки ему б не помешали.

- Вот самокрутка у меня уже есть, - сказал Гарька. - И напрасно вы, товарищи, шутите. Наши советские учёные непременно придумают бурку-невидимку, чтобы использовать её для борьбы с мировой буржуазией и помощи зарубежным революционерам.

- Хмуров, одолжи чемоданчик, - попросил Улизин тихонько.

- Зачем?

- Тонька просила литературу отнести до одного товарища.

- Берите, - разрешил Хмуров, не распознав вранья.

- Для чего нам чемодан? - спросил Гарька.

- Улики складывать.

- Сколько у него тех улик - воз?

- Бери-бери, пригодится.

* * *

С утра внезапно задул норд-ост; июльская жара вмиг спала, затрещали под напором ветра деревья. Все разбрелись по своим комнатам. Гарька с Ромкой тихонько выбрались на улицу, взяли извозчика.

- А если он дома?

- Среди дня?

- Что мы хозяевам скажем? А вдруг он женат?

- Что ты заладил - «вдруг» да «если»! - произнёс Гарька с досадой. - Определимся на месте.

Мокрый ветер бил в лицо, отломленные ветки несло по мостовой. Калитка предательски скрипнула, но во дворе дома, в котором снимал комнату Нагинин, не было ни души.

- А где хозяйка вот этого дома? - спросил Гарька у проходившего мимо мальчика. Тот вздрогнул, прижал к себе свёрток, который держал у самой груди.

«Пайку получил», - подумал Горшечников.

- На рынок ушла.

- Она комнаты не сдаёт?

- У неё есть жилец, в Чеке служит, - мальчик нырнул в соседнюю калитку.

Гарька, небрежно посвистывая, вошёл во двор, Ромка за ним.

- Гляди в окно, которая комната его.

- Вроде здесь.

- Отойди, - Ромка раскрыл перочинный нож, поковырялся, распахнул створки.

Норд-ост ворвался вместе с ними; от его ударов пошатывалась керосиновая лампа на сундуке, стучали по карнизу торопливые капли. Ромка встал у окна, наблюдая за дорожкой.

Гарька принялся обшаривать комнату. Приподнял подушку, заглянул под узкий топчан, аккуратно застеленный серым солдатским одеялом. Над кроватью на гвозде висела деревянная вешалка с подплечиками, сейчас пустая. Самое интересное, несомненно, скрывал сундук, однако ключа к висячему замку нигде не было. Гарька задумчиво положил руку на железную печку и удивился: металл оказался тёплым. Он наклонился, открыл дверцу.

- Смотри, зола!

- На то и печка, - рассудительно сказал Ромка.

- Кто же летом топит? - Рукоятью шашки Гарька поворошил потухшие угольки и точно: выудил из-под пепла обгорелый листок.

«… принимаем ваши условия. Однако должны предупредить: в дальнейшем повышение денежного содержания вам придётся отрабатывать более рьяно. Товарища своего вы убили не из стремления помочь Нашему Делу, а только лишь из опасения перед человеком, по вашей же собственной неосторожности ставшим свидетелем вашей встречи с Квирреллом; вменять себе в заслугу то, что вы от него избавились, по меньшей мере…»

Гарька был ошеломлён тем, как внезапно и решительно подтвердились их подозрения.

- Осторожно, рассыплется. - Ромка вынул из нагрудного кармана карточку мордастой Теды Бара (на вкус Гарьки барышня Попорыкина - и та была лучше), плюнул на оборот и, размазав, прилепил поверх хрупкий листок. - Ещё бы сверху прикрыть, - сказал он, полюбовавшись делом своих рук, - но ничего, сойдёт. Попался товарищ Нагинин.

- Может отбрехаться - ни подписи, ни фамилии, и кому адресовано, тоже непонятно - верх письма сгорел.

- Всё равно, неосторожно он… Надо открыть сундук.

- Как? Ключа нет.

- Перебей дужку выстрелом.

- Срикошетит тебе в голову.

- Тогда давай спустим сундук в сад, там вскроем, а потом втащим обратно.

Пока Гарька размышлял над предложением, Улизин раскрыл чемоданчик, вытащил моток изолированного провода и продел в ручки-скобы сундука.

- Берись и потащили, - сказал он деловито.

Они доволокли сундук до окна и только собрались перевалить его через подоконник, как внизу пронзительно вскрикнули.

Гарька выглянул в окно. На него испуганно смотрела женщина в низко повязанном платке.

- Ой, лышенько! Воры! - Она подобрала подол, готовясь бежать.

- Стоять! - рявкнул Гарька.

Женщина присела.

Что делать? Гарька вспотел, представив, как Север сызнова чихвостит его за угнетение мирного населения. Потом вообразил реакцию Нагинина на вторжение - тут ему поплохело по-настоящему.

- Мы, дамочка, електрики, - нашёлся Улизин. - Провод тянем. Будет у вас електрический свет. - В доказательство своих слов он вывесил из окна конец провода с привязанной к нему «лимонкой».

- А чего ж лампа не горит? - Женщина потрогала провод.

- Ничего тут удивительного нет: отсырело електричество! - бойко сказал Ромка. - Дождь-то какой! Вот сухо станет, тогда можно будет включить. - Он подхватил чемоданчик, толкнул окаменевшего Гарьку, и оба вымелись на улицу.

- Пронесло! - выдохнул Горшечников. - Ловко ты нашёлся.

- Известное дело, - отвечал Улизин. - Когда вращаешься среди таких микроорганизмов, как политическая экономия и научный атеизм, насобачишься. Куда теперь, в Чеку?

- Давай. Тянуть нельзя. Хозяйка опомнится и вмиг сообразит, что мы за электрики, а там - сундук стоит под окном, золу разворошили… Неприятностей не оберёмся.

Болотова на месте не оказалось. Дежурный чекист предложил изложить суть дела в письменном виде, но Гарька отказался, сказав, что непременно должен поговорить с председателем Чека с глазу на глаз. Дежурный пожал плечами и предложил поискать во Дворце труда.

- Вот что, Ромка, ступай на квартиру… чемодан тоже забери. Если комиссар будет меня спрашивать, соври что-нибудь - что до ветру пошёл или в саду сплю. А то влетит нам за самовольную отлучку. Найду Болотова, отдам ему письмо и вмиг вернусь.

Улизин кивнул, подозвал извозчика. Пролётка загрохотала по мостовой; Гарьку высадили у Дворца, Ромка покатил дальше.

На бывшей клумбе соорудили трибуну из старых ящиков, с трибуны товарищ Тонька читала из свежих, июльских «Окон РОСТА»:

- Если жить вразброд,

как махновцы хотят,

буржуазия передушит нас, как котят.

Что единица?

Ерунда единица!

Надо

в партию коммунистическую объединиться.

И буржуи, какими б ни были ярыми,

побегут

от мощи

миллионных армий. * 24

- Добрый день, - поздоровался Гарька с секретарём окружкома Персиковым, серьёзным молодым человеком в очках.

Товарищ Тонька познакомила их мимоходом, и Горшечников сомневался, что секретарь его вспомнит, но память у Персикова оказалась хорошая. Гарька хотел уже спросить о председателе Чека, как тот показался на лестнице. Гарька шагнул вперёд и остановился: рядом с Болотовым шёл Нагинин.

Возле импровизированной трибуны они остановились послушать, вытащили папиросы. Тонька увидела Горшечникова и, не прерывая декламации, помахала ему рукой. Нагинин оглянулся. Гарька стал с преувеличенным интересом разглядывать плакат на заборе. На плакате красноармеец в будёновке тыкал штыком в несимпатичного господина с зелёной рожей и красными глазами, чем-то неуловимо напоминавшего атамана Безносого. Надпись внизу гласила «Сокрушим гидру мирового империализма!»

Дочитав, Тонька сбежала с трибуны. Она немного запыхалась, щёки горели румянцем. Несколько пожилых евреев в шляпах и глухих сюртуках, с завитыми пейсами, взирали на неё скорбными библейскими очами.

- Читаешь не хуже Маяковского, - с одобрением сказал Тоньке Персиков.

- Ты скажешь! Вот бы он приехал, выступил…

- Пока что сами обойдёмся. Это кто такие? - секретарь покосился на ветхозаветную группу.

- Члены еврейской духовной коллегии. Просят перенести субботник для евреев на другой какой-нибудь день.

- Вот ещё новости! - рассердился секретарь. - Гони их отсюда.

- А что сказать?

- Пускай присылают евреев небогомольных. Молодые пусть приходит. Мы их в комсомол примем.

Яценко, заложив руки за пояс, вдохновенно, как на митинге, говорил:

- Бандитская рука вырвала из наших рядов верных наших товарищей…

Сухопарая блондинка записывала, химический карандаш летал по бумаге.

- Рита Комарова, - шепнула Тонька, - корреспондент «Красного рупора».

- Какая у неё помада… революционная, - заметил Гарька.

Действительно, на бледном, осунувшемся от недоедания лице Комаровой пылали алые губы - под стать сверкающим неуёмным любопытством глазам.

- Она сотрудничает с одесским «Моряком», - объяснила Тонька. - Средств у них нет, гонорар выписывают чем придётся. Комаровой выдали французской помадой.

- Махно в юбке! - выговорил секретарь, раздувая ноздри.

Тонька фыркнула: причины его неприязни к Комаровой были известны всему Новороссийску. В окружком пришла статья «Детская болезнь левизны в коммунизме»; секретарь дал распоряжение отпечатать её брошюрой, почему-то очень маленьким тиражом - только для своих. Такая несправедливость возмутила Комарову до чрезвычайности. Ночью Комаров-муж, редактор газеты «Красный рупор» и сторож окружкомовской типографии - дядя редактора - тайно вынесли подготовленный к печати набор. За ночь статья Ленина была напечатана отдельной вкладкой к «Рупору». Тираж смели в два часа. * 25

Персиков, воя, как германский разрывной снаряд, влетел к председателю Чека, однако дело ничем не кончилось, Комарову не наказали. По слухам, за рабкора заступился редактор «Красного Черноморья» Гладков * 26, молвив веское: «Народ имеет право знать!»

- Яценко! Поди сюда. Не мешало бы узнать, кто её поставил в известность о случившемся, - сказал Болотов, рассматривая вдохновенную Комарову.

- Узнаю, - пообещал Нагинин с угрозой в голосе.

Болотов посмотрел на него с сомнением.

- Я сам с ней поговорю, а ты займись свидетелями.

- Есть! - Нагинин чётко - будто белый офицер - опустил и тут же вздёрнул подбородок, развернулся на месте.

Гарька нечаянно поглядел на него и вздрогнул: у чекиста судорожно поднялась губа, обнажив полоску зубов.

- Извините, - сказал Горшечников Тоньке и секретарю, - я на минуту.

Он догнал чекистов.

- Товарищ Болотов, мне необходимо срочно с вами поговорить. Наедине, - прибавил он, взглянув на Яценко.

- Приходите на приём завтра с утра.

- Дело безотлагательной важности!

Болотов вздохнул.

- Уж так и безотлагательной. Добро. Ступай, Яценко. Подождите меня в авто. Ну, в чём дело?

Гарька протянул Болотову письмо.

- Читайте.

Тот смешливо дрогнул усами, развернул листок. По мере того, как он читал, лицо его мрачнело.

- Где вы это взяли?

- На квартире Нагинина, в печке.

- Вы обыскивали квартиру сотрудника Чека? - тихо спросил Болотов.

Гарька побледнел.

- Это был единственный способ… он бы ушёл, успел всё спрятать… Я слышал, как он говорил с Квириным, начальником доков…

- Я знаю, кто это. О чём они говорили?

Гарька пересказал услышанную беседу.

- Любопытно, - пробормотал Болотов. - Связного, стало быть, упустил? Горшечников, когда вы выловили лодку с мёртвецом и чемодан, Квирин был поблизости?

- Да.

- Вам не показалось, что он кого-то ждёт?

- Нет, - неуверенно сказал Гарька. - Я на него почти и не смотрел…

- Это вы придумали наклеить письмо на карточку?

- Мой товарищ.

- Значит, вы были с товарищем.

Гарька плотно сжал губы, да что толку закрывать рот, когда слова уже вырвались?

- Ваш товарищ раньше розыском преступников не занимался?

- Нет.

- Стало быть, у него к этому делу талант. Вы уверены, что письмо адресовано Нагинину?

- Вам решать, товарищ Болотов.

- Верно рассуждаете. Могу я попросить вас и вашего товарища никому не рассказывать о письме?

- Есть никому не рассказывать!

- И к Нагинину ни на шаг не приближайтесь.

- Опасаетесь, что спугнём, товарищ председатель?

- Опасаюсь, что он вас на колбасу порубит.

- Есть не приближаться. - Гарька понял, что боится Нагинина. Это было неприятно. - Что мне делать?

- Идите до места расположения своего отряда и оставайтесь там.

- Есть оставаться!

Однако Гарька не мог не задуматься, что легко командовать, когда все сведения уже добыли и преподнесли, как хлеб-соль на блюде. Если б не навёл матрос Доббс на подозрения и не погнался Гарька за девушкой, так бы Нагинин и продавал советскую власть, попутно чиня обиды мирному населению.

«Хоть ЧК и полезная организация, а надо держать её в строгости, большой воли не давать, - решил он. - А после окончательного сведения родимых пятен капитализма к нулю вовсе её упразднить за излишнестью».

* * *

Потомившись в раздумьях, Георгина решила перчатки Снейпу не отдавать.

Во-первых, подарка он не заслужил; во-вторых, непременно спросит, откуда дровишки, а как узнает, ещё и обидится. И почему ребята так странно смотрели? Георгина пригляделась и обнаружила, что указательный палец правой перчатки испачкан засохшей кровью. Дело, конечно, поправимое. Подумаешь, кровь - не навоз же. Может, самой носить? На её руке перчатка болталась, как боксёрская.

В гостиной было пусто и темновато: Делакур выступала, Серафим прочно занял позиции сопровождающего лица; Лютикова товарищ Тонька увела на комсомольское собрание. Из комнаты комиссара пробивался свет. Заскрипели половицы, дверь распахнулась, выглянул Снейп с книгой в руках.

- Кто здесь? А, это ты… Не твой размер. - Север кивнул на перчатки, усмехнулся. - О чём запечалилась - о тяжёлой судьбе Златоверхова?

- Нет. - Георгина отвернулась.

- Не думала, что он враг?

- Нет.

- Ладно, не грусти, - сказал комиссар неожиданно. - Бывает. В чужую душу не заглянешь. В город сходить не хочешь?

- Поздно, да и дождь…

- Верно. Хочешь, дам тебе Блока почитать? Сам не люблю - Шмелёв презентовал, он большой ценитель.

- Спасибо, не хочется.

- Как угодно.

Из книги выпала открытка; комиссар вернулся к себе, не заметив пропажи. Георгина подобрала, перевернула. Её рот приоткрылся сам собой.

Она подошла к окну и, улыбаясь своим мыслям, стала глядеть на влажно блестящие деревья, на мокрую улицу. Потом постучалась к Снейпу.

- Входи.

Комиссар рылся в столе, перетряхивал бумаги.

- Что-то потерял? - сочувственно спросила Георгина.

- Да, бумажку одну. - Север с огорчением уставился на распотрошённую папку.

- Не эту? - Георгина протянула ему карточку.

Две пары глаз уставились на комиссара с насмешкой: Георгины настоящей и Георгины фотографической.

Север потянулся за карточкой, опомнился, отдёрнул руку.

- Из твоей книги выпал, - Георгина разгладила снимок. - А я гадаю - куда пропал?

- Я случайно нашёл, - пробормотал Север. - Хотел тебе вернуть, да всё как-то забывалось.

- Что ж, вот и вернул. - Георгина улыбнулась.

Снейп затравленно молчал.

- Могу и оставить… на добрую память.

- Мы разве расстаёмся? Ах да, забыл: ты же в другой полк переводишься.

- А ты меня решил цепкой к пулемёту приковать, - кивнула Георгина.

- Что ж мне остаётся?

- Мог бы попросить.

Север набрал воздуха в грудь. Выпустил шумным выдохом. Просить он не привык.

- Если я тебе чего лишнего наговорил, ты уж извини, - выдавил он, наконец, багровея от натуги.

- Я решила не прощать тебя до самой моей смерти, - Георгина положила карточку на стол, подравняла бумаги, - но переменила своё решение.

- Что тебе надо от меня? Ни черта не понимаю, хоть убей… Да ты погляди на меня. - Георгина придвинулась и стала глядеть. Север мотнул головой, отвернулся. - Старый, страшный, как ворона на заборе. А ты молодая, красивая.

- Правда красивая? - жадно переспросила Георгина и тут же сдвинула брови: - С Делакур не перепутал?

- Далась тебе эта Делакур, - буркнул Ксаверий. - И она хороша, что говорить.

- Стало быть, если бы Серафим тебе дорогу не перебежал… - Георгина горько засмеялась. - И ты, и Лютиков… устроили собачью свадьбу.

- Ну ты это, полегче! - рассердился Север. - Много ты понимаешь, гимназистка! Начитаются стишков, и одни кружевные вуали в глазах. Между прочим, сама не без греха.

- Милое дело, - сказала Георгина сквозь зубы. - Значит, вам, товарищи кобели, полная половая свобода, а женская доля - быть рабой. По какой это азбуке коммунизма такое следует?

- Отвяжись от меня, Грамматикова, - взмолился измученный разговором Север.

- Отвяжусь, раз просишь. - Георгина выскочила вон.

- Вот и помирились. Ой, бабы… - простонал комиссар точно от зубной боли. - Теперь точно из отряда уйдёт.

- И уйду! - Георгина ворвалась в комнату, схватила снимок и опять убежала.

- Что же мне, Делакур эту в море бросить? - крикнул Север ей вслед. - Чего ты к ней привязалась, глупая ты женщина?

- Через три дня «засуличи» выступают в Крым, - ответили из гостиной замогильным голосом. - Завтра схожу к Шмелёву, и никто уже не будет мешать вашему счастью.

Тучи над городом сошлись, как две враждебные конницы; «Большою Бертой» грянул гром.

- Ах, вот ты как! - сказали комиссар и Георгина одновременно, не слыша друг друга. - Ну, погоди. Не бывать по-твоему!

* * *

Улизин расстелил чистую тряпочку на столе в гостиной Попорыкиных и, насвистывая «Варшавянку», протирал детали разобранного нагана.

- Здесь был Яценко. - Гарька остановился напротив стола. Волосы его стояли дыбом, в глазах горел огонь праведного гнева.

- Насчёт Нагинина? - Ромка почесал нос, оставив на нём полосу машинного масла.

- Про него ничего не говорил.

- Что ж ты не спросил?

- Болотов велел молчать. Яценко может и не входить в круг посвящённых.

- Зачем он тогда приходил?

- Лохов очнулся.

- Раскрыл своих подельников?

- В этом и закавыка. - Гарька сжал зубы так, что заныла челюсть. - Доктора говорят, он потерял память от выстрела. Вот ведь падаль хитрозадая! Думает, если представится умалишённым, его не расстреляют!

- Чека правды добьётся. - Ромка начал собирать револьвер.

- Я сам его разъясню! Сию минуту отправлюсь в госпиталь и мозги ему прочищу!

- Комиссар ушёл, а Лютиков тебя не отпустит.

- Какой комиссар, когда речь об истине?!

- Нет, Гарька, ты как хочешь, а я не намерен нарываться на взыскание ради пустого дела. - Ромка откинул «окошко» и принялся вставлять патроны в барабан. - Своё дело мы сделали. Теперь и Лохова распотрошат, и его сообщников.

- Тогда я пойду один.

- Ежели что, я тебя прикрою, - Ромка вздохнул. - Не ходил бы ты, а? Без тебя обойдутся.

Гарька упрямо покачал головой.

- Ну, как знаешь. Что ещё сказал Яценко?

- Вечером нас вызывают в Чеку, показания будем давать.

в госпитале Гарька по проторённой дорожке добрался до Померанцевой, та подсказала, где искать Лохова. Койка поэта стояла у стенки, на ней лежала мумия, плотно замотанная в бинты. Рядом на стуле дремал чоновец.

- Не дозволено, - сказал он лениво, просыпаясь. - Геть отсюда, хлопец.

- Я только поговорю с этим паразитом.

Чоновец встал - медведище в шинели, огромней Храпова.

- Ты глупый чи глухий? Не дозволено! Иди соби поздорову.

- Кто это? - Мумия со стоном повернулась. Голос с трудом можно было расслышать, слова звучали невнятно.

- Лохов, вы меня помните?

- Лохов? - Снова стон. - Ах, это я - Лохов… не помню, простите… голова…

Вошла сестричка, позванивая склянками на подносе.

- Что вы тут делаете? Уходите.

- Неужели ничего не помнит?

- Нет, нет… ступайте же.

- Я гоню, а он нейдёт, - пожаловался чоновец.

- Нейдёт! - передразнила сестричка. - Плохо гонишь, Грошко. Ты тут главный, а тебя кто попало цукает.

На просторном лицо чоновца изобразилось раздумье. Не дожидаясь результатов, Гарька повернул к выходу.

- Врёт или нет? - бормотал он на ходу. - Если башку сильно покорёжило, вполне может быть, видал я такие случаи. Или прикидывается?

Прохожие шарахались или поглядывали на него с улыбкой; какой-то малец засвистел, скосил глаза и вывалил язык, изображая полоумного. Гарька спохватился и загнал рассуждения внутрь. Чтобы отвлечься, стал смотреть по сторонам, благо сторона пошла знакомая - здесь поблизости он встретил Аделаиду. Где она, как она?..

И тут товарищ Случай вновь явил ему своё расположение: просвет лазури в серой пасмурной толпе. Платочек то исчезал, то вновь появлялся далеко впереди. Сердце подсказало - это не ошибка, это Она! И не обмануло.

- Аделаида! - крикнул Гарька, расчищая себе путь локтями. - Куда же вы?

К счастью, из людной улицы свернули в другую, тихую. Горшечников взял в карьер. Платочек спасался от любви, как от смертельной опасности, уводил Гарьку в лабиринт кривых замызганных проулков, пока оба не очутились в тупике, перекрытом небольшим домиком.

Отступать было некуда. Развернувшись, Аделаида сжала кулаки, наклонила голову. Вид у неё был угрожающий. Смутившись, Гарька сбавил шаг и обратился к ней ласково, чуть не заискивающе:

- Что ж ты от меня бегаешь? Вроде не Квазимодо какой. Ты не подумай, намерения у меня самые честные.

Девушка молчала, только сильнее напружила плечи. Гарька подпустил сахару в голос и приблизился к строптивице вплотную.

- Дай хоть поглядеть на тебя как следует! Открой личико!

- Твою мать, Горшечников, как ты мне надоел! - сказала вдруг девушка не своим, но удивительно знакомым голосом, размахнулась, и кулак её с треском впечатался в гарькин лоб.

* * *

Красные закатные лучи осветили белёную стену. Гарька разлепил глаза. Левый открылся сразу, а правый - с трудом. Горшечников пощупал веко. Ресницы слиплись от крови, натекшей в глазницу из ссадины на лбу.

Чем она его приложила? Вроде кастетом. До чего похожа! может, сестра? Да нет, никакая не сестра. Это был сам Дрон Злоклятов.

Горшечников застонал от боли и стыда. Встал на четвереньки, потом, держась за стену - на ноги. Он очутился в палисаднике какого-то дома, судя по тишине и запустелому виду - нежилого. Наган исчез, документы были на месте.

Спотыкаясь, едва разбирая дорогу, он добрёл до своей улочки. Уже темнело. Лютиков стоял у калитки.

- Где ты был? - спросил он резко.

- Я… - Гарька взялся за голову.

- Улизин и Грамматикова отправились на поиски. Комиссара ещё не поставили в известность, но, как только он вернётся, поставлю. В каком ты виде? Ты что, пьян? - В голосе помполита звенел непривычный металл.

- Я не пил. Меня ударили.

- Так.

Лютиков взял Горшечникова под руку и потащил за собой. Гарька покорно плёлся рядом. Голова кружилась, и всё тошнило, как у царя Бориса Годунова.

Помополит привёл его в гостиную дома Делакуров, велел сидеть смирно и вышел. Через минуту вернулся с тазиком, промыл Гарьке ссадину на лбу.

- Видок у тебя, брат… и как это тебя не задержали? Кто тебя ударил? Бандиты бы в живых не оставили. Напали хулиганы?

- Я за девушкой пошёл…

Лютиков выпрямился, с досадой хлопнул себя по коленям.

- Ну, Горшечников! Что тебе Север говорил?

- Да ведь я её не в первый раз видел! Я в неё давно влюблён… Только это не девушка. Это Дрон Злоклятов.

Лютиков посмотрел так, будто у Гарьки отросли рога.

- Но я же думал, это девушка! Он был в платье, в платке, глаза накрашены… талия, как у осы, - добавил Горшечников с сожалением. - Знал бы, кто это - своими руками убил бы гада!

- Пока что он тебе своей рукой плюху вкатил, - заметил Лютиков.

Гарька опустил глаза. Будут теперь ему всеобщие срам и посмеяние. Вот тебе и революционная зоркость - Злоклятова за девку принял.

Застучали сапоги по ступенькам, скрипнула, отворяясь, дверь. Гарька втянул голову в плечи.

- Что стряслось? Горшечников, что у тебя с лицом?

Конец моему тутошнему служению, - подумал Гарька. Придётся переводиться. А куда? Разве в Туркестан, бороться с басмачами; уж там его точно никто не знает.

- Горшечников только что разоблачил шпиона, - сказал помполит. - К сожалению, тот сумел уйти.

- Кто это был? - спросил Чернецкий.

- Злоклятов-младший, - еле вымолвил Гарька.

Север дрогнул бровью.

- Каков наглец! Как же он осмелился?

- Замаскировался, - сказал Гарька обречённо. - Нарядился в женское платье.

На Лютикова он смотреть не решался. Вот сейчас скажет!

- Экая, наверное, мазочка получилась! - ухмыльнулся Серафим.

- Давно встретил? - спросил комиссар. - Успеем задержать?

- Наверное, нет. Когда он меня ударил, было светло, а сейчас уже солнце садится.

- Везёт подлецу, - заключил Чернецкий. - Жаль. Вредный парень, хотя до папаши ему далеко. Что же это: Злоклятов бежал, а сына бросил?

- Вряд ли, - нахмурился комиссар. - Сына он не оставит. Или погиб, или у корнета тут задание. Что думаешь, Лютиков?

- Диверсия? - предположил помполит.

- Вряд ли, - сказал Чернецкий. - Он неглуп, но трусоват. Я бы диверсию такому не доверил: в последний момент запаникует и провалит операцию.

- На поджог он пошёл, - Север почесал переносицу. - Где ты его застукал, Горшечников?

- Возле госпиталя. Я и раньше его видел. Она… то есть, он гулял с Эджкомбовой.

Старшие товарищи переглянулись.

- Конечно, в штаб Эджкомбова не вхожа, - раздумчиво протянул Лютиков, - однако в отряде уже давно. Неужели шпионка?

- Померанцева, понятно, ничего не заметила, - сказал комиссар. - Врач она хороший, но очень доверчива. Горшечников, давай за чекистами. Если Злоклятов не успел предупредить свою подружку, мы её возьмём. Нагинина только не зови, не то я его, гниду, порешу.

- Север… - В голосе Лютикова прозвучало предупреждение.

- Чего опасаться? - Комиссар пожал плечами. - Ты не донесёшь, Серафим тоже… если только Горшечников. А, Горшечников? Это ж твоё любимое занятие - разоблачать Ксаверия Снейпа.

- Товарищ комиссар!!!

- Ладно, ступай. Хотя нет, кликни кого-нибудь, я другого нарочного отправлю.

- Не доверяете? - Гарька опустил голову.

- У тебя на лбу гуля с кулак величиной. Не добежишь до Чека, в обморок опрокинешься.

- В самом деле, - поддержал Севера помполит, - отлежись до утра.

- Неужели я слабак? - обиделся Гарька. - Серафим, скажи!

- Если только в умственном смысле, - внезапно предал его Чернецкий. - Ложись, не геройствуй. Глянь, лоб рассечён. Похоже, шрам останется. А всё-таки интересно, почему он тебя не добил?..

- Мне всё равно надо к Болотову, - сказал Гарька, - показания давать… по делу Лохова.

- Попросим, чтобы за тобой автомобиль прислали. Да не сегодня! Довольно по городу метаться, несчастье!

Через улицу Горшечников побрёл к дому Попорыкиных, ощущая себя самой жалкой персоной своего времени. Ромка с Георгиной стояли у калитки, переговариваясь.

- Вот он! - закричала Георгина.

Ромка обхватил Гарьку за плечи и повёл в дом.

- Лохов пытался бежать?

- Какой Лохов? - Гарька сел на кровать. - Нет, он ещё долго не встанет. Это Злоклятов.

- А этот откуда взялся?

«Ни за что не расскажу», - решил Гарька. И всё рассказал.

Дослушав, Ромка сочувственно потянул носом.

- Да, брат, история. - Подумал и захохотал: - А батька его знает, что сын в бабском платье щеголял?

- Знает, наверное, - сказала Георгина. - Если подумать, это неглупо - даже если встретят знакомые, не узнают. Гарька вот не узнал.

- Ни за что бы не надел! - заявил Ромка. - Лучше умереть в штанах, чем жить в бабской юбке.

- Тебе бы и не предложили. Не годишься ты в травести - тебя даже слепой за девушку не примет.

Гарька отвернулся к окну, на душе у него было пасмурно. В темном стекле отражалась мучнистая физиономия, на лбу - глубокая ссадина зигзагом. Он застонал.

- Довольно разговоры разговаривать, - спохватилась Георгина, - ложись, Гарька.

Ветер унёс облака, звёзды заглядывали в окно. Одна сорвалась и медленно, по дуге, полетела в море. Гарька закрыл глаза. Желание загадывать он не стал.

* * *

- Хватит спать, герой!

Гарька разлепил глаза. Комнату прорезали закатные лучи. У кровати с дымящейся кружкой в руке стоял Ромка.

- Держи, Олёна тут травок каких-то назаваривала, а Лютиков велел тебе сегодня отлёживаться, так мы уж не тревожили.

Цедя по глоточку целебный настой, Гарька определил, что голова у него больше не болит, а окружающий мир не пытается пуститься в пляс. Все было хорошо, если бы…

- Гарька, ты как? - В комнату протиснулась Георгина.

Друзья, усевшись подле Гарьки, начали наперебой рассказывать, как вчера взяли Эджкомбову, которая, как оказалось, толком ничего не знала и из полезного смогла указать только адрес, где жил Злоклятов. На квартире Злоклятова, понятное дело, уже не оказалось, только вещи кругом раскиданы - видно, собирался в спешке и удрал налегке.

- Представляешь, платьица с оборками, - хихикал Ромка. - И целая коробка с помадками там всякими.

Гарька помрачнел. Заметив это, Георгина воскликнула:

- А всё-таки, ребята, нечестно вы со мной поступаете. Почему не рассказали про Нагинина, про письмо?

- Нам велели всё держать в секрете. - Гарька уколол Ромку укоряющим взглядом, тот развёл руками.

- Но не от меня же! Перчатки, которые я нашла, наверное, те самые, в которых Нагинин убивал Кристалевского.

В дверь постучали.

- Там за вами приехали, - сказала барышня Попорыкина. - На автомобиле. Из Чека. Если хотите, я скажу, что не смогла достучаться. Можно в окно, и дворами до моря, а там шаланду нанять…

- Верный вы друг, Пассионария Поликарповна, однако Чека нам не враги, мы туда по важному делу. - Ромка нежно пожал барышне руку. У той даже глаза увлажнились от избытка чувств.

- Я возьму перчатки и поеду с вами, - сказала Георгина. - Лишний свидетель не помешает.

Шофёр был тот же, что отвозил Гарьку с Серафимом, но сегодня он не смеялся, сидел мрачный, надвинув фуражку на нос.

- Все собрались?

«Бугатти» плавно тронулся, набрал скорость. На улицу выскочил Зуб и заливисто залаял, напрочь позабыв о прошлой выволочке.

Улицу пересёк комиссар, остановился, поглядел автомобилю вслед. Зашёл во двор. Олёна, устроившись на лавке, выбирала из пшённой крупы синенькие камешки и мусор.

- Что Улизин с Горшечниковым должны быть в Чека, мне известно, а вот куда отправилась Грамматикова? - спросил Север недовольно.

- Она весь день в штаб к Шмелёву собиралась. Верно, попросила подвезти - от Чеки до штаба три шага.

- Понятно. - Комиссар постоял секунду, глядя себе под ноги, круто повернулся и направился к конюшне.

* * *

Пролетев мимо посетителей, ожидавших в приемной, Снейп взялся за ручку двери.

- Куда же вы? Командарм занят!

Север стряхнул наседавшего дежурного.

- Можно к вам, Альберт Петрович? - Комиссар обшарил глазами кабинет.

- Прошу. - Шмелёв кивнул дежурному, тот прикрыл за собой дверь. - Садись, Ксаверий.

Север с недоверием посмотрел на мягкое, с провалившимся сиденьем кресло и выбрал жёсткий стул. Ещё раз осмотрелся, кусая губы.

- Грамматикова уже ушла?

- Сегодня её ещё не было, - Шмелёв наблюдал за комиссаром с лёгкой улыбкой.

- Ещё не было? Стало быть, ждёте? - Север вскочил.

Поднялся и Шмелёв.

- Не сидится мне, Альберт Петрович, - сказал Снейп. - А вы, пожалуйста, сядьте.

- Я не могу сидеть, когда гость стоит, - возразил командарм.

- Я не гость вам, Альберт Петрович, я ваш подчинённый.

- Ты пришёл ко мне не по делу, стало быть, гость.

- Хорошо, - процедил Снейп. - Не по делу, значит. Хорошо, могу и сидя… - он опустился на стул. - Между прочим, вопрос у меня деловой, не личный. Не понимаю, по какой причине вы решили, будто я явился с пустыми разговорами.

- Подумал, ты явился просить, чтобы я не давал разрешения Грамматиковой на перевод в другое подразделение.

- Разумеется, я не хочу терять опытного пулемётчика перед скорым наступлением. Должна же быть в армии какая-то дисциплина! Одному не нравится командир, второй соскучился по жене, третий боится пули… почему бы не устроить вольницу, как в Гуляй-поле?

- Не передёргивай. - Шмелёв откинулся в кресле, маленькими глотками прихлёбывая чай из надтреснутой фарфоровой чашки с розанами. - Хочешь чаю? Я распоряжусь.

Его благодушие приблизило комиссара к точке кипения.

- Я не пью чай, только водку! - рявкнул он.

- Учись себя сдерживать, Ксаверий. Хотя я тебя понимаю - любовь, любовь… У меня в юности тоже была большая страсть. - Шмелёв поставил чашку на стол.

- И чем она закончилась?

- Я выбрал борьбу за народное дело.

- Если Грамматикова останется в отряде, от народного счастья не убудет, - фыркнул комиссар. - Причём тут любовь? С чего вы взяли, что я в неё влюблён? Если хотите знать, второй такой занозы во всей Красной армии не сыщешь!

- Тогда тебе будет лучше от неё избавиться, - любезно сказал Шмелёв.

Север засопел.

- Это моё дело, личное.

- Нет сейчас личных дел, все дела у нас народные.

- Странно услышать подобный упрёк от вас, Альберт Петрович, - сказал Север холодным, дореволюционным голосом. - Разве что вы уже успели сделать все свои тайны достоянием республики.

- К слову, о тайнах. Не догадываешься, почему Нагинин на тебя ополчился?

- Наверное, лицо моё не понравилось. - Север усмехнулся.

- Мне стало известно, что некогда он служил охранником на Нерчинских рудниках, на прииске Торицком. Тебе это ни о чём не говорит?

Снейп задумчиво потёр подбородок.

- Название прииска - разумеется, что касается фамилии… среди политических его не было. Сидел по уголовному делу? Ему подходит.

- Он был офицером конвоя.

- Ах, так, - комиссар пожал плечами. - Имён <i>этих</i> я не спрашивал.

- Его уволили со службы в тот же год, что ты бежал, - подсказал Шмелев.

- Нет, Альберт Петрович, ничего не припоминаю.

- Зато он тебя запомнил. Тебя, Ксаверий, трудно забыть, особенно тем, с кем ты имел удовольствие побеседовать. Обрати внимание: я говорю об удовольствии твоём, а не собеседника.

- Он злится, что его когда-то обидел каторжанин? - уточнил Снейп.

- Ты же умный человек, - сказал Шмелёв с укором. - Разумеется, дело не только в этом. Ты бежал в его смену, и карьера его рухнула из-за тебя.

- Что старый режим, что новый, а служба одна - тащить и не пущать, - процедил Снейп. - Его товарищи знают, кем он был раньше?

- Мы тоже не без прошлого, - мягко ответил Шмелёв.

- Бросьте, Альберт Петрович. Одно - Родину защищать, другое - заключённых караулить. В семнадцатом на моих глазах городового толпа разорвала, а он только на углу стоял, следил за порядком. А этот - сатрап, тюремщик…

- Нет, они не знали. Он подправил свою биографию.

- Брали бы пример с «охранки», с теми подобных казусов не случалось, - Север скривил губы. - Расстреливать пленных офицеров легче, чем проверять собственных работников.

- Надеюсь, ты сумеешь удержаться и не повторить это кому-нибудь из чекистов. К тому же, согласись, они делают нужное дело. Республика в опасности, враги её деятельны и разнообразны. Взять только что разоблачённую группу: хорошо законспирированные шпионы собирали информацию для Врангеля - ты знаешь, что барон планирует отбить Новороссийск. Вероятно, нападение произойдёт в ближайшее время. * 28 Связным группы выступал Злоклятов. Его отец нашёл себе тёплое местечко в штабе Врангеля. Помимо них, в городе действуют разведчики Антанты: ведут пропаганду среди рабочих, на железной дороге, выходят на связь с затаившимися в городе «добровольцами», вербуют краскомов - жаль, но встречаются случаи предательства… и в нашем случае без такового не обошлось

- Квирин?

- Нет, Квирин, скорее всего, англичанин. Доббс показал, что капитан парохода называл его Квирреллом. Обе разведгруппы - английская и доморощенная - действовали сообща. Чека взяло почти всех, но Квирину удалось бежать. И Нагинину тоже.

Снейп издал невнятный возглас.

- Да, он предатель. При обыске его комнаты обнаружили письмо с той стороны, изобличающее его как убийцу Кристалевского. Квартирная хозяйка показала также, что видела у постояльца золотые монеты и ювелирные украшения; впрочем, все ценности Нагинин успел забрать. Благодаря твоему Горшечникову удалось вывести его на чистую воду.

- Этот мне Горшечников! - произнёс Север с досадой. - Хуже козы. На верёвку его привязать, что ли?

- Характер у юноши живой, - согласился Шмелёв. - Почти как у тебя. Мертвец, обнаруженный в лодке, должен был передать Квирину книгу с новыми шифровальными ключами - ту самую, которую ты с таким интересом читал… и даже, кажется, делал пометки? Я их стёр. Надеюсь, ты не обидишься. Не думаю, что чекистам следует их видеть.

- Зачем им понадобилось убивать коммунистов? - спросил комиссар после сердитой паузы. - Хотели создать панику в городе?

- Это совсем другая история, - Шмелёв вздохнул. - Здесь действовала обыкновенная уголовная банда, отличавшаяся, впрочем, размахом и превосходной организацией. У них был свой человек в губкомовской типографии, печатавший дополнительные хлебные карточки; ещё часть карточек они похищали, не брезгуя прямым разбоем. Лохов-Златоверхов поставлял информацию о людях, получающих усиленный паёк, доставая её по знакомству или через знакомых пишбарышень. Бандиты убивали несчастного, а контрреволюционную надпись делали для отвода глаз.

- Это они в меня стреляли?

- Вряд ли.

- Нагинин?

- У него теперь не спросишь. Возможно, это был Квирин - он ведь знал, что книга с кодами у тебя. Увидев, как ты читаешь её, он выстрелил в тебя из опасения, что ты разгадаешь шифры.

- Он не мог увидеть из окна, что именно я читаю, - сказал Север, подумав.

- Хорошо. У тебя есть какие-нибудь соображения на сей счёт?

Снейп неопределённо покачал головой.

- Прошлое нас не оставляет, - Шмелёв испытующе поглядел на Севера.

Тот промолчал.

- Как тебе угодно, Ксаверий. Видимо, я ценю твою жизнь больше, чем ты сам. Мог бы поберечься хотя бы ради своей девушки.

- Она не моя, - сумрачно сказал Север.

- Кажется, друг мой, дело уже решённое. Разве что ты всё-таки позволишь себя убить. - Шмелёв посмотрел на часы. - Час поздний. Пропуск у тебя в порядке? Всё равно, не стоит рисковать. Отряжу тебе свой автомобиль, прокатишься с ветерком.

- Автомобиль - хорошее дело, - отозвался Снейп. - Заодно и… Горшечникова с товарищами можно будет прихватить.

- Они уже полчаса как ушли, - улыбнулся Шмелёв. - Я из окна видел.

- Все вместе ушли? - тревожно спросил комиссар.

- Вместе, вместе, - кивнул Шмелев, подавляя зевок. - И Доббс с ними. Не тревожься за своих бойцов. Они могут за себя постоять.

- Вот этого я и опасаюсь! - с чувством сказал Север.

* * *

На углу улицы, у трёхэтажного здания бывшего Абрау-Дюрсо горел вполнакала электрический уличный фонарь. Друзья постояли у подъезда Чека, глядя через улицу на это забытое чудо цивилизации, спустились на тёмную набережную. Доббс, призванный подтвердить, что видел Квирина на английском судне, старался не отставать.

- Давайте поскорее, - поторапливала их Георгина, - комиссар с нас снимет три шкуры.

- Подумаешь, - протянул бесстрашный Ромка. - Пропуска у нас в порядке, от патруля отбрехаемся. Ну подумаешь, задержались на два часа. У нас этот, как его, уважительный повод. И Доббса до хаты проводить надо.

- Не торопись, нам не так далеко осталось. Ночь сегодня какая замечательная, - вздохнул Гарька. - Вон, огоньки в порту горят.

- Это не порт, это в рыбацкой слободе, - отозвался Ромка.

- Странно, там ведь никто не живёт. Как-то он странно мигает.

Друзья застыли, напряжённо вглядываясь в одинокий мерцающий огонек в темноте.

- Сигналят.

- Азбука Морзе?

- Может быть.

В это время в море в отдалении тоже дважды сверкнуло.

- Пошли туда.

- Гарька, ты опять впереди всех! Нельзя! Мы не знаем, что там и сколько их! Не пущу я вас, мне ваши головы дороги! - Георгина явно серьёзно настроилась не допустить героической авантюры.

Гарька почувствовал, как Ромка в темноте сжимает ему ладонь.

- Ты вот что, - спокойно сказал он Георгине, - беги за патрулём или, если не встретишь, поднимай наших. А мы только чуть ближе подойдём и проследим.

- Почему мне бежать? Опять угнетаешь меня как женский класс?

- Гарька после всех своих похождениев бежать толком не сможет.

- Тебе лучше поверят, чем Ромке, - тут же поддержал друга Горшечников, - а нам скажут, мол, везде вам шпионы мерещатся.

Едва Георгина свернула в улицу, Гарька с Ромкой со всех ног бросились в сторону рыбацкой слободы. Доббс, о котором они в волнении успели забыть, припустил следом.

За городом оказалось ещё темнее: сегодня было новолуние; даже слабый огонёк был виден издалека. Друзья шли вдоль разрушенных артиллерией домов и пустырей, заваленных обломками. Под ногами похрустывала галька.

Короткая световая вспышка резанула глаза. Гарька взял Ромку за плечо, заставляя пригнуться. Они полегли и ползли по гальке, волоча за собой винтовки. Улизин зашипел от боли - галька болезненно врезалась в коленки, живот и другие чувствительные места. Огонёк погас. Гарька ткнул друга в бок, давая знак остановиться. С другой стороны подполз Доббс.

Совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, стоял человек. Он всматривался в море. Вспышки - то короче, то длиннее - замигали непрерывно.

- Пора. - Гарька поднялся, вскинул винтовку, сделал шаг вперёд.

- Перемигиваетесь с «Катариной», Карл Вольдемарович? Ваш друг капитан по вас соскучился?

Железнодорожный фонарь выпал из руки Квирина, свеча, коптившая в середине, погасла. Улизин переложил винтовку в левую руку, осветил лицо шпиона фонариком; Квирин прищурился, глаза его приобрели свинцовый оттенок.

- Видишь, какая оказия, - сказал Ромка. - Придётся нам тебя, голубь, арестовать.

- Обыщи его. Доббс, не загораживай.

Матрос, вылезший было перед Гарькой, отскочил в сторону, но Квирину хватило мгновения, чтобы упасть на землю. Он с размаха ударил Улизина тяжёлым сапогом в голень, и взметнулся на ноги. Ромка покатился по гальке, а Квирин уже выхватил у него винтовку и нацелил её Гарьке в грудь. Налитые кровью глаза шпиона метались на перекошенном лице.

- Fucking bastard! - выкрикнул он.

Гарька нажал на спусковой крючок, одновременно пытаясь отступить, но успеть было нельзя: ствол винтовки Квирина дрогнул от выстрела. Худая тёмная фигура метнулась, заслоняя собой Горшечникова. Это был Доббс. Пуля отбросила его назад. Гарька пошатнулся, обхватил тщедушное тело негра, не давая ему упасть. В ту же секунду прозвучало сразу несколько выстрелов, издырявленный Квирин осел на колени, ткнулся головой в землю.

- Бывают моменты, когда мне хочется, чтобы вас вправду подстрелили, - промолвила Георгина, выходя на свет: Ромка успел встать и поднять фонарик. - То я такой боевой товарищ, что и в другой полк уйти нельзя, то сами за шпионами гоняются, а меня побоку.

Их темноты выходили остальные: Север, Чернецкий, Лютиков, Хмуров…

- Собрала, кого успела, - Георгина мрачно взглянула на Горшечникова. - Я тебе говорила, что ты дурак? Что с Доббсом?

Чернецкий носком сапога перевернул тело Квирина.

- Чёрт, надо было живьём брать, - обронил Север.

Гарька положил Доббса на траву. Матрос ещё дышал, его грудь поднималась, но рана была смертельна: кожа на щеках и лбу посерела, изо рта текла кровь. Из последних сил он сжал своей рукой гарькину:

- Товарьиш…

Холодные пальцы дрогнули и замерли навсегда. Гарька всматривался в лицо матроса, силясь найти признаки жизни. Напрасно.

Горшечников закрыл Доббсу глаза и поднялся с колен.

- Жаль его, - сказал комиссар. - Сам-то не ранен?

- Нет, - ответил Горшечников, сглатывая солёный, противно застревающий в горле комок.

- Добро, - Север протянул Гарьке сбитую фуражку и вдруг погладил его по взъерошенной голове, как маленького. - Глаза у тебя прямо как у матери.

Гарька чуть не разревелся.

- Вот ещё, придумал… - пробормотал он, отворачиваясь.

Тьма поредела. Осторожно запели птицы.

Сначала озарились верхушки гор; солнце зажгло их, будто маяки, указывающие дорогу дню; белые паруса облаков летели на их сияние. Солнце, всё ещё невидимое, поднялось выше, и свет лавиной покатился по горным склонам, чтобы обрушиться в море. Гарька смотрел, всею кожей впитывая яростную красоту пробуждающегося мира.

Весь земной шар стал полем боя за новое, светлое человеческое будущее. Много ещё трудностей предстояло перенести, смерть подстерегала на каждом шагу, но там, внизу, ожидала страна, до краёв полная кипучей, молодой, очнувшейся от сна жизнью. Скоро война, горе и смерть потонут в безграничном свете, и впереди останется только счастье.

Свежий ветер пах юностью и надеждой. Гарька повернул голову. Ромка и Георгина тоже смотрела на сияющее им навстречу море, обещавшее им счастливую любовь, и радостный труд, и свободу от всякого угнетения - бесценные дары жизни.

Конец.

* * *

Это, наверно, драбл к произведению)) Честно, не знаю, как сие называется))) Написан был Снарк по просьбе одного из читателей))

Храбрый комиссар Снейп сражается в интернациональной бригаде в Испании.

Конвойный толкнул его к столу, где под яркой лампой над бумагами склонился офицер.

Снейп испытал облегчение, когда ему позволили опуститься на стул. Его волосы свисали грязными сосульками, нос был сломан, предыдущие восемь часов он провел на ногах в камере, где пол на вершок был залит холодной водой.

Офицер поднял голову и злобно взглянул на комиссара:

- De donde te has cogido? Carraco! [Откуда ты взялся? Черт побери! (исп.)]

Снейп только наклонил голову ниже. Он не имел права выдать, что он советский офицер.

- Habla! [Говори! (исп.)]

За окриком последовала тяжелая оплеуха.

Георгина, расталкивая локтями возмущенно гомонивших комсомольцев, пробралась к президиуму.

- Товарищи! - громко выкрикнула она, поднявшись на ступеньку. - Товарищи, пока вы осуждаете здесь Ксаверия Снейпа как врага народа, Север Снейп сражается в Испании. Вот письмо!

И она взмахнула листочком, где в самом верху можно было разобрать: «И носило меня, любезная моя Георгина Ивановна…»

Все вскочили, загомонили.

Георгина обернувшись к столу президиума воскликнула, обращаясь к Засувке:

- Эх вы, дядя Кондрат! А мы вам так верили!

Content

Svengaly и др Красноармеец Горшечников