Станислав Блейк

КРОВАВЫЕ СНЫ

Эгмонт. Твои поступки делают неизбежным зло, которого ты страшишься.

Оранский. Идти навстречу неотвратимому злу разумнее и смелее.

Вольфганг Гете,

«Эгмонт».

«Лучше плюнуть в лицо безбожному королю, чем повиноваться его велениям».

Жан Кальвин.

Пролог

«Сегодня мы не умрем, хвала святому Николасу», капитан Якоб ван Бролин вознес про себя молитву, прислушиваясь всем существом к шепоту такелажа. Ветер поднимался, крепчал. Холодок едва ощутимо лизнул его щеку и шею — значит направление ветра сметилось на румб, возможно, два. Матросы, которых он немилосердно заставлял с утра выдраивать шканцы, еще ничего не заметили. Вот-вот они, дошедшие до отчаяния, пошли бы на бунт, это все равно ничего не меняло в тропический штиль, просто смерть пришла бы ко всем немного раньше. Шкипер «Меркурия» приказал отнести в каюту тазик морской воды, мыло со смолой полыни и помазок, — ритуал ежедневного бритья капитана внушал команде, что ничего необычного не происходит, и они вовсе не балансируют на грани жизни и смерти от жажды. Стоило посмотреть в глаза этих обреченных было моряков, когда перед спуском вниз ван Бролин небрежно скомандовал брасопить реи, постоял, оценив точность выполнения у одной мачты, а тем, кто брасопил другую, пришлось подсказывать, когда остановиться. Паруса хлопнули, раз, другой, третий, хватанули, наконец, ветер, и команда не удержалась от радостных воплей. Ими шкипер «Меркурия» пренебрег: три месяца без захода в порты, от штиля к штилю, людей можно было понять.

Два года назад сорокалетний зеландский капитан похоронил жену, которая четырежды рожала, но ни один из детей не дожил даже до трехлетнего возраста. Потеряв надежду заиметь наследника, Якоб ван Бролин ценил свою жизнь ниже любого из моряков собственной команды — большинство из них кто-то ждал во Флиссингене. Впрочем, у шкипера еще оставалась недавно вышедшая замуж сестра, о которой за последние годы он отучился думать, как о части своей семьи.

Лишь книжка «Похвала глупости» Эразма Роттердамского, как единственный старый друг, скрашивала грустные дни Якоба ван Бролина. Он даже не стал закрывать ее, когда юнга, Виллем Баренц, подобранный капитаном наполовину сирота с острова Терсхеллинг, вдруг заорал изо всех сил своих десятилетних легких:

— Земля! Земля!!!

Прибежал взволнованный помощник:

— Капитан! Земля в одном румбе слева по курсу!

Он прочитал вслух, ровным голосом, без интонации, сразу переведя на голландский:[1]

— У дурака, что в сердце скрыто, то и на лбу написано, то и с языка срывается, — поместил закладку из панцыря черепахи между страниц, закрыл потрепанный томик, поднял на помощника взгляд светло-серых глаз. — Я ведь еще не настолько оглох, чтобы не слышать воплей юнги из корзины.

И вновь погрузился в неспешное чтение. Любой член команды «Меркурия» был убежден, что шкипер знал заранее о ветре, наполнившем паруса, знал, что встающая на горизонте горная гряда с неизбежностью станет плодородным зеленым островом с множеством прохладных ручьев и пресных озер.

— Ламмерт, ступай с лотом на фок-руслень, — капитан ван Бролин появился на шкафуте, когда «Меркурий» уже входил в широкий залив. По бокам стали видны барашки волн, разбивающихся о рифы или камни у берегов. — Убрать нижние прямые паруса!

Моряки слаженно бросились выполнять команду.

— Дна нет! — крикнул Ламмерт, серьезный, голенастый, как цапля над водой, сходство увеличивал длинный нос и клочья светлых волос, торчащих сзади из-под выцветшей банданы.

— Не переставай бросать лот! — капитан поднялся на шканцы, вглядываясь в прибижающийся берег, в залив и высокий горный хребет, покрытый лесами. Солнце понемногу опускалось к морскому горизонту за кормой «Меркурия».

— Девять саженей! — крикнул матрос.

— Убрать марселя на гроте! — скомандовал ван Бролин.

Под одним фок-марселем «Меркурий» медленно приближался к песчаному берегу. Прилив сейчас или отлив — от этого зависело многое.

— Восемь саженей!

— Вижу бревно, — крикнул сверху глазастый юнга, — оно движется от берега! Уверен в этом!

— Спасибо, Виллем! — шкипер поблагодарил смышленого юнгу, который не забывал уроков. Значит, сейчас отлив, и можно не волноваться.

— Семь саженей!

«Меркурий» шел прямо по центру залива, зеленые джунгли постепенно приближались, так что можно было разглядеть уже отдельные деревья.

— Похоже, остров необитаем, — отметил очевидное помощник. — Во всяком случае, не видно дымов и прочих следов людей.

— Шесть и три четверти!

— Отдать якорь! — скомандовал Якоб ван Бролин.

Вахта кинулась убирать паруса, якорный канат затарахтел в клюзе, ветер и отлив развернули «Меркурий», и он замер, как приветствие из Нижних Земель и Европы берегу острова или незнакомому континенту. Приветствие, оставшееся без ответа.

— Шлюпку на воду!

Вахтенные моряки с завистью смотрели на тех, кто отправляется на берег вместе с капитаном — вот-вот они напьются свежей воды, нарвут фруктов и, если повезет, добудут свежую дичь. В шлюпку спустили четыре аркебузы, пустые бочонки для воды, матросы обвешивались пороховницами, ножами и тесаками.

— Виллем, мою шпагу и пистолеты! — распорядился Якоб ван Бролин. — Ты тоже отправляешься с нами.

Мальчишка едва не завизжал от восторга, стремглав бросаясь выполнять поручение.

Он разменял пятый десяток, но так и не научился скрывать радость, впервые ступая на берега, которых еще не касалась нога европейца. Это было самое захватывающее в жизни ощущение, и таким оно оставалось, когда все уже напились из ручья, в котором игрались маленькие рыбки, и двинулись на поиски сьедобных плодов земли, животных и следов человека. Тропический лес изобиловал птицами в роскошных перьях, насекомыми и цветами, но приказ капитана был не стрелять в мелкую дичь, а попробовать найти каких-нибудь свиней, коз или оленей.

Пока ничего подобного морякам не повстречалось, и они разошлись в пяти направлениях, договорившись вернуться к ручью с пресной водой, возле устья которого оставили шлюпку, перед закатом. Бездетный Якоб ван Бролин, пользуясь капитанскими привилегиями, пошел с Виллемом, которого успел полюбить за живой и пытливый ум. Прогулка по лесу давала возможность рассказать мальчику о растениях и животных, которых встречал шкипер в своих многочисленных морских странствиях, об обычаях других народов, ритуалах, верованиях, еде и оружии. Для десятилетнего паренька, выросшего без отца, это были восхитительные моменты, пожалуй, лучшие в его короткой и нелегкой жизни.

Внезапно Виллем Баренц замер, вслушиваясь в странный шум, который приближался к ним из леса. Слух капитана ван Бролина был настроен на музыку ветра, волн и такелажа, поэтому он обратил внимание на встревоженное лицо мальчугана, и лишь после этого обернулся к зеленой чаще, из которой вдруг вылетела черная молния, едва смогла остановиться на виду у людей, и превратилась в стройную молодую пантеру. Ни опытный ван Бролин, ни, конечно, маленький Баренц, никогда не видели столь грациозного и прекрасного создания. Кровь из нескольких ран стекала по бокам животного, будто чьи-то огромные зубы ухватили пантеру, собираясь пережевать, но в последний момент выпустили.

— Киска, киска, — почему-то шепотом позвал мальчик.

Капитан ван Бролин проверил, как вынимается из ножен короткая шпага, затем сноровисто засыпал порох в оба пистолета, забил два пыжа и загнал в стволы свинцовые шарики пуль. Это было все, что он мог сделать. Его люди должны были услышать пистолетные выстрелы и поспешить на помощь, а до этого следовало какое-то время продержаться самому.

— Стань мне за спину, юнга, — отрывисто скомандовал капитан Якоб.

К его удивлению, пантера не удрала, как поступило бы любое животное на ее месте, а вздыбила шерсть, зашипела, свирепо глядя в сторону леса, и выгнула окровавленную спину. Шуршащие звуки все нарастали, отражаясь от деревьев и земли, что-то невидимое приближалось к ним, раздвигая лианы и травы. Неясная тень прочертила джунгли, и вокруг них разом стало темнее.

Капитан Якоб ван Бролин взвел курки, поднял пистолеты и стал читать «Credo»,[2] готовясь встретить угрозу, как подобало моряку из Нижних Земель.

Глава I,

в которой инквизитор Гакке совмещает удовольствие с пользой, а юный Феликс ван Бролин получает первые жизненные впечатления.

Лицо женщины в свете догорающей свечи всегда выглядит красивее, чем при ярком свете солнца. Но Хильда и в обычном освещении была хороша, а лежащая на спине среди смятых простыней, с бесстыдно выставленными вверх бледно-розовыми сосками, выглядела просто обворожительно. Эти моменты глава трибунала инквизиции Кунц Гакке особенно любил, они вызывали в нем сладкую дрожь, томление, мурашками сбегающее по спине, вызывающее сладострастный зуд в промежности. Кунц провел рукой по лицу женщины, по щеке, откинул ее светлые волосы, закрывшие ухо. Фламандка схватила его руку, покрытую шрамами от ожогов, и стала лизать эти шрамы розовым языком.

— О, как я хотела бы исцелить эти руки! — застонала она, на вкус Гакке, весьма не натурально.

Инквизитор, всегда прятавший кисти рук в перчатки, и лишь во время любовной игры снявший их, ненавидел воспоминания о том пожаре, в котором он едва не лишился жизни. Матерый колдун заманил его в огненную ловушку и сбежал, а совсем молодого тогда еще инквизитора спас из-под рухнувших стропил арестованный им же по ошибке Бертрам Рош. Всякое напоминание о том проваленном деле, ускользнувшем колдуне и адской боли от ожогов, едва не стоивших жизни неопытному Гакке, было для него сущей пыткой. Он вырвал руку и оттолкнул женщину на подушку. Затем встал, натянул брэ и шоссы, завязал тесемки, раскрыл окно и распахнул ставни. Вода в канале, на берегу которого стоял дом совсем недавно преуспевающего зеландского торговца, и здания на противоположной стороне уже хорошо различались в свете наступающего утра. Морская сырость вползла в открытое окно, инквизитор увидел, как маленькая девочка в сером шерстяном платье, белом чепчике и с хворостиной в руке гонит пятнистую корову на небольшую лужайку у самой воды. Он аккуратно закрыл снова ставни, а потом — застекленные створки окна.

— Жаль, что ты не можешь помочь нам изловить оборотня, — с некоторой грустью в голосе промолвил Кунц, оборачиваясь. — Я не сомневаюсь, что ты встречала его каждый день, ведь это кто-то из ваших соседей, горожан Флиссингена.

— Милый мой, святой отец! — слух инквизитора, привычный различать эмоции допрашиваемых по их речам, едва уловил в голосе Хильды потаенный страх, — я выдала вам собственного мужа. Я выполняла все ваши желания и доказала, что готова принести любую жертву ради блага святой матери нашей церкви.

— Это очень хорошо, моя госпожа, — Кунц уже сидел на краю постели, натягивая высокие ботинки козлиной кожи, годные как для ходьбы, так и для езды верхом. — Потому что вам еще предстоит оказать королю и церкви последнюю услугу.

Кунц встал, заправил исподнюю рубаху, надел теплого сукна вамс и перевязь. Неспешно натянул перчатки из тонкой лайки.

— Энрике! — громко позвал он. — Маноло!

Послышались торопливые шаги по скрипучей лестнице, дверь распахнулась, и на пороге возник фамильяр[3] святой инквизиции, худой кастилец со следами оспы на небритом лице.

— Взять ее, — приказал Кунц, глядя в перепуганные серые глаза фламандки, — доставить в замок. Она будет участвовать в аутодафе, вместе со своим мужем, колдуном и чернокнижником. Его сожгут, а ее, вероятно, закопают живьем.

Лицо Энрике осветилось радостью — он любил, когда такие аппетитные мещаночки попадали в допросный подвал замка Соубург, который, после бегства хозяев, епископским распоряжением был передан Святому Официуму для его нужд. Кастилец схватился за льняную рубашку, которой прикрывалась женщина, стащил дрожащую Хильду с кровати на пол.

— За что, любимый! — дар речи вернулся к женщине, она, стоя на коленях, заламывала руки, пытаясь разжалобить инквизитора. — Ты не можешь так со мной поступить!

— Энрике, — Кунц перешел на кастильское наречие и немного отступил, потому что Хильда попыталась ухватить его за ногу, — перед тем, как передадите ее светским властям для казни, не забудьте сказать Карлу, чтобы отрезал ей язык.

— Но, святой отец, — поднял глаза и брови фамильяр. — Вы разве не будете проводить допрос?

— Хильда, ты можешь избежать худшей участи, если расскажешь хоть что-то полезное об этом проклятом оборотне, — по-фламандски обратился к женщине инквизитор.

— Но я не знаю ничего! — закричала она снова. — Любовь моя, не оставляй меня! Во имя всего святого!

— Вот видишь, Энрике, она ничего не знает.

Кунц Гакке подхватил плащ и стремительно спустился вниз, разминувшись на лестнице со вторым фамильяром, могучего сложения баском по имени Маноло. Оставленная женщина была вычеркнута из списка живых, и вся польза от нее осталась в прошлом. Профессия инквизитора была очень тяжелой, и служитель Святого Официума обязан был отсекать от себя эмоции обреченных, чтобы сохранить в чистоте и покое собственный дух. Были, правда, коллеги, получавшие тайную радость от мучений жертв, но Кунц таких недолюбливал, сообщая высшим иерархам обо всех известных ему случаях, когда служители, вместо заботы о вере и объективности, ублажали собственную извращенную страсть. Поскольку таковых служащих Святого Официума было немало, уместно будет заметить, что самого Кунца многие из коллег терпеть не могли, считая его заносчивым и одержимым гордыней честолюбцем.

Он вышел из уютного дома, которым, вместо зеландской семьи, теперь будет владеть его католическое величество, король Испании. С моря дул прохладный бриз, было сыро и пасмурно. Солнце уже много дней отказывалось явить свой лик зеландским островам, оттягивая приход настоящей весны. Прямо перед домом, на берегу прямого, как линейка, канала стоял компаньон трибунала под председательством инквизитора Гакке — Бертрам Рош, державший в поводу двух лошадей.

— Я слышал крики сверху, — сказал Бертрам, тридцатисемилетний носитель священнического сана, в монашеском одеянии, с тонзурой на седеющей голове. — Не стал подниматься, чтобы не портить утреннюю благость. Решил, вместо этого, оседлать лошадей. Фамильяры сами справятся?

— Да, друг мой, — улыбнулся Кунц. — Отвез детей без происшествий?

— Если не считать слез, особенно старшей девочки, то да, — ответил Бертрам, улыбаясь в ответ. — Зато теперь из них вырастут настоящие католички. Во всяком случае, мы будем молить Господа об этом.

— Конечно, — кивнул Кунц, подошел к лошади и взялся за повод. — И отслужим несколько молебнов о душе этой Хильды. Признаться, она не вполне заслужила такую жестокую участь. Но что мне оставалось, если она болтала кому ни попадя о том, что мы организовали доставку иконоборцев до Антверпена, а самых активных тайно обещали наградить. Пришлось распорядиться, чтобы у дурочки вырвали язык перед церемонией. Возможно, справедливей было бы оставить ее немой жить с ее детьми, ибо чернокнижничеством она себя не запятнала, в отличие от муженька. Но тогда детей придется возвращать во Флиссинген, и, вряд ли, вспоминая ежедневно об участи, постигшей отца и мать, из них вырастут добрые католики, как ты надеешься. Пусть уж все идет своим чередом.

Бертрам ничего не сказал, зная, что после неприятных моментов службы его другу необходимо выговориться. Он молча подержал стремя главе трибунала и сам забрался на коня. Шагом они направили лошадей в сторону городских ворот Флиссингена, жители которого при встрече давали дорогу инквизиторам, только неприветливо глядели им в спины, хотя и опускали глаза, если вдруг встречались взглядами. По берегу канала дорога расширялась настолько, что всадники могли держаться рядом, разговаривая достаточно тихо.

— Разве мы стремимся завладеть их имуществом и кораблями? — продолжал Гакке. — У нас просто не остается выхода. Мало у кого из еретиков достает понимания, что мы заботимся о спасении их душ. Вернитесь к свету истинной веры, и не бойтесь святой инквизиции, разве это не простое и понятное каждому послание?

— Да, послание, понятное любому, кто не погряз в еретичестве, — согласился Бертрам, — я имею в виду кощунственный догмат Кальвина о предопределенности спасения. Как добрая мать, Римская церковь каждому готова явить христианское милосердие и отпустить грехи.

— Кроме тех, кто упорствует в заблуждениях, — нахмурился Кунц.

Инквизиторы уже были в виду Мусорной гавани Флиссингена, где содержались корабли, реквизированные у еретиков и врагов Империи.

— Друг мой, — с тревогой произнес Бертрам, — как может быть, чтобы гавань пустовала?

Кунц соображал быстрее и уже пустил лошадь в галоп, компаньон устремился следом. Трупы испанских солдат были разбросаны по берегу и причалам. Один оказался еще жив, хотя и тяжело ранен.

— Проклятые гезы пришли под утро, — кровавые пузыри шли у стражника изо рта, время его кончалось. — Отпустите грехи, святой отец, — попросил он, увидев Бертрама в монашеском одеянии.

Пока компаньон, стоя на коленях, принимал исповедь умирающего, Кунц обошел всех мертвецов. Их оказалось шесть, и каждому, внимательно осмотрев раны, инквизитор закрыл глаза.

— Семеро убитых и потерянные корабли, — сквозь зубы процедил Гакке.

— Четыре.

— Что?

— Он успел сказать, что кораблей было четыре, — пояснил Бертрам, чье благообразное лицо с большим выпуклым лбом искажало неподдельное страдание. Несмотря на многолетнюю практику допросов и расследований, святой отец Бертрам умудрялся выражать сочувствие даже сознательным еретикам.

— Это не забота Святого Официума, — произнес Кунц, мрачно-спокойный, оглядываясь по сторонам. — Все местные попрятались. Неужели гарнизон этого проклятого городка еще ничего не знает?

— Думаю, жители ближайших к пристани домов не могли не знать о нападении, — сказал Бертрам, оглядывая наглухо закрытые ставни прилегающих аккуратных двух и трехэтажных домиков. — То, что они не известили гарнизон, делает их соучастниками. А как убиты солдаты?

— Раны колотые и рубленные, пулевых нет, это и понятно, гезы не хотели поднимать шум. Но главное — нет рваных следов на шеях, как у предыдущих, — ответил Кунц. — Я тоже в первую очередь об этом подумал. — Инквизитор перекрестился и двинулся к привязанным лошадям. — Но здесь оборотень не появлялся. Обычный налет морских разбойников, брат Бертрам. Нам нечего тут делать.

* * *

Первое, что в жизни своей помнил Феликс ван Бролин, было уверенное мужество отца его, когда обезумевшая толпа ломилась в церковь святого Якоба, а малое число католиков укрылось внутри, молясь о милости у святого покровителя и непорочной девы Марии. Лишь трое или четверо встали с Якобом ван Бролином у притвора, и одним из этих немногих был Виллем Баренц, рожденный на островке у берегов Дании, крещенный по лютеранскому обряду. В тот августовский день anno domini 1566 Виллем встал против своих же реформатов, защищая капитана-католика, первый помощник его на судне, самый близкий друг и соратник в жизни.

— Опомнитесь, флиссингенцы, — выкрикнул капитан голосом, каким в самый свирепый шторм повелевал он команде зарифлять паруса и рубить оборванный такелаж, — разве видите вы перед собой не братьев ваших, а врагов? Разве не вместе мы одна община? Разве не предки наши вырывали у океана польдеры, которые охраняют построенные нашими руками дамбы? Разве не добрый наш эшевен Эд ван Кейк сидит вот у этой стены с разбитой головой, а камень, нанесший ему увечье, направила не рука ли одного из вас?

Внимание толпы реформатов теперь оказалось уже не на церкви, а на уважаемом всеми старом эшевене, чье лицо было залито кровью, и подле которого стояли два ребенка — Дирк ван Кейк восьми лет и пятилетний Феликс ван Бролин. Нельзя сказать, чтобы толпу иконоборцев было так уж легко утихомирить, однако пятидесятилетний капитан ван Бролин уверенно продолжал:

— Вы думаете, что сами пришли к этому храму, движимые христианской праведностью, а я говорю вам, это заговор! Вашу ярость раздувают, отправляют убивать и калечить ваших братьев, разбивать святые иконы, а потом Гранвелла и кастильские инквизиторы разожгут костры по всей Голландии, Фландрии и Зеландии!

Частое дыхание Якоба ван Бролина стало хриплым, но силы голос его не потерял:

— Вы пришли сюда рушить, жечь и уродовать красоту, в то время, как в городской тюрьме томятся ваши братья, арестованные по наветам шпионов кардинала Гранвеллы и проплаченных инквизицией глипперов![4]

Тут пятилетний Феликс увидел, как покачнулся его отец и ухватился за плечо молодого Виллема, а мимо них проскочили в храм несколько типов из толпы, правда, тронуть стоящих у притвора защитников никто из иконоборцев не решился.

— Вы хотите ввода имперских войск? — крикнул Виллем Баренц. — Хотите, чтобы испанская, итальянская и немецкая солдатня вошла в ваш город? Чтобы поубивали вас, а ваших жен и дочерей вываляли в грязи? Этой судьбы вы хотите Зеландии? Ступайте к тюрьме, добрые граждане Флиссингена, если уж вам так угодно являть свой гнев и непокорность, делайте это, верша благое дело, а не уродуя храм божий.

— Это храм антихриста! — раздались голоса, правда, уже не столь многочисленные. — Идолопоклонники! Паписты!

— В нем молились ваши отцы и деды! — крикнул Якоб ван Бролин, выхватывая из-за пояса пистолет. — Кто первый из осквернителей рискнет переступить эту паперть? — глаза старого капитана горели, а лицо покраснело так, что стало цветом напоминать кусок говядины, вывешенный на крюк в мясной лавке. Никогда прежде маленький Феликс не видел отца таким.

Эд ван Кейк, старый эшевен города, нашел в себе силы, чтобы встать и двинуться к толпе, опираясь на двух маленьких детей. То ли вид этих малышей и окровавленного старика между ними утихомирил погромщиков, то ли угроза, исходившая от защитников церкви, направила помыслы толпы в другое русло, но многие, в самом деле, отправились к тюрьме, расположенной в цитадели у городской стены, а другие, такие же обыватели-флиссингенцы, решили передохнуть и промочить горло, уставшее от криков и ругани. И так случилось, что кое-кто из этих людей помогал Виллему Баренцу проводить старшего ван Бролина до его двухэтажного каменного дома, смотрящего аккуратным фасадом на рыночную площадь, а двумя окнами боковой стороны — на узкую маленькую улицу Вестпортстраат. За одним из этих окон находилась спальня, видевшая рождение маленького Феликса. Туда вечером следующего дня Якоб ван Бролин велел привести единственного наследника. Увидав перед собой жену свою и сына, а также нотариуса, которого по распоряжению больного привел Виллем, капитан велел поправить ему подушку так, чтобы он мог полусидеть на широкой кровати, застеленной льняным бельем с шерстяными одеялами поверху.

Хоть был он бледен, слаб, и губы его казались обескровленными, но слова доносились четко:

— Ты можешь доверять во всем двум людям, — напутствовал сына ван Бролин старший, — оба они сейчас рядом с тобой, и первая из них твоя мать, которую слушай во всем и никогда не сомневайся в ее любви к тебе. Второй же Виллем Баренц, который в надлежащий час возьмет тебя на борт нашего корабля и выучит всему, что должен знать зеландский моряк, как в свое время научил его я сам. — Отец перевел дыхание и добавил совсем тихим голосом: — Что касается веры, путеводного маяка души человеческой, то не столь важно, какую именно стезю поклонения Господу ты выберешь. Заботься лишь о том, чтобы никогда не предавать Иисуса Христа, мальчик мой.

В другой день спросил бы Феликс, как научиться различать предателей Христа, но промолчал, потому что не мог сформулировать вопрос коротко, а говорить долго не хотел. Его детскому разумению представлялось непонятным, отчего верующие в одного и того же Бога люди разделились и называются по-разному, отчего ненавидят друг друга реформаты и католики. Непонятные еще слова «лютеране», «кальвинисты», «меннониты», «анабаптисты», вместе с прочим знанием об основах мира, вторгались в сознание рожденного в то время человека, неся с собой раскол, ненависть и — если человек умел мыслить — множество противоречий и вопросов. Между тем, Якоб ван Бролин оглашал свою последнюю волю:

— До совершеннолетия Феликса все наше недвижимое имущество, склады вместе со всем описанным содержимым, домашний скарб и скот пусть находятся в распоряжении моей возлюбленной Амброзии, — ласковый взгляд светло-серых глаз умирающего задержался на женщине, которая искривила губы, чтобы не разрыдаться, и поправила белый чепец. А ван Бролин продолжал: — Оба корабля, принадлежащих мне, «Эразмус» и «Меркурий», передаю в распоряжение находящегося здесь Виллема Баренца. Половину доходов от перевозок и всех иных морских предприятий пусть вносит он в антверпенское отделение генуэзского банка Святого Георгия, где откроет счет на имя Феликса ван Бролина, совершеннолетие которого исполнится через 9 лет.

Несколько глубоких вдохов помогли Якобу восстановить дыхание, он попросил воды, а после продолжил:

— Тебе, Феликс, нужно учиться, чтобы в назначенное время поступить в Левенский университет на курс канонического права. Знай, что если не в мореплавании суждено тебе найти призвание, то душа моя возрадуется, видя твое будущее на посту городского советника, либо судьи, в общем, на почетной и прибыльной должности, отцом семейства и всеми уважаемым человеком. Лишь одного стерегись, мой возлюбленный сын — воинской доли, ибо сказал наш великий земляк Эразм из Роттердама, что война, столь всеми прославляемая, ведется дармоедами, сводниками, ворами, убийцами, тупыми мужланами, не расплатившимися должниками и тому подобными подонками общества, но отнюдь не просвещенными философами. А более всего, мальчик мой, я мечтаю о твоем жизненном пути, направляемом любовью, освещаемом разумом, а там где правит разум — не место войне и смуте.

Маленький Феликс вновь не знал, следует ли ему сказать что-то, и поэтому, когда отец замолчал, не проронил ни слова. Мать увела его в детскую комнату, где оставила одного, и Феликс, покинутый всеми, плакал, пока не заснул. А наутро ему сказали, что отца больше нет.

Следующее воспоминание Феликса относилось к тому дню, когда в кофейню, которую содержала Амброзия ван Бролин на паях с теткой Феликса по отцу, внезапно вошли несколько важных и богато одетых господ во главе с высоким красавцем, перед которым склонились в поклоне мать и тетушка Марта, а посетители, сидевшие за столами, повставали, всем видом выражая почтение.

— Говорят, здесь подают напиток, после которого можно скакать без устали день и ночь, — с улыбкой произнес этот красивый человек, широкоплечий, с гордой прямой осанкой, чей висящий на поясе кинжал, украшенный драгоценными камнями, вмиг привлек живейшее внимание Феликса.

— Для нас величайшая честь предложить вам его, ваше сиятельство бургграф! — сказала тетка Марта, и обе женщины попятились к жаровне, чтобы не повернуться к знатному посетителю спиной.

— Присядем, господа, — сказал этот человек, подавая пример и усаживаясь за самый большой стол, и его спутники устроились рядом с ним. Феликс, на которого никто не обращал внимания, осмелев, приблизился к гостям и незаметно дотронулся до рукоятки кинжала.

— Похоже, храбрый воин вырастет из юноши, которому так понравился твой кинжал, Виллем! — молодой человек в синем бархатном берете с огромным оранжевым пером вдруг прервал своим восклицанием разговор за столом, и восемь или десять пар глаз внезапно сосредоточились на Феликсе.

Мальчик отступил на шаг, спрятал за спину руки, потупился, всем видом выражая признание вины.

— Ты сын хозяйки, малыш? — улыбнулся тот, кого назвали Виллемом.

— Да, — тихо произнес Феликс, но при этом поднял голову, без боязни глядя на взрослых мужчин желто-зелеными глазами.

— Следует говорить «Да, Ваше Сиятельство», — наставительно сказал высоколобый господин, чья голова, казалось, лежала на блюде накрахмаленных брыжей.

— Филипп, не будь таким строгим к будущему рыцарю, — сказал Виллем. — Ты ведь хочешь быть рыцарем, малыш?

— Я хочу стать капитаном корабля, Ваше сиятельство, как мой отец, — молвил юный ван Бролин, которому понравился приветливый Виллем.

— Он сын вашего верного подданного, зеландского капитана Якоба ван Бролина, ваше сиятельство, — мать сгрузила с подноса несколько чашек фарфора с дымящимся темно-коричневым напитком. — А я вдова и мать этого мальчика.

— Он погиб в прошлом году, когда разоряли церкви? — припомнил Виллем. — Если я не ошибаюсь, во Флиссингене?

— Строго говоря, капитан ван Бролин скончался в собственной постели, — напомнил высоколобый. — Он пытался помешать погромщикам, и его сердце не выдержало.

— Я знал капитана Якоба, — пробасил богато одетый здоровяк, бородатый, похожий на добродушного медведя. — Это был муж великого достоинства и отваги. Я сам придерживаюсь догматов Кальвина, однако в тот день встать рядом со старым ван Бролином было бы честью для меня.

— Замечательно сказано, граф, — одобрительно кивнул высоколобый.

— А я не помню его, — сказал юноша с оранжевым пером и такой же перевязью.

— Ты, Людвиг, в Германии провел времени раз в десять больше, чем во Фландрии, — заметил Виллем. — Откуда тебе помнить наших достойных моряков? Во всяком случае, я вижу теперь того, кто когда-нибудь, как его отец, встанет за штурвал и поведет наш флот к далеким берегам.

Снова все посмотрели на Феликса, и это внимание смутило мальчика, пока он не заметил, что мать его взволнована сильнее обычного и, вроде бы, хочет что-то сказать. Она, в самом деле, открыла рот, но произнесла не то, что собиралась вначале:

— Я сделала напиток таким, как обычно для господина де Сент-Альдегонде. Если кому-то захочется более сладкий, я добавлю сахара в чашку.

— Спасибо, добрая женщина, — сказал Виллем, отпивая. — Очень непривычный вкус, и я, право, не знаю, хочу ли я каких-то изменений в нем, или нет. Ваши прекрасные чашки ведь из мастерской Гвидо де Савино, не так ли?

— Да, ваше сиятельство, мы работаем с Гвидо уже много лет, — улыбнулась хозяйка. — Чашки бывает, бьются, и, в отличие от частных покупателей фарфора, мы такие клиенты, которые приносят мэтру де Савино постоянный доход.

— Чудесный, немыслимый город, — задумчиво произнес Виллем, — в нем каждый может найти все лучшее, что произведено руками людей, а, если еще вспомнить самую большую в мире типографию моего любезного Кристофера Плантена, то и все, что явила миру человеческая мысль. Как жаль расставаться с Антверпеном!

— Ваше сиятельство, — решилась Амброзия ван Бролин, видя благосклонность бургграфа, — с вашего позволения, можно ли спросить…

— Спросите меня, — вмешался тот, которого назвали Людвигом. — С радостью отвечу прекрасной хозяйке, прибывшей из невероятной дали, чтобы украсить собой Антверпен.

— Спасибо, ваша светлость, — улыбнулась Амброзия, сверкнув диким черным глазом. Похоже, любезность вельмож помогла ей перестать волноваться. — Вы ведь покидаете Антверпен, а сюда идут имперские войска. Что ждет нас, простых жителей, что ждет Брабант, Зеландию и все Нижние Земли?

На некоторое время в кофейне воцарилась тишина, нарушаемая только звуками глотков и доносившейся снаружи возней слуг и верховых лошадей у коновязи.

— Мы остаемся верными подданными нашего возлюбленного короля, — сухо сказал Виллем, отодвинув от себя недопитую чашку. — Не думаю, что горожанам следует чего-либо опасаться, если они ходят к мессе. Повесьте на стены еще пару-тройку картин с сюжетами из житий святых, и, полагаю, здесь отбоя не будет от офицеров маршала де Толедо.

— Спасибо за угощение, любезная хозяйка, — Виллем встал, и свита его тут же поднялась со своих мест. — Если среди ваших друзей имеются те, кто полагают римского понтифика обычным человеком, а не наместником святого Петра, то лучше им будет последовать моему примеру.

Кофейня опустела, Амброзия пересчитывала серебряные монеты, оставленные ей одним из свитских, а шестилетний Феликс подошел к матери и деликатно подергал ее за передник, чтобы обратить на себя внимание. Госпожа ван Бролин закончила пересчет и посмотрела на единственного сына.

— Кто были эти люди, матушка? — поинтересовался Феликс.

— Сегодня нас удостоил чести сам Виллем из дома Нассау, принц Оранский и антверпенский бургграф, вместе со своим младшим братом Людвигом, — сказала женщина. — Можно сказать, он дважды наш повелитель, поскольку является статхаудером также Голландии и Зеландии. Низенький с высоким лбом — друг принца Филипп Марникс де Сент-Альдегонде, а большой, бородатый, словно медведь, — граф Бредероде. Они все не в ладах с наместницей Фландрии Маргаритой Пармской, сводной сестрой государя, и покидают город, потому что приближаются испанские войска, и, боюсь, наш Антверпен уже никогда не будет таким, как прежде.

Прошло несколько счастливых недель, когда маленький Феликс и его друзья бегали играть к берегу Шельды, ловили рыбу на крючки, проказничали у городских стен, дрались на деревянных палках, кормили ручных обезьянок на площади у ратуши, дразнили бродячих собак, а в конце лета войска Фернандо Альвареса де Толедо, герцога Альбы, вошли в тихий, присмиревший Антверпен. Вчера еще такие грозные реформаты-иконоборцы вдруг стали тихими, как мыши, и ходили под стенами, уступая середины улиц имперским офицерам, католическим дворянам и священникам, которым только недавно угрожали смертью.

— Мы пойдем смотреть, как жгут еретиков? — спросил в эти дни Феликс у матери.

— А разве твои друзья Петер Муленс и Дирк ван Кейк не еретики? — спросила сына Амброзия. — Пошел бы ты на площадь, если бы у столба стоял кто-то из них?

Ужас, охвативший Феликса при этой мысли, был таким сильным, что на спине выступил пот, и он сжал кулаки.

— Они действительно могут их сжечь? — спросил Феликс. Как и любой житель мира, управляемого Габсбургами, он знал, что где-то кого-то казнят через сожжение, но впервые представил, что этот «кто-то» — его близкий.

— Их, нас, любого, — кивнула Амброзия ван Бролин, неотрывно глядя сыну в глаза и гладя его густые темно-каштановые кудри.

— А почему нас?

— Потому, что мы не такие, как все, — ответила мать Феликса.

— Из-за темного цвета нашей кожи? — допытывался мальчик.

— Сейчас мне надо работать, — сказала Амброзия ван Бролин, оглядываясь. — Обещаю тебе рассказать много интересного, когда мы вернемся домой, во Флиссинген.

Но в Зеландию, до которой от Антверпена было около 20 лье, они поехали еще не скоро. Кофейня Амброзии, одна из первых в Европе, продолжала приносить доход, несмотря на то, что половина посетителей теперь говорила по-испански, по-немецки и по-итальянски. Мешки кофе, привозимые кораблями из южных морей, стоили огромных денег, поэтому позволить себе этот новый для Старого Света напиток могли только самые обеспеченные, да и то лишь в собственных дворцах и замках. Почти никто в те времена не умел молоть и варить правильный кофе, такой как подавала на улице Мэйр несравненная Амброзия ван Бролин, кофе с корицей, сахаром и кардамоном! Расположенная в центре самого большого порта Европы того времени, кофейня процветала, посещаемая знатью, банкирами, дельцами также первой в Европе расположенной рядом биржи, капитанами кораблей, посланниками, таинственными дамами под вуалью, имперскими чиновниками, прославленными художниками и музыкантами. Запах этого уютного, проникнутого атмосферой экзотических тайн, заведения остался для Феликса самым чудесным запахом его детства. Детства, которому очень скоро предстояло закончиться.

Отданный в латинскую школу, юный ван Бролин не проявил того рвения к учебе, о котором мечтал покойный отец его Якоб. Он был не слишком усидчив, и не понимал, чем так уж важна грамматика латыни, скучные тексты «Католикона», или «Наставления оратору» Квинтилиана. Арифметика и штудирование Святого Писания также не занимали его настолько, чтобы он дал себе труд превзойти в изучении этих дисциплин большинство однокашников-школяров. Откровенно тяготясь учебой, Феликс ван Бролин прилагал самые минимальные усилия, чтобы только не прослыть неуспевающим.

Днем он мечтал о далеких странах и путешествиях, но при этом никогда не видел снов о море и плавании на корабле — однажды он даже пожаловался:

— Матушка, я никогда не вижу во сне моря, но очень часто — кровь. Так много крови, но мне совсем не страшно, я будто бы даже радуюсь этому. Другие говорят, что кровь снится им в кошмарах, а в моих кошмарах почему-то всегда огонь, я пытаюсь бежать от него и не могу пошевелиться.

— Мне знакомы эти сны, — сказала Амброзия, отвлекаясь от вышивки. — В них таится опасность, которая угрожает нам обоим. Обещай никому, кроме меня, не рассказывать о кровавых снах.

В голосе женщины звучали напряжение и тревога.

— Хорошо, — кивнул Феликс. — А еще, знаешь, мама, что никто из учеников, даже те, кто старше меня на один или два года, не могут состязаться со мной в беге, и мяч я бросаю дальше любого из них?

— Это у тебя от матери, — улыбнулась Амброзия, — я ведь тоже не похожа на прочих фламандок, и, хотя никогда не состязалась с ними, представляю себе, что вряд ли хоть одна из них могла бы обогнать меня. Правда, только на короткое расстояние. Если бежать долго, я не думаю, что и твои мальчишки устанут раньше тебя.

— Я и вправду не люблю много бегать, — удивился правоте матери Феликс. — А отчего это так?

— Там, где я родилась, — сказала Амброзия, — растут очень густые леса. Ты даже не можешь себе представить, как легко там запутаться в травах и ветвях деревьев. Самая густая чаща Европы не более чем парк какого-нибудь монастыря, в сравнении с лесом моей родины. Подумай, долго ли можно бежать в таком лесу? Чтобы выжить, там требуются совсем другие навыки.

— Тебе бы не хотелось еще раз побывать там, где ты родилась?

— Нет, сыночек, — темнокожее лицо Амброзии с большими глазами, широким носом и пухлыми губами стало грустным. — Я никогда не вернусь в ту далекую страну, откуда привез меня твой отец, преодолев немыслимые испытания. Это долгая история, и когда-нибудь я тебе ее расскажу.

— Расскажи сейчас! — начал упрашивать Феликс, но Амброзия, не придав значения надутому лицу сына, отложила рукоделие, которым занималась каждое воскресенье, после возвращения из собора Девы Марии. Женщина поднялась от пяльцев и, подойдя к раскрытым ставням, взяла на руки кота по прозвищу Тигрис, который, по привычке всех своих собратьев, наблюдал за окрестностями из окна второго этажа, выходящего на улицу Мэйр. Животное не обнаруживало особенного желания вырваться, хотя и принялось хвостовать на руках у Амброзии.

— Вот, смотри, — она протянула сыну кошачью лапку со спрятанными когтями, а потом легонько надавила на нее, обхватив кота другой рукой. Показались острые загнутые когти. — Запомни хорошенько эти когти хищника. Мягкий и ласковый, он выпускает свое оружие только тогда, когда это нужно ему самому. Никто не управляет котом, кроме его собственной воли, никому не видна опасность мягкой лапы.

Домашнему зверю надоело изображать покорность на руках у хозяйки, он попытался извернуться, и хвостование усилилось. Амброзии пришлось выпустить полосатого, который тут же выскочил из комнаты, на прощание недовольно мяукнув.

— Если кот будет всегда ходить с выпущенными когтями, он затупит их и погибнет без оружия. Поэтому он всегда похож на ленивую мягкую игрушку, и лишь в моменты опасности или на охоте зубы и когти выдают в нем хищника, — сказала женщина. — Тебе и нам обоим грозит смертельная опасность проявить собственную природу на людях. Если ты хочешь не отличаться слишком сильно от своих человеческих друзей, научись прятать свою силу, стремительность, свой слишком высокий и длинный прыжок.

— Иисусе! — пробормотал мальчик после минутного молчания, наконец, понимая, что означают слова матери.

— Если такие как мы существуют на свете, значит, это угодно Господу! — непреклонным тоном произнесла Амброзия, стоя перед сыном с горящими глазами, сильная, гордая, свирепая. — Мы не питаемся человеческой плотью, и привычками своими никак не противоречим укладу, принятому у людей. Просто мы не такие как прочие, и твое существование зависит целиком от способности ничем не отличаться от обычного ребенка. Ну, хорошо, отличаться ровно настолько, насколько другие мальчики отличаются друг от друга. Пусть твой прыжок будет длиннее прыжков остальных ребят, но только на ладонь или, в крайнем случае, локоть, не более. Понимаешь?

Феликс кивнул, но ничего не ответил. Фонтан мыслей и ощущений обрушился на него, пугая, но одновременно и маня, ужасая и завораживая.

— Мы нелюди? Оборотни? — с трепетом задал вопрос юный ван Бролин. Целая вселенная, привычная и уютная, уходила у него из-под ног. — Но как это может быть? Оборотень умеет превращаться в зверя…

— Это называется «принять Темный облик», — Амброзия присела перед сидящим на кушетке сыном и ее черные глаза оказались напротив его желто-зеленых. — Ты научишься этому.

— Не могу поверить! — Феликс даже помотал головой, будто отгонял сомнения. — А отец тоже был оборотнем?

— Он был самым обычным человеком, — сказала Амброзия, помолчала немного и добавила. — Я сказала неправду. Он был лучшим из людей. Не было никого сильней и добрей моего Якоба.

Охваченная воспоминаниями, вдова ван Бролин выпрямилась и отошла к окну.

— И он не знал о тебе… о нас?

— Обо мне он знал еще до того, как узнал мое имя, — печально улыбнулась женщина. — Он и увидел меня впервые в Темном облике. Потом не раз я слышала от него, что ничего прекраснее он не видел в жизни. А видел он столько, что и не снилось большинству людей.

Амброзия усмехнулась собственным воспоминаниям, все еще мечтательно застыв у окна.

— Что же касается тебя, мой мальчик, то я только подозревала до этого дня, что ты один из метаморфов. Мы сами никогда не называем себя оборотнями. Это слово для напуганных крестьян и жестоких инквизиторов. По некоторым признакам я видела в тебе будущего метаморфа, но уверенно можно сказать об этом только после того, как ребенок впервые увидит кровавый сон, который приносит ему не страх, а радость. Твой отец не дожил, чтобы узнать об этом, но можешь быть уверен: он, как и я, заклинал бы тебя беречь эту тайну.

— Я буду ее беречь, матушка, — кивнул юный ван Бролин. — Мягкая лапа — втянутые когти. Никто никогда не узнает.

— Именно так, — согласилась Амброзия. — А теперь возвращайся к своей латыни и арифметике.

Войдя в свою комнату, где стояли большой ларец для одежды и белья, сундучок с книгами и письменными принадлежностями, стул и стол с чернильницей, и, конечно, кровать с мягким, набитым гусиным пером, матрацем, Феликс первым делом закрыл ставни, распахнутые служанкой для проветривания и, подпрыгнув, зацепился за балку, расположенную на высоте двух туазов. Он втянул себя на балку и растянулся на ней, чтобы привести в порядок мысли и привыкнуть к тому, что отныне он метаморф, тайный владыка высоких ветвей деревьев, балок и стропил.

В следующий вторник они с матерью и одним из слуг отплыли на баркасе, следующем вниз по Шельде до Флиссингена. Тетушке Марте было сказано, что запас кофе подходит к концу, а в подвале флиссингенского дома еще осталось несколько мешков драгоценных зерен.

Глава II,

в которой инквизиторы посещают Гронинген, где изучают оборотня, а Феликс ван Бролин общается со старыми друзьями и знакомится с новыми.

Комендант Альберто Рамос де Кастроверде, небогатый и не слишком знатный галисийский идальго, назначенный в конце долгой военной карьеры на пост командира гарнизона Гронингена, знал, что следующим постом, на который он может рассчитывать, будет отставка и жалкая ветеранская пенсия. С одной стороны, дон Альберто ненавидел вечную сырость Гронингена и Фрисландии, низкое серое небо и пронизывающий ветер со стороны Северного моря, с другой — не мог не уважать суровых местных жителей, мастеровитых гронингенцев и долговязых фризов, которые, защитив плотинами и дамбами свои поля, умудрялись выращивать на них репу, лук, морковь, ячмень, овес и рожь. За годы, проведенные на службе в Испанских Нижних Землях, галисиец понемногу стал забывать свою собственную родину, каменистую деревню под Луго, в которой хозяином был теперь его племянник, унаследовавший земли де Кастроверде после смерти старшего брата. Возможно, он выделил бы дяде, которого едва помнил, домик для проживания остатка века, а, возможно, и нет.

По большому счету, Альберто Рамосу некуда было возвращаться, и он со страхом думал об отставке, стараясь скрывать от подчиненных боль, которую доставляли ему ревматизм и начинающийся артрит. Инквизитор, сидящий через стол от него, в канцелярии цитадели, не понравился Альберто Рамосу, потому что начал разговор не с учтивых обращений, принятых между дворянами. Впрочем, чего еще было ожидать от немчуры, да еще и служащего такому могущественному ведомству, как Святой Официум.

— Мой опыт успел отучить меня от слепого доверия военным, — говорил инквизитор. Его угрюмое лицо не выражало ничего, кроме презрительной скуки. — Как правило, все они заинтересованы в том, чтобы изображать покой и благополучие во вверенных им для опеки городах и провинциях. Вы удивились бы, узнав, сколько раз мы обнаруживали заговоры малефиков, случаи колдовства и расцвет ересей там, где наши доблестные военные и светские власти ни о чем даже не догадывались.

Даже слово «доблестные» в устах инквизитора звучала, как насмешка. Если мимика его и могла меняться, то пока он это скрывал.

— Вот именно поэтому я и счел своим долгом известить его преосвященство епископа Утрехта об этой диковине, — Альберто Рамос постарался доброжелательно улыбнуться, что было не так уж просто для непривычного к притворству старого офицера с лицом, украшенным двумя довольно заметными шрамами от ударов шпаг. Шрамов же на теле имперский офицер никогда и не пытался сосчитать.

— Вы поступили правильно, дон Альберто, — кивнул инквизитор. — По правде говоря, мы с братом Бертрамом изрядно проголодались в дороге. Не найдется ли у вас кувшина местного пива и чего-нибудь наподобие ветчины и хлеба?

— Конечно, святой отец, — Альберто Рамос встал из-за рабочего стола, — на кухне уже все готово, и я бы уже давно велел накрыть в трапезной обед… только хотел вас спросить — может, вначале изволите осмотреть тварь… я имею в виду, перед едой… потому как уж больно смердит…

— Мне самому следовало об этом подумать, — наконец, инквизитор выдавил некое подобие улыбки, что, впрочем, не сделало мягче его суровое узкогубое лицо с высокими скулами и вздернутым носом. — Не будем терять времени, дон Альберто, только, будьте любезны, распорядитесь позвать моего компаньона.

Вонь, как от смеси протухшего животного жира и разложившейся рыбы, начиналась уже от самого входа в подвал. Приходилось только сочувствовать заключенным и стражникам, которым приходилось заходить в смрадное помещение, хотя последние могли хотя бы выйти на свежий воздух и нести караул при входе, а не внутри.

— Вам не обязательно идти с нами, — сказал Кунц, обращаясь к хозяину цитадели. Потом повернулся к своему компаньону — священнику в монашеской рясе и сером плаще из добротного сукна. — Тебе, отец Бертрам, заходить внутрь тоже не обязательно, однако я не уговаривать тебя остаться, зная твое беспримерное любопытство.

Альберто Рамос вдруг понял, что видит общение двух по-настоящему близких людей: в лице инквизитора на мгновение мелькнула теплота и человечность.

— Не будем терять времени, сын мой, — с наигранной важностью сказал Бертрам и направился к лестнице, ведущей вниз. Инквизитор и комендант последовали за ним. Стражники, видя приближение инквизиторов и начальника, предусмотрительно подготовили факелы, так что внизу, в камере, где лежала тварь, было достаточно светло.

Туша, более всего напоминавшая морского тюленя, заканчивалась вполне человеческой лысой головой, а передние ласты напоминали короткие руки. Задние оставались, как и хвост, совершенно звериными. Передав свой факел стражнику, Инквизитор извлек из кармана своего плаща кожаный футляр, в котором сверкали наточенные инструменты. Лицо Альберто Рамоса никак не выразило его чувств, когда он подумал, что эти ножи, щипцы и захваты наверняка знакомы и с живой человеческой плотью.

— Никогда не видел подобного, — сказал Кунц, ловко рассекая кожу на голове твари, обнажая при этом череп. — Волосяной покров имеется, — инквизитор поднял глаза к Бертраму, держащему футляр. — Только очень короткий и плотный, приспособленный, по всей вероятности, для плавания. Пилу!

Бертрам достал из футляра пилку размером немногим длиннее ладони, передал ее инквизитору. Точными аккуратными движениями Кунц вскрыл коробку черепа и стал внимательно исследовать ее содержимое.

— Безусловно, разумен, — кивнул, наконец, инквизитор. — Развитые лобные доли говорят о возможности высшей умственной деятельности. Расскажите, как удалось его добыть.

— Он был простым рыбаком, промышлял на берегу залива Долларт, это в двух лье отсюда, — сказал комендант, прикрывая рот и нос рукавом. — Бездетный вдовец, жил в прибрежной деревушке Делфзейл, продавал улов прямо на причале. Одному ему на жизнь хватало с лихвой. Ни друзей, ни близкой родни у него не было, правда, посещал проповеди этих еретиков, меннонитов…

— Какие превосходные новости! — воскликнул Кунц Гакке, услыхав о ереси. — Стало быть, последователи проклятого Менно Симонса у вас еще не перевелись?

— Это ведь не благословенная Испания, — пожал плечами комендант Гронингена, — на Севере повсюду процветает реформатская ересь, и Фрисландия не является исключением.

— Я вижу пулевое отверстие, — инквизитор попытался перевернуть разлагающуюся тушу, это с первого раза ему не удалось, и Альберто Рамос жестом приказал стражникам помочь. Двое из четверых вошедших в зловонную камеру передали факелы товарищам и наклонились над трупом. Это были закаленные и привычные ко всему тюремщики, но один, тем не менее, издал горлом непристойный звук, отскочил к углу камеры и скорчился в рвотном позыве. Вдвоем с оставшимся стражником Кунцу все-таки удалось удобно расположить тушу. Отец Бертрам подал ему инструменты, которыми тот быстро и ловко располосовал место, куда вошла пуля.

— Сердце оборотня, — похоже, один Кунц не испытывал омерзения, когда зловоние стало еще сильнее, — большое, раза в полтора больше человеческого, запоминаешь, брат Бертрам?

Священник что-то пробормотал, закрывая нос батистовым платочком.

— А вот и пуля, выпущенная из аркебузы, — перепачканные слизью пальцы в перчатке ухватили сплющенный свинцовый комочек, — наткнулась на лопатку, поэтому выходного отверстия нет, — Гакке поднялся на ноги и распрямился, оказавшись выше всех в камере. — Благодарю за помощь, дон Альберто. Вопреки легендам об их живучести, все мы теперь убедились, что оборотень убит одним-единственным выстрелом.

— Аркебузир, проявивший бдительность и проследивший за подозрительным рыбаком, уже награжден, — сказал комендант. — Какие будут распоряжения касательно похорон… этого?

— Никаких, дон Альберто, — сказал Кунц Гакке.

— Просто бросьте его в канал ночью, — добавил отец Бертрам, устремляясь к выходу. — Поскольку брюшная шкура у него рассечена…

— Он не всплывет, — закончил Кунц, жестом приглашая коменданта выйти перед ним, и синьор де Кастроверде не заставил упрашивать себя дважды.

После зловонного подвала оба слуги Святого Официума и комендант с начальником тюремной стражи поднялись на бастион крепостной стены. Отсюда открывалась плоская зеленая равнина, сливающаяся в отдалении с морем. На лугах за низкими оградами паслись там и сям коровы, овцы и козы, были видны и поля, на которых возились маленькие фигурки крестьян. Свежий ветер нес запах моря, и четверо мужчин жадно вдыхали его, пока молчание не нарушил отец Бертрам:

— Благословенная Господом земля, — сказал он и прочел коротенькую «Ave».

— Воистину вы правы, святой отец, — кивнул Альберто Рамос, когда отзвучал завершающий «Amen».

— А не по этим ли самым полям описываемое в летописях наводнение дня святой Люсии наступало на эти земли? — спросил отец Бертрам.

— Местные жители до сих пор хранят предания об этом, — кивнул комендант Гронингена, — хотя триста лет миновало с того дня. Десятки тысяч жителей утонули, все деревни смыло отсюда и до германских земель. Et aquae praevaluerunt nimis super terram,[5] как говорится в Святом Писании, если я правильно помню.

— Наверное, те, кто здесь жил тогда, решили, что Всевышний наслал на них второй потоп.

— Видать, сильно грешили они, — вставил свое слово тюремный распорядитель, но, смутившись обращенных на него взглядов, тут же умолк.

— Не перейти ли нам в трапезную? — спросил Кунц Гакке. — Я уже говорил нашему почтенному хозяину, что не ел с самого утра.

— Я бы еще подышал этим чудесным воздухом, — сказал отец Бертрам, — после того, что мы видели внизу, аппетит у меня пропал.

— Столь редко подобные существа встречаются в вашей практике, святые отцы? — поинтересовался комендант.

— Именно такого я вообще вижу впервые, дон Альберто, — ответил инквизитор, — а опыт у меня немалый. Обычно мы имеем дело с оборотнями-волками, редко — с медведями, либо росомахами. Случаи же, когда встречаются не хищные виды, вообще можно пересчитать по пальцам даже в исторических трудах и отчетах инквизиторов прошлого. Пожалуй, оборотень-кабан, оборотень-олень или оборотень-баран вдвойне беззащитен, и поэтому такие существа давно были истреблены, как и кентавры, которые описаны в книгах древних, но anno domini[6] их уже никто ни разу не встречал. Если даже станет известно о паре таких, случайно сохранившихся в удаленных уголках Европы, изучение их будет представлять сугубо научный интерес. Ведь никакой опасности людям от таких существ не исходит.

— Я бы не стал говорить, что наш сегодняшний оборотень столь уж невинен, — произнес отец Бертрам. — Ведь эти тюлени питаются плотью рыб. Хотя, конечно, для человека они полностью безвредны.

— Святая Инквизиция не стоит на защите тварей морских, — каркающий смех, неожиданно вырвавшийся из глотки Кунца, вызвал принужденные улыбки гарнизонных офицеров. Лишь отец Бертрам искренне посмеялся дружеской шутке.

— Ловить русалок или сирен морских, это впрямь не то же самое, что оберегать души человеческие от происков сатаны, — брякнул командир гронингенских тюремщиков. Синьор де Кастроверде поморщился, как от зубной боли.

— Вы стоите на грани богохульства, сын мой, — ничто в лице инквизитора уже не напоминало о том, что мгновение назад он смеялся. — Берегитесь судить о том, в чем не смыслите.

— Гильермо, распорядись, чтобы синьорам принесли умывание и полотенца, — тут же отреагировал Альберто Рамос, в зародыше гася возможные осложнения, возникающие, на его взгляд, в присутствии служителей инквизиции без всякого повода.

С того момента, что Кунц Гакке появился перед ним, благоверный католик из Галисии не расслабил внимания ни на миг, и считал, что поступает правильно.

— В трапезной нас поджидают фаршированные орехами и яблоками дикие утки, — светским тоном произнес комендант. — Надеюсь, повар сегодня нас порадует. Он родом из Кадиса, и умеет использовать в блюдах разные приправы, как никто. Полагаю, мы уже достаточно проветрились на свежем воздухе для восстановления аппетита?

— Вы правы, дон Альберто, — инквизитор стянул свои испачканные перчатки и бросил их в крепостной ров. В кармане его плаща, однако, обнаружилась новая пара. Ее Гакке надевать пока не стал, а посмотрел, как синьор де Кастроверде отреагирует на вид его изуродованных рук. Но старый служака видывал на своем веку и не такое — он равнодушно скользнул взглядом по кистям своего гостя, потом перевел взгляд на голубые глаза германца. Кунц Гакке кивнул. — Показывайте дорогу, почтенный синьор.

Утки оказались выше всяких похвал, а, чтобы их запить, комендант откупорил бочонок испанского красного вина. Отец Бертрам, родиной которого был Дижон, предпочел бы бургундское, но поставка провианта в гарнизоны габсбургской империи осуществлялась только по каналам, подконтрольным одной из придворных группировок. Лоза, выращиваемая за Пиренеями после изгнания мавров, была обычно молодой и богатством букета не отличалась. Впрочем, за столом это никого, кроме отца Бертрама, не интересовало.

— В подвале, рассказывая о человеческом облике нашего оборотня, вы упоминали меннонитов, — Кунц Гакке показал, что и в послеобеденном состоянии ничего важного не забывает. — Есть ли сведения о том, где собираются еретики?

— Порядок на улицах Гронингена поддерживается исправно, — сказал синьор де Кастроверде, — налоги собираются, торговые пути достаточно безопасны. Все остальное не является моей обязанностью.

— Граф Эгмонт был тоже добрый католик и вроде бы утверждал, что не переставал быть верным слугой государя, как и адмирал Горн, — сказал Кунц, внимательно глядя на коменданта. Видя, что выражение лица идальго не изменилось, он продолжил: — Более того, когда вспыхнули бесчинства иконоборцев, граф повесил не один десяток реформатов.

Инквизитор замолчал, отпивая вино из серебряного кубка.

— С какой целью вы рассказываете мне о печальной судьбе Эгмонта и Горна, двух благороднейших вельмож Фландрии? — холодно спросил сеньор де Кастроверде.

— Вы не согласны с тем, что ваш повелитель и маршал, герцог Альба, приказал казнить их как бунтовщиков?

— Не мне обсуждать приказы герцога и его католического величества Филиппа, нашего божьей милостью государя, — ответил комендант Гронингена. — Простите, святой отец, я все еще не улавливаю ход ваших мыслей.

— Я просто напоминаю всем присутствующим, — Кунц подчеркнуто акцентировал слово «всем», — что порой дворянство и даже благие намерения не помогают там, где нужно деятельное сотрудничество на благо королевства и святой Римской церкви.

— От деятельного сотрудничества я никогда еще не отказывался, — гордо сказал Альберто Рамос. — С тех самых пор, когда впервые сражался под знаменами императора Карла и Фернандо де Толедо при Мюльбурге, лет двадцать тому назад. Герцог Альба всегда ценил одного из тех, кто привел к нему пленного саксонского курфюрста Иоганна. В сравнении с той победой нашего императора, отца нынешнего государя, кажется не такой уж значительной защита Гронингена в прошлом году, когда под стены подступило еретическое войско Людвига Нассау, младшего брата принца Оранского, такого гордого, в аугсбургской кирасе и шлеме с оранжевым султаном. Он предложил мне сдать крепость, — синьор де Кастроверде задрал подбородок, — победитель при Хейлигерлее, где с нашей стороны в числе многих пал благородный Жан де Линь, граф Аренберг и статхаудер Гронингена. Я посоветовал ему проявить немного терпения, по крайней мере, до тех пор, пока сам герцог Альба прибудет, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение. Из перехваченного письма мы узнали, что Виллем Оранский советовал брату отойти к Делфзейлу и германской границе. Людвиг не послушался. Альба наступал на него с юга, мы же вышли из-за стен, чтобы встретиться с герцогом посреди поля славы, где полегли более семи тысяч еретиков, число, в десять раз превосходившее наши потери. Или вы полагали, что сей город и провинция даны мне под командование за красоту моих глаз?

— Полноте, дон Альберто, — мягко сказал отец Бертрам, — никто за этим столом не дерзнет поставить под сомнение ваше мужество и верность короне. Но благо церкви порой включает не столь видные, но от того не менее значительные услуги, которые, будучи комендантом Гронингена, вы могли бы оказать Святому Официуму.

— Говорите прямо, святой отец, — сказал синьор де Кастроверде. — Что вам угодно от меня и вверенных мне людей? Где собираются меннониты, я никогда не интересовался, поскольку эта секта проповедует мир и отрицает путь вооруженного мятежа. Полагаю, их собрания происходят в частном доме одного из сектантов. Это, должно быть, очевидно и вам, поскольку других вариантов не существует. Чем еще я могу быть полезен? Говорите, потому что у меня скопилось немало дел за то время, что мы с приятностью проводим в обществе друг друга.

— Спасибо за гостеприимство, дон Альберто, — наклонил голову Кунц. — Передайте в наше распоряжение одного солдата, хорошо знающего город, и на сегодня мы не станем более утомлять вас нашим докучливым обществом.

— Нет ничего проще, — коменданту удалось не выразить радость, которую он испытал от этих слов. — Сопровождающий будет ждать вас у ворот цитадели.

Колокола великолепного собора святого Мартина, что в центре Гронингена, отзвонили на вечерню. Святые отцы, инквизитор Кунц Гакке и компаньон Бертрам Рош, прилежно совершили положенный обряд и, в последний раз перекрестившись, покинули собор. С ними молился и одолженный комендантом города алебардист, приказом обязанный сопровождать инквизиторов. Сразу после службы в соборе солдату было велено проводить их к таверне «Веселый фриз», расположенной, как оказалось, наискосок от собора, на центральной площади Гронингена.

Ни Кунц, ни Бертрам до этого дня никогда не видели хозяина таверны, однако оба знали, что этот человек является тайным агентом Святого Официума. Такими агентами, то ли завербованными с помощью шантажа и угроз, то ли добровольными борцами за идею очищения католицизма от ересей, были полны все города, и даже мелкие поселки Нижних Земель, где инквизиция была введена более сорока лет назад волей императора Карла V, наимогущественнейшего из Габсбургов всех времен. Оставив алебардиста приглядывать за лошадьми, оба инквизитора вошли в таверну, над входом в которую улыбалась до ушей кое-как нарисованная синей краской по белому физиономия, отдаленно похожая на человеческую.

— Говорят, здесь варят лучшее пиво в городе, — бросил Кунц подошедшей к их столу девушке. Он снял тяжелый плащ, оставшись в колете, подтянул перевязь таким образом, чтобы всякому приближающемуся была видна шпага на боку. Сейчас инквизиторы не выглядели как служители одного ведомства, напоминая скорее двух приятелей-персонажей народных анекдотов — дворянина и монаха.

— Что господа закажут, кроме пива? — устало улыбнулась служанка.

— Пусть сюда подойдет сам хозяин, — сказал Кунц. — У нас дело к нему лично.

— Я передам, — кивнула девушка.

Не успели Кунц и Бертрам сделать и пяти глотков, как некто в круглой шапочке и засаленной спереди, подпоясанной широким ремнем рубахе, склонился над ними.

— Чем могу быть полезен? — произношение трактирщика выдавало уроженца Фрисландии.

— Как зовут тебя, добрый хозяин? — на черной перчатке, обтягивающей ладонь Кунца, лежала половинка редкой медали с изображением герцога Альбы. Тщеславный Фернандо де Толедо не только увековечил себя в чеканке, но и распорядился изваять собственные памятники во Фландрии. Один из таких монументов, на котором Альба попирал ногами метафорические фигуры Мятежа и Ереси, красовался в цитадели Антверпена. Мудрый выбор места — в цитадели нес службу испанский гарнизон. Инквизитор Гакке понимал, что памятник Альбе, оставленный без охраны, фламандцы разнесут в ближайшие сутки, или даже часы. Подсунув раскрытую руку под самый нос хозяина, Кунц позволил тому изучить условный знак посланника инквизиции.

— Робер Сконтеве к вашим услугам, — хозяин склонился так, что едва не ударился лбом об стол. — Что будет угодно вашим милостям?

— Тихо ли в городе? — обратился к хозяину Кунц. — Не бесчинствуют еретики, не отравляют скот злобные малефики? А ведьмы, не насылают ли порчу на добрых граждан?

— Хвала Господу и Пресвятой Деве, мне ни о чем таком не известно, — сказал хозяин «Веселого фриза».

— А до нас доходили слухи, что в Гронингене полно еретиков! — голос Кунца шипел как змея.

— По правде-то говоря, ваша милость, в Нижних Землях реформатов уже столько, что как бы добрые католики не стали считаться здесь еретиками. — Фриз, нимало не смущаясь, осмеливался говорить в лицо инквизиторам возмутительные вещи. Это свидетельствовало либо о том, что сам хозяин сменил вероисповедание, что в ту пору случалось сплошь и рядом, либо об искренней преданности католическому делу.

Кунц Гакке, опытный знаток человеческих душ, выбрал второй вариант.

— Стало быть, мы преподадим колеблющимся урок, — сказал он, пристально глядя на владельца «Веселого фриза». — Добрый урок! — инквизитор издал каркающий звук, означавший у него смех.

— Давно пора, ваша милость, — улыбка хозяина демонстрировала отсутствие передних зубов. Возможно, то, что показалось отцам-инквизиторам фризским акцентом, было простым речевым изъяном.

— Что тебе известно о здешних меннонитах? — спросил Кунц.

— Меннониты? — хозяин таверны немного выпрямился и пожал плечами. — Что вы хотите о них знать, ваша милость? Всем известно, что это люди смирные, незлобные…

— Когда я буду нуждаться в твоей оценке кого бы то ни было, червяк, — прошипел инквизитор, — то напрямую спрошу об этом. Где молится их община, сколько их, кто у них главный?

— Мне потребуется несколько дней, чтобы узнать, — лицо фриза сохраняло невозмутимость, но Бертрам был убежден, что он затаил обиду. Обида червя была пустым делом для представителей Святого Официума, но в некоторых случаях это могло повредить их миссии. — Сын мой, предоставь сведущим людям определять степень опасности той или иной ереси. — Отец Бертрам указал рукой на табурет, что было равносильно приказу садиться. В самом деле, долгое стояние в почтительной позе перед незнакомцами могло вызвать вопросы к уважаемому бюргеру.

Отец Бертрам отхлебнул фрисландского пива, чтобы смочить горло, и продолжал:

— Если мы начнем с ярых кальвинистов или лютеран, это может привести к общему сопротивлению вплоть до бунта. Ведь известно, что сии еретики многочисленны, вооружены и опасны, имея поддержку французских гугенотов и лютеранских князей Германии.

— А показательно уничтожив общину последователей Симонса, мы дадим пример ужаса, заставив остальных еретиков трепетать, в то же время не слишком уж разозлив их, — закончил мысль компаньона Кунц Гакке. — Король нуждается не просто в наказании ереси, но и в непрерывном потоке налогов с провинций. Ты, к примеру, исправно платишь налоги, Робер Сконтеве?

— Да, ваша милость, — во флегматичном голосе так и не появилось подобострастие. Трактирщик оставался замкнут в себе, как улитка в раковине.

— Тогда распорядись наполнить эту емкость, — инквизитор показал хозяину заведения, что кружка из грубой глины пуста. — Брат, тебе тоже…

— Благодарю, брат, — компаньон покачал головой, — не стоило и этим перебивать вкус вина, пусть даже испанского.

— Спроси местных виноторговцев, не припас ли кто из них бочонок доброго бургундского, да приготовь нам лучшую комнату, Робер, — приказал инквизитор. — Свежее белье, десяток свечей, письменные принадлежности. Мы еще обговорим детали предстоящего дела, когда проводишь нас туда. — Хозяин «Веселого фриза» встал, забрал пустую кружку, повернулся, чтобы уходить. — Постой! — трактирщик остановился. — Рядом с нашими лошадьми найдешь солдата из гарнизона. Накорми его и устрой ночевать в конюшне. Да не жалей коням доброго зерна.

— Будет исполнено, милостивый господин, — кивнул трактирщик.

* * *

Флиссингенский дом встретил вдову и наследника ван Бролинов пылью и тишиной. Пока мать и слуга приводили в порядок гостиную, кухню и спальни, Феликс отправился к дому ван Кейков, где жил его теперь уже десятилетний товарищ по детским играм Дирк.

— Хвала Иисусу, ты живой! — Феликс даже немного опешил от радости, с которой Дирк набросился на него. — Как же здорово, что ты вернулся!

— Мы с матерью здесь ненадолго, — сказал сразу Феликс, чтобы не обнадеживать друга. — Но до конца недели, наверное, пробудем. Сюда плыли на баркасе, двадцативесельном, представляешь? — похвастался он. — А давай завтра ловить рыбу!

— Не знаю, смогу ли я, — сказал Дирк ван Кейк. — Отец уже не тот, что раньше после всех последних событий. Я помогаю ему на складах и в гавани. Если новых кораблей не будет, возьмем лодку и порыбачим, но, если будут…

— Тебе же всего десять, почему ты помогаешь отцу, а не братья?

— Ты еще не знаешь, — грустно сказал юный ван Кейк, — Мартин погиб, а Рууд ушел в море с гёзами.

— Мартин, — Феликс помнил веснушчатого рыжего брата Дирка, — царствие небесное, что с ним случилось?

— Он служил адмиралу Горну и был повешен в тот же день, когда его светлость обезглавили вместе с графом Эгмонтом, — сказал Дирк. — Нескольких зеландцев, самых близких адмиралу, обвинили в том, что они планируют устроить ему побег.

— Ух ты! — восхитился Феликс.

— Не было никаких планов побега, — поморщился от неуместного восторга, проявленного другом, юный ван Кейк. — Их казнили в Брюсселе, в полусотне лье от Зеландии. Что бы наши могли сделать в этом Брюсселе, где даже моря нет, и стоит многотысячный гарнизон герцога Альбы?

Феликс не помнил, чтобы раньше Дирк был столь серьезен и рассудителен. Вот так мы взрослеем, подумал он, и, желая тоже произвести солидное впечатление, сказал:

— В Антверпене многие люди возмущаются «Кровавым советом» Альбы. Все о нем говорят, но только с теми, кому доверяют, потому что боятся доносов. Я думаю, король услышит наших горожан и накажет этих злобных испанцев.

— Он сам испанец! — теперь Дирк смотрел на Феликса свысока, будто бы даже с жалостью. — Станет ли хозяин стада прислушиваться к мнению овец и наказывать пастуха, стригущего их шерсть?

— Мы не овцы! — возмутился Феликс. — И отец короля, великий император Карл, родился в нашей стране. Он говорил на нашем языке, знал жизнь даже самых простых людей. Говорят, он мог зайти в антверпенскую лавку и попробовать сыр и творог, спрашивая у торговца, как поживают его жена и дети. Причем всех он знал по именам!

— Это правда, — кивнул Дирк. — Но такая же правда, что Карл Пятый сравнял с землей стены мятежного Гента, а перекладины виселиц ломились от тяжести горожан. Говорят, что император плакал, наказывая город, в котором он родился. Не знаю, что он чувствовал, даже представить не могу. Только Филипп — это ведь не его отец, он вырос и получил воспитание в Кастилии. Ему до наших провинций есть дело, только когда он подсчитывает налоги. Король думает, как извести тех, кто отверг лжеучение римского Антихриста.

Феликс, ходивший в католическую школу, ничего не сказал. Он знал, что взрослые постоянно ссорятся из-за различий во взглядах на веру, но считал это глупостями. Так же считала его мать, а до нее — Якоб ван Бролин, почитавший доброго католика Эразма Роттердамского и ненавидевший инквизицию и кардинала Гранвеллу, больше чем даже королевских таможенников, которых ненавидели все моряки Нижних Земель.

Друзья прошли на кухню, где служанка ван Кейков налила обоим мальчикам парного молока.

— Как ты вырос, молодой ван Бролин, — улыбнулась круглолицая женщина в переднике поверх суконного платья и в белом чепце. Она погладила черные кудри Феликса и улыбнулась. — Если матушка забудет расчесать тебе волосы, приходи ко мне.

— Спасибо, добрая Кунигунда, — сказал Феликс, улыбаясь, — как поживает ваша племянница Нелле? Помнится, ей тоже все время хотелось меня причесать.

Лицо служанки эшевена вдруг сморщилось, из глаз полились слезы.

— Он же ничего не знает, — покачал головой Дирк. — Родители Нелле были арестованы инквизицией. Ее отец сожжен как еретик, а мать закопана живьем в землю. Нелле и ее младшие сестры отвезены в какой-то монастырь.

— Раны Христовы! Но за что? — Феликс все еще не мог представить, что такое происходит с теми, кого он знает лично.

Десятилетний Дирк ван Кейк сжал плечо друга и вывел его из кухни. У самой двери, прежде чем открыть ее, он добавил:

— Король Филипп никогда не распустит «Кровавый совет», в котором вместе заседают наши собственные глипперы и кичливые испанцы. За свободы и привилегии, дарованные нам в древности герцогами Бургундии, никто не станет сражаться, кроме нас самих. Приходи завтра с утра прямо в порт. Порыбачим.

Дома горячего ужина никто не приготовил — перекусили колбасой, сыром и хлебом, запив сухую еду травяным отваром, который Амброзия всегда подавала на стол вечером, утверждая, что кофе — напиток не для сна. Усталый после тяжелого дня, слуга отправился спать, а Феликс зажег пару свечей и читал взятую с собой книжечку, изданную в антверпенской типографии Кристофера Плантена, «Похвалу глупости», написанную великим Эразмом. Феликс знал, что его отец очень ценил их великого земляка, и честно старался понять написанное Дезидериусом, хоть и непростая была это задача для семилетнего мальчика.

— Не спишь? — Амброзия неслышно, по своему обыкновению, скользнула в комнату сына. Впрочем, он и сам умел так передвигаться.

— Дверь даже не заскрипела, — сказал Феликс, не оборачиваясь. — Когда только успели смазать петли жиром?

— Пойдем, я все приготовила, — сказала Амброзия.

— Уже сегодня?

— Только если ты не устал.

— Не слишком я устал, матушка, — сказал Феликс. — Только спать хочется.

— Тогда отложим до завтра, сыночек, — Амброзия поцеловала сына и собралась выйти из его комнаты.

— Я не знаю, готов ли я, — сказал Феликс материнской спине. Женщина остановилась, взявшись за ручку двери.

— Нельзя шутить с кровавыми снами, сын мой. Сейчас их сила еще не очень велика, потому что ты мал, но придет час, и, если ты не научишься с ними справляться, сны доведут тебя до страшных вещей.

— Я начну бросаться на людей?

— Нет, если будешь слушаться меня и учиться всему, что я покажу тебе. Чтобы усмирить силу кровавых снов, каждый из нас перетекает время от времени, не слишком часто, в Темный облик, и в нем насыщается кровью низших тварей.

— А это больно? — спросил Феликс.

— Хороший вопрос, — улыбнулась Амброзия. — Нам, или низшим тварям?

— Менять облик.

— Рожать больнее во много раз, — сказала женщина, — но посмотри, сколько на свете матерей. Спокойной ночи, сын.

Ночью на траверсе Западного порта Флиссингена бросили якорь целых два корабля, и с утра друзья наблюдали, как они под косыми парусами, стакселями и кливерами, маневрировали, заходя в гавань.

Каждый зеландский мальчишка того времени знал о кораблях больше, чем о Святом писании, к тому же Дирк и Феликс готовились когда-нибудь сами отплыть от родных берегов. В глубине души маленький ван Бролин мечтал, чтобы это оказались корабли его отца, возвращающиеся вместе с Виллемом Баренцем, коего почитал Феликс за старшего брата. «Меркурий» и «Эразмус» давно уже отплыли на юг, и от капитана Баренца второй год не было никаких известий.

Пришвартовавшиеся корабли были совершенно не похожи друг на друга: один был стремительный трехмачтовый флибот, самый новый тип корабля, который только недавно стали закладывать в антверпенских, голландских и британских верфях. Мальчики восторженно обсуждали быстроходность, пушечное оснащение и вогнутые вовнутрь борта, благодаря которым таможенные пошлины, зависевшие от площади палубы во всех европейских портах, были существенно ниже, чем для такого же водоизмещения кораблей старых типов.

На второй корабль, старый ганзейский когг с низкой осадкой, годный только для каботажного плавания, мальчики почти не обратили внимания, Феликс лишь мельком увидел, что с него сошел бородатый толстяк в каких-то необычно просторных одеяниях. Следует сказать, что именно в Антверпене в те годы можно было увидеть самых экзотических людей, говорящих на всех языках мира: подданных турецкого султана и новгородских купцов, чернокожих из диких неизученных стран и маленьких узкоглазых людей с островов Дальнего Востока, сарацинских торговцев и шотландцев в клетчатых юбках, индейцев с перьями в волосах из Вест Индий, высушенных солнцем новообращенных из Гоа, — нет возможности перечислить все человеческие разновидности, которые вмещал постоянно расширяющийся мир парня из Нижних Земель — самого оживленного и процветающего места на земном шаре. За толстым купцом слуги несли сундуки, а за сундуками старый Эд ван Кейк бежал к мальчикам, крича:

— Дирк, скорее сюда, маленький бездельник! Кто будет пересчитывать товары?

В этот день друзья даже не вспомнили о рыбной ловле, причем Феликс тоже считал ящики и мешки, делал записи, так что в конце разгрузки эшевен похвалил сына Якоба ван Бролина, велел кланяться его вдове и вручил целых 3 серебряных стюйвера, называемых в Зеландии также ахтенвинтиг, потому что 28 таких монет составляли золотой гульден. Это были первые деньги в жизни, которые Феликс заработал собственным трудом, так что домой он вернулся за полдень в прекрасном настроении.

Он застал мать не одну: странный толстый купец, сошедший с ганзейского когга, сидел за обеденным столом в гостиной и уплетал любимый Феликсов пирог с луком и угрями, который так превосходно готовила Амброзия ван Бролин. Крошки пирога падали на огромную лопатовидную бороду гостя, он время от времени отхлебывал пиво из отцовской кружки, и первое впечатление на Феликса произвел не самое благоприятное.

— Знакомься, Феликс, это друг твоего отца, почтенный Симон из Новгорода, торгового города в словенских землях, — представила гостя женщина.

Купец встал и обнял мальчика, легко оторвав его от земли, слеза покатилась по румяной щеке гостя и утонула в светло-русых зарослях.

— Сын Якоба, моего дорогого друга, — выдавил купец по-нижненемецки. Этот язык, столь похожий на голландский, Феликс понимал. — Я рад знакомству с тобой, молодой ван Бролин.

— Умывайся и садись за стол, Феликс, — мать уже отрезала большой кусок пирога для сына и выложила яство на желто-серо-синюю тарелку из фарфора мастерской Гвидо де Савино, антверпенская школа которого восходила к итальянской майолике.

Слуга вручил Феликсу мыло с полынной смолой, полил ему над жестяным тазиком, и, спустя считанные мгновения, мальчик уже набивал щеки, ухватив пирог чистыми руками.

— Ты должен знать, Феликс, что почтенный Симон Новгородский спас твоего отца, когда много лет назад «Меркурий» застрял во льдах Северного океана. Если бы не этот добрый человек, тебя вообще не было бы на свете, а я погибла бы, никогда не увидев Европу и не дожив даже до пятнадцати лет.

— Твой отец искал Северо-Восточный проход в Индию и Китай, — улыбнулся Симон. — Проход, безопасный от сарацин, испанцев и португальцев. Но на севере враги моряка не люди, а льды и холода. Северо-Восточный проход пытаются отыскать уже много лет, но и наши новгородцы, и вы, и флотилии шведского короля и английской королевы возвращаются ни с чем.

— Как вы спасли отца? — спросил Феликс с набитым ртом.

— Я торгую пушниной, — сказал Симон. — Лучшими в мире мехами славится Новгород. Но пушных животных даже у нас становится все меньше, поэтому тем, кто их промышляет, приходится забираться все дальше на север, в необжитые и дикие края, где пока еще много соболя, песца и горностая. У этих зверей самый густой и красивый мех зимой, и наши охотничьи ватаги пускаются на север в крещенские холода.

Купец отхлебнул разом полкружки пива, и Феликс услышал, как его мать негромко отдает распоряжение слуге принести из трактира еще один бочонок.

— Божьему провидению было угодно, чтобы мои охотники наткнулись на зимовку, которую вынужден был устроить экипаж капитана ван Бролина неподалеку от вмерзшего в лед корабля. Твой отец не имел пропитания на зиму, и, если можно было еще охотой добыть мяса, то злаки, репчатый лук и моченые яблоки заканчивались, а без этих продуктов человеческое тело заболевает и гибнет. — Симон был чудесным рассказчиком, Феликс уже и не помнил, что ему вначале не глянулся бородач. — К тому же у ваших голландцев не было ни обуви, подходящей для сильных морозов, ни привычки к выживанию в таких условиях.

— С тех пор мы с Якобом подружились и пронесли эту дружбу через много лет, — добавил новгородец, — нет слов, как горько мне было узнать, что его больше нет.

— Почтенный и достойнейший Симон из Новгорода, — с важностью произнес юный ван Бролин. — Пусть отца забрал к себе Господь, но в моем лице вы по-прежнему имеете друга, на которого можете во всем полагаться.

Черные глаза Амброзии округлились — впервые она слышала от сына такую речь. Симон же перекрестился необычным образом, справа налево, и протянул мальчику обе руки, которые тот с готовностью пожал.

— Признаться-то я хотел обратиться к Якобу с просьбой, — смущенно сказал купец. — Это жизненно важно для меня.

— Вы можете говорить со мной, — сказала Амброзия.

— Если вы хотели просить о чем-то ван Бролина, — сказал с благосклонной улыбкой Феликс, — то вас и выслушает ван Бролин.

Хоть Феликс и не любил поучительный тон «Риторических наставлений» Квинтилиана, но оказалось, что кое-какие приемы, описанные римлянином, мальчик усвоил.

— В Московском царстве творятся страшные вещи, — начал Симон. — Правящий государь, которого будто бы подменили в последние годы, разделил царство на две части, и натравил одну из них на другую, причем сам возглавил первую. Казни, пытки и ужасы правления безумного царя грозят моему Новгороду. Ведь город наш торговый, никогда он не шел ни на кого войной, и управляют им выборные торговые люди, вроде как ваши Генеральные Штаты. Поговаривают, что царь Иван IV ненавидит свободы нашего Новгорода и замышляет поход на него. Даже если это не так, царь пролил уже слишком много крови и уничтожил слишком много неугодных людей из всех сословий, чтобы можно было, доверяя ему, не бояться за своих близких, оставленных в Новгороде.

Амброзия наполнила вновь кружку, из которой пил пиво русский гость. Феликс молча слушал.

— Некоторые люди, известные умом и прозорливостью, уезжают из русских земель, перебираются в ганзейские города, Литву и Священную Римскую Империю. Я помню, в Антверпене стоял маленький храм греческой веры, построенный еще теми, кто бежал из Константинополя, захваченного турками столетие назад. Я люблю ваш город, где любой чужеземец чувствует себя как дома.

— Мы живем в страшное время, Симон, — сказала вдова, качая головой. — Видимо, Господь лишил разума не только вашего государя: испанская армия властвует над Антверпеном, и всеми Нижними Землями управляет Совет по делам мятежей, прозванный в народе «Кровавым советом», во главе его — жестокий убийца Фернандо Альварес де Толедо, герцог Альба. Храм греческих схизматиков у Императорских ворот, о котором ты говорил, господин, давно закрыт и передан в управление здешней католической диоцезии. Правда, биржа еще работает, аккредитивы и векселя антверпенских банкиров и негоциантов ценятся по всей Европе, а на рынок стекаются товары со всего мира. Но не знаю, сколько продлится такое положение, слишком уж новшества его католического величества не согласуются с тем, что всегда было по душе добрым жителям Нижних Земель.

— Когда видишь, что два монарха на противоположных краях Европы ведут себя, как жестокие тираны, поневоле задумаешься о том, что Господь проводит нас через суровые испытания, воплощая неведомые нам планы, непостижимые для жалкого разумения смертных.

— Воистину это так, — склонила голову Амброзия.

— Год назад моя возлюбленная супруга именем Ольга отошла в мир иной, — сказал новгородский гость. — Двое чад остались от нее, и обоих я привез во Флиссинген, чтобы они убереглись от зверств государя Иоанна, попущением Всевышнего владыки Русской земли. Мальчику пошел шестой год, а девочке исполнилось два.

Поскольку на лицах сына и матери ван Бролинов отразилось некоторое недоумение, Симон быстро продолжил:

— Я привез груз первосортной пушнины, который продам здесь и в Англии. По меньшей мере, это даст мне тысячу золотых гульденов выручки, а то и более. Я прошу оставить сирот здесь на воспитание, в то время как я отправлюсь за новой партией в Новгород. Мальчишка пусть изучает фламандский и латынь, а девочке на оставленные мной 500 гульденов найдете няню.

— Это огромные деньги, почтенный Симон…

— Денег я заработаю еще! — воскликнул купец. — По гроб стану вашим должником, если позаботитесь о детках, фрау ван Бролин.

— В конце недели мы с матерью возвращаемся в Антверпен, — сказал Феликс. — До того времени нужно найти добропорядочную сиделку, которую можно было бы поселить в этом самом доме с девочкой. А сына вашего я приглашаю с собой, чтобы он мог поступить в ту же школу, где обучаюсь я, только в начальный класс. Я верно говорю, матушка?

— Покойный отец гордится тобой, глядя с небес, — улыбнулась Амброзия. — Вы говорили, что сняли комнату на постоялом дворе до конца недели?

— Истинно так! — огромный груз свалился с плеч у новгородца, и он допил единым глотком остатки пива. Встал, вытер бороду рукавом и поклонился низко в пояс, по русскому купеческому обычаю. — Я завтра же познакомлю вас с детьми…

— Лучше послезавтра, почтенный Симон, — сказала Амброзия. — Мы должны приготовиться к приему детей, и займет еще пару дней найти хорошую женщину для двухлетнего ребенка.

— Как скажете, госпожа, — купец еще раз поклонился. — Я полностью вручаю свое счастье и судьбу детей вашему разумению.

Наконец, ван Бролины остались одни — обрадованный новгородец вернулся на постоялый двор, чтобы позаботиться о своих чадах.

— Уже поздно и мы устали, — сказала Амброзия. — Но я счастлива видеть, что у меня… у нас с Якобом вырос добрый и благородный сын.

— Не стоит хвалить меня, матушка, — кивнул с достоинством Феликс. — Я сделал лишь то, что сделал бы на моем месте отец. Понял ли я правильно, что ты не позволила новгородцам явиться к нам завтра, чтобы мы могли пройти тот обряд, ради которого мы приехали во Флиссинген?

— Я счастливая женщина, — проговорила Амброзия. — Дай-то Бог, чтобы я всегда могла гордиться тобой так же, как сегодня!

Глава III,

в которой красавицу Гретель увозят из города, коему трибунал инквизиции дает жестокий урок, а Феликс ван Бролин познает собственные необычные возможности.

В предутренний час, когда дождь бил в ставни, когда жизнь, казалось, затаилась у теплых печек и каминов, или свернулась под шерстяными одеялами, обитатели маленького домика у городской стены Гронингена были разбужены стуком в дверь. Хозяин домика, скромный член гильдии перевозчиков по имени Арнхольд, вначале не хотел вставать с нагретой постели, надеясь, что стучат по ошибке, но вскоре к нему прибежала его пятнадцатилетняя дочь, белокурая прекрасная Гретель. Соседи дивились, как столь совершенный ребенок появился у преждевременно увядшей и невзрачной жены Арнхольда, ведь и сам он тоже не был красавцем.

— Я боюсь, я страшно боюсь, отец, — голос девушки дрожал. — Кто бы это ни был, зачем он стучится в такое время?

Наконец, Арнхольд со свечой в руке подошел к наружной двери и спросил, кого в такое время принес Бог.

— Откройте, — послышался тихий голос, — ради всего святого. От этого зависит благополучие Гретель.

Ничто другое в мире не имело значения для Арнхольда, однако он все еще колебался. Голос из-за двери выдавал фризский акцент, а у возчика никогда не было близких друзей-фризов. Наконец, что-то в голосе говорившего убедило хозяина домика, и он немного приоткрыл тяжелую дверь. Стук дождя усилился, и сырость проникла вовнутрь, Арнхольд подумал, что стоящий снаружи незнакомец страдает сильнее, но не делает попыток войти. Он был целиком закутан в плащ, не было видно даже кончика носа.

— Не ходите на воскресную службу, если хотите жить, — было нелегко разобрать слова из-под капюшона. — Берите Гретель и уезжайте из Гронингена, как только откроют городские ворота. Не останавливаясь нигде, пока не окажетесь в Вестфалии.

— Кто вы, господин?

— Дурацкий вопрос! — обозлился голос из-под капюшона и сразу же закашлялся. — Я и так рискую, теряя время на вас, никчемных меннонитов, так вдобавок вы хотите, чтобы я поставил свою жизнь в зависимость от вашего ума и стойкости. Не многовато ли будет, мастер Арнхольд?

— Но почем я знаю, что вам следует верить?

— По той простой причине, что жалеть о недоверии ко мне вы будете на дыбе. Если тебе на себя наплевать, подумай, как палач будет растягивать нежное тело твоей дочери. — Снова фриз закашлялся. — Ладно, я сказал все, что должен был, и совесть моя спокойна. Последнее — если проболтаетесь еще хотя бы одному из ваших меннонитов, я узнаю об этом и уничтожу тебя, Арнхольд, устрою тебе ад на земле, если ты раскроешь свой простецкий рот.

— Храни вас Бог, добрый господин, — пробормотал растерянный возчик. Почему-то последняя фраза рассеяла его последние сомнения. Такими вещами не шутили.

— Когда-нибудь это все закончится, — фриз, уже отошедший на несколько шагов, остановился и повернулся в сторону все еще раскрытой двери домика. — Если все это проклятие когда-нибудь закончится, тебя найдет человек и представится посланцем Святого Мартина. Не забудь об этом, Арнхольд. Увози свою девочку немедля.

Арнхольд дождался, пока фриз в длинном плаще с капюшоном растворится в пелене дождя. Затем он плотно закрыл дверь и прошел к дочери, которая куталась в одеяло, ожидая возвращения отца.

— Гретель, моя девочка, быстро собирай все свои вещи, — непререкаемым тоном приказал Арнхольд. — Мы немедленно покидаем Гронинген.

Избалованная отцом девушка, которая привыкла капризничать и не слушаться своего родителя, почему-то сразу поняла, что сегодня не время показывать характер. Еще через час она была готова, а через два, едва лишь опустили подъемные мосты у ворот, они с отцом на повозке, запряженной парой лошадей, уезжали по восточной дороге, ведущей к переправе через Эмс. За этой рекой начиналась Германия.

* * *

Феликс ван Бролин стоял, не решаясь ступить в прямоугольник, начерченный мелом на дощатом полу одной из верхних комнат флиссингенского дома. В одном из углов этой фигуры горела плошка с маслом, а по диагонали от нее стояло пустое блюдце. В других двух углах, также по диагонали друг от друга, расположилась алхимическая реторта с блестящим жидким металлом, а напротив нее — глиняная миска с простой водой.

— В четырех углах ты видишь четыре предмета, символизирующие изменения: воду, меркурий, огонь, и незаполненную миску. Для произнесения заклинания осталась только кровь, — сказала Амброзия и рассекла предплечье острым ножом. Кровь частыми каплями стала наполнять пустое блюдце, и Феликс задрожал, понимая, что отступления не будет.

Окно было распахнуто, оно выходило на глухую стену соседнего здания, и было расположено слишком высоко, чтобы кто-нибудь мог подсмотреть происходящее внутри.

— Глупцы повторяют бредни, будто бы метаморфы меняют лики вместе с обувью и платьем, — продолжала женщина, следя за каплями своей крови, падающими в постепенно наполняющуюся емкость. — Но, на самом деле, мы сбрасываем одежду, чтобы не запутаться и не попасть в нелепую ловушку после преображения. Стань в центр квадрата, сын, избавься от всего, что на тебе одето.

С этими словами женщина, подавая пример, развязала тесемки ночной рубашки, и та упала с ее плеч к босым ногам. Мгновение Феликс задержал взгляд на тяжелой груди, крепких бедрах и стройных коленях матери. Потом подчинился ее словам и застыл в центре квадрата, слушая непонятные слова, произносимые женщиной. Ее фраза была короткой, ровно такой, чтобы Феликс успел подумать: «Нас сожгут, если увидят!»

Но, вместо матери, перед ним стояло на четырех лапах прекрасное темное существо, огромная кошка, которую он уже видел не только на картинках, но и живьем, в зверинце Антверпена, только песочную, а не цвета кофейных зерен. Или там была львица? В то же мгновение невидимая плеть обвила его собственный позвоночник, пол приблизился, а вместо своих рук, он вдруг увидел пятнистые лапы, мышцы и кости потекли внутри его тела, но боль от этого была не слишком сильной, скорее она граничила с наслаждением.

Мать приблизилась к нему, дотронулась до его носа белыми кошачьими усами, издала ласковое урчание. Феликс повернулся и увидел свой хвост, красивый и толстый — куда там домашнему коту! Черная пантера повернулась, вскочила на раму раскрытого окна, и, обождав, пока рядом с ней окажется пятнистый детеныш, прыгнула вниз. Феликс последовал за матерью. С каждым мгновением собственные ощущения в образе леопарда нравились ему все больше. Две стремительные тени стелились по безлюдным улочкам спящего Флиссингена, и Феликс вскоре понял, что направляются они к портовым складам.

Ни одному человеку не пришло бы в голову, что возможно допрыгнуть до вентиляционных окон, расположенных на высоте трехэтажного дома, под укрытием скатов черепичной крыши. Для матери-пантеры это было сущим пустяком. Феликсу, правда, удалось оказаться рядом с матерью только с третьего прыжка, когда он додумался немного разогнаться и выпустить когти, цепляясь за бревенчатую стену под высоким окном. Внутри склад оказался наполнен мешками с зерном. То ли его привозили во Флиссинген для дальнейшей отправки по морю, то ли наоборот, сгружали с кораблей, чтобы дальше везти на знаменитые ветряные мельницы для последующей переработки в муку. Недаром, Нижние Земли нередко назывались остальными европейцами страной ветряных мельниц. Впрочем, производство муки вовсе не интересовало двух метаморфов — они явились за теми, кого привлекало зерно. Хоть и говорят, что кошки прекрасно видят в темноте, Феликс вначале не мог ничего разобрать в кромешном складском мраке. Лишь спустя некоторое время ему удалось уловить смутное движение внизу. Возможно, в одиночку он бы даже не понял, что там происходит, но, по счастью, в первом путешествии метаморфа сопровождала опытная учительница: стремительной тенью пантера устремилась вниз, и сразу же за ней в длинном прыжке растянулось тело ее детеныша. Еще не приземлившись, Феликс услышал жалобный писк пойманной матерью жертвы и выставил вперед растопыренные когти, готовые хватать. Но крысы разбегались кто куда, в когтях не оказалось ни одной, поэтому Феликс метнулся в направлении движущегося сгустка мрака и на этот раз ухватил сбегающую тварь за откормленный зад. В смертельной панике крыса обернулась назад, обнажила собственные зубы и попыталась укусить. Но ей противостоял не привычный противник, собака или кот, а существо, с которым не справилась бы и сотня крыс — голова узкомордой твари полностью вошла в оскаленную пасть, и Феликс сомкнул острые кинжалы клыков, ощущая во рту восхитительный вкус свежей крови.

Не прошло и часа, как мать и сын ван Бролины в Темном облике неслышно заскочили в поджидавшее их окно собственного дома. Женщина тут же обернулась в Людской облик, подняла ночную рубашку, накинула ее, а следом — домашнее платье, которое сняла еще раньше.

— Сосредоточься на своем позвоночнике, встань прямо, — приказала Амброзия. — Думай о себе-человеке, смотри на меня, — она подняла с пола одежду сына и сразу же, как только проступил образ мальчика, надела на него белую рубаху.

— Спина… мышцы будто бы текут под кожей, — сказал Феликс. — Нужно привыкнуть к этому.

— Еще привыкнешь, — женщина с помощью воды из заклинательного блюдца и тряпки тщательно вытерла нарисованный на полу квадрат, потом поставила плошку с горящим маслом на задвинутый в угол стол, и, немного подумав, выпила собственную кровь, которая не успела еще свернуться, и вылизала миску.

— Зачем добру пропадать, — ответила она на невысказанный вопрос Феликса, и добавила: — закрой ставни, Пятнистик.

— Ну, вот еще! — Феликс фыркнул, обувая деревянные башмаки, обувь, в которой ходили все зеландцы, не относившие себя к высшим сословиям. — Если будешь так обращаться ко мне, я в ответ стану называть тебя Ночкой, или Темнушкой.

— Только попробуй, маленький наглец! Эй, что это еще такое? — вскинулась Амброзия. — Немедленно убери!

Феликс даже не замечал, что его человеческий облик украшал энергичный пятнистый хвост. Мальчик обернулся, чтобы схватить его, хвост тоже переместился, и маленький ван Бролин закружился, пытаясь его поймать. Лишь суровое выражение лица матери помогло Феликсу отвлечься от забавы. Еще некоторое время он ощупывал свое людское тело, чтобы удостовериться, все ли в порядке.

— Ты понимаешь, чего может стоить небрежность или невнимательность? — спросила его мать, когда, наконец, мальчик перестал возиться.

— Слушай, мама, — новые ощущения переполняли Феликса и, в целом, нравились ему, — ведь мы приносим пользу людям, делаем доброе дело для них, чего же они так шарахаются от обор… от метаморфов?

— По своей природе люди делят мир на своих и чужих, — ответила Амброзия. — Своих еще кое-как терпят, чужих уничтожают. Наше существование это вызов людям. Они не могут, как следует понять нас, объяснить нашу способность к перевоплощению, они боятся, что в какой-нибудь момент мы можем на них напасть, а перед выдуманными самими людьми угрозами они готовы уничтожать не только метаморфов, но и друг друга.

— Страшно быть не таким, как все, — сказал Феликс.

— Вовсе нет, — улыбнулась его мать. — Страшно, если знают, что ты отличаешься ото всех.

— Мягкая лапа!

— Когти внутри, — кивнула Амброзия. — У меня для тебя имеется еще кое-что.

Откуда-то из складок платья она достала бархатный мешочек, развязала тесемки и вытряхнула на ладонь две игральных кости, наподобие тех, что мальчишки иногда украдкой приносили в школу. Такими уже играл с друзьями и Феликс в каких-нибудь углах, шепотом ссорясь и переругиваясь, — если недозволенную игру засекал школьный смотритель, или один из преподавателей, наказанием для всех участников были карцер или розги, а нередко то и другое вместе.

— Один из кубиков гранитный, а другой из мрамора, — сказала мать Феликса. — Эти два вещества символизируют постоянство и помогут твоему Людскому облику оберегаться от непроизвольных переходов, таких, которые, бывает, сам не замечаешь. Представь, как будут поражены твои друзья, вдруг увидев пятнистую лапу, вместо твоей руки.

— Бр-р, — передернулся мальчик, представив такое, — это было бы ужасно.

— Иногда мы можем испытывать сильные чувства, услышав важное известие, или подвергнуться какой-нибудь опасности, — сказала Амброзия. — В этом состоянии тело, не защищенное амулетом и заклинанием, вдруг может начать перетекать. Естественно, это страшнее, когда ты в Людском облике, а не в Темном. Поэтому амулеты, наподобие этих, носят в кармане, или на шее.

— Красивые, — оценил Феликс, взяв у матери розовый и белый кубики. — Ими можно играть в кости?

— Не думаю, что это хорошая мысль, — сказала женщина. — Они даже по весу немного различаются, а игроки всегда следят, чтобы кости были одинаковыми. Под точечками, которые обозначают цифры на костях, скрываются гебрайские слова «квиут», что означает постоянство и «ецивут» — надежность. Их сделал для меня один каббалист из антверпенского гетто.

— Еврей? — удивился Феликс. — Это разве не опасно?

— Мне нравится, что ты такой осторожный, мой малыш, — Амброзия погладила сына по голове, — но неужели ты думаешь, что я позволила ему увидеть свое лицо? Я была под вуалью и в кружевных перчатках.

Даже маленькие дети, рожденные в XVI веке, понимали, что доверять секреты тому, кто может в любой момент оказаться в застенках инквизиции, не самый предусмотрительный поступок.

— Каббалист сказал мне, — вспомнила Амброзия, — что у белого мраморного кубика есть еще одно особенное свойство. Все-таки его на первый взгляд не отличишь от обычного костяного.

— Что это за свойство? — устало зевнул Феликс. Похождения в Темном облике несколько утомили мальчика.

— Он всегда падает шестеркой кверху.

— Ребята рассказывали, что такие бывают у тех, кто мошенничает при игре, — сказал Феликс. — Может, твой еврей никакой не колдун, а шулер?

— Это легко проверить, — сказала Амброзия. — Смени облик прямо сейчас.

Феликс уже и сам понял, что проверить амулет легче лёгкого. Он представил себе свой роскошный хвост и даже разлегся на полу, чтобы сразу начать забавляться с ним, но ничего не произошло.

— Теперь дай мне амулеты, — подошла к сыну Амброзия, — и попробуй снова. Только потом сразу же перекидывайся обратно, если не хочешь снимать рубашку.

Мышцы и суставы послушно потекли под кожей, зверь, в которого перетек Феликс, инстинктивно вывернулся, стараясь освободиться от рубашки, затрещала разрываемая ткань.

— Ну, все, все, — сказала Амброзия, когда мальчик вновь предстал перед ней. — Придется зашивать рубаху, но теперь ты, надеюсь, лучше усвоил, что в одежде перетекать опасно.

Феликс кивнул.

— И не сомневаешься в искусстве колдуна.

Мальчик снова кивнул.

* * *

Камадеро — площадь огня — под стенами Гронингена заполнялась народом очень медленно. На проводимых в Испании аутодафе обычно было не протолкнуться, но гронингенцы и фризы, как и все жители Нижних Земель — рыбья кровь — никак не рвались получать удовольствие от казни своих земляков.

Предвидя нечто подобное, епископ Утрехта не пожелал ехать 30 лье, отделявших столицу диоцезии от Гронингена, и прислал, вместо себя, генерального викария. Городские власти также были представлены не бургомистром, а одним из эшевенов-католиков и секретарем магистрата. Из облеченных властью гостей церемонии наиболее роскошно выглядели каноник собора святого Мартина и посланник Совета по делам Мятежей Хуан де Варгас. Это был плотный горбоносый идальго, приблизительно сорокалетний, одетый в желтый дублет с брыжжевым воротником, набитые ватой штаны, черные, декорированные вертикальными полосами желтого бархата, длинный черный плащ и черную шляпу в форме усеченного конуса, с желтым страусовым пером. Вероятно, де Варгас не приехал бы в Гронинген, оставайся в живых Жан де Линь, статхаудер этой провинции, павший в битве при Хейлигерлее вместе с Адольфом, младшим братом принца Оранского. Де Линь, граф Аренберг, один из знатнейших вельмож Семнадцати провинций, резко выступил против казни Эгмонта и Горна, проявлял неудовольствие политикой Альбы, но, верный вассальной присяге, выехал в поле под габсбургскими знаменами, чтобы дать повод кардиналу Гранвелле пролить лицемерную слезу о «великой потере для короля и веры». На самом же деле, после смерти статхаудера Гронингена оставшиеся члены Совета по делам Мятежей не осмеливался перечить испанцам, и вот Хуан де Варгас теперь почтил своим присутствием расправу над меннонитами, зная, что никто не посмеет высказаться о нем презрительно.

Рядом с похожым на огромную осу кастильским щеголем Кунц Гакке в доминиканском хабите инквизитора казался себе слугой в присутствии господина. Еще больше убеждали в этом снисходительные фразы, которые цедил надменный испанец:

— Я не уполномочен герцогом давать какие-либо оценки вашему рвению, святой отец. Поймите меня правильно: до сих пор здешний комендант, синьор де Кастроверде, настаивал, что земли сии не захвачены бунтом, и жестокие меры в отношении местных жителей способны лишь отвратить их от его католического величества.

— Именно поэтому, — вставил Кунц, воспользовавшись короткой паузой, — нами выбраны в качестве жертв немногочисленные еретики-меннониты, казнь которых не будет воспринята большинством населения, как повод к мятежу.

— Я всегда симпатизировал вашим взглядам, святой отец, — де Варгас покивал великолепным пером страуса, — вашей готовности отстаивать интересы католической веры и империи ценой любых жертв. В данном случае, рассматривая все pros et contras, я вижу как пользу, которой может обернуться это дело, так и вред.

— В чем же вред, ваша светлость? — вспыхнул Кунц. — Две прошедшие недели наш Священный Трибунал, не покладая рук, добывал показания еретиков. И, наконец, когда процесс достиг апофеоза, вы заявляете мне о якобы вреде, который может получиться. Не ставите ли вы тем самым под сомнение…

— Боже сохрани, — перекрестился испанец. — Вы неправильно меня поняли. Хотелось бы избежать недоразумений между нами, верными католиками и слугами короны.

Не было никого, кто в те времена не боялся бы Святой Инквизиции, даже члены императорской семьи Габсбургов иногда вынуждены были оправдываться, в сердцах высказав что-либо, не совсем согласующееся с церковной догмой. Случаи преследований герцога Валенсии, принца Хаиме Наваррского и Жанны д'Альбре, матери будущего французского короля, были известны всем и внушали людям, даже сколь угодно знатным, поберечься от вражды со Святым Официумом.

— Скоро уже 20 лет, как я выкорчевываю ересь, где только могу, чтобы сорняки не задушили колосьев римской веры, — с обидой произнес Кунц Гакке, безродный монастырский воспитанник, с годами ставший одним из наисвирепейших доминиканских псов. — Но, стоит хоть немного возмутиться общественному спокойствию, стоит закрыть лавки десятку торгашей, стоит сбежать в Англию лжеученому отщепенцу веры, — как тут же властители попрекают нас. Ах, святые отцы, вы были слишком жестоки! Вы забыли о человечности! Где же ваш христианский дух!

— Ведут! Еретики! Вот они! — крики толпы всколыхнули воздух, вдалеке, у выхода из городских ворот показались повозки с осужденными, маленькие фигурки стражников сопровождали процессию. От ворот до камадеро ехать было еще около полулье, и Кунц Гакке продолжил:

— Допустим, мы могли бы закрыть глаза на якобы безобидных еретиков, вроде этих сегодняшних меннонитов. Сегодня все вздохнут свободно — торжествует человечность!

Гакке издал свой каркающий смех, де Варгас вежливо улыбнулся.

— Раз можно трактовать обряды и постулаты религии, как угодно, то незачем почитать Рим и понтифика, как незыблемые авторитеты. Пусть все живут, признавая лишь свое эгоистичное мнение единственно верным. Вы следите за моими рассуждениями, ваша светлость?

— Да, продолжайте, святой отец, — кивнул испанец.

— Так мы пришли к миру, где множество различных мнений, верований, у каждого своя собственная истина, и нет никакого единого авторитета для всех. Каков же следующий шаг? А вот он — прямое следствие — не нужен такому миру ни король, ни император, ни сильная и могущественная верховная власть! И скажите мне, что это, как не прямой путь к предательству! К безбожию и вольнодумству! Воистину, помилование еретиков есть первый шаг, первое потворствование дьяволу, коему, как известно, и замочной скважины достаточно, дабы просочиться в храм, с таким трудом построенный Римской церковью и домом Габсбургов.

— Вы прекрасно пояснили ход ваших рассуждений, — непонятно было, что скрывается за светским тоном Хуана де Варгаса, но Кунц Гакке уже понял этого холодного щеголя.

Если дела в провинции пойдут успешно, де Варгас составит благоприятный отчет и согласится с мнением инквизитора. Но в случае непредвиденных осложнений, а, в особенности, бунта, представитель Совета по делам Мятежей, не задумываясь, сделает Гакке и всех его людей козлами отпущения.

Между тем, сорок приговоренных меннонитов на телегах, связанные, в жалких одеяниях из мешковины, уже приблизились к трибуне, на которой расположились почетные гости. Поскольку ни местные портные, ни монахи из расположенных поблизости обителей не умели шить правильные санбенито с рисунками из огня, да и народный энтузиазм жителей Нижних Земель оставлял желать лучшего, происходящее никак не походило на праздник, один из тех, каковые в те времена были весьма любезны кастильскому народу.

Альберто Рамос де Кастроверде, чья родина Галисия пока еще противилась введению аутодафе, стоял, прямой, как палка, в начищенной кирасе и высоком шлеме с плюмажем. Он отдал все необходимые распоряжения и теперь только следил, чтобы подчиненные обеспечивали положенную охрану, стараясь не отвлекаться на боль в суставах. Комендант Гронингена видел главу трибунала, что-то доказывающего посланцу Альбы из Брюсселя, видел клириков и монахов, пришедших по зову своих настоятелей и генерального викария, чтобы число зрителей не казалось смехотворным. Альберто Рамос видел, как даже священники, в том числе, каноник собора святого Мартина в роскошном облачении, сочувственно смотрят на жалких, подвергнутых пытке людей, некоторые из которых не могли даже встать, чтобы подойти к виселице или столбам, под которыми были сложены вязанки хвороста.

Отрекшихся от ереси вначале удушили у этих столбов, а потом сожгли. Семеро не стали отрекаться, и упорствующих начали жечь живьем, прочитав положенные молитвы после оглашения приговора. Светские власти справились со своей задачей не без происшествий: комендант видел, как не хочет загораться сырой хворост, как посылают за маслом, которое сразу привезти позабыли, слышал, как заходятся в кашле от чадящего хвороста приговоренные и вместе с ними его испанские стражники. Но главное — Альберто Рамос видел лица гронингенцев, их спокойные и флегматичные черты, за которыми скапливалась ненависть. «Мы теряем этих людей, самых мирных и добропорядочных из всех подданных, — думал в ужасе синьор де Кастроверде. — Они не простят нам сегодняшнего дня. Вот так глупо и безвозвратно теряем этих терпеливых тружеников, которые могли бы научить достатку и нашу собственную страну. Боже, храни Испанию и короля!»

— Он не мог так уйти! — кричал Робер Сконтеве, нависая над женой, полной невысокой фрисландкой.

— Он просил передать, что благодарит тебя за спасение Гретель, — сказала мать молодого Сконтеве. — Но он не может поступить иначе. Его совесть и честь велят ему присоединиться к гёзам.

— Совесть и честь! — завопил хозяин «Веселого фриза». — Мальчишка! Что он понимает в этих вещах!

— Ему уже пятнадцать, Робер, — сказала женщина, сглатывая слезы. — Он вправе сделать свой выбор.

— Ты защищаешь дурня, мать, — в голосе трактирщика, понявшего, что словами единственного сына уже не вернуть, теперь слышалось отчаяние, — ты всегда ему попустительствовала.

— В моей жизни были только ты и он, — сказала женщина. — Только двое мужчин. Если бы я могла своей жизнью выкупить его жизнь, я бы не колебалась ни мгновения.

— Ты глупа и не ведаешь, против чего эти оборванцы выступили, — покачал головой Робер. — Мощь всей Европы, лучшие в мире пехота и кавалерия, аркебузы и пушки, — вот, что такое армия Габсбургов. Куда нашим несчастным провинциям этой силе противостоять! Тебе надо было остановить безумца, хотя бы угрозой проклятия.

— Ты можешь сделать со мной что угодно, Робер, но я не смогла бы проклясть нашего мальчика за то, что он мечтает о том, о чем не смели мечтать мы — жить в стране, свободной от тирана. Я дала ему в путь много еды, сколько смогла собрать… и кожаный бурдюк, полный пива. Он ведь не один шел, а с друзьями, они молодые, им надо много есть, — женщина шумно высморкалась в платок, уже не сдерживая слез. — И я благословила моего мальчика, вот так-то, Робер, я благословила его, и сделала бы это снова, даже зная, что меня сожгут!

Две младшие сестренки ушедшего в гёзы парня тихонько сидели у печки, боясь пошевелиться. Робер Сконтеве ничего не ответил жене — он тоже молчал, но понурое выражение на его лице и бессильно обвисшие руки говорили красноречивее слов.

Глава IV,

где Ван Бролины вместе с гостями покидают Флиссинген, и выясняется, что трибунал инквизиции вполне способен за себя постоять.

Маленькая девочка, которая отныне поселялась во флиссингенском доме, вызывала у Феликса неприязнь, и с этим ничего нельзя было поделать: капризное белокурое существо с тоненькими ручками и ножками не должно было осквернять собой каменный дом, выстроенный Якобом ван Бролином. Дом, в который много лет назад зеландский капитан привез смуглую черноволосую Амгру, крещенную Амброзией, внезапную любовь заката своей жизни, дом, в котором был зачат и появился на свет Феликс, теперь оглашался плачем и визгами на непонятном языке. В довершение всего, девочка с варварским именем Мирослава напустила лужицу прямо на лестнице и громко — иначе она не умела — заплакала:

— Я уписалась!

Эти слова по-голландски девчонка выучила, кажется, ранее всех прочих. Нянечка, местная немолодая и некрасивая девица, щедро оплаченная Симоном Новгородским, подхватила ребенка на руки, а мать Феликса наклонилась к сыну и сказала:

— Она, хоть и маленькая, но понимает, что сейчас отец и брат покинут ее, поэтому так переживает.

— Просто глупая девчонка! — фыркнул юный ван Бролин.

— Ты сам еще глупый мальчишка, — строго сказала Амброзия, — смотри, как маленький Гаврила ходит за тобой, старается подражать тебе во всем. Будь хотя бы к нему приветливее.

— Что это за имена такие! — возмутился Феликс. — Я его уже переименовал в Габриэля. В нашем классе есть Габриэль, сын городского синдика, пусть теперь у мальков будет свой Габри.

Обоз, состоящий из трех повозок, покинул Флиссинген с рассветом, проехал мимо стен соседнего Мидделбурга и выехал на широкий тракт, ведущий к парому с острова Валхерен в Брабант, лежащий на противоположной стороне узкого пролива. Поток телег, запряженных волами, осликами, лошадьми, всадников и пешего люда никогда не иссякал на главном тракте самого густонаселенного из зеландских островов. Это был край, обильный людским жильем и плодородными польдерами, так что ни один арпан земли Валхерена не оставался в небрежении. Здесь было сердце зеландских мануфактур, из ворот которых выходили грузы, постоянно курсировавшие между производствами, рынками, складами, портами, ярмарками и кораблями. На возвышенностях ловили ветер ветряные мельницы, лишь кое-где неохотно уступая высоту какому-нибудь замку. Стены и башни одной из таких твердынь, замка Соубург, показались на холме к югу от тракта.

— Раньше это была вотчина господ Сент-Альдегонде, — знакомила Амброзия русского гостя с окрестностями своей приобретенной 12 лет назад новой родины. — Филипп Марникс, ныне изгнанный владелец Соубурга, был автор знаменитого «Компромисса», поданного нашими дворянами наместнице Маргарите Пармской, сводной сестре его величества Филиппа. — Говорят, в этой бумаге, составленной от имени всех сословий Нижних Земель, изложены требования свободы вероисповедания, отмены инквизиции, сохранения льгот и привилегий, пожалованных нам в прошлые времена. Кастильцы из свиты ее сиятельства, разодетые, как павлины, подняли на смех делегацию, доставившую «Компромисс» в Брюссельский дворец. От них не отставали наши собственные глипперы, во всем подражающие испанцам. Один из этих глипперов, Шарль де Берлемон, обозвал своих же земляков, пришедших с «Компромиссом», «нищими оборванцами», гёзами по-нашему. Оборванцы! Якоб много раз бывал в Испании, в разных портах. Он рассказывал, что испанский крестьянин даже на Рождество или Пасху не видит на столе того, что наши островитяне и голландцы едят каждый день.

— Воистину, благословенна эта земля, — согласился Симон. — Крестьяне, которые не платят барщину! Да в Московском царстве черный люд и мечтать о таком не смеет. Новгородцы тоже не знают барщины, но земля наша скудна и не дает больших урожаев. Зато у нас нет религиозных притеснений, поскольку вера одна у всех подданных, только заморские гости имеют пару-тройку небольших храмов.

— Раньше так было и здесь, — сказала Амброзия. — Еще живы люди, знавшие лично Лютера, Кальвина, Симонса и других знаменитых реформатов. До них, насколько мне известно, ереси не имели такого числа сторонников. И никогда не обращались к ереси целые державы, как теперь. Что-то происходит в мире, господин Симон, скажу я вам. Некоторые поговаривают, что дело в кознях врага рода человеческого, но мне, простой женщине, приехавшей из языческой страны и крещенной уже в зрелом возрасте, тяжело об этом судить.

— Пути Господни неисповедимы, — изрек Симон. — Купцам известно лучше всех прочих, насколько необъятен и доселе не исследован мир.

— Я пыталась выспрашивать тех, кто поумнее меня, — продолжала Амброзия. — В мою кофейню наведываются ученые люди, знатные вельможи, клирики, художники из гильдии святого Луки, судейские и купцы. Бывает, посетители охотно разговаривают с хозяйкой, делятся мыслями, а я всегда рада почерпнуть у достойного человека толику его разума.

— У вас, должно быть, серьезные связи, госпожа ван Бролин.

— Никогда не знаешь, насколько серьезные, — усмехнулась Амброзия, — пока не проверишь их в деле. Только думаю я, лучше поменьше обращаться с просьбами или за покровительством, чтобы не становиться зависимой и не плясать под чужую дудку. Иное дело — просто поговорить.

— И о чем же поведали ваши высокие посетители, госпожа?

— Их мнения расходятся, как это обычно среди людей, — сказала Амброзия. — Иные полагают, что нынешние беды прекратятся, едва король отзовет герцога Альбу, и солдатня Империи уберется наводить порядки хоть за океан, в необъятные края, открытые недавно. Другие уверены, что смута только начинается, хотя уже столько достойных людей распрощалось с жизнью. Жан де Линь, граф Аренберг, статхаудер Гронингена, Граф Бредероде, один из тех, кто вручил наместнице «Компромисс», Антуан, граф Хоогстратен, граф Эгмонт, адмирал Горн — цвет нашего дворянства погиб за последний год. Наследник адмирала, его младший брат Флоран де Монморанси, по слухам захвачен в плен, ведя переговоры в Испании. Вряд ли верхушку нашей знати уничтожают, потому что заботятся о Нижних Землях. Вряд ли горят костры инквизиции оттого, что церковь и король считают нас свободным народом, у которого есть права. Если уж быть до конца откровенной, боюсь, что Зеландия и Фландрия сейчас не самое лучшее на свете место для маленьких детей. Только не подумайте, почтенный Симон, что я хочу взять назад свое обещание позаботиться о детях человека, благодаря которому Якоб дожил до встречи со мной.

— Я понимаю вас, — сказал Симон. — Если даст Бог мне вернуться из Новгорода следующей весной, и там все будет благополучно, я заберу детей домой.

— Молю Господа, чтобы так и случилось, — кивнула Амброзия.

Вместе другими повозками, ожидавшими в очереди, они погрузились на паром, каждый час курсировавший между островом Валхерен и Брабантом. Зазвонил причальный колокол, и широкое судно с палубой, набитой людьми, лошадьми и повозками двинулось, не спеша, к материку.

— Эй, Габри, ты слышишь, о чем говорят наши родители? — спросил новгородского мальчика Феликс.

Маленький сын Симона, понимавший с пятого на десятое, и уж точно не общий смысл длинных фраз, сказанных по-фламандски, то мотал из стороны в сторону светло-русой головой, то кивал ею. Причем, движения его не представлялись связанными со смыслом произносимого.

— Эх ты, глупая голова, — сказал Феликс. — Учи скорее наш язык, и когда-нибудь мы поплывем на зеландском корабле к землям, на которых растут непроходимые леса, живут дикие племена, или прячутся неизвестные доселе царства. В тех землях выращивают корицу, разные сорта перца, кофейные зерна, мускатный орех и ваниль. Ты даже не представляешь себе, какими вкусными становятся кушанья, приправленные этими специями. Раньше ими торговали арабы через венецианских посредников, и чертовы итальяшки на вырученные деньги строили целые города. Теперь мы сами возим все это в Антверпен, не зависим ни от кого, но доход все равно получается десятикратный по отношению к вложениям, если, конечно, по пути твой корабль не захватили португальские пираты, или он не попал в штиль и команда погибла от жажды, или гигантский морской кракен не утащил его в пучину. Представляешь себе тварь, которая могла бы обхватить целый корабль уродливыми щупальцами? — Феликс приподнялся и растопырил пальцы над головой Гаврилы, но тот рассмеялся и сказал, смешивая немецкие и фламандские слова:

— Да-да, большой и страшный, надо бояться.

— Не пугай Габриэля, — сказала чуткая Амброзия.

— Он не из пугливых, — признал Феликс, — хотя, возможно, следовало бы проверить его храбрость более суровым способом. — Оскал мальчика с явным хищным намеком вызвал такой гневный взгляд Амброзии, что Феликс поостерегся дальше ее дразнить. — Надо было нанимать крытую повозку, — сказал он. — Собирается дождь. Я видел такую красивую упряжку в Антверпене. Называется wagen, или как-то так. Она крепится на толстых досках, под которыми располагаются две оси с парой колес на каждой.

— Ну, в Новгороде тоже есть такие, — сказал, поглаживая бороду, русский купец. — Там их называют колымагами. Зимой, когда выпадает много снега, их ставят на стальные полозья, и они катятся по снегу.

— Похоже на коньки, — сообразил Феликс. — Мы зимой катаемся на стальных коньках по льду каналов. Если на коньки поставить такой wagen, получится именно то, о чем вы рассказываете.

— На лету схватывает, — улыбнулся в широкую бороду Симон. — Якобу не пришлось бы краснеть за сына.

— Тебе тоже не придется краснеть за меня, отец, — вдруг сказал маленький Гаврила по-немецки.

— Храни вас Христос, детки, — сказала Амброзия. — Мы будем счастливы гордиться вами.

Русский купец, не ожидавший от сына такой восприимчивости к языкам, ничего не сказал. Он дотянулся до Гаврилы и поднял его над головой.

— Stadt! Ich sehe die Stadt![7] — обрадованно закричал мальчик — вдалеке на фоне темнеющего неба показались шпили церквей Антверпена, из которых высотой все прочие превосходила Onze-Lieve-Vrouwekathedraal, собор антверпенской Богоматери.

* * *

В придорожный трактир, где остановились на ночлег инквизиторы, вошел заляпанный грязью человек, приблизился к длинному столу, за которым расположились святые отцы со свитой, и склонился в поклоне:

— Имею честь говорить с председателем трибунала, святым отцом Гакке? — Инквизиторы были одеты в дорожное платье и вооружены, поэтому немудрено было ошибиться.

— Да, сын мой.

— У меня два пакета для вас, святой отец, — с этими словами курьер выложил на стол пакеты и отступил, чтобы не нависать над инквизиторами.

— Голодный с дороги? — осведомился Кунц. — Скакал от самого Брюсселя?

— Не напрямую, святой отец, я ночевал в Утрехте, — сказал гонец. — Там люди епископа любезно подсказали, в какой стороне вас искать. Не отказался бы от глотка пива и хлеба с маслом, если позволите. Мне приказано доставить и ответ, если соблаговолите таковой составить.

— Присаживайся к столу, — сказал отец Бертрам. — Тебе после скажут, будет ли ответ. А ты неси свечей за наш стол, и побольше рыбы, а затем каши со шкварками да потрохами, — приказал случившемуся рядом хозяину.

Кунц протянул руку, выбирая, с какого послания начать. Оба были запечатаны большими, серьезного вида сургучными печатями, и понятно было, что ничего легкомысленного внутри они не содержат. Верхний конверт оказался из апостольской столицы, от исполняющего обязанности главы Congregatio pro Doctrina Fidei et Universalis Inquisitionis, кардинала Сципионе Ребибы, архиепископа Пизы. По мере прочтения написанного рукой главы Конгрегации по вопросам веры, надзиравшего также и за деятельностью местных отделений инквизиции, Кунц Гакке все более мрачнел. Прошло немногим более десяти лет с тех пор, как войска герцога Альбы по приказу императора Карла V осадили апостольскую столицу, перепугали непокорного папу Павла IV и устроили небывалую резню в святом городе. Тогда Кунц Гакке был всей душой на стороне понтифика, много сделавшего для укрепления папской инквизиции и проводившего множество аутодафе в Италии, Швейцарии и Германии с тысячами приговоренных еретиков. Именно Сципионе Ребиба приоткрыл глаза тогда еще молодому и склонному к поспешным выводам инквизитору, объяснив, в чем был неправ престарелый Павел IV, и какие силы действительно укрепляют церковь. Кунц Гакке понял и оправдал кардинала Ребибу, предавшего папу-инквизитора, и с тех пор не менял своей убежденности в том, что лишь действуя в союзе с домом Габсбургов, Римская церковь сможет вновь простереть свою власть над миром.

Закончив чтение, он передал бумагу в руки отца Бертрама, вскрыл вторую печать и углубился в написанное другим кардиналом, Диего Эспиносой, главой испанской инквизиции. Самолюбию любого человека польстило бы то, что двое могущественных клириков нуждаются в его внимании, но Кунц Гакке был вполне равнодушен к славе и почестям, и, не исключено, что слава и почести оттого нередко заискивали перед главой трибунала Святого Официума.

Между тем, хозяин харчевни принес целое блюдо жареных в глубоком масле карасей, а к ним две ковриги свежего хлеба. Молодой человек, видимо сын, помогавший хозяину, сгрузил с широкого подноса сразу четыре кувшина с пивом. Обрадованные фамильяры, нотариус и секретарь трибунала, курьер и стражники, — все, кто сопровождал святого отца и компаньона, заработали челюстями, поглощая добрую снедь.

— Такое впечатление, что у нашей великой империи душевное расстройство, — тихо сказал отец Бертрам, прочитав оба письма. — Ее воля настолько противоречива, что сдается мне, мы знаем, где благо страны, лучше тех, кто управляет делами в ней.

— Из Рима требуют, чтобы, вместо преследования еретиков, мы сосредоточились на выявлении случаев недостойного поведения духовников, в особенности, на исповеди, — процедил Кунц. — На исповеди!

Один из фамильяров, сухощавый подвижный Энрике, услышав змеиное шипение, на которое стал похож голос инквизитора, тревожно покосился в его сторону. Увидев, однако, что глава трибунала не обращает внимания на пирующих подчиненных, кастилец ухватил еще одну жирную рыбешку со стремительно пустеющего подноса.

— Справедливости ради, — заметил печальным голосом Бертрам, — следует отметить, что в последнее время все чаще доходят до Святого Официума слухи о безобразиях иных священников, кои, узрев аппетитную прихожанку, направляющуюся в исповедальню, думают не об исполнении таинства, а лишь о том, как бы ту прихожанку совратить. Иные, стыдно подумать, вместо евхаристии, причащают юных отроковиц столь грешным и мерзким образом…

— Довольно! Я не оправдываю грешных попов, — прошипел Кунц, исподлобья глядя на компаньона, — но разве у Святого Официума нет более важных задач в стране, которая упорно противится свету истинной веры и законам империи? Я не жду от жирных фламандцев с водицей вместо крови, подлинной верности в служении нашим идеалам, но непрерывные уроки страха заставят их сидеть тихо и не помышлять о неповиновении.

— Подумай вот о чем, друг мой, — произнес Бертрам, — ведь очищая наши ряды от прелюбодеев и осквернителей таинств, мы подаем нравственный пример. Люди станут больше доверять нам, а не только бояться.

— Вот как ты смотришь на дело, — поджал узкие губы Кунц Гакке, превращая свой рот в едва различимую трещину между массивным подбородком и вздернутым носом. — Возможно, в твоих словах что-то есть, и, мнится мне, я начинаю понимать, как увязать с этим проект создания целых восемнадцати диоцезий на территории Нижних Земель, вместо четырех, существующих ныне. Монсиньор Эспиноса думает об одном, римский клир о другом, Совет в Брюсселе устами Хуана де Варгаса отделывается ничего не значащей дипломатией, а король Филипп, говорят, собирается прибыть на родину своего отца, чтобы явив фламандцам прощение и милость, заслужить у них славу доброго государя.

— Не совсем представляю, как он будет это делать, пролив столько крови руками герцога Альбы, — рассудительно сказал Бертрам. — И нашими. Вижу лишь один способ: объявить нас опальными, превысившими полномочия, изгнать из Нижних Земель, прислав сюда лояльного наместника, возможно, даже Оранского.

— Принца-еретика, женатого на лютеранке? — каркающий смех инквизитора вновь ненадолго привлек внимание фамильяров и нотариуса, сидевших ближе прочих. — Этому не бывать, брат Бертрам, или я ничего не понимаю в политике. Родной сын короля, его наследник дон Карлос, погиб, как говорят, отравленный, после попытки фламандских заговорщиков установить с ним связь. Назначить Нассау наместником всех Нижних Земель, значит, признать его победителем. Никогда его католическое величество не пойдет на такое. Но ты, брат, неверно оцениваешь толпу. Плевать на Альбу и пролитую кровь — если его величество для виду сошлет герцога подальше, а сам с балкона брюссельского дворца объявит о милостях Нижним Землям, толпа сама принесет связанного принца Оранского и бросит к ногам Филиппа, виляя хвостом от возможности услужить монарху. — Инквизитор сжал в кулаке глиняную кружку и рявкнул: — Здоровье короля!

Сытые и довольные инквизиторы подхватили здравицу, сдвинув кружки. Молодые гёзы, совсем мальчишки, окружившие харчевню, были неважно вооружены, а их командир, бывший таможенник из расположенного поблизости местечка Меппел, никогда не участвовал ни в одной военной операции. Все они отчаянно трусили, как и положено новобранцам перед первым боем. Корабли гёзов отплыли, так и не узнав, что еще двадцать человек не успели ступить на борт, и теперь голод и ненависть к инквизиторам, — вот единственные чувства, которые владели нападавшими.

Возможно, если бы не залаяла собака во дворе у конюшни, им не хватило решимости, и они отступили от харчевни, но когда на тревожный лай кое-кто из трапезничающих стал оборачиваться к окнам и дверям, толстый Ламме из Леувардена ворвался в дверь, размахивая старым мечом, и остальные ввалились за ним следом.

Кунц Гакке не успевал извлечь шпагу из ножен — вскакивая, он запустил пивную кружку в голову толстяка, и это заставило Ламме покачнуться и замедлиться. Кунц уже был на ногах — кинжал в левой руке, шпага в правой. Слева от него верный Бертрам, справа фамильяры и стражники обнажали клинки, бросаясь в бой. Курьер, недавно прибывший, усаженный за один стол с инквизиторами, дрался не хуже остальных. Не прошло и минуты, как стало понятно, что атака молодых гёзов захлебнулась: один, второй, третий падали на земляной пол, а из отряда инквизиторов никто еще серьезно не пострадал. Кунц Гакке уже понял, что стычка останется за его стороной, он умело рубил и колол врагов, добавляя кинжалом в уязвимые места. В принципе, монах-доминиканец не был обязан владеть оружием, но, зная, что слишком многие люто ненавидят Святой Официум, бывший верховный инквизитор Фернандо Вальдес поощрял занятия рядовых членов инквизиции боевыми искусствами.

Таможенник, возглавлявший гезов, пал от удара Кунца, и в этот момент совсем юный мальчишка сбоку атаковал инквизитора длинным ножом. И летела уже сталь в шею не успевающему защититься святому отцу, как шпага Бертрама Роша рубящим ударом лишила мальчишку оружия вместе с кистью руки. Зажимая хлещущую кровью культю, паренек рухнул на пол, а остальные нападавшие, наконец, бросились в бегство, давя друг друга у выхода. Еще двух или трех закололи прямо в дверях, а затем разгоряченные боем стражники погнались за убегавшими.

— Спасибо, брат, — Кунц улыбнулся компаньону. — В который уже раз ты выручаешь мою жизнь.

— Возможно, такова моя миссия в этой юдоли страданий, — Бертрам вытер свой клинок мягкой шапочкой, упавшей с головы раненого. Затем встал на колено перед ним. — Не желаешь ли исповедаться, сын мой? Царствие Небесное открыто для раскаявшихся в грехах.

— Да, святой отец, молю вас, — отчаяние и страх смертный затуманивали глаза паренька. Сколько таких напуганных глаз уже видел отец Бертрам? Тысячу? Пять тысяч?

— Скажи, за спасение чьей души надлежит мне молить Господа нашего, Иисуса Христа?

— Меня зовут Райнхард Сконтеве, — начал мальчишка.

— Не сын ли ты трактирщика Робера Сконтеве из Гронингена? — припомнил отец Бертрам.

— Да, это мой отец, — прошептал молодой гёз. — Он ничего не знает о том, что я ушел из дома. Он не давал мне разрешения, он бы никогда не позволил мне стать гёзом. Не делайте ему ничего.

— Ваша милость, я могу перетянуть ему руку, скорее всего он выживет, — Карл, палач трибунала инквизиции, неплохо разбирался не только в увечьях, но и в способах исцеления. Он почтительно склонил голову, ожидая решения Кунца.

— Тише, — поморщился председатель трибунала, — сейчас юноша уйдет с миром, его душа спасется. Не хочешь ли ты, Карл, вернуть с полпути еретика, отступника и врага короны? Займись-ка другими ранеными.

Преклонивший колени перед умирающим, компаньон не прислушивался к шепоту за своей спиной.

— Не беспокойся, сын мой, — сказал Бертрам Рош сыну трактирщика, — нам известен твой отец, добрый католик. Продолжай исповедь.

Глава V,

в которой Феликс ван Бролин становится своенравен и даже несносен, а Кунц Гакке берет след оборотня, и мы узнаем много нового о тяжелой работе отцов-инквизиторов.

Вокруг Антверпена давно уже вырубили все леса, и метаморфы приспособились охотиться на землях монастыря целестинцев, расположенного в полулье от городских стен. Изрядно поужинав кроликами, расплодившимися в монастырских огородах, темная пантера и ее пятнистый детеныш не спеша вылизались, после чего перемахнули монастырскую ограду, чтобы возвратиться в город. Снег, обильно шедший накануне, прекратил выпадать, сменившись морозом, и сами метаморфы видели, что следы, оставляемые ими на белом, могут их выдать.

Но что они могли поделать с этим?

Наутро, вместо того, чтобы идти в школу, юный ван Бролин помчался мимо дома Гильдий, вдоль канала Ваппер, свернул у церкви Святого Якова и по узким ступенькам взбежал на городскую стену. Это место было расположено ближе всего к целестинскому монастырю, и Феликс хотел понаблюдать, не привлекут ли кого-нибудь непривычные следы на снегу между городом и обителью. Вскоре он уже жалел, что променял занятия в натопленном классе на хождение взад-вперед по продуваемой холодным ветром куртине. Прошел час, мальчик сильно продрог и собрался уже покинуть свой наблюдательный пост, как на дороге показался отряд испанских пикинеров. Одетые слишком легко, в тонкие сапоги и оборванные плащи, с нелепыми в морозную погоду кабассетами на головах, воины короля Филиппа производили настолько жалкое впечатление, что впору было им посочувствовать. Однако Феликс всегда помнил, какого низкого мнения был о вояках его покойный отец, а солдаты герцога Альбы, о которых по Нижним Землям ходила самая дурная слава, только усиливали неприязнь молодого ван Бролина к сословию военных. Вскоре солдаты скрылись за бастионом, а из обители выехали какие-то монахи на мулах и потрусили не в Антверпен, а куда-то по западной дороге, в сторону Зеландии.

Мир так велик, думал десятилетний ван Бролин, подпрыгивая и растирая нос замерзающими ладонями в зимних перчатках, я, наверное, беспримерно глуп, если думаю, что могу предугадать в нем хоть что-то. Кто все эти люди, бредущие или едущие верхом вдоль стен? У каждого из них своя судьба, свои стечения обстоятельств, которые в такой морозный день заставили их покинуть обогретые дома, казармы или кельи, чтобы с неведомыми целями привести их сюда, под стены города. Ведет ли их долг, или привычка, или стремление заработать немного монет, все они определенно умнее мальчика, который точно ничего не добьется, а только отморозит пальцы, если будет продолжать здесь стоять. Колокол Святого Иакова пробил еще один час, и окончательно разуверившийся в осмысленности сегодняшнего прогула, Феликс вернулся домой, по пути попросив хлопотавшую внизу тетку налить ему чашку горячего молока.

Естественно, он не мог знать, что путь от Антверпена до замка Соубург и возвращение назад займет у монахов намного больше времени, чем достанет у него сил выдержать на холодной крепостной стене. Услышав рассказ о странных следах на снегу, Кунц Гакке кликнул фамильяра, баска Маноло, и наказал ему разыскать пропадающего невесть где отца Бертрама, с тем, чтобы на рассвете отряд был готов выступить.

Спустившись в подвал замка, инквизитор велел стражникам открыть камеру, в которой на грязной соломе лежал седой узник, одетый в одну лишь длинную накидку из грубой мешковины. Руки заключенного были прикованы цепью к стальному кольцу в стене таким образом, чтобы он не мог дотянуться до собственного лица. Причиной этому был стальной шар во рту несчастного, державшийся на двойном кожаном ремешке, закрепленном вокруг головы. Скованные за спиной руки не позволяли заключенному извлечь изо рта кляп.

— Хочешь, угадаю, о чем ты думаешь, Иоханн, — инквизитор, одетый по-дорожному, присел на корточках и расслабил кожаные ремни, на которых держался всунутый в рот стальной шар. — Ты сожалеешь, что тебя не сожгли, потому что, хоть это и неприятно, зато куда быстрее заканчивается, чем нынешнее мучение, которому нет конца. Я прав?

С этими словами Кунц рукой в кожаной перчатке освободил узнику рот и откинул кляп на ремешках под ноги стражнику. Некоторое время скованный человек ощупывал языком остатки зубов, десны и нёбо. Потом, будто бы через силу, проговорил:

— Зачем ты пришел сюда?

— Чтобы отвечать на твои вопросы, Иоханн, — сказал без всякого выражения Гакке. — Настал тот самый момент, который я предвидел, отделяя тебя от остальных приговоренных к смерти.

— Для чего тебе понадобился метаморф? — узник явно не утратил способности соображать, и это порадовало инквизитора.

— Сейчас тебе дадут немного еды и питья, — сказал Кунц. — Потом отправимся в одно место, где потребуется узнать твое мнение. Будешь у нас expertus, Иоханн. Если твоя помощь окажется полезной, а поведение в ходе расследования образцовым, то в эту камеру ты больше не вернешься. Не стану лгать, что ты получишь свободу. Твой status останется довольно-таки низким. Но ты займешь достойную комнату в этом замке, будешь поставлен на довольствие, и, со временем, возможно, станешь одним из полезных слуг Святой Инквизиции.

— Щедрое предложение, — мрачно произнес узник. — После того, как вы истребили всю мою стаю, надо обладать воистину извращенным разумом, чтобы предложить мне стать псом доминиканских палачей.

— Мы служим королю Филиппу и подчиняемся Верховному Инквизитору Испании, дону Диего Эспиносе, а также Святой Конгрегации по делам веры в Риме. Не все у нас доминиканцы, если это для тебя важно, — сказал Кунц Гакке. — Так что, идешь ужинать, или засунуть кляп тебе обратно в пасть?

Выехали затемно. Кони вначале волновались, почуяв запах оборотня, но после парома, где всем пришлось стоять рядом, ожидая переправы, привыкли. Иоханн сидел на смирном стареньком муле, которому вообще было все равно. Энрике, больной, в лихорадке, остался в замке, так что фамильяры были представлены одним флегматичным Маноло, по которому было вообще непонятно, слышит ли он разговор между святыми отцами, а, если да, то понимает ли сказанное. Отец Бертрам страдал с похмелья. В последнее время Кунц заметил, что компаньон его все реже заканчивает день вообще без выпивки. Временами казалось, что после событий в Гронингене из отца Бертрама будто бы невидимая рука извлекла стержень. Тот самый, без которого рассудок инквизитора мог не выдержать испытаний, в изобилии валившихся на служителей Святого Официума в Нижних Землях.

— Наши враги, — говорил Кунц, обращаясь к Иоханну, — представляют дело таким образом, будто бы народ имперских провинций, все его сословия, ненавидят Святую Инквизицию, чают от нее избавиться и стереть память о ней.

— А вы, стало быть, утверждаете, что это неправда, — аккуратно подстриженный и одетый оборотень производил благообразное впечатление, хотя, если присмотреться, взгляд его был совсем не добр, а в суровых чертах скрывалась, возможно, жестокость.

— Если бы это была правда, отчего тогда столько людей бегут к нам, чтобы рассказать о колдовстве, ведьмовских шабашах, случаях порчи, ереси, кровосмесительства и содомии?

— Да по той простой причине, святой отец, что рекомые рассказчики рассчитывают получить десятину от конфискованного имущества еретика. И вам это известно более чем кому-либо другому.

— И ты утверждаешь, что всего мною перечисленного списка богопротивных ересей и отклонений на деле не существует?

— Не стану спорить со специалистом, — гадко ухмыльнулся оборотень, — замечу лишь, что, если бы меня, в самом деле, интересовала истина, я задался бы различными вопросами, ответы на которые могли бы развеять мои сомнения.

— И что это были бы за вопросы?

— Около столетия назад был издан знаменитый «Молот ведьм» святых отцов Крамера и Шпренгера, — сказал Иоханн. — Как вы объясните, почему с тех пор в Германских Имперских землях было обвинено и приговорено к сожжению несколько тысяч колдуний, ведьм и волшебниц, а в Испании даже захудалую ведьмочку не то что не сожгли, но, кажется, даже не обнаружили? Это, несмотря на тысячи уничтоженных по обвинениям в ересях, тайном иудействе и мусульманстве.

— И как ты объясняешь эту загадку? — Кунц с тревогой посмотрел на отца Бертрама, до сих пор не проявившего никакого интереса к спору, который в прежние времена обязан был привлечь его внимание.

— Ответ, я думаю, скрывается в политике, — в тоне Иоханна сквозило самодовольство, будто бы ему одному открылась великая истина. — Торквемада имел задачу извести под корень всех нехристей, вот он и передал своим последователям эстафету истребления тех, в ком текла ненавистная кровь. А в странах Севера все вокруг и так были давние христиане, значит, показать свою значимость вы, доминиканцы, могли, выдумывая всякие порчи, колдовство, пугая людей ведьмовскими шабашами, происками врага рода человеческого и отравлениями колодцев.

— Все это звучало бы куда как веско, — ухмыльнулся инквизитор, — если бы говорил какой-нибудь Эразм из Роттердама, но не доказанный проклятый ликантроп, из милости оставленный в живых одним из тех самых доминиканцев.

— Эх, святой отец, — в досаде покачал седой головой Иоханн, — вольно вам представлять дело так, будто в нас, метаморфах, зверь грозит человеческой природе. Будто бы, вырвавшись на волю, сей животный дух уничтожит самое главное чувство самосохранения, присущее любой обитающей на Земле теплокровной твари. Какая злонамеренная глупость! Ведь даже простые лесные и полевые звери боятся приближаться к человеческому жилью, обходят лесников и дровосеков, углежогов и сборщиков хвороста. А уж облагороженные человеческим разумом и умеющие принимать облик Людской, известно по чьему образу и подобию созданный, метаморфы и вовсе являются одаренными свыше и благословенными существами, а никак не жестоким отродьем сатаны!

— Ни один защитник князя тьмы не мог бы быть более убедительным, — прокаркал Гакке, которому общение с просвещенным собеседником изрядно скрашивало дорогу. — В отношении ведьм, колдунов и вампиров у тебя найдутся не менее убедительные оправдания?

— Испокон веков те, кого нынче называете вы ведьмами, лечили людей, обихаживали скот, временами, правда и наводили порчу, составляли зелья, лишающие мужские чресла сил, а жен делая бесплодными. Поэтому каждый отдельный случай волшебства и ведовства следует разбирать со всем тщанием, дабы справедливость, а не темная злоба и клевета торжествовать могли.

— Вот, отец Бертрам! — Инквизитор не оставлял надежды расшевелить компаньона. — Если закрыть глаза, забыть, с кем разговариваем, то легко представляется, по меньшей мере, декан факультета канонического права из Левенского университета.

— Декан права, который ночами душит ягнят в овчарне, — наконец-то на бледном лице Бертрама появилась слабая улыбка. — Будто бы сошел с полотна великого Иеронимуса из Хертогенбосха.[8]

— Забить ягненка, содрать с него шкуру, сварить его, или зажарить на вертеле, будет куда как человечнее, нежели просто загрызть и съесть целиком! — нимало не смутился Иоханн.

— Восхитительная непосредственность, — отозвался отец Бертрам. — Кровососам тоже найдется у вас оправдание?

— Не напомните ли, когда Святая Инквизиция в последний раз привязывала к столбу настоящего вампира? — спросил Иоханн.

— Такие события описаны, — сказал отец Бертрам. — Самым известным, пожалуй, был позор французской ветви дома Монморанси, случай барона Жиля де Рэ.

— То есть, сами вы, святые отцы, расследовавшие тысячи случаев разнообразных ересей, ведьмовства и оборотничества, так ни разу и не столкнулись с настоящим кровопийцей?

— Не приходило ли вам в голову, что именно наша неусыпная бдительность стала причиной тому, что вампиры и упыри, то ли попрятались и довольствуются свиной кровью…

— То ли предпочли удалиться с нашего пути, хотя бы в ту же Францию, — продолжил мысль друга Бертрам Рош. — Ведомо мне, что податные ведомости парижского прево за прошедший год содержат отчеты о налогах, уплаченных более чем двумя тысячами колдунов, звездочетов, алхимиков, ворожей, астрологов, гадалок, изготовителей амулетов и заклинаний. Вот уж где без усилий затерялись бы десяток-другой вампиров, или сотня оборотней.

— Вы заставляете меня мечтать о том, чтобы оказаться к югу от Шельды, — оскалился Иоханн.

— Тебе дан лишь один шанс, — строго вставил Кунц Гакке. — Последний. Других попыток не будет.

— Я сделал свой выбор, — кивнул Иоханн. — Самоубийство, как я, кажется, говорил, чуждо звериной природе метаморфов.

Несколько братьев-целестинцев вышли из монастыря навстречу небольшому отряду инквизиторов. Кунц, еще не спешившись, возразил на предложение отобедать:

— Не сейчас! Времени почти не осталось, вот-вот сядет солнце, и, если ночью снова выпадет снег, получится, что мы приехали зря. Немедля показывайте, святые братья!

Монахи привели их к месту, где на снегу виднелись остатки съеденного кролика, а вокруг отпечатывались незнакомые следы.

— Могу я попросить всех отойти как можно дальше, — обратился к инквизитору Иоханн. — Толпа не только рискует затоптать след, но и делает решительно невозможным поиск запахов.

Кунц велел Маноло и двум стражникам, приехавшим с ними в монастырь, отойти самим, увести любопытствующих подальше от следов и впредь до конца осмотра никого не подпускать. Иоханн же преобразился: не теряя Людского облика, он все же пригнулся к земле, становясь похожим на тот образ, который более всего ненавистен людям, и занялся обнюхиванием. Некоторое время покружив у места ночного пиршества, Иоханн пошел по следу, дойдя до того места, где крепостной ров и стена встречаются с Шельдой. У самого рва след обрывался. Было непонятно, вошли в воду оставившие следы существа, или уплыли на каком-нибудь судне. Как раз наступила и темнота, в которой инквизиторы сильнее почувствовали голод и холод. Согнутый по-звериному, выглядящий крайне мерзко, Иоханн доложил инквизиторам о том, что следы оставлены, скорее всего, большими кошками, взрослым зверем и детенышем. В дикой природе северной Европы такие твари не водились. Нечистую сущность бестий доказывали следы, ведущие к городу, в то время как дикое животное, например, очень крупная рысь, удирало бы в сторону, противоположную людскому жилью.

— Они, перепрыгивая с лодки на лодку, добрались до открытого пирса, расположенного за стеной, — высказал предположение Иоханн. — Этим способом, полагаю, тоже можно вторгнуться в город.

— Холода лишь недавно наступили, — сказал отец Бертрам. — Через день-другой ров полностью затянется льдом, а через неделю антверпенцы будут кататься на коньках по замерзшей Шельде. Если бы лишь вода была препятствием для тех, кто собирается вторгнуться в Антверпен, его давно бы уже захватили.

— Антверпен имперский город, никогда он не был вольным, — Кунц Гакке сплюнул в реку, которую у самого берега стягивала кромка льда в пару локтей шириной. Плевок инквизитора попал уже в чистую ото льда воду. — И никогда враги не подступят к нему. Нет таких врагов у Филиппа Второго из дома Габсбургов.

Кунц отвернулся от реки. Поднял взгляд к ближайшему из девяти бастионов Антверпена, на котором еще можно было различить желто-красные знамена империи с косым бургундским крестом и черным, расправившим крылья, орлом.

— В обители целестинцев нас ждет трапеза, — сказал инквизитор. — Давайте возвращаться. Маноло! — позвал переминавшегося с ноги на ногу в стороне фамильяра. Тот приблизился. — В караулке у ворот города возьми факелы. И поспеши, а то что-то я замерз. — Инквизитор проводил взглядом рысящего к городским воротам баска, повернулся к оборотню, скривил свой тонкий рот. — Распрямись, Иоханн, коль ты уже не обоняешь грязь, смешанную со снегом, и позаботься, чтобы выглядеть человеком, хотя бы со стороны.

— Как вам будет угодно, святой отец, — Иоханн действительно стал прямо и, вроде бы, нос его немного укоротился, хотя в неверном свете сумерек отец Бертрам не поручился бы, что ему не померещилось.

— Версия насчет того, что тварей увезли по реке, никому не кажется правдоподобной? — поинтересовался он.

— Я склоняюсь к правоте нашего нового слуги, — Кунц небрежно кивнул в сторону оборотня. — Эти то ли львы, то ли леопарды, то ли тигры, нашли укрытие в Антверпене. Вопрос, волнующий меня: каким образом они проникли туда впервые? Если у них там давнее логово, а, судя по тому, что следы идут ровной цепочкой, твари уверенны в своем маршруте, то почему до сего дня не было сведений ни о едином нападении на человека, ни даже на домашнюю скотину?

— Неужели, святой отец, со времени уничтожения моих родичей кровь более не лилась во Фландрии и Брабанте? — не удержался от горького сарказма Иоханн. — Никого не прирезали, не вздернули, не сожгли?

Маноло и один из стражников с зажженными факелами уже показались в нескольких десятках туазов, инквизиторы и оборотень, не дожидаясь, пока они приблизятся, двинулись туда, где в снежной темноте едва различима была кирпичная монастырская ограда.

— Ты не самое глупое творение, Иоханн, — сказал Кунц Гакке, — но все-таки ты творение врага рода человеческого, потому что не способен понять глубину замысла, воплощаемого нами. Не способен поверить в очищение, искупление и вечную жизнь на небесах.

Грубое лицо инквизитора вдруг расплылось в какой-то детской наивной улыбке, он на миг вспомнил снежный рождественский вечер в Германии своего детства, может быть, один из немногих, когда он сытым засыпал с такой же улыбкой на лице в доминиканском дормитории. Маленький Кунц тогда умел смеяться совсем по-другому, чем делал это сейчас. Он слепил большую снежку и бросил ее в спину Маноло. Баск недоуменно обернулся, потом в свою очередь нагнулся и запустил в инквизитора целую снежную бомбу — в горах его родины дети зимами игрались точно так же.

Отец Бертрам, присоединившийся к игре, перестал обращать внимание на оборотня и не видел, как тот отступил в тень, и в широком горле его клокочет звериная ненависть.

* * *

— Что с тобой происходит, Феликс? — Амброзия ван Бролин с удивлением и возмущением, упершись кулаками в бока, наблюдала за сыном, который стоял перед дорогим венецианским зеркалом и поправлял манжеты надетой на нем бархатной курточки.

— Прости, матушка, — равнодушно сказал сын. — Я вынужден был проучить мерзавца, и пусть скажет спасибо, что он еще легко отделался.

— Он мог погибнуть, если бы ты выпустил его! — зарычала Амброзия.

— Но я же не выпустил, — холодно сказал Феликс. — А он даже не поблагодарил меня за милость, побежал жаловаться к мейстеру Вердонку.

— Ты оказал ему милость? Подвесив над лестничным пролетом? — ярость Амброзии нарастала. — Ты вправе распоряжаться дарованной Всевышним жизнью человека? Ты кем себя вообразил?

В дверь раздался робкий стук. На пороге комнаты Феликса стоял маленький Габри, сын новгородского купца Симона, живший теперь вместе с ван Бролинами и посещавший ту же латинскую школу, что и Феликс.

— Простите меня, госпожа Амброзия, — сказал семилетний мальчик, — но Феликс заступался за меня. Накажите не его, а меня, послужившего причиной этому прискорбному происшествию.

— Младший де ла Порт, сын того поганого Йоханна-глиппера, который ведает налогами и заседает в Кровавом совете. — Вздохнул Феликс. — Неужели, матушка, такой негодяй заслуживает твоего сочувствия?

— А ты считаешь, что будет справедливым наказать сына за грехи его отца, которых ты вдобавок не можешь доказать?

Феликс, наконец-то удовлетворенный своим видом в зеркале, отошел к столу, на котором лежали его латинские книги и учебники по арифметике, выдвинул стул с высокой спинкой и развернул его к матери.

— Присаживайся, матушка, — сказал Феликс, галантным жестом указывая на стул, — в ногах правды нет. А ты, Габри, сходи-ка вниз, к слугам, пусть нальют нам с тобой молока. Возможно, ты еще не слышал, но в наших краях говорят, что каждая селедка висит на собственных жабрах, имея в виду, что каждый сам отвечает за свои поступки. Иди, друг.

Когда Габриэль закрыл за собой дверь, а вдова ван Бролин так и не заняла предлагаемого ей места на стуле, Феликс пожал плечами и уселся на него сам.

— Ты хоть представляешь, где ты живешь? — с досадой произнесла Амброзия. — Сколько опасностей нас окружает? Как дешева нынче жизнь?

— Уж не благодаря ли тому Кровавому совету, чьих родственников ты так благородно выгораживаешь?

— Замолкни, наконец! — Амброзия коротко хлестнула сына ладонью по губам. — Сил нет выдерживать твою глупость и самонадеянность. Ты меня пугаешь. Ты ведешь себя нарочно таким образом, чтобы привлекать к нам ненужное внимание? Дерешься, унижаешь других ребят, совершенно не стараешься в учебе, только заставляешь меня покупать новые наряды из бархата, с золотым шитьем и кружевами, да крутишься в них перед зеркалом, будто ты девочка!

Поскольку обиженный Феликс хранил молчание, его мать продолжала:

— Нашими врагами может оказаться каждый: сосед, слуга, посетитель кофейни, случайный прохожий на улице. Кроме Кровавого Совета, шпионы есть и у Святой Инквизиции, и у командира испанского гарнизона Антверпена. Возможно, мы вчера наследили на этом проклятом снегу и привлекли чье-то внимание. А сегодня приехал с вестями Фредрик…

— «Эразмус» вернулся? — Феликс мгновенно забыл о том, что мать нанесла ему обиду. — Что же ты молчишь? Почему я его не видел?

— Он должен был возвращаться на разгрузку. «Эразмус» встал у северных доков, Фредрик говорит, что «Меркурий» был атакован португальцем и еле дотянул до Бристоля. Там, в Англии, его пока пришлось оставить, и Виллем находится при корабле. Погибли четверо из экипажа, еще шестеро ранены. Фредрик передает, что Виллем не хочет более рисковать. Он настаивает на обмене наших двух стареньких и потрепанных кораблей на новейшее судно с восемнадцатью пушками, способное управиться при удачном стечении обстоятельств с любым вражеским кораблем, или, в крайнем случае, удрать от него.

Габри с кувшином подогретого молока застыл на пороге комнаты.

— Когда я еще немного подрасту, на каком корабле будет плавать сам Виллем? — с подозрением спросил Феликс. — Ведь он со временем не захочет оставаться в моих помощниках. — Жестом подозвал Габри, взял у него кувшин и, запрокинув голову, сделал несколько глотков. — Спасибо, — улыбнулся другу, вернул ему кувшин. — Отправляйся-ка спать, Габри.

— А можно, я еще немного послушаю про корабли? — спросил сын торговца пушниной.

— Вот, — кивнул Феликс, — Габри тоже хочет со временем стать капитаном. Он сам сказал.

— Габри успевает в учебе лучше тебя, — мать не упустила возможности пустить шпильку Феликсу. — Не исключено, что ему откроются возможности гораздо более широкие, чем рисковать погибнуть в шторме, или удирать от пушек португальских каперов.

— Нет ли новостей об отце? — спросил Габри, по нескольку раз в неделю задававший этот вопрос.

— Никаких, — сказала Амброзия. — Положись на волю Всевышнего, да хорошенько помолись перед сном.

Понятливый отрок пожелал спокойной ночи ван Бролинам и удалился в свою маленькую уютную спальню, где его ждал спрятанный под подушку томик Вергилия, выпущенный в типографии Кристофера Плантена. Каждый вечер, когда все засыпали, купеческий сын погружался при свете свечи в жизнь античных героев, находя в этом мало кому понятное наслаждение. Когда шаги Габри по деревянным доскам затихли, и закрылась дверь, Амброзия, прислушавшись к тишине в коридоре, сказала:

— Не хотела волновать его. Фредерик, побывав во Флиссингене, узнал, что маленькая сестра Габри видела во сне горящего отца. Она так плакала и кричала, что совершенно расхворалась, и сейчас лежит в лихорадке.

Феликс относился с неприязнью к мелкой Мирославе, получившей имя Мария при католическом крещении в прошлом году. Он давно уже не видел ее, но все никак не мог забыть злосчастную лужицу на лестнице флиссингенского дома. Поэтому сейчас он поморщился, выражая сомнение:

— Стоит ли обращать внимание на сны мелкой визгливой дурочки?

— Я бы тоже не придавала этому слишком большое значение, только ведь Симона нет уже второй год. Не тот он человек, чтобы вот так взять и забыть о детях.

— В любом случае, даже если что-то и произошло, мы никогда об этом не узнаем, — сказал Феликс. — Слишком уж далеко тот Новгород, и вести оттуда не доходят до нас. Тем более что наши собственные несчастья происходят все чаще: я гуляю по цеховым улицам, и вижу половину мастерских закрытыми, лютеране и кальвинисты бегут в Англию и Германию, по городу бродят проповедники, которых хватают инквизиторы и стража, итальянец Руффино, сын банкира, который учится со мной, говорит, что биржу вот-вот закроют, поскольку потеряно доверие к ценным бумагам, да и грузов приходит все меньше, в сравнении со временем, когда городом управлял Ван Стрален, а во дворце сидел бургграф Виллем Молчаливый.

— Он ведь заезжал к нам в кофейню перед самым своим отъездом в Германию, — улыбнулась Амброзия. — Помнишь его?

— Конечно, матушка, и принца, и Людвига, его брата, и графа Бредероде, ныне покойного. — Феликс отодвинул стул и потянулся, как кот. — У нас в школе постоянно говорят об этих людях, о короле, Альбе, герцоге Эршо, Берлемонах, де Круа и других. Многие из наших сочувствуют гёзам, а некоторые мечтают когда-нибудь войти в Кровавый Совет. Учителя постоянно говорят нам, чтобы мы думали только об учебе и знаниях, но я чувствую, что в воздухе носится вражда. Она так будоражит, она обещает и зовет. Наступит час, и я выпотрошу кого-нибудь из мерзавцев, которые служат герцогу. — Феликс оскалился так зловеще, что, если бы рядом с ним оказалась не мать, а другой человек — он бы отшатнулся в испуге. — О, как их много, тех, кому стоило бы разорвать глотку!

— Неужели ты ничему не научился у меня, — покачала головой в аккуратном чепце расстроенная Амброзия, — хочешь выпустить когти? И попасть вслед за этим на костер.

— Я мужчина, матушка, — вскинулся Феликс, — а в наше время мужчины льют кровь, да так, что никаким другим существам это и не снилось. Люди убивают себе подобных не для пропитания, не для продолжения рода, а по велению схоластических теорий, коими являются их верования. Кстати, матушка, как ты обходишь таинство исповеди?

— Мне нет нужды говорить духовнику о Темном облике, — спокойно сказала мать. — Отчитываюсь только за человеческий.

— Стало быть, ты можешь в Темном облике прихватить двуногую дичь, — лукаво усмехнулся Феликс, — а потом продолжать, как ни в чем не бывало, ходить в церковь.

— Я решила, что это приведет к двуличию и потере собственной души, — Амброзия не уклонилась от прямого ответа. — Делать этого не следует без крайней необходимости.

— Таковой необходимостью может стать голод? — огоньки плясали на дне желто-зеленых глаз молодого ван Бролина.

— Если у тебя достаточно сил, чтобы охотиться на четвероногую дичь, о каком голоде может идти речь, — пожала плечами Амброзия. — Под крайней необходимостью я разумею опасность для тебя самого, близких, или друзей. Например, когда ночная охота приводит тебя к засаде испанцев, и ты видишь двух глупых мальчишек-гёзов, которые вот-вот попадутся в нее.

— О, матушка, расскажи мне об этом! — Будь Феликс в Темном облике, он бы непременно потерся о ноги матери.

— О чем рассказать? — округлила черные глаза Амброзия. — Я просто привела пример, когда, наверное, вмешалась бы. Чтобы ты лучше понял — для нападения на человека причина должна быть значительно весомее, чем детская вражда или ябедничество.

— Ты лучшая из людей, матушка, — усмехнулся Феликс. — На днях я видел, как волокли на виселицу проповедника-лютеранина. Человечишка в черном — он просто болтал языком. Если бы вокруг все были не людьми, а метаморфами, доброты куда как прибавилось бы в мире!

* * *

Поздним утром, через пару часов после заутреней и скромной трапезы в монастыре, отцы-инквизиторы вошли в Красные ворота имперского города Антверпена. Они были без обычной свиты из охранников и фамильяров, а одежда их была не дорожной, как давеча, а духовной. Хотя город и контролировался войском его католического величества, все-таки под теплыми плащами святых отцов прятались — про всякий случай — острые кинжалы в деревянных, покрытых кожей, ножнах.

— Всегда радуюсь, попадая в сей чудный град, — улыбался Бертрам. — Здесь некогда я встретил свою любовь.

— Солнце в зените, но снег даже не тает, — Кунц Гакке слышал историю о разбитом сердце компаньона уже пятнадцать раз, и ему хотелось перевести разговор на что-нибудь другое. — Холода в этом году сильнее обычного. Предлагаю зайти в ратушу, может, городской магистрат поделится какими-нибудь важными новостями, а, если нет, в соборе поговорим с каноником или другими духовными лицами.

— Прелатом Зонниусом, например! — в глазах отца Бертрама сверкнуло лукавство. Франциск Зонниус, преклонных лет епископ Антверпена, сам некогда был инквизитором, но после исполнился сожаления к жертвам Святого Официума и не желал, вопреки ожиданиям Рима и Мадрида, учреждать в Антверпене собственный трибунал.

— Иногда мне кажется, что такие клирики, как Франциск Зонниус, враги римской веры, не меньшие, чем закоренелые ересиархи, — мрачно произнес инквизитор.

— А я тебе доказывал, и не раз, что это ошибка! — воскликнул Бертрам Рош. — Возможно, проповедуя любовь и прощение, Франциск Зонниус делает для веры больше, чем мы, грешные инквизиторы, верящие в спасения душ через огненное очищение.

Некоторое время они шли молча, раздумывая об аргументах, которые можно было бы использовать в дискуссии, пока не оказались на ратушной площади.

— Новая ратуша! — восторженно проговорил Бертрам. — Ее построили всего пять лет назад, и она достойна самого богатого города мира! Каждый раз сердце мое радуется при виде этих высоких узорчатых окон, колонн, барельефов и картин внутри. Доживем ли мы до времени, когда люди начнут ценить красоту вокруг них? Еретики, уничтожавшие картины собора Антверпенской Богоматери и святые образа в церквях, не заслуживают звания людей. Когда я гляжу на здешнюю ратушу, я лучше понимаю нашу правоту.

— Да, брат, — поддержал компаньона Кунц, радуясь приподнятому настроению друга. — Единая Империя католических народов, повсюду красивейшие здания, прекрасные церкви и базилики с картинами и скульптурами лучших мастеров, ровные безопасные дороги, по которым юная дева могла бы дойти хоть до Иерусалима, — вот каким я мечтаю видеть наш мир.

Святые отцы замедлили шаг у самого здания городской ратуши, и некоторое время провели, любуясь роскошным фасадом. Войдя вовнутрь, они увидели великое мельтешение чиновничьих лиц, каждое из которых выражало деловитость и озабоченность.

— Отец Петер! — вдруг обрадованно воскликнул Кунц, завидев на лестнице спускающегося высокого и крепкого, как скала, доминиканца в плаще с меховым подбоем и войлочной шляпе, закрывающей уши.

— Кунц Гакке! — суровое крупное лицо со сросшимися бровями немного разгладилось, увидев инквизитора.

— Как поживаешь, святой отче! — поприветствовал доминиканца Кунц и повернулся к Бертраму. — Вы ведь не знакомы?

— Не имел удовольствия, — вежливо ответил бургундец.

— Это знаменитый святой отец Петер Тительман из Турнэ, — представил знакомого Кунц, и отец Бертрам вспомнил имя самого деятельного инквизитора Нижних Земель, который в благочестивой ревности своей нередко даже не оформлял положенных официальных бумаг, сетуя, что канцелярская возня, забиравшая огромную долю в работе Святого Официума, не оставляет ему должного времени для истребления проклятых еретиков.

Трое инквизиторов вновь оказались на Великой Рыночной площади, но праздные горожане, торговцы с тележками и горожанки с плетеными корзинками старались обходить троицу как можно дальше, так что вокруг святых отцов образовался пустой островок. Отец Бертрам подивился такому обстоятельству, поскольку помнил, что, когда они вдвоем шли по городу, на них не слишком-то обращали внимание.

— Как дела в Утрехте? — между тем интересовался Тительман. Его трибунал относился к диоцезии Турнэ, тогда как святые отцы Гакке и Рош состояли под началом утрехтского прелата. Формально они все были еще подчинены старому Мишелю Байо, сидевшему в Брюсселе, назначенному покойным Фернандо Вальдесом церковному министру семнадцати провинций, но Байо так мало вмешивался в работу инквизиторов, что о нем редко вспоминали.

— Очень тяжело работается на севере, — пожаловался Кунц. — Еретики там встречаются чаще, чем добрые католики, вдобавок даже последние нередко обращаются к ереси Кальвина. В том же Гронингене, где побывали мы недавно, горожане поговаривают, что вечером ложатся спать, не зная, кем они проснутся утром.

— Путаница и смятение умов, отец Петер, — поддержал друга Бертрам. — Скорее бы вводили дополнительные епископства, а с ними и отделения Святого Официума, дабы возможно было нам справляться с еретиками на более ограниченной территории. Имея под началом, скажем, три города и десяток деревень, навести порядок было бы куда легче.

— Не ищите легкой жизни, святые отцы, — назидательно промолвил Тительман, — ее у нас не будет. И главное не то, что нас так уж мало, а то, что мы не встречаем поддержки в проклятых магистратах, — с этими словами огромный инквизитор погрозил пудовым кулаком антверпенской ратуше. Ведь по закону все чиновники, служащие империи, должны исполнять волю Святого Официума, немедля предоставляя подвалы, камеры для допросов, транспорт, лошадей, охрану. Ведь наших сбиров решительно недостаточно в этих проклятых местах, где заправляют гёзы.

— Не перекусить ли нам? — ввернул Кунц, успевший проголодаться после скудного завтрака в обители.

— С превеликим удовольствием! — отозвался Тительман.

Они уселись в харчевне неподалеку, предварительно поинтересовавшись, добрый ли католик ее хозяин. Немолодая служанка споро накрыла стол, принесла теплые ковриги хлеба и сливочное масло с чесноком и укропом.

— В этом чудесном городе до сих пор подают вареных мидий в компании тушеной морковки и лука? — спросил отец Бертрам после того, как все трое чинно помолились.

— Сразу видать бургундца! — толкнул сидящего рядом друга Кунц.

— Помилуйте, отец Бернард…

— Бертрам, прошу прощения, — поправил компаньон.

— Ах, да, Бертрам, — сказал Тительман, — в такое время года мидии не вкусны, вам надо бы в мае сюда наведаться за этим блюдом. Заказывать буду я, поскольку вижу, что бываю в Антверпене чаще вас, и лучше знаю здешнюю кухню. Не возражаете? Нет? Тогда начнем со знаменитого dobbel-keit[9] с блюдом различных соленых сыров, а продолжим каплуном, хорошенько обжаренным на вертеле.

Вышли святые отцы из харчевни, когда колокол собора Богоматери отзвонил два часа пополудни. Тительман, чувствовавший себя в Антверпене хозяином, пригласил коллег в замок Стэн, где находилась городская тюрьма.

— Что за чудный запах? — спросил отец Бертрам, едва инквизиторы отдалились на пару десятков туазов от харчевни, где трапезничали.

— Тут подают кофе, — сказал Тительман, поглаживая пузо под плащом. — Такой напиток из зерен кофейного дерева. От сарацин, турок и венецианцев о нем уже давно знают в южной Европе, но в северной, кажется, это первое заведение такого рода. Я пробовал разок — мне не понравилось. К тому же хозяйки этой кофейни не готовят полноценную еду, а только сладкое.

— А я люблю сладкое, — улыбнулся отец Бертрам. — Надо как-нибудь зайти, отведать сей напиток.

— Как ты можешь говорить о еде, брат? — удивился Кунц, громко отрыгивая. — Меня мутит при одной лишь мысли о ней.

Мрачный замок Стэн располагался у самой Шельды, буквально в паре сотен туазов[10] от ратуши. Стража на воротах состояла из местных, подчиняясь не коменданту гарнизона, а магистрату. Службе отделения Святого Официума по распоряжению из Брюсселя было выделено целое подвальное крыло.

Оказывается, пока отец Петер насыщал свой немалый желудок, его подчиненные в поте лица работали: допрашивали без пристрастия какую-то женщину и одновременно растягивали на дыбе голого парня со следами от ожогов на ребрах. Поскольку пытаемый издавал страшные вопли, гости замка Стэн не могли взять в толк, как записывает что-то из показаний женщины худосочный нотариус с крысиной мордочкой. Тем не менее, он это делал, что заставляло или подивиться чудной организации работы Святого Официума в Антверпене, либо счесть происходящее глумлением над производством дел и профанацией поисков истины.

Сам Тительман довольно скоро развеял сомнения гостей. Он схватил дубину, примерно трех локтей в длину, прислоненную к стене среди прочих палаческих инструментов, и с каким-то утробным уханьем вдруг обрушил ее на голову женщины, буквально сметя ее с табурета. Фамильяр ненадолго отвлекся от испытуемого на дыбе, повернул носком ботинка голову несчастной так, что стала отчетливо видна вмятина в окровавленном черепе.

— Где там грузчики? — крикнул он стражнику, сидевшему у выхода, с алебардой, поставленной между колен. — Зови, пусть выносят еретичку.

Двое небритых и невероятно грязных оборванцев, вероятно, извлеченных из какой-то камеры, подхватили убитую женщину и потащили куда-то наружу. А на ее место фамильяр привел дрожащего старика, которого стал допрашивать нотариус. Некоторое время отец Петер прислушивался, нависая над стариком, а потом повторил свой удар дубиной, во второй раз обрывая работу нотариуса. Те же грязные оборванцы вынесли старика, на его место посадили какого-то бородатого мужчину. Тем временем, парень на дыбе потерял сознание, его отвязали и стали поливать водой. Тительман подошел к распростертому телу, немного подумал и прикончил этого человека ударом своего орудия.

Видя такое, бородатый стал умолять пощадить его, говоря, что подпишет абсолютно все, что от него потребуется.

— Не угодно ли немного развлечься? — любезным тоном предложил Тительман, протягивая дубину гостям.

— Благодарствую, святой отче, — сказал Кунц. — Сие орудие непривычно для меня, и вряд ли я смогу его столь же виртуозно употребить. Дозволительно ли будет мне задать пару вопросов?

— Говори, Кунц, да без церемоний, — махнул ручищей Тительман. — Не первый год с тобой знакомы.

— Не выдал ли какой из допрашиваемых, что ему известен оборотень, обретающийся здесь в Антверпене?

Тительман рассмеялся довольным смехом, что несколько не соответствовало происходящему в камере. Гости увидели, что палачи возятся еще с одним человеком, подвешивая его на дыбе. Судя по тому, что никто даже не спросил его имени, и не поставил вообще ни одного вопроса, процесс расследований у святого отца Петера выглядел довольно запущенно.

— Хоть каждый из них у меня подтвердит, что сам является оборотнем, упырем, чертом и Антихристом одновременно, — все еще со смехом говорил Тительман, — ан вряд ли хоть один сучий сын сможет перекинуться в зверя. Давай хоть этого спроси!

— Смотри на меня, человек! — грозный голос Кунца заставил всех повернуться к нему, даже палачей у дыбы.

Бородач на табурете уставился на инквизитора Гакке, частым морганием выражая готовность к сотрудничеству. Завладев его вниманием, Кунц занял место рядом с нотариусом и жестом велел тому записывать. Наверное, сегодня пыточный подвал замка Стэн стал свидетелем первого правильного допроса за длительный срок. Не потребовалась даже пытка: бородатый выдал всех лютеран и кальвинистов, которых знал, вдобавок выразил сомнения в искренности веры десятка известных ему католиков. Оборотней же и упырей он никогда не знал и не слышал о них. Правда, он высказал одну интересную мысль.

— Если говорите вы, святой отец, что тварь нездешняя, привезенная из-за морей, то вместно было бы предположить, что и тот, под чьим ликом тварь сокрыта, также имеет вид нездешний.

— Что ты хочешь этим сказать? — наклонился вперед Кунц, который и сам уже прозревал ответ.

— Здесь Антверпен, — сказал бородач, — крупнейший порт всего мира. Я бы предположил, что нездешняя тварь в человеческом виде похожа не на фламандца или валлона, а вообще вид имеет неевропейский. Таких людей в нашем городе сотни, но все же не тысячи, и не десятки тысяч.

Кунц Гакке ненадолго задумался, потом сказал:

— Свободен.

— В каком смысле? — не понял нотариус, отрывая перо от записей.

— У меня более нет вопросов, — пожал плечами Кунц. — Я бы рекомендовал отпустить человека, охотно помогавшего следствию. Почему бы хоть изредка не признавать, что арестованный невиновен? Если люди будут знать, что есть какой-то шанс выйти из тюрьмы инквизиции, стало быть, сотрудничать со Святым Официумом выгоднее, чем запираться в молчании. Разве я не прав, брат Петер?

— Угу, — неохотно пробубнил Тительман, потом размахнулся и остановил дубину в ногте от головы бородатого. Тот зажмурился, являя на лице жалкий ужас. — Если представить дело так, что отпускаем сего еретика не из-за недостатка усердия, а, напротив, усердием движимые, то я соглашусь, что время от времени миловать необходимо. Только не слишком часто.

Бородач упал в ноги инквизитору Гакке и покрывал поцелуями сапог. Его еле оттащили, после чего все же признали невиновным. Немного удрученный таким непривычным для местной инквизиции исходом допроса, Тительман в этот день больше не пощадил никого.

Но Кунц и его компаньон этого не видели — сославшись на важные дела, они покинули замок Стэн и отправились к воротам, возвращаясь в целестинскую обитель.

— Честно говоря, — сказал отец Бертран по дороге, — отец Петер действует самыми недостойными и неподобающими способами. Его деятельность не пользу приносит святой инквизиции, а вред. Более того, страдает репутация не только Святого Официума, но и всей матери нашей Римской церкви.

— Ты прав, — признал Кунц Гакке, — но и неправ одновременно. У отца Петера толстая шкура, и это становится все большей редкостью в наши дни. Он как бич Божий, а ты, Бертрам, как свеча на ветру.

Эта загадочная фраза заставила Бертрама надолго задуматься. Под вечер снова начало холодать. Остаток пути до монастыря оба инквизитора прошли в молчании.

Глава VI,

в которой начинается восстание, трибунал инквизиции несет первые потери, а оборотню предлагают стать пажом.

— Ты что-нибудь понимаешь, Габри? — двенадцатилетний Феликс и его девятилетний друг стояли на куртине городской стены Антверпена, наблюдая, как отряды королевских аркебузиров и пикинеров Фландрской армии вытекают из городских ворот.

Главным недоразумением казалось то, что солдаты покидают город через Императорские ворота, от которых начинается дорога на восток, а не через ворота Кипдорп, ведущие на север и запад, где знамя восстания подняли голландские и зеландские города.

Как гром среди ясного неба в апреле anno 1572 разнеслась весть о взятии гёзами зеландского порта Брилле, покинутого испанским гарнизоном. Вторым восстал Флиссинген, не впустив в городские стены восемь рот валлонов, верных королю и Альбе католиков, населявших южные провинции Нижних Земель. «Сначала валлоны — потом испанцы», — рассудили горожане, отказывая в повиновении офицеру, посланнику герцога. Тут же под стенами Флиссингена появился испанский флот, встреченный залпами орудий форта. Друзья Феликса на городских стенах стаскивали штаны, показывая задницы испанцам. На предложение командующего флотилией открыть вход в гавань в обмен на обещание никак не наказывать горожан, четырнадцатилетний Дирк ван Кейк крикнул: «Вот блеянье ягненка, призванное заманить нас в волчью пасть!». Разумеется, слухи о восстании разносились, доходя очень быстро и до Антверпена. Введенный в прошлом году герцогом Альба налог «алькабала» нанес тяжелейший удар по всем семнадцати провинциям, но в особенности именно по Антверпену. Если какая-нибудь деревушка в Гельдерне или Фрисландии жила еще, как в Средневековье, в основном, натуральным обменом, то город-лидер мировой торговли, в котором заключались тысячи сделок ежедневно, покупалась и продавалось все, начиная с будущего, еще не собранного, урожая и заканчивая недвижимостью, вмиг растерял коммерческий интерес для негоциантов. Рассвирепевший Альба приказал для острастки вздернуть нескольких торговцев, в знак протеста закрывших лавки, прямо на дверях их заведений. Смекнувшие, чем дело пахнет, предприниматели, до тех пор еще державшиеся за Антверпен, сворачивали свои дела, уплывая в Лондон и Гамбург.

— Должно быть какое-то объяснение тому, что испанцы маршируют на восток, — сказал рассудительный Габри, потирая переносицу. — Мы недостаточно знаем, поэтому нам это кажется странным.

— Возможно, Господь затмил разум герцога, — сказал Феликс, поправляя кружевное жабо, на ветру все время вырывавшееся из выреза курточки тонкого сукна с бархатными валиками на плечах.

— Не следует усматривать божественное вмешательство там, где все может объясняться обычными земными причинами, — сказал Габри. — Хоть нам и кажется, что возвращение Флиссингена и других зеландских городков под орлиное знамя — самая важная задача на свете, герцог может считать по-другому.

— Это не просто городки, Габри, — сказал Феликс, глядя свысока на младшего друга, — это, во-первых, открытый вызов, с которым Альба, королевский наместник, должен разобраться как можно скорее, пока мятеж не перекинулся дальше. Во-вторых, Флиссинген перекрывает Шельду. Тот, кто владеет им, владеет и путями во Фландрию. Если герцог Альба не понимает этого, он просто глупец. Впрочем, это было ясно еще тогда, когда он ввел проклятую «алькабалу».

— Если бы Фернандо де Толедо был настолько глуп, — возразил Габри, — он бы не был возвышен еще императором, который, говорят, не чета был своему сыну, нынешнему королю.

— Альба храбрый воин, — сказал Феликс, — оттого и достиг многого.

— А что ты видишь сейчас перед собой? — спросил Габри.

— Фландрскую армию герцога.

— Так вот, если ты сам признаешь, что Альба прославленный воин, умеющий управлять армией, то видимое нами может означать лишь одно.

— Что же, о мудрейший? — выпятил пухлую губу Феликс.

— То, что на востоке у герцога появился враг, — Габри сделал ораторскую паузу. — И враг этот грозит ему куда как больше, чем несколько зеландских бунтующих городов, которые можно будет подмять после.

— Это может быть только Taciturnum,[11] — Феликс передумал насмешничать, признав правоту Габри. — Принц Оранский, или его брат, граф Людвиг Нассау.

— Ни разу армию герцога Альбы не били в поле, — сказал задумчиво Габри. — Весь мир принадлежит Габсбургам, кто такие эти несчастные, чтобы противостоять империи, в которой никогда не заходит солнце?

Оба мальчика получали католическое воспитание, были убеждены в могуществе короля, и, хоть и испытывали симпатию к гёзам, не могли помыслить, что сопротивление не будет подавлено.

* * *

Осажденный гарнизон Мидделбурга, столицы Зеландии, еще держался, хотя всю округу контролировали гёзы. Замок Соубург, в течение пяти лет находившийся в распоряжении инквизиторов, становился слишком опасным местом, чтобы можно было оставаться в нем и дальше. Узнав, что испанская армия не спешит на помощь осажденным, председатель трибунала Кунц Гакке принял решение не ждать ответа на послание церковному министру Мишелю Байо из Брюсселя, но снаряжать обоз.

— Иоханна никто не видел со вчерашнего вечера, — встревоженный компаньон Бертрам Рош, в дорожной одежде, вооруженный до зубов, предстал перед отцом-инквизитором.

— Волк остается волком, — в сердцах бросил Кунц, успевший сорвать себе горло, крича на подчиненных, на охрану замка, испанцев, подчиненных коменданту осажденного Мидделбурга, на возчиков, нанятых в гильдии близлежащего Флиссингена по случаю отъезда.

— Он не простил нам смерть стаи, — сказал Бертрам. — Он отомстит.

— Пусть попробует, — зловещий оскал инквизитора едва ли уступал волчьему.

— Что делаем с оставшимися узниками? — этот вопрос не давал покоя отцу Бертраму с тех самых пор, как решение об отъезде было окончательно принято. Об отъезде, так похожем на бегство.

— Яви милость еретикам, — сказал Кунц. — Ты же любишь это.

— Уж не слышу ли я упрек в твоих устах? — оскорбился компаньон.

— Это не упрек тебе лично, брат, — сказал инквизитор с горечью, — я злюсь на себя, на нерешительного Мишеля Байо, на Великого Инквизитора Эспиносу, которому безразлично происходящее во Фландрии. Если бы покойный Фернандо Вальдес, автор устава инквизиции, вдруг узнал бы о бесчинствах и расцветающей ереси во вверенных моему попечительству землях, он отрекся бы от такого сына.

— Даже Вальдесу, а до него самому Торквемаде, было не по плечу сделать весь мир католическим, — сказал Бертрам Рош. — Boni pastoris est tondere pecus, non deglubere.[12] Я верил твоим аргументам и делал все, что ты велел, брат, но часто я задумывался, оправдана ли та жестокость, с которой мы искореняли реформатов, а в особенности, бедных меннонитов в Гронингене. Их стоны и крики до сих пор преследуют меня. Ты говорил, что сам Филипп, его католическое величество, сказывал, что готов отречься от престола, если подданные его перестанут исповедовать святую Римскую веру. Может быть, это его ошибка, Кунц? Может быть, мы все заблуждались?

— Брось, друг мой и брат, это лишь минутная слабость, — Кунц обнял отца Бертрама за плечи, заглянул ему в глаза, — мы на время оставляем лишь несколько ничтожных островков Зеландии. Католический мир не рухнет от этого, он, правду сказать, даже не заметит потери. К тому же, мы еще вернемся сюда.

Бертрам покачал головой, будто бы не слышал друга, думая о чем-то своем.

— Давай выпустим узников, — сказал он. — Явим зеландцам милосердие.

— Я и сам склонялся к этому, брат, — сказал Кунц, — но не по причине милосердия к еретикам, а чтобы за нами не снарядили погоню, увидев их мертвыми. Пока мы скованны обозом и медленными телегами, я опасаюсь, найдутся охотники использовать нашу уязвимость.

Сборы закончились в полдень, хотя Кунц хотел выехать с рассветом. Скверные предчувствия не обманули отца Бертрама: едва инквизиторский обоз выехал из ворот Соубурга и начал объезжать канал, чтобы влиться в движение на главном тракте, дорогу ему перегородили несколько десятков местных крестьян и флиссингенцев, в руках у которых мелькали топоры, вилы и косы. Кунц Гакке на мощном гнедом трехлетке, с заряженными пистолетами в седельных кобурах, выехал им навстречу.

— Дайте проехать, люди добрые, — прокаркал он с решительным видом.

— Палач! Инквизитор! — крики из толпы подбадривали самых отважных начать нападение. — Где наши зеландцы, арестованные вами?

— Узники не пострадали, — крикнул Кунц, поднимая вверх правую руку, безоружную, в черной перчатке. — Они выпущены без всякого ущерба, и сейчас идут по дороге за нами. Вы можете пойти им навстречу и убедиться, что я говорю правду. Разрешите нам проехать, граждане Зеландии, или прольется кровь. Сегодня никто не пострадал, давайте же так и закончим этот божий день.

С этими словами Кунц Гакке движением шпор послал лошадь вперед. Вслед за ним, отставая на полкорпуса, ехал Бертрам Рош, далее фамильяр Энрике родом из Кастилии, а потом обоз из нескольких телег с пожитками инквизиторов, книгами, архивом, палаческими принадлежностями, припасами, ценностями, принадлежащими как всему трибуналу, так и отдельным его членам. За повозками, на которых сидели нотариус, повар, палач и еще двое служек в доминиканских рясах, пешим строем следовал отряд из двух десятков стражников, а замыкал обоз широкоплечий баск Маноло на десятилетнем мерине, фамильяр инквизиции, в черном плаще и шляпе с темно-зеленым павлиньим пером. Эту-то шляпу и сбил брошенный кем-то комок земли, а потом из толпы полетели уже и камни, тухлые яйца, дохлые рыбы, кошки, крысы, куски навоза, — все, чем запаслась изобретательность простых зеландцев.

— Вперед, вперед, не останавливаться! — заорал Курц Гакке, поднимаясь на стременах. — Кто приблизится, стреляем! Держать строй! Пики наперевес! Вперед!

В толпе мелькнула знакомая физиономия седого оборотня, он потрясал рукой, в которой сверкала сталь, и кричал:

— Отомстим палачам и убийцам! — Перебирался на другое место и продолжал. — Смерть отродьям римской блудницы! — И снова менял окружение, надеясь так добраться до тех, кто осмелеет до того, чтобы наброситься на хорошо вооруженный отряд. — Месть и кровь! Не уйдете живыми!

Инквизитор выжидал момент, когда Иоханн окажется на линии выстрела, не закрытый телами прочих зеландцев.

Кто-то выстрелил из арбалета в широкую спину Маноло, но арбалетный болт не пробил кольчугу, скрывавшуюся под плащом баска. Маноло лишь скривился от боли, но продолжал, вслед за инквизитором, повторять ощетинившимся пиками стражникам:

— Линию, держим линию! Вперед! Вперед!!

Как раз пешим стражникам доставалось менее всего: зеландцы видели в них всего лишь простых солдат и понимали, что ненависть следует обращать на членов трибунала, едущих на телегах, или гарцующих на конях. Но поскольку повозками управляли такие же флиссингенцы, то их старались не задеть, метя в основном во всадников. Один глаз у отца Бертрама затек и еле видел, но он по-прежнему твердо держал поводья, усмиряя коня, который, испуганный летящими в него предметами, норовил взбрыкнуть, встать на дыбы, сбросить всадника и удрать.

У ворот замка показались выпущенные заключенные, часть толпы устремилась навстречу им, а оставшиеся, видя, что отряд инквизиторов по-прежнему движется в сторону тракта и вот-вот очутится на нем, колебались, не зная, что сами будут делать в следующий миг. Наступил тот шаткий момент, когда все зависит от случайности, от удачи, а также от мужества и решительности вожаков. Покажись на главной дороге сейчас испанский отряд, зеландцы бросились бы врассыпную, появись хоть десяток гёзов, хорошо вооруженных и опытных в стычках, инквизиторы были бы обречены.

Но никаких вооруженных людей на дороге не было видно, и толпа зеландцев, намного превосходившая инквизиторов числом, зашвыряв ненавистных членов трибунала принесенными мерзостями, теперь нуждалась в каком-нибудь сигнале от лидеров. Этого мига напряженно ждал и Кунц Гакке, не обращая внимания на выбитый камнем зуб, он сплевывал кровь и продолжал упорно вести свой отряд прочь от замка Соубург.

— Бей папистов! — завопил дюжий селянин с вилами, кидаясь на отца Бертрама, и тут же упал с простреленной головой, роняя вилы в утоптанную дорожную грязь. Мгновением позже выстрелил Кунц, увидев Иоханна с ножом в руке, летящего на компаньона с той стороны, где заплывший глаз не позволял Бертраму разглядеть нападавшего. Оборотень с воплем отлетел в сторону. Куда точно попала пуля, Кунц не разглядел:

— Вперед! Быстро! Стража бегом! — хрипел он из последних сил. Горло саднило, как будто его терли изнутри напильником, оставался лишь один заряженный пистолет в седельной кобуре, да шпага в ножнах.

— Проклятые дети Антихриста! — несколько молодых зеландцев одновременно набросились на замыкающего процессию Маноло и подрубили ноги его лошади. Баск оказался на земле, толпа закрыла его, молотя всем, что было под руками, один стражник попытался прийти на помощь фамильяру, но сгусток толпы ухватил и его, растворяя в себе.

— Стража! Держать строй! — крикнул отец Бертрам. — Вперед!

Видимо, самые боевитые зеландцы оказались сзади, там где докипала расправа с фамильяром и стражником. Прочие хоть и выражали всем видом угрюмую северную ненависть, и сжимали в мозолистых руках древки своих кос, вил и топоров, но напасть — не нападали. Вид оставшейся в строю стражи и святые отцы с пистолетами, наставленными на толпу, действовали на зеландцев охлаждающе.

— Кто попробует напасть, умрет на месте! — крикнул Кунц. — Нам не нужна кровь еретиков! Дайте проехать с миром!

— Держать строй! — взывал к стражникам, бегущим позади, отец Бертрам. Энрике с пистолетом в левой руке и поводьями в правой придержал коня и занял место Маноло в арьергарде. Слезы катились по его рябым щекам, но мало кто из толпы обращал внимание на лицо грозного в своей решительности кастильца.

Ровный утоптанный тракт, ведущий к парому на Брабант, был уже под копытами коней. Толпа отставала, выкрикивая проклятия, уносимые ветром. Возницы нахлестывали запряженных в телеги лошадей, позади, в клубах пыли, обливаясь потом, бежали стражники с пиками, в кирасах и кабассетах. Повозки увозили также личное имущество стражников, поэтому инквизиторы были уверены, что те не отстанут.

Испанская застава встретила усталый отряд инквизиторов на брабантской стороне пролива. Самые мужественные солдаты империи были одновременно самыми религиозными. Пока отец Бертрам по очереди благословлял защитников католической Фландрии, Кунц разговаривал с сержантом:

— Мы из антверпенского гарнизона, — рассказывал воин. — Раньше здесь стоял Второй арагонский полк, но теперь по приказу герцога он ушел на восток. Войска Нассау перешли германскую границу и вторглись в наши провинции, как я слышал.

— Так вот почему осажденный Мидделбург не получает помощи, — с досадой сказал инквизитор. — Неужели принц Оранский настолько силен, что нельзя было хоть одну терцию послать на выручку?

— Не нашего это ума дело, святой отец, — пожал плечами сержант, потом все же высказал предположение: — Гезы не пропустят кораблей с десантом, ваша милость. Терцию уничтожат, не дав ей даже высадиться и построиться. — Сержант спустил тяжелый вздох. — Не угодно ли испанского вина?

— Благодарю, сын мой, я устал и, боюсь, от вина совсем расклеюсь, — сказал Кунц Гакке. — Пришлось прорываться через толпу еретиков, и я потерял двух людей, из них моего фамильяра, басконца, с коим служил уже десяток лет. Выпей со своими за упокой души Мануэля де Галлареты, верного слуги божьего.

— Выпьем непременно, святой отец, — сержант перекрестился. — Думается мне, еще не скоро вернется покойная жизнь в королевские Нижние Земли.

* * *

Амброзия ван Бролин в последнее время все больше нервничала, думая о будущем единственного сына. Понимая, что ее собственное воспитание сделало Феликса избалованным, капризным и лишенным чуткости мальчишкой, она все же не могла отказать ему в его просьбах и развлечениях. Но теперь, когда запасы кофейных зерен подходили к концу, когда будущее было тревожным, а картина мира вокруг пенилась беззаконием и смутами, женщина впервые ощутила неуверенность в своих поступках.

— Пожалуйста, — упрашивала она, — не отказывайся от того, что я выпросила для тебя у благородной Маргариты де Линь. Должность пажа на службе высоким вельможам сделает и тебя самого равного им, во всяком случае, в отношении манер и одеяний их дому нет равных во Фландрии.

— Матушка, я понимаю твой тонкий замысел, — возражал Феликс. — Ты знаешь, что Флиссинген захвачен мятежом, что Антверпен разорен проклятой герцогской «алькабалой», и ты просто хочешь упрятать меня в спокойное место, коим представляются тебе владения дома де Линь в южных католических провинциях.

— А что если так? — спросила, наконец, Амброзия. — Каждая мать старается защитить своего ребенка в такое время, как наше. Я не предлагаю тебе ничего зазорного или нечестного, став пажом, ты в совершенстве овладеешь придворными манерами, верховой ездой, возможно, даже владению оружием. Ламораль де Линь, которому его мать подыскивает товарища, уже далеко не младенец, он даже на год старше твоего друга Габри, и тебе с ним не будет скучно.

— Да как ты не поймешь, матушка, я не собираюсь быть ничьим слугой, — поморщился Феликс.

— Паж — не слуга, — сказала Амброзия. — Он может чистить сталь господину, вываживать его коня после скачки, но он не стирает и не убирает, а если живет в богатом замке, у него даже есть свои слуги. А пока Ламораль все-таки одиннадцатилетний мальчик, вы с ним не отправитесь в поход, чреватый лишениями. Пройдет немного времени, война и мятежи сменятся миром и покоем, и ты сможешь вернуться, чтобы, наконец, отправиться с Виллемом на «Меркурии» за настоящим делом и заработком.

— Возможно, я уже бы смог выйти в море, — начал Феликс, но уже без прежней настойчивости. Аргументы матери постепенно перевешивали мальчишечье упрямство.

— Даже не думай об этом! — резко сказала мать. — Твой первый выход в море из мятежного Флиссингена может стать последним. И от тебя здесь ничего не будет зависеть. Я запрещаю, и на этом покончим!

Феликс некоторое время поразмыслил, не желая сразу признавать поражение, но на него подействовало и в самом деле то, что глупее глупого в первый раз в жизни, выйдя в море, пойти ко дну вместе с кораблем, изрешеченным пушками испанского галеона, так ничего не узнав о мореходном деле, не подобравшись и близко к управлению «Меркурием». К тому же учеба в латинской школе надоела юному ван Бролину. Он не находил удовольствия ни в геометрии, ни в чтении философов и богословов, лишь «Жизнеописания» Плутарха еще завладевали его воображением, кое-как примиряя со школьной тоской. В этом Феликс разительно отличался от Габриэля Симонса, который каждую ночь при свете тайно унесенной в свою комнатку свечи читал то «Метаморфозы» Овидия, то «Сатирикон» Петрония, то «Записки о Галльской войне» Цезаря, а совсем недавно, желая разделить с кем-нибудь свой восторг и возбуждение, даже позвал ван Бролина и полночи зачитывал другу отрывки из апулеевского «Золотого Осла». Метаморфы, мать и сын, конечно, знали о страсти воспитанника к чтению, и на его фоне оба осознавали, что по части учености Феликс ван Бролин вряд ли когда-либо займет место среди лучших школяров.

Еще Феликсу понравилось, что, став пажом в доме де Линь, ему представится возможность научиться верховой езде и владению шпагой. В своих снах, по-прежнему кровавых, но нисколько не мучительных, он временами видел себя на поле боя, проливающим вражескую кровь. Последний год он, принимая Темный лик, уже охотился отдельно от матери — как принято у всех подросших представителей кошачьих.

— Расскажи мне про этого мальчишку, Ламораля, — попросил Феликс, взглянув задумчиво на мать. — Он, случаем, не намачивает простыней ночами?

Глава VII,

в которой Кунц Гакке преследует оборотней и сражается с ними, а Феликс ван Бролин играет в войну и общается с вельможами.

Тело ребенка было буквально разорвано на части. Причем некоторых частей недоставало. Крестьяне, в северных провинциях встречавшие инквизиторов насуплено и недружелюбно, здесь видели в святых отцах надежду на справедливость, и готовы были помогать. Однако полезных сведений от них почти не поступало. Никто не видел нападавшего, не слышал криков. Сын одного из крестьян, игравший с другом, впоследствии растерзанным, потерял, видимо, от ужаса дар речи, и его старался привести в чувство отец Бертрам.

Кунц Гакке пытался найти какие-то следы вокруг места преступления, но бестолковые селяне вытоптали снег, и о такой роскошной улике, как два года назад в монастыре целестинцев близ Антверпена, можно было только мечтать. Тогда, правда, не произошло и преступления, поэтому расследования, как такового, не получилось, тем более, никто не был схвачен. Просто в копилку сведений трибунала попали загадочные факты, а станут они подмогой в дальнейшем, или нет, уверенности никакой не было.

Но сейчас, по крайней мере, преступление было налицо, да не одно: разорванные зверем люди начали появляться полгода назад, причем убийца вроде бы выкладывал ими цепочку по дороге из Антверпена в Монс.

— Ваша милость! Святой отец! — немолодой бородатый староста подталкивал к инквизитору одного из своих селян, узколицего мужичонку в грязноватом тулупе и с топором за поясом. — Вот, говорит, следы нашел.

— Волки там, — рукой безымянный крестьянин указывал направление вглубь леса, — покажу, святой отец, ежели на то ваша воля.

Инквизитор дал знак фамильяру Энрике следовать за ним, и сам двинулся вслед за мужчинами, вызвавшимися проводить следователя Священного Трибунала. Снег под ногами то исчезал, то снова появлялся, причем, по мере углубления в лес, во все возрастающем количестве. Кунц сообразил, что если у деревни хищник или хищники могли обходить снежные островки, то в лесу это уже было неосуществимо.

— Действительно, похоже на волков, — Кунц прекрасно видел следы лап и когтей. Зверей было не менее четырех.

— Один хромой промеж ними, — сказал узколицый селянин. — Глядите, след лапы покалеченной. Он старается вес на нее не переносить, еле отпечатывается лапа-то. Приметная, видать.

— Куда ведет след? — спросил Кунц Гакке. — Не проследили?

— До леса его светлости Филиппа де Линя, — ответил селянин. — Туда я один не ходок — вздернут егеря и разбираться на станут, решат, я промышлять в евонных лесах вознамерился.

— Что ж они, не люди, егеря-то? — презрительно бросил Кунц. — Поведал бы им, что детишек губят по-звериному, небось, и пустили бы тебя в тот лес.

— Что детишки, — пожал плечами узколицый, скривив рот, — мальцы кожную зиму, как мухи, мрут. Эка невидаль — одним больше, одним меньше.

— Почтительней будь! — прикрикнул на земляка запыхавшийся староста, изо рта у которого валил пар. — Энто все ж детская душа, которую мы не оборонили. Святые отцы помочь приехали, а ты вот как! Не серчайте на дурня, ваша милость, у его жена с младенчиком об энтой зиме померли.

— Выделите ему коня, — приказал инквизитор, кивнув на объяснения старосты. — Выезжаем втроем, прямо сейчас, пока еще до темноты есть время.

Коня — не коня, а крепкого мула у кого-то из общины взяли, и теперь узколицый проводник ехал на нем, а Кунц и Энрике на своих добрых верховых — следом. Волки, казалось, задались целью усложнить преследование всевозможными способами. След сначала завел в глубокий овраг, потом в густой ельник, спустился в яр и, наконец, привел к замерзшему озерцу, на которое лошадям ступать было рискованно. Энрике спешился и, связав поводья мула и коней, двинулся в обход озера, а Кунц пошел вслед за проводником напрямик. На противоположном берегу волчьи следы очень скоро обнаружились, но узколицый селянин остановился, пройдя по ним не более пятидесяти туазов.

— Слышишь, святой отец?

— Что это? — в отдалении вроде бы слышалась непонятная возня, и вдруг, ее прорезал человеческий крик, наполненный ужасом.

— Тварь! — Кунц растянулся на снегу, едва уклонившись от широкого замаха топора. Узколицый наступал, легко играя смертоносным оружием. Следующий удар инквизитор остановил гардой наполовину выдвинутой шпаги, но от этого сломавшийся клинок остался в ножнах, а противник совсем уверовал в легкую победу.

— Мастер Иоханн велел тебе кланяться! — крикнул он, занося топор для решительного удара. Было весьма поучительно наблюдать на то, как рот нападающего селянина еще выговаривает победную фразу, в то время как его глаза округляются, узрев пистолет, который Кунц Гакке наконец-то достал из-под плаща.

Торопливо, стоя на колене, инквизитор перезарядил оружие, предусмотрительно вытащенное из седельной кобуры и взятое с собой, потом схватил топор и побежал в ту сторону, откуда прозвучал крик. Выстрел оцарапал его плечо, но Кунц даже не обратил на это внимания. Двое голых мужчин и двое волков неслись на него. Меткий выстрел Кунца отбросил прыгнувшего хищника, инквизитор, бросив пистолет, в развороте зарубил топором человека, пытавшегося ткнуть в него шпагой, и кинжалом пронзил третьего, в руке у которого дымился разряженный пистолет Энрике.

— Иоханн! Стой, тварь! — закричал Кунц вслед последнему волку, который удирал в лес, заметно прихрамывая. Тот, однако, даже не обернулся и вскоре исчез среди деревьев. Тело Энрике со следами рваных ран лежало рядом с загрызенными лошадьми и мулом.

Шпага тоже оказалась ненадолго трофеем оборотней: кастилец даже не успел ее обнажить, занятый лошадьми, когда волки неожиданно набросились на него. Кунц бережно вложил шпагу своего фамильяра в ножны, потом закрыл ему глаза и прочел молитву. Зарядив оба пистолета, Кунц Гакке отцепил от перевязи свое сломанное оружие, пристегнул на его место шпагу Энрике и двинулся по следу хромого волка.

* * *

Иоханн де Тилли был старше Феликса на те же два года, на которые тот превосходил десятилетнего Ламораля де Линя. Если в обычные будни замка Белёй Ламораль, освобождаясь от занятий с домашними преподавателями, видел в юном ван Бролине старшего товарища по играм, то в дни визитов семьи графа Тилли пухленький наследник де Линь бегал за Иоханном, как собачонка за хозяином.

Сам Феликс тоже волей-неволей попадал под обаяние этого энергичного, порывистого юноши, который, будучи старшим, одновременно казался прирожденным лидером мальчишеских забав. Как и Феликс, Иоханн в прошедшем году распрощался со школой, и теперь выбирал между военной и духовной карьерой. Де Тилли были одним из старейших аристократических семейств католической Фландрии, и понятно, что в играх Иоханн изображал герцога Альбу, строя крестьянских мальчишек в подобие знаменитой терции, а Ламораль был его адъютантом и заместителем. Соответственно, Феликсу приходилось изображать командующего протестантской армией, он в шляпе с желтым пером (оранжевого не нашлось) старался командовать крестьянскими увальнями, представляя себя графом Людвигом Нассау, которого когда-то видел вблизи.

Снежный залп имперской терции угодил в линию обороняющихся реформатов, и с криками «За короля!» пикинеры, вооруженные деревянными палками, атаковали подопечных Феликса, которые тут же сломали строй и пустились наутек. Для католических крестьянских детей Валлонии сражаться против короля-католика было так же дико, как и для их родителей — поддерживать восставшие провинции севера. Защищаясь, Феликс заскочил на высокий сугроб и тут же соскользнул с него, оказавшись один против нескольких вражеских «солдат», которые тут же ткнули в него деревянные «пики». Вперед выступил Иоханн де Тилли с украшенным драгоценными камнями длинным кинжалом в руке:

— Сдавайтесь, сударь, — молвил он, приставляя кинжал к горлу Феликса. — Правосудие католического государя бывает милостиво к раскаявшимся еретикам.

— Мы победили, сдавайся, сдавайся! — подпрыгивал рядом толстенький Ламораль де Линь в теплых одежках.

— Примите мою шпагу, герцог, — протянул деревянный меч эфесом вперед ван Бролин. Ламораль оттолкнул кинжал Иоханна и обнял Феликса, помогая ему встать. — Пойдемте в замок, а то у меня пальцы замерзли.

Де Тилли с кинжалом и трофейным мечом в руках поднялся на возвышение, обороняемое прежде Феликсом и его мальчишками.

— Солдаты, ко мне! — зычным голосом крикнул Иоханн. Ван Бролин всегда удивлялся луженой глотке графского сынка, способного часами выкрикивать команды в любую погоду, и при этом даже не особенно уставать. — Сегодня мы одержали славную победу!

Мальчишки, расположившиеся кругом и внимавшие командующему, принадлежали к разным сражавшимся отрядам, но теперь они смешались, признавая авторитет Иоханна и его командирский дар.

— Жалованье в размере крейцера каждому будет выплачено завтра. — Мальчишки радостно загудели. Микаль, два шага вперед. Крепкий парень со светло-голубыми глазами навыкате вышел из толпы и приблизился к командиру. — Тебя жалуем лейтенантским званием и двойным жалованьем.

Микаль опустился на одно колено и поблагодарил Иоханна, пусть запинаясь и неумело, зато искренне.

— Кто-то идет сюда, — сказал Феликс, не слишком-то увлеченный церемонией. — Человек из леса.

Ламораль де Линь вгляделся и сказал:

— Это чужой, никогда не видел его в здешних местах.

Феликс хотел уже обратиться к незнакомцу, но Иоханн де Тилли опередил его:

— Почтенный! Да, я с вами говорю! — Добавил он, видя, что взгляд глубоко посаженных глаз приближающегося незнакомца обратился к нему. — По какому праву вы прогуливаетесь в лесу замка Белёй?

Человек, вышедший из леса, не сбавил шага, и круг из мальчишек расступился перед ним. Это был среднего возраста широкоплечий блондин со вздернутым носом, тяжелым подбородком и узким ртом. Черный, подбитый мехом, плащ незнакомца был продырявлен у левого плеча. Трещина сомкнутого рта раскрылась и скованный морозом голос прокаркал:

— Святая инквизиция! Я преследую опасного преступника, оборотня, умеющего менять облик.

Феликс впился в плечо Ламораля, тот поднял на пажа недоумевающий взгляд. Ван Бролин отпустил плечо мальчика, засунул руку в карман, где лежали амулеты из мрамора и гранита, несколько лет назад полученные Феликсом от матери, сильно сжал оба кубика в кулаке.

— Здесь все добрые католики, святой отец, — сказал Иоханн, нисколько не смутившись. — Среди нас оборотня быть не может.

— Сие мне ведомо, — кивнул инквизитор. — Вы младший де Линь?

— Я имею честь быть им, — вперед выступил маленький Ламораль. — А обратился к вам Иоханн, сын графа де Тилли.

— Уважаемый и древний род, — кивнул снова инквизитор. — Пойдемте, молодые господа, я покажу вам след твари, которую преследовал. Но прежде скажите остальным детям не ходить за нами. Они только помешают.

— Расходитесь по домам! — скомандовал Тилли. — Завтра Микаль соберет вас снова в назначенный мною час. Ослушание ему приравнивается к ослушанию мне и сурово карается.

Крестьянские дети, порядком уставшие, потянулись к замку на озере, за которым располагалась деревня, а Ламораль, Феликс, Иоханн и верный Микаль двинулись следом за человеком, назвавшимся инквизитором. В самом деле, через каких-нибудь сорок-пятьдесят туазов они наткнулись на цепочку то ли волчьих, то ли собачьих следов и пошли по ним. Следы огибали озеро, на котором располагалась мощная твердыня Белёй, и уходили мимо деревни снова в лес, в направлении французской границы.

— Темнеет, — с досадой промолвил инквизитор. — Нужна облава по всем правилам. Так просто за оборотнем не угнаться.

— Почему вы думаете, что это не простой волк? — спросил Феликс, никогда прежде не встречавший других метаморфов, кроме собственной матери.

— Только что оборотни убили моего фамильяра, — сказал Кунц Гакке, — и я сам прикончил троих. Убежавшее исчадие зла мне знакомо.

— Я возьму на себя смелость пригласить вас, святой отец, в замок. — Сказал Иоханн с поклоном. — Несомненно ваша история заинтересует его хозяев, а наутро, вполне возможно, к вашему преследованию захотят присоединиться егеря де Линей, и даже сами господа со свитой и сворой охотничьих псов.

Ламораль с достоинством подтвердил приглашение, которое должно было исходить от него самого.

— Благодарю вас, молодые господа, — поклонился инквизитор. — А как зовут вашего товарища, до сих пор не представленного мне?

— Это Феликс ван Бролин, мой паж, он родом из Антверпена, — сказал Ламораль.

— Прошу прощения у вашей милости, родом я из Флиссингена, что в Зеландии, — уточнил Феликс, тут же пожалев о сказанном. Инквизитору незачем было знать о происхождении пажа из бунтующей провинции. Но вылетевшие слова было уже не вернуть.

Впрочем, инквизитор выглядел уставшим и вряд ли обратил внимание на слова какого-то пажа. Четверо мальчиков и Кунц Гакке отправились в замок Белёй, где инквизитора приняли весьма любезно. Он только попросил отправить резвого посыльного в деревню, где были найдены детские трупы, чтобы доставить в замок ученейшего отца Бертрама, как выразился Кунц Гакке о своем компаньоне.

Жизнь в зимнем замке весьма скучна, и поэтому господа де Линь и Тилли с удовольствие слушали рассказы бывалых людей, коими без сомнения были усаженные за общий стол отцы-инквизиторы. Им достались места в середине, рядом с духовником семьи, детскими наставниками, начальником охраны и главным егерем. Господа же, как им положено, занимали наиболее почетные места. Поблизости слуги накрыли отдельный столик для пажей, откуда прекрасно было слышно все, о чем говорили в обеденном зале, богато убранном, освещенном сотней свечей.

— Дон Фадрике, сын герцога Альбы все еще осаждает Харлем, — доносились до ушей Феликса слова Маргариты де Линь, хозяйки замка. — Еретики упорствуют в защите городов, а королевские войска не успевают во все места, где кипит мятеж.

— Ничего нельзя поделать, сударыня, — сказал усатый граф Тилли, отец Иоханна. — Герцог уже седьмой год старается внушить ужас бунтовщикам, да только и полностью разоренные города, вроде стертых с лица земли вместе с населением Зютфена и Наардена, не приводят к спокойствию, а только еще больше распаляют народ, которому становится нечего терять.

— Правда ли, что испанцы захватили Наарден, перейдя замерзший ров вокруг города? — спросила Маргарита.

— Истинная правда, сударыня, — подтвердил граф. — Ваше озеро вокруг замка тоже в эту суровую зиму замерзло, так что можно лишь порадоваться отсутствию в округе бунтовщиков.

— Ах, господин мой, — вмешалась графиня Тилли, — бунтовщики, по крайней мере, обычные люди, а святые отцы настаивают, что в округе бродит зловредный оборотень, способный нападать на людей.

Феликс навострил слух, в то же время следя за тем, чтобы не начать двигать ушами.

— Не извольте беспокоиться, ваши светлости, — сказал второй инквизитор, доставленный из деревушки в нескольких лье от замка. — Сей оборотень рисковал набрасываться лишь на беззащитных селян и детей. Не бывало случая, чтобы оборотни беспокоили обитателей укрепленного замка. Разве что…

Инквизитор осекся, но взволнованные женщины наперебой заставили его продолжать.

— За исключением разве что тех случаев, описанных в прошлом, когда оборотень относился к замковой челяди, либо когда становился оборотнем сам владелец.

— Вы говорите «становился»? — ужаснулась Маргарита де Линь.

— Бытует точка зрения, что ликантропия суть болезнь, коей может заразиться укушенный оборотнем здоровый человек, — сказал отец Бертрам, — но последние исследования святых отцов позволяют сделать вывод, что это ничем не подтвержденные народные суеверия.

— Более того, — сказал Кунц Гакке, — никто не может человека заставить изменить его божественный образ, а лишь его собственная воля. Были случаи, когда искренне покаявшиеся вампиры и оборотни отказывались от искушения кровью, и заканчивали дни свои, примиренные с Господом.

— Если уж приходится сравнивать, — сказал отец Бертрам, — то еретики представляют куда более серьезную угрозу для фламандских католиков, чем одинокий нелюдь, к тому же покалеченный и скрывающийся от нас.

— Если сравнивать, то оборотни, суть злобные исчадия ада, а еретики населяют и просвещенные страны, такие как Дания, Англия и многие германские княжества. Поэтому, если мне будет позволено иметь свое мнение, резня всех без исключения еретиков-наарденцев излишне жестокая мера, — высказалась Маргарита де Линь.

— Пожалуй, король не одобрит потерю стольких налогоплательщиков, — поддержал супругу Филипп де Линь.

— А вот и нет, ваша светлость, — прокаркал инквизитор Гакке. — Из достоверных источников мне известно, что герцог написал королю письмо, где в кичливой манере, свойственной всем испанцам и Альбе в особенности, заявил, что ни один ребенок из Наардена не ускользнул!

Сделав небольшую паузу, инквизитор спросил:

— И что же, полагаете вы, ответил его величество?

— Святой отец, не томите, — попросила Маргарита де Линь.

— Его католическое величество полностью одобрил действия наместника! — с торжествующим видом объявил Кунц Гакке.

— Если вы столь хорошо информированы, святые отцы, — вкрадчиво произнес Филипп де Линь, — возможно, вы подскажете, когда приведут к повиновению бунтующие города Зеландии? Или, полагаете, что господам-подручным герцога Альбы, вроде его сына Фадрике, Санчеса д'Авилы или синьора де Кастроверде достаточно станет роли мясников?

Эта фраза, в которой слышалась ирония, расположила Феликса к хозяину замка, и ему не понравилась реакция Иоханна Тилли, до того молчавшего, но сейчас вдруг выпалившего по-юношески горячо:

— Вы сочувствуете еретикам, сударь, ложно обвиняя доблестных командиров католических войск!

— Сын мой! — осадил юнца граф Тилли. — Не забывай, что ты находишься под кровом человека, который и сам проливал кровь под католическими знаменами!

— И за это я глубоко почитаю вас, сударь! — поклонился Иоханн, принимая отцовский упрек. — Хотя и по-прежнему отказываюсь понимать ваши нелестные высказывания в адрес герцога Альбы и его верных людей.

Феликс смотрел на хозяина замка Белёй, героя Сант-Квентина и Гравелингена, где он сражался за своего сюзерена, испанского короля, против Франции, и удивлялся, как все странно переплелось в жизни этого человека: тогда войсками Нижних Земель командовал граф Эгмонт, ныне обезглавленный по приказу того же Альбы. Эгмонта звали Ламораль, и он был крестным единственного сына Филиппа де Линь. Вероятно, подумал юный ван Бролин, Филипп теперь сидит в своем замке вовсе не потому, что он устал от жизни, или не здоров.

Просто в Нижних Землях настало время мясников, как недавно и в соседней Франции, где события ночи Святого Варфоломея потрясли всю Европу. Католики побеждали, отстаивая свою веру кровью и огнем, и, если ты сам был католиком, но не хотел становиться убийцей, то лучшее, на что приходилось рассчитывать — это возможность отсидеться в где-нибудь в стороне. Кузен Филиппа из другой ветви де Линей, Жан, граф Аренберг, уже погиб на поле Хейлигерлее, верный вассальному долгу. Что толку быть знатнейшим вельможей Нижних земель и статхаудером Гронингена, если в расцвете сил оказываешься в гробу? Филипп де Линь прав, в отличие от своего родича. И я тоже поберегусь, решил для себя двенадцатилетний Феликс, возьму пример с этого вельможи, знатнейшего из дворян Фландрии, и, возможно, умнейшего.

Комната, которую выделили для ночлега святым отцам, была убрана под стать остальному замку — уютно и богато. Свечи, горевшие в кованом подсвечнике, освещали две постели, сундуки, вешалки для плащей и усталые немолодые лица инквизиторов.

— Мы снова его упустили, — сказал с грустью отец Бертрам, стоя у застекленного окна, за которым снег мягкими хлопьями падал на замерзшее озеро.

— Я чувствовал это, когда бросился за тварью в одиночку, — Кунц Гакке лежал поверх застеленной чистым бельем кровати, сбросив плащ и стянув сапоги. — Чувствовал, что он уйдет.

— Все в Божьей воле, — смиренно сказал Бертрам, разоблачаясь до исподнего перед сном. — Доброе дело сотворил ты, брат, прислав за мной в ту деревню, ибо грешен есьм, приятнее мне почивать на перинах, чем в задымленных крестьянских домах на соломенном тюфяке, а то и на голых досках, укрывшись дерюгой.

— Ты обратил внимание на здешнего пажа? — инквизитор, казалось, не слышал компаньона, думая о своем. — В нем видна какая-то странная южная кровь.

— Признаться, я и не видал мальчонку, — ответил Бертрам. — Когда меня привезли, все уже сидели за столом, и его не было с нами.

— Присмотрись к нему завтра, — сказал Кунц. — Его хозяин сказал, что он из Антверпена, но, оказывается, он родился во Флиссингене, а в Антверпене учился в школе.

— И что с того?

— Помнишь двоих испанских воинов с разорванными глотками? Они сидели в засаде, шесть лет назад это было, и как раз во Флиссингене.

— Припоминаю, — кивнул отец Бертрам головой, на которой тонзура уже сливалась с лысиной, подступающей со лба.

— Странные следы больших кошек рядом с Антверпеном ты тоже помнишь?

— Проклятый оборотень помог нам взять след, — сказал Бертрам. — Два года назад, тоже зимой. Но там ведь не было никакого убийства. В тот день ты свел меня с отцом Петером Тительманом, и я подумал, что все оборотни Нижних Земель должны помереть от зависти…

— Не богохульствуй, брат! — строго произнес инквизитор, укоряя компаньона жестом искалеченной руки, перчатку с которой Кунц стащил, едва закрыв дверь гостевой комнаты. — Сей благочестивый муж стал жертвой негодяев, именующих себя гёзами. Сколь многие достойные погибли за святую Римскую веру!

— Ранее достойные гибли, умножая число верующих, подавая нравственный пример живущим, — сказал Бертрам очень тихо. — Кому станет примером жизнь Петера Тительмана? Кто пойдет следом за ним, или за нами?

— Ты снова предаешься меланхолии, брат, — поморщился Кунц. — Я уже забыл, о чем хотел поведать тебе, а ведь это было что-то интересное.

Феликс ван Бролин, в Темном облике сидевший на стропилах крыши всего в двух туазах от мирно беседующих инквизиторов, вонзил когти еще глубже в деревянный брус, боясь пропустить хоть слово из беседы святых отцов. Хвост его гулял из стороны в сторону, выражая высшую степень волнения. Однако, нить разговора внизу, похоже, была на сегодня прервана. Феликс терпеливо дождался, пока кто-то из инквизиторов захрапел, и только тогда прекратил хвостовать. Он знал теперь, что предпочтет мучительные кровавые сны, но не пойдет охотиться по снегу. В риске, однако, не было нужды: Феликс уже давно разведал несколько крысиных лазов на замковой кухне, да и туда он решил не ходить, пока святые отцы не уберутся из замка Белёй. Помня о том, что инквизитор велел компаньону присмотреться к его особе, Феликс решил назавтра сказаться больным и вообще не выходить из комнаты. Это заодно должно было расстроить графского сынка Тилли — пусть одерживает победы над кем-нибудь другим!

Глава VIII,

в которой происходит расставание с благородным синьором де Кастроверде, а Феликс ван Бролин совершает ошибку, которую не может не совершить.

В голове у дона Альберто Рамоса де Кастроверде гудело набатом: «Et aquae praevaluerunt nimis super terram».[13] Это было все, что он знал из книги Бытия, это было все, что он помнил. День, ночь и еще день лодки, рассылаемые комендантом Гронингена, бороздили наполненные морской водой марши, забывшие, что люди приручали их, гордились ими, называя польдерами, защищали плотинами и давно перестали бояться. Это наводнение было не сравнить со знаменитым бедствием Дня Святой Люсии, изменившим береговую линию всей северной Европы, но тонущим, теряющим дома и земли людям было от этого не легче.

Никогда нельзя переставать бояться гнева Божия — это комендант Гронингена за свою долгую жизнь усвоил. Когда его люди валились от усталости, он приказал им вставать и плыть, и сам поплыл вместе с охочими лодочниками в приморские поселки, где еще могли оставаться выжившие. Последним из таких поселков был Делфзейл, где несколько десятков дрожащих от приближения неминуемой смерти людей еще цеплялись за крышу самого высокого здания — церкви. Возможно, среди спасающихся не все были правоверные католики — Альберто Рамос не стал выяснять этого. Он приказал посадить в лодки женщин и детей, оставив места только для гребцов. Сам комендант спрыгнул на покатую крышу, галантно освобождая место для еще одной пожилой женщины, которая не сразу поняла, что ее жизнь спасена.

— А вы, сеньор? — крикнул кто-то из лодочников.

— Я побуду здесь, — величественно сказал Альберто Рамос. — Зная об этом, вы, канальи, поскорее вернетесь, чтобы забрать оставшихся. А лучше — пришлете свежих гребцов.

Настоятель затопленного храма тоже остался вместе с паствой. Здесь, на крыше, он ободрял терпящих бедствие и молился вместе с ними.

— Падре, — обратился к нему с улыбкой синьор де Кастроверде, чтобы никто не видел мучений, претерпеваемых комендантом Гронингена от сырости. — Я с начала наводнения повторял про себя засевшую в голове фразу: «Et aquae praevaluerunt nimis super terram». Вы не напомните, как там было дальше?

Сырость и холод к ночи стали нестерпимыми. Настолько, что комендант Гронингена растерял весь свой кураж, и просто скорчился на покатой крыше, воображая теплый очаг и постель, которую нередко согревала ему одна гронингенская вдовушка. Альберто Рамос уже смирился с тем, что уйдет из жизни бездетным — в конце концов, деревня Кастроверде принадлежала его родному племяннику, и это было правильно. Неправильным же было уходить вот так, без славы, съежившись на продуваемой крыше, окруженным не сполохами пламени и сверканием стали, а жалкими телами оставшихся двух десятков замерзающих мужчин. Они, пытаясь согреть друг друга, собрались в одном месте крыши, и в середине ночи кровля не выдержала. Оказавшись в воде, Альберто Рамос вцепился руками в обломок стропил и почувствовал, что медленное течение относит его от церкви. Крики пока еще цепляющихся за жизнь людей вскоре смолки, поглощенные музыкой ветра и волн. В голове старого офицера вдруг возник образ того убитого полутюленя, оборотня, доставленного в цитадель Гронингена. Сколько людей, с удивлением понял дон Альберто, могло бы сейчас спасти то странное существо! Сколько невинных жизней!

— Сеньор Альберто Рамос де Кастроверде? — нежный голос принадлежал не мужчине и не женщине, а явно небесному созданию. «Ангелы говорят по-галисийски», — отрешенно подумал Альберто Рамос и умер.

* * *

Этим летом главным увлечением Феликса стала верховая езда. Он то и дело покидал неуклюжего Ламораля, чтобы промчаться с ветерком вдоль полей и садов дома де Линь, вдоль пашен и озер, каналов и мельниц, лесов и мастерских. Ламораль то и дело обижался, когда Феликс оставлял его позади, но к услугам наследника всегда были охранники, конюшие и другие взрослые, следившие за тем, чтобы Ламораль не упал, боже сохрани, со спины смирной лошадки. Феликс же был рад, что ему не уделяют и толики внимания, которой удостаивался юный де Линь. Все знания, которые были ему нужны, паж усваивал с одного раза, не нуждаясь в повторении. А те, что, как он считал, необходимыми не были — он, как и в школе, пропускал мимо ушей.

Телесное развитие у молодого ван Бролина, пожалуй, опережало умственное: он был силен и ловок, а однажды, когда перед выездом регулировал длину стремян, конюх, державший под уздцы лошадь, сказал, что даже его светлость Филипп подтягивает стремена выше, чем тринадцатилетний паж. Но хоть у Феликса и длинные ноги, добавил слуга, а «ежели господину пажу угодно скакать галопом, стремя след покороче натягивать». Феликс поблагодарил пожилого конюха, от которого он уже почерпнул множество сведений о лошадях, медным крейцером. В замке слуги относились к нему с симпатией, а некоторые служанки предлагали расчесать его волосы деревянным гребнем, на что Феликс изредка давал милостивое согласие. Когда-то давно, после возвращения с охоты, его мать предупредила, что многие женщины и девушки станут стремиться погладить его, а, поскольку в человеческом обществе такое не принято, будут предлагать расчесать волосы. Это следствие кошачьей магии, сказала тогда Амброзия, и они, как метаморфы, этой магией в некоторой степени наделены.

После отъезда инквизиторов Феликс уже много раз охотился по ночам в Темном облике, и каждый раз у него не возникало трудностей с добычей — леса и луга дома де Линь кишели разнообразными птицами и грызунами. В других провинциях маршировали армии, горели деревни, голодали осажденные города, но на спокойном католическом юге жители наслаждались миром и благоденствием. Бывало, и здесь появлялись шайки лесных гезов, а в городах ловили протестантских проповедников, но большинство местных жителей помогало королевским блюстителям порядка и святой инквизиции охотиться на них, а вид сжигаемых еретиков и повешенных бунтовщиков многих местных католиков не возмущал, но радовал.

Наводнение, унесшее множество жизней в Гронингене и Фрисландии, привело к росту цен на основные продукты питания Нижних Земель, вследствие чего хозяева в южных провинциях нуждались в каждой паре рабочих рук на сборе урожая. Даже младшие дети помогали на полях и в огородах своим родителям. Другому знатному юноше и дела бы до этого не было, но вновь приехавший погостить Иоханн де Тилли не мог оставаться без свиты, ему вечно хотелось организовывать людей и управлять ими: он как-то уговорил или заплатил родителям Микаля, чтобы те отпустили сына, а, уже располагая верным оруженосцем, набрал еще пяток ребятишек помладше. Однако, для игры в осажденный Харлем, которую наследник Тилли задумывал по дороге в замок Белёй, этого было, пожалуй, недостаточно.

— Ты был бы комендантом Харлема, Феликс, бароном Вигболтом, или как-его-там, — досадовал Иоханн, — а я доном Фадрике, сыном герцога Альбы. В конце осады твоя голова покатилась бы по камням центральной площади. Честная смерть, Феликс, как ты считаешь?

Очередная резня жителей взятого штурмом голландского города была хоть и кровавой, но дон Фадрике, сын герцога, все же разрешил жителям выкупить свои жизни за огромную сумму в четверть миллиона гульденов. Не повезло только наемникам-реформатам из Германии, которых уничтожили всех, да нескольким видным чиновникам магистрата, отклонявшим требования испанцев о сдаче.

— Мужественные люди погибли, — сказал Феликс. — В Голландии будут их помнить.

— Какое мужество требуется от торгашей? — презрительно сказал Иоханн. — Они защищали свою кубышку.

Феликс мог бы возразить, но не стал этого делать, памятуя о собственном решении, принятом в прошедшую зиму: поберечься, пересидеть в безопасности.

— Придумал! — вдруг произнес Иоханн, вечный выдумщик, взрывавшийся идеями, как орудие пороховыми зарядами.

— Что ты замыслил, Иоханн? — Ламораль по-прежнему смотрел на старших ребят снизу вверх. Феликс подумал, что его «господин» похож на собачонку, виляющую хвостом.

— Где-то неподалеку я видел сухие деревья, — сказал младший Тилли.

— Это в садах, — тут же подсказал Микаль. — Там засохли две-три яблони. Близко отсюда.

— Я знаю, где это! — воскликнул Ламораль. Феликс, помнивший это место, также кивнул.

— Отправь мелких собирать хворост, — решительно приказал Иоханн своему оруженосцу. — И ступай сам с ними, нам нужно несколько вязанок. Феликс, будь так любезен, принеси моток веревки подлиннее и три мешка из-под репы.

Разговаривая с каждым, Иоханн тут же находил правильную тональность: Феликс не видел причины отказывать графскому сыну в вежливой просьбе — он пошел к хозяйственным помещениям замка. Нельзя сказать, чтобы он спешил: к яблоням, у которых договорились собраться, молодой ван Бролин пришел позже остальных, но привел с собой поваренка, который сказал ему, что свободен от кухонной работы.

— Вот еще один герой обороны Мидделбурга, — сказал Феликс заготовленную фразу, подталкивая поваренка в спину.

Дело в том, что помощь осажденному в Мидделбурге испанскому гарнизону так и не подоспела — флот короля под управлением Санчо д'Авилы, отплывший на помощь осажденным, был разгромлен гёзами, и сдача крепости-соседа Флиссингена казалась уже неотвратимой. Но молодой Тилли не обратил внимания на парфянскую стрелу, пущенную пажом. Он как раз заканчивал инструктировать Микаля, отправляя его с заданием притащить кого-то еще. Потом Иоханн приказал рубить ветки усохших яблонь и первым подал пример, вытащив свой красивый кинжал с клинком в пол локтя. Ламораль тоже ходил повсюду с маленьким кинжалом в украшенных самоцветами ножнах — он извлек свое оружие и стал с пыхтением помогать старшему другу.

Феликс же не носил никакой стали — он отправил поваренка за ножами на кухню, а сам лег под ближайшим зеленым деревом, лениво поглядывая на потеющих знатных деток, на озеро, проглядывающее сквозь ветви, на птиц в синем небе. Было так хорошо в этот славный сентябрьский день, что Феликсу не хотелось подниматься, когда кухонный мальчишка принес долгожданные ножи. Вдали прозвонил сексту[14] колокол замковой часовни.

— Зачем мы все это делаем? — наконец поинтересовался Феликс, подбрасывая нож и ловя его за деревянную ручку.

— Мы играем сегодня в Священный Трибунал, — вымолвил, тяжело дыша, Ламораль.

— Что я слышу? — изумился Феликс. — Уж не столбы ли это готовятся для еретиков?

— Ты угадал, — отозвался Иоханн, рубя непокорные ветви. — Сегодня огонь ожидает колдуна, ведьму и оборотня.

Феликса охватило скверное предчувствие.

— Я не вижу здесь никого из перечисленных.

— Помоги Ламоралю, — распорядился наследник Тилли. — Я не буду объяснять каждому по десять раз правила игры.

То, что впереди ждет всего лишь игра, помогло Феликсу преодолеть гнездившуюся внутри тревогу. Он даже встал и срезал несколько веток, расположенных слишком высоко для маленького де Линя. Поваренок усердно очищал от веток третье дерево.

Тут показались мальчишки, которые вели двоих новых детей, грубо толкая и пиная их. Это был косоглазый сын деревенской вдовы, которого всегда дразнили и обижали, и его младшая сестренка. Девочке исполнилось от силы лет восемь, она была напугана и рыдала изо всех сил, пуская пузыри и сопли. Позади этой процессии один из мальчишек тянул на веревке упирающуюся дворнягу. Тугая петля стягивала горло животному, оно скулило, но вынужденно тащилось следом за всеми по дороге от деревни.

— Вам это зрелище по душе? — спросил Феликс, обращаясь к Ламоралю, подчеркнуто игнорируя чужого Тилли, который не имел никаких прав здесь распоряжаться.

— Мы же только играем, — растерянно улыбнулся юный де Линь, переводя взгляд от одного старшего мальчика к другому.

Но Иоханн решил не обращать внимания на какого-то пажа, он подступил к вдовьим детям и легонько ткнул кинжалом под ребра косоглазого мальчишку.

— Признаешь ли ты себя виновным в ереси, колдовстве и занятиях некромантией?

Слабоумный мальчишка вдруг захихикал, возможно, слабое прикосновение стали вызвало у него щекотку.

— Запишите, нотариус, — «инквизитор» обернулся с важным видом к Ламоралю, — обвиняемый оскорбил высокий трибунал. Сей закосневший в злодействе некромант передается в руки светских властей, а святая церковь с прискорбием отворачивается от него.

С этими словами Иоханн разрезал грязную рубаху, надетую на дурачка и оставил того стоять в жалкой наготе, под смешки своих же предателей-односельчан.

— Раскаиваешься ли ты в прегрешениях, сын мой? — вопросил будущий граф де Тилли.

Поскольку ответа на вопрос, заданный скорбным, соболезнующим тоном, не поступило, Микаль натянул мешок из под репы на голову «приговоренному», а Иоханн споро взрезал днище мешка, чтобы Микаль рывком одел это местное «санбенито» на плечи дурачка. Голова, таким образом, показалась из разреза, но руки оставались внутри мешка. Вероятно, при каком-то из резких движений мучителей вдовьему сыну стало больно, и теперь он не смеялся, а плакал. Зато вдоволь смеялись остальные участники этой сцены, исключая Феликса и Ламораля.

— Вяжите к дереву колдуна! — скомандовал Иоханн, подступая к девочке, которая уже не плакала, а глядела напуганными синими глазами на юного аристократа.

— Неопровержимые доказательства явили высокому трибуналу порчу и наговоры, устроенные тобой против бедных селян. Ты изводила скотину!

— Нет-нет-нет! — девочка яростно мотала светловолосой головкой.

— Молоко скисло у добрых женщин… — теперь уже Иоханн, разгневанный, обернулся на звук хохота.

— Молоко скисает коровье или козье, ваше сиятельство, — давился смехом Феликс. — Видно, что в части женщин вы не знаток.

— Ламораль, прикажи своему слуге заткнуться! — рявкнул взбешенный Иоханн. — Иначе я отделаю его ножнами по мягким местам.

— Ваша светлость, — обратился Феликс к Ламоралю, — отчего этот выскочка распоряжается во владениях почтенного дома де Линь?

— Кто выскочка? — покраснел от бешенства Иоханн де Тилли, кидаясь на Феликса.

— Прекратите! — крикнул Ламораль, но его уже никто не слушал.

Феликс прыгнул и вцепился в руку Иоханна, в которой был зажат кинжал, вырвал оружие и бросил его под ноги Ламоралю. Затем он стал наносить удары будущему графу, а тот пытался отвечать, но оказалось, что в простой схватке Иоханну де Тилли не хватает ни выучки, ни силы, ни ловкости в сравнении с метаморфом. Микаль кинулся на помощь Иоханну, в котором видел непререкаемый командирский авторитет, но Феликс и «оруженосца» приложил головой об сухую яблоню, да так, что тот больше не поднялся.

— Трибунал инквизиции попал в руки гёзам! — орал Феликс. — Святой отец, получите-ка в ухо! А под зад не желаете?

С этими словами Феликс бил и пинал Иоханна де Тилли, не обращая внимания на редкие ответы графского отпрыска. Тот едва держался на ногах, и лишь гордость не давала ему свалиться под ноги ошеломленных зрителей, которыми раньше вольно было ему распоряжаться по своей прихоти.

— Прекрати, Феликс, ради меня! Перестань! — вдруг выкрикнул Ламораль де Линь, и Феликс посмотрел на него, вдруг вспоминая, где он и кто он.

— Ты умрешь! — на красных губах Иоханна выступила пена, он едва не падал, но слова его источали ядовитую злобу. — На конюшне запорю! Низкородная мразь!

— Ты тоже перестань, Иоханн, — впервые Ламораль пошел поперек слов своего старшего друга. — Это была плохая игра. Мы будущие воины, дворяне, а не палачи!

— Что с Микалем? — вдруг спросил Феликс, видя, что мальчик лежит без движения, и до сих пор не пришел в себя.

Иоханн первым подскочил к верному оруженосцу, поднял его голову, тут же отпрянул от него — руки будущего графа были в крови.

— Ты убил его! — ткнул в Феликса окровавленным пальцем. — Теперь ты точно труп! — из глаз Иоханна полились невольные слезы, которые он уже не пытался унять.

— Да, — сказал Феликс, на удивление спокойный. — Я должен был убить тебя, это было бы справедливо. Но он оказался на твоей стороне, к моему сожалению. За тебя всегда будут гибнуть другие, Иоханн де Тилли! Будь ты проклят!

Гибким движением Феликс ван Бролин подобрал кинжал своего врага, до сих пор лежавший на земле, и пошел, вдоль налитых спелыми яблоками деревьев, туда, где начинался густой лес.

— Прощай, Ламораль де Линь! — крикнул он, уже почти скрывшись из виду. — Отпусти этих детей, они ведь твои люди!

Глава IX,

в которой Амброзия ван Бролин узнает, что ее сыну грозит опасность, в то время как он сам путешествует по Нижним Землям.

— Откройте, городская стража! — мощные удары в запертую нижнюю дверь сотрясали весь дом, в котором на первом этаже располагалась бывшая кофейня, а на втором жилые помещения, где сейчас спала тетушка Марта, десятилетний Габриэль Симонс, двое слуг и Амброзия ван Бролин. Последняя, как обладавшая наиболее отважной натурой, спустилась вниз, сопровождаемая сутулым немолодым слугой, который нес масляную лампу.

— Мы разыскиваем Феликса ван Бролина, госпожа, — сказал бородатый немолодой начальник патруля, вглядываясь в глубину дома. — Вы кем ему приходитесь?

— Я его мать! — сказала с достоинством Амброзия, сердце которой забилось втрое быстрее обычного. — Феликс уже больше года здесь не живет. Позвольте поинтересоваться, зачем он вам понадобился?

— Впустите нас в дом, госпожа, не чините препятствий, и, если в результате обыска ваш сын не обнаружится, я удовлетворю ваше любопытство, а вы угостите меня и моих орлов знаменитым напитком, прославившим ваше заведение, — тон бородатого стражника можно было счесть дружелюбным, и Амброзия посторонилась.

— Прошу вас, господа, — сказала она. — Можно узнать ваше имя?

— Сержант Муленс на службе магистрата, госпожа.

— Петер Муленс, не ваш ли сын?

— Да, госпожа, третий по старшинству из пяти мальчиков и шести девочек, — улыбнулся сержант. — Вам знаком Петер?

— Не напрямую, — улыбнулась женщина в ответ. — Они друзья с Феликсом. Вы не знали?

— Увы, я не успеваю следить за друзьями всех моих детей. Наверное, их знает половина Антверпена. Кстати, как и Амброзию ван Бролин, хозяйку единственного в городе места, где готовят кофейный напиток.

— К сожалению, сержант, того напитка, о котором вы говорите, более у нас не подают, поскольку закончились кофейные зерна, привозимые издалека. Торговля в Антверпене нынче не та, что прежде. — Амброзия вслед за тремя стражникам поднялась наверх. Один остался караулить у дверей внизу.

— Не угодно ли отведать наш dobbel-keit?

— После дела, сударыня, — поклонился сержант, и стражники начали проверять комнаты.

— Вот мальчишка! — выкрикнул один из них, увидев заспанного Габри на пороге своей комнатки.

— И вправду, это не девочка, — буркнула тетушка Марта, кутаясь в шерстяное одеяло поверх ночной сорочки. — Чего к ребенку пристали?

— У нас приказ о задержании как раз ребенка, — не поленился объяснить бородатый Муленс, кладя руку на плечо мальчику.

— Феликс мой сын, господа, — сказала Амброзия спокойным тоном. — Много ли вы видите сходства между юным Габриэлем Симонсом и мной?

Две лампы в руках у слуг неплохо освещали коридор: различия между темнокожей женщиной с пухлыми губами и светло-русым веснушчатым ребенком мог не увидеть только слепой. Вскоре стражники завершили осмотр, и Амброзия усадила их за обеденный стол, куда слуга пригласил их четвертого коллегу, караулившего у нижнего входа. Служанка же помогла почтенной Марте принести выпивку и гостевые кубки из олова с узорной чеканкой. Обычаи Фландрии не привечали суеты и спешки.

— Вы обещали рассказать, по какой причине ищут моего сына, и ради этой цели ночью врываются в уважаемый дом, — напомнила, наконец, Амброзия сержанту, вытирающему усы и бороду.

— Возможно, мне известно не все, сударыня, — сказал Муленс, — но из округа Эно от тамошнего прево к нам пришла бумага о том, что совершено убийство крестьянского ребенка. И в этом обвиняется ваш сын, госпожа. Сразу после убийства он сбежал, и его разыскивают по всем южным провинциям.

— Как? Как это случилось? — к счастью, цвет кожи Амброзии не позволял ей бледнеть.

— Подробности мне не известны, сударыня, — пожал плечами сержант. — Разве что одна: разыскиваемый Феликс украл кинжал, принадлежащий сыну графа Тилли, при этом смертельно оскорбив его. А ведь Тилли — великий аристократический род из-под Брюсселя. Предупреждая следующий вопрос, сразу сообщу, что нет сведений, убит крестьянский мальчик посредством этого кинжала, или как-то еще.

— Я еду в Эно! — тут же заявила Амброзия ван Бролин. — История кажется мне странной: какой-то мальчик и кинжал Тилли? Причем здесь мой сын?

— Не могу знать этого, сударыня, — сержант встал, протянул руку к черным кудрям женщины, выбивающимся из-под надетого в спешке чепчика, потом резко опустил ладонь вниз, к перевязи. С некоторым удивлением Муленс посмотрел на собственную руку и добавил: — Спасибо за угощение! За мной, орлы! Дадим покой этому приветливому дому.

— Госпожа Амброзия, — сказал Габри, когда стражники покинули дом, и дверь за ними затворили, — мне так жаль, что Феликса ищут. Возьмите меня с собой в Эно, возможно, я пригожусь вам.

— Нет, Габри, — покачала головой женщина. — Я не вижу, как ты можешь пригодиться в Эно. Ты прекрасный ученик, и будет лучше, если ты продолжишь занятия в школе.

— Это я виноват в том, что вы не уезжаете из Антверпена насовсем, — сказал Габри. — С тех пор, как больше не осталось кофе, вы терпите убытки, но остаетесь здесь.

— Я уже говорила Марте о переезде во Флиссинген, — кивнула Амброзия родственнице и та подтвердила ответным кивком ее слова. — Но теперь, когда мы знаем, что Феликс бежал и может вернуться сюда, не время думать о том, чтобы оставить Антверпен.

* * *

На юге была загадочная Франция, в которой продолжалась война с гугенотами — Варфоломеевская ночь нанесла серьезнейший удар протестантам, но решительная победа над ними была еще очень далеко. На севере были Антверпен и бунтующий Флиссинген — молодой ван Бролин знал, что в том направлении его будут искать в первую очередь. На западе было море — и Феликс решил выбрать восток, где раскинулись самые густые в Нижних Землях леса.

Отойдя от владений дома де Линь на три-четыре лье по лесу, в обход деревень, Феликс подумывал о том, чтобы выйти на дорогу. Но вид его в красивой пажеской одежде с кружевным воротником, коротких сапогах для верховой езды и с кинжалом в руке был настолько странен, что, юный метаморф решил поступить по-другому.

Он полностью разделся, поместил кинжал между сапогами, аккуратно завернул сапоги в прочую одежду, и перетек в Темный облик. Молодой леопард подхватил в пасть сверток с вещами, и неспешно порысил в намеченном заранее направлении. Наступала ночь, осенний лес кишел звуками сумеречной жизни, и Феликс несколько раз, откладывая сверток, охотился на мелкую дичь. Под утро он уже сильно устал и, забравшись вверх по толстым ветвям старого дуба, уснул спокойным кошачьим сном. Одинокая жизнь, без человеческих тревог и забот, казалась не так уж плоха.

На следующий день Феликс вышел на край леса. Далее простирались поля, а между ними шла дорога. Поскольку урожай был скошен, пространство издалека просматривалось, делая нежелательным переход через него в виде необычного для этих мест зверя. Выходило, что Темный облик Феликсу можно было использовать лишь при условии, что его не увидит никто из людей. Все-таки метаморфам, чей Темный образ совпадал с одним из местных животных, было легче, думал Феликс в человеческом обличье, натягивая сапоги. Некоторое время он шел по дороге, и вскоре его догнала крестьянская телега, вероятно, возвращавшаяся с какого-то рынка. Феликс придержал клинок под рукой, чтобы не привлекать к нему внимания, но глаза погонявшего лошадь крестьянина все равно расширились, обратившись на мальчика в пажеской одежде и с необычно смуглым цветом лица. После этой встречи, способной раскрыть направление, в котором Феликс передвигался, он решил вообще стараться не покидать лесов. Некоторое время это у него получалось: выходя на опушку в дневные часы, Феликс находил крепкое старое дерево и дремал на ветвях в ожидании сумерек. Пересекая открытые пространства в темноте, леопард почти не рисковал нарваться на людей. Несколько раз он видел чьи-то ночные костры, но обходил их по широкому кругу.

Между тем, начались осенние дожди и заметно похолодало. Ни в шкуре тропического зверя, ни в легкой человеческой одежде Феликс не мог согреться, и от этого все больше страдал. Наконец, его путь привел к неширокой, но быстрой речке, которая текла на восток. Некоторое время Феликс шел по северному берегу реки, но та приводила его то и дело к деревням и городам, которые приходилось обходить. В один из сумеречных осенних дней Феликс оказался при впадении речки, вдоль которой он шел, в другую, более широкую реку. На противоположном берегу большей реки возвышалась на горе красивая крепость из светлого камня, а под ней располагался какой-то город.

Некоторое время Феликс раздумывал и пришел к выводу, что ему до смерти надоело мерзнуть в лесах. Пожалуй, решил метаморф, в этих местах его уже искать не будут, и поэтому настало время вновь вернуться в теплое человеческое обиталище. Берега большей реки были соединены каменным мостом, покоящимся на семи мощных опорах. Вероятно, здесь был единственный мост в этих местах, поскольку при въезде на него стояла очередь всевозможных телег и повозок. Внимание Феликса привлек пестро раскрашенный крытый фургон, в котором, по-видимому, ехали в город бродячие артисты. Странный изжеванный наряд с дырками от клыков, в котором пребывал мальчик, худо-бедно в представлении окружающих мог сочетаться с уличными спектаклями, но уж никак не с одеждой крестьянина или подмастерья. Феликс решительно подошел к фургону, засунул кинжал между дощатым бортом и холщовой материей, натянутой на каркас, а затем красивым прыжком оказался прямо на облучке, рядом с ярко наряженным рыжим парнем, управлявшим лошадью. Рыжий удивленно покосился на возникшего ниоткуда попутчика.

— Простите за нежданное вторжение, — затараторил Феликс, наслаждаясь человеческой речью, без которой он обходился длительное время. — Но у кого же просить помощи бедному артисту, как не у своих коллег. Позвольте представиться, я Тиль Уленшпигель из цирка знаменитой на весь Антверпен укротительницы львов…

— Постой, помолчи! — замахал руками рыжий возчик. — Я ни бельмеса не понимаю ваше фламандское наречие!

Феликс, сконфуженный, тоже перешел на французский, которым он владел отнюдь не в совершенстве, а до пажеской службы в доме де Линь употреблял только в школе. Из глубины фургона показался немолодой мужчина, судя по цвету остатков волос, отец рыжего. С грехом пополам Феликс повторил заготовленную историю про свой успех в антверпенском цирке.

— Это уже четвертый Тиль Уленшпигель, которого я встречаю, — скривился старший артист. — Предыдущие трое были жалкие вруны и неумехи. А то, что вы, фламандцы, все треплете имя вашего древнего шута, не в состоянии выдумать ничего оригинального, говорит еще и о бедности вашей фантазии.

— Как называется ваш почтенный театр? — спросил Феликс, медленно выговаривая французские слова. Произношение артистов сильно отличалось от того, как говорили в Эно, и ван Бролин старался подстроиться под собеседников.

— Театр Момуса! — раздался звонкий женский голос, и, приподняв материю, закрывающую спереди фургон, показалось хорошенькое женское лицо, обрамленное ярко-рыжими волосами.

— Добрый день, мадам! — Феликс пустил в ход наиболее обаятельную из своих улыбок.

— Я не мадам, а мадемуазель, — поправила девушка, которой было на вид не больше двадцати. Феликс подивился, что огненный каскад девушки не убран под чепец, как это принято среди приличных жительниц Нижних Земель, но мысль его уже строила очередную французскую фразу:

— Простите, мадемуазель, меня зовут Тиль, но, если вашему батюшке будет угодно звать меня по-другому, я смогу выступать под тем именем, которым вы меня назовете.

— А что ты умеешь, Тиль? — спросила девушка, которую, похоже, не смущало присутствие старших отца и брата.

— Я знаменитый акробат и укротитель диких животных, — гордо сказал Феликс. Врожденная ловкость, он надеялся, оправдает первое, а отсутствие в балагане диких зверей поможет скрыть неправду о втором.

— А вот мы проверим тебя, — сказал хозяин фургона и отец двоих рыжих молодых людей. — Сразу, как въедем в Намюр.

— Как вам будет угодно, мастер, — поклонился Феликс.

Между тем, фургон медленно втянулся на мост, где стояла стража, и подручные местного профоса брали деньги за проезд. Решив, что он уже принят в труппу, молодой ван Бролин воспользовался тем, что стражники обратились к артистам, и незаметно, с кошачьей грацией, просочился вовнутрь фургона. Оказалось, что там, на груде каких-то тканей, скорее всего, декораций или сценических одежд, спала еще одна женщина, уже немолодая, возможно, супруга хозяина театра.

— Мама, смотри, у нас новичок, — подтвердила догадку Феликса рыжая девушка.

Свет кое-как проникал сквозь раскрашенный холст, натянутый на каркас, Феликс, присевший рядом с женщиной на какой-то сундучок, увидел, что та открыла мутные глаза и в свою очередь заметила его. Подобие улыбки обозначилось на губах проснувшейся женщины, но впечатление портили растрепанные волосы, в которые набилась солома, и отсутствие переднего зуба.

— Какой хорошенький, — хрипло сказала женщина, поднимая руку и запуская пальцы в шевелюру Феликса, — Козетта, я забираю его у тебя, — рыжеволосая красотка тихонько прыснула, услышав эти слова. — Как тебя зовут, юный Купидон?

Что за отношения здесь у них, устало подумал молодой ван Бролин. От женщины разило винным перегаром и чем-то кислым, ее ласка была не из числа приятных. Феликс почувствовал вдруг, сколь сильно он соскучился по матери. В Темном облике это не так проявлялось, зато в Человеческом…

— Тиль из Антверпена, мадам, — ответил метаморф с кривой улыбкой, которую видела только рыжая девушка, кутавшаяся в шаль рядом с ним. Нарочно или нет, она уткнула круглое колено в бок ван Бролина.

Стражник, а, может быть, местный таможенник откинул ткань, закрывающую вход и, увидев мальчика в окружении двух особ женского пола, без осмотра пропустил фургон к воротам Намюра.

— Цирк Момос, все на представление знаменитого Момоса из Парижа!

Феликс сам не заметил, как заснул, в то время что цирковой фургон медленно тащился по узким городским улицам от реки до рыночной площади. Разбуженный шумом и возгласами, мальчик выглянул из-за полога: Момос в ярко-красном балахоне зазывал публику, его рыжая дочка жонглировала тремя кеглями, а супруга играла на лютне, извлекая простенькую, но приятную мелодию. Момос-младший отсутствовал, возможно, это было связано с тем, что из фургона выпрягли лошадь. Наверное, ее следовало пристроить на каком-нибудь постоялом дворе, в то время как труппа некоторое время никуда не двинется с городской рыночной площади.

Уже вечерело, сырой воздух был по-осеннему прохладен, однако уютную площадь освещали факелы, и люди потихоньку собирались вокруг предстоящего балаганного действа. Феликс понял, что ему не нравится внимание толпы, и его никак не привлекает стать артистом бродячего цирка. Сейчас, выглядывая из фургона, он недоумевал, как он здесь оказался, и не хотел ничего делать, чтобы стать для этих людей своим. Как было бы здорово сейчас, думал он, лететь на «Меркурии» по волнам океана, навстречу настоящим приключениям и славной судьбе. Абсолютно чужой осенний Намюр со своей жизнью и французским говором был глубоко безразличен Феликсу. Догадываясь, что кормить его не будут, пока не убедятся в полезности младшего члена труппы, Феликс свернулся в уголке фургона, укрылся какими-то тряпками и снова заснул. Вероятно, он даже не сознавал, какая усталость накопилась в нем за время одиноких странствий по лесам.

Разбудила его среди ночи холодная рука, щупавшая метаморфа ниже пояса. Феликс почувствовал знакомый дух перегара с кислятиной.

— Мальчик, мой хорошенький мальчик, согрей меня, — хрипел простуженный голос. — Иди ко мне!

— Вы разбудите вашу семью, — спросонок сказал Феликс, тут же поняв, что в фургоне больше никого нет.

— Не бойся, мой маленький ангел, — хриплый смех был ему ответом. — Они в харчевне, и придут еще не скоро. Иди скорей ко мне!

— Простите, мадам, но я еще не гожусь для этого, — сказал Феликс.

— Ты хочешь Козетту? — с подозрением спросила женщина. — Глупый, она придет под утро враскоряку, заработав много серебра, ей будет не до тебя.

— Жаль, — сказал Феликс, начиная злиться, — ваша дочь достойна лучшей доли.

— Ты унижаешь меня, — плаксивым голосом сказала мадам Момус. — Дурной мальчишка.

— Нет, мадам, — Феликс выпрыгнул из фургона. — Простите, мадам.

Наощупь он нашел свой трофейный кинжал, зашагал прочь от фургона, и вскоре пьяные рыдания перестали беспокоить его слух, зато холод, проникнув под скудную одежонку, стал совершенно нестерпимым. Некоторое время метаморф совершенно серьезно думал о том, чтобы вернуться и сожрать пьяную тетку — он более суток ничего не ел. Удержало его не милосердие, а страх, — наутро вся округа поднялась бы на поиски оборотня, и памятная внешность его была бы у каждого на устах.

Трое безродных псов выскочили из темного переулка и с остервенелым лаем набросились на Феликса. Обычно собаки недолюбливали его, но на прямое нападение никогда не решались. Возможно, псы учуяли кровавые мысли мальчика, но поразмыслить над этим феноменом у него не было времени — широкими взмахами клинка он несколько раз зацепил собак, и злобное рычание перешло в трусливый визг. Вверху заскрипели отворяемые ставни, и старческий голос произнес:

— Что здесь происходит? — пожилой человек в ночном колпаке и с масляной лампой в руке говорил по-фламандски.

— Я прошу прощения, добрый господин, — как можно приветливее заговорил Феликс на родном языке, — но я впервые в этом городе, и не знал, что собаки здесь приучены нападать на усталых путников.

— Как получилось, что благородный господин оказался в Намюре ночью в одиночестве? — старик свесил лампу как можно ниже со своего окна, силясь разглядеть того, с кем разговаривает. Феликс ступил в наиболее освещенное место и поднял лицо вверх.

— Мальчишка! — удивился старик.

— Мое имя Габриэль Симонс. Я паж из дома Берлемон, — Феликс назвал наугад одну из знатнейших фамилий Нижних Земель. — На дороге меня ограбили, и я остался без единой монеты в славном Намюре.

— Ваш господин Шарль де Берлемон, говорите вы? Бывший статхаудер Намюра, а ныне член Государственного Совета при герцоге Альба?

— Нет, другой, — Феликс клял себя за то, что сдуру назвал имя человека, известного всему Намюру.

— Жиль? Статхаудер Фрисландии? — въедливый старикашка был неплохо информирован о политических назначениях.

— Нет, — Феликс предположил, что до Фрисландии из Намюра далековато. Он лихорадочно вспоминал имена, которые часто мелькали в разговорах четы де Линь. — Епископ Камбрэ, я служу его преосвященству Луи де Берлемону.

— Ну, раз так, вам предоставят ночлег в монастыре, юноша, — голос старика стал строже, и он принялся закрывать ставни.

— Как же я доберусь ночью до монастыря? — жалобно протянул Феликс.

— Боитесь собак?

— Очень боюсь, — прорыдал Феликс.

— Ты можешь заночевать у меня под дверью, — смилостивился старик. — Только не пытайся зайти в комнаты, когда я сплю. Я дам тебе одеяло, но на большее не рассчитывай.

— Как скажете, добрый господин, — канючил Феликс ван Бролин, дрожа от голода и холода. — Как скажете. Спасибо вам.

Глава X,

в которой Феликс ван Бролин познает горе и страх, а Кунц Гакке слушает новости о новом статхаудере Нижних Земель, и думает о забытом было расследовании.

Феликс не смог сразу заснуть, а с рассветом его уже разбудил звук наполняемого ночного горшка из той комнаты, под дверью которой он ночевал. Старик уже не лег досыпать, а принялся ходить по скрипучим половицам, отворять ставни, кряхтеть, одеваться, поэтому голодному Феликсу пришло в голову постучать в дверь.

— Добрый господин, — сказал он, когда хозяин комнаты откликнулся, — я хотел бы обменять редкую драгоценность на теплый плащ, или другую одежду, если у вас таковая отыщется.

— Что за драгоценность? — спросил старик, открывая дверь. Вероятно, наступление утра успокоило хозяина, и он решил более не тревожиться, что его могут ограбить. — Кинжал?

Ножны наверняка придали бы оружию дополнительную стоимость, но и сапфир в оголовке оружия, несколько камней помельче на гарде, да и само качество клинка и рукояти не позволяли усомниться в том, что семья Тилли не экономила на сыне. Старик повертел клинок, потом сказал:

— Я так понимаю, что вы, молодой человек, не хотите сами продавать оружие, — и взглянул на Феликса испытующе.

— Не хочу, — честно ответил мальчик. — И вовсе не потому, что кинжал замешан в чем-то предосудительном. Просто я еще молод, и у оружейника наверняка возникнут вопросы, тогда как вы сможете торговаться, не испытывая ненужного давления.

— Меня тоже спросят, почему нет ножен.

— Подобрать или изготовить ножны — плевое дело, — пожал плечами Феликс. — Скажете, что ножны где-то потерялись, и от вас отстанут.

Видя, что старик все еще колеблется, Феликс добавил:

— Я буду ждать вас на лестнице, там, где спал. Эту дверь вы закроете, так же, как и наружную. Получится, что если, допустим, я вам соврал, и меня разыскивают, вы донесете об этом и сразу приведете стражу.

На том и порешили. Феликс вновь устроился на одеяле, а старик оделся и поспешил в оружейный квартал, откуда вскоре вернулся, позвякивая серебром. Вид у него был довольный, и Феликс почти не сомневался, что старик уже прикарманил часть выручки, тем не менее, мальчик вручил ему еще один серебряный стюйвер, и попросил уступить утепленный шерстяной подкладкой плащ. За пять стюйверов Феликс стал обладателем поношенного, но довольно теплого плаща, и вдобавок у него остались небольшие карманные деньги, на которые он мог поесть.

— Я все же думаю, что ты, мальчик, сбежал не от епископа Камбрэ, а от кого-то другого, — напоследок сказал старик. — Впрочем, это не мое дело. Но, если тебе нужно перезимовать в монастырской обители, я бы на твоем месте направился во владения князя-епископа Льежского. Это самое спокойное место во всех Нижних Землях, да и нынешний хозяин тех краёв, Жерар ван Гросбеке, клирик уважаемый и богатый, заботится о своих подданных получше, чем Кров… Государственный Совет и герцог Альба. Лучше, чем даже французский король, который, говорят, о прошлый год стрелял в парижан из аркебузы, не разбирая, где католик, а где гугенот.

— А вот, говорят, Флиссинген поднял восстание, и решил больше не платить налоги Габсбургу, — сказал Феликс, полагая, что его собеседник поделится с ним последними новостями. — И осажденный Алкмаар все еще держится против сына герцога Альбы.

— Не просто держится, он выстоял, — Феликс услышал нотки гордости в голосе старика. — Когда люди принца Оранского пригрозили открыть плотины и затопить окрестности Алкмаара, где располагалась Фландрская армия, Дон Фадрике, сын герцога Альбы, снял осаду и увел войска. Доселе не терпел палач Мехелена, Зютфена и Наардена такого поражения. Многие местные кальвинисты бегут на север, в провинции, где королевскую власть уже не чтут, и святая инквизиция не в почете. Только, видишь ли, какое дело: у нас преследуют реформатов, — сказал старик, глядя на мальчика пристально, — а восставшие голландцы, как я слышал, изгоняют и убивают католиков. А ты ведь католик, если не соврал мне ночью?

— Хотите, господин, прочту хоть сейчас весь «Розарий»,[15] дабы развеять ваши сомнения? — Феликс подумал, что его собеседник, возможно, скрывает свои настоящие религиозные убеждения.

— Нет, любезный отрок, не утруждай себя, — сказал старик с тонкой улыбкой.

— Я спросил про Зеландию оттого, что хотел бы выйти в морское плаванье, — поделился Феликс со стариком. — Это составляет главное устремление моего сердца…

— У твоего сердца будет еще множество мечтаний, порывов и устремлений, — снова улыбнулся старик.

— Вы правы, господин, — опомнился Феликс, — не смею более злоупотреблять вашим терпением. Прощайте!

Набив живот пирогом с требухой и капустой, купленным с переносного лотка, Феликс не удержался от покупки фетрового берета с фазаньим пером, и у того же шляпника разузнал, откуда начинается дорога на Льеж. Оказалось, что столица епископского княжества располагается снова-таки на востоке от Намюра, всего лишь в дне пути верхом. Феликс не располагал конем, но теперь он был достаточно тепло одет, и решил двинуться в путь без промедления. Лесная дорога близ Намюра в дневное время изобиловала путниками, но, по мере отдаления от города, их поток иссяк. К тому же начался холодный осенний дождь, и плащ Феликса, промокнув, стал давить, как тяжелый груз на плечах. Сапоги из тонкой кожи, предназначенные для верховых прогулок, совершенно не подходили для ходьбы по размокшей грязи. Феликс подумывал, чтобы снова перетечь в Темный облик, но боялся, что нести в зубах тяжелый тюк промокшей одежды будет еще противнее, чем шагать по грязи. За очередным поворотом из леса выступили дома придорожной деревни, и Феликс решил, что если здесь найдется трактир, то хотя бы тарелку теплого супа на оставшиеся скудные деньги он может себе позволить.

Но харчевня с постоялым двором были заняты отрядом испанских солдат. Изнутри слышались крики, звон и ругательства на кастильском наречии. Собственно, кроме ругательств, молодой ван Бролин по-испански не знал почти ничего. На веранде, где в летнее время посетители могли наслаждаться трапезой на свежем воздухе, воин с такими же каштановыми кудрявыми волосами, как у самого Феликса, обжимал полную светловолосую девицу. Та, похоже, пыталась вырваться из объятий, но ее жалобы испанца не слишком волновали. Миновав трактир, Феликс увидел, что на дереве сразу за двухэтажным домом висят повешенные — мужчина и женщина. Судя по тому, что никакого запаха трупы не издавали, казнь состоялась не так давно.

Феликс ускорил шаг и на некоторое время забыл о неудобствах, причиняемых путнику дорожной грязью. Присутствие смерти вообще заставляет относиться более снисходительно к неприятностям. Шагая быстро и налегке, он еще до сумерек поравнялся с группой из десятка германских паломников. Вступив с ними в разговор, Феликс узнал, что те возвращаются из Нотр-Дам де Намюр, где, оказывается, желающие могли прикоснуться к ребру святого Петра и ступне святого Иакова. Феликс даже не знал, что находился в такой близости от апостольских мощей, и про себя жалел о том, что не удосужился посетить литургию. Чтобы получить хоть какое-то впечатление, Феликс начал расспрашивать паломников, и вскоре уже знал, сколь просветленными становятся люди, коснувшиеся благостных мощей.

Увлеченный разговором, мальчик с опозданием заметил, что первые паломники остановились. А, заметив, понял, что их окружают вооруженные люди. Вид у грабителей был самый свирепый, но и несчастный одновременно. Не сразу сообразил Феликс, что перед ними гёзы, те самые, которых он представлял отважными и благородными защитниками Фландрии от угнетения. Ни капли в потрепанных, небритых, грязных гёзах не было от людей, которыми Феликс мог бы восхищаться. Может, это были обычные разбойники, лишь притворяющиеся борцами за свободу от тирании? Говор у них был, однако, привычный для жителей северных провинций, такой же фламандский, как и у самого Феликса.

— Господа, — сказал Феликс, широко улыбаясь, — в деревне, которую мы только что миновали, расположились испанцы. Грабеж этих бедных паломников даст вам пару медяков, несравнимых с опасностью пребывания на открытой дороге.

Лучше бы он молчал.

— Католический ублюдок! — рявкнул на мальчика ражий гёз в каких-то немыслимых обносках, с жидкими волосами, но со сверкающим кинжалом в руке. — Давай сюда это! — и сорвал с головы ван Бролина только что купленный новенький берет.

— Что мальчишка говорит об испанцах? — спросил этого типа другой, в руках у которого была аркебуза, и дымился фитиль, обмотанный вокруг трех пальцев левой руки.

— Я говорю… — но резкий удар в лицо прервал его речь. Не подхвати Феликса паломник, он бы упал в грязь.

— Ударь меня, мерзавец! — крикнул паломник. — Зачем бьешь мальчишку?

Как только мужественный германец выпалил эти слова, ражий грабитель выкинул вперед руку с кинжалом, сталь мелькнула надо лбом Феликса и вонзилась под челюсть несчастному паломнику, мальчик отшатнулся, разбойник вырвал оружие, и немец упал навзничь, зажимая рукой горло, из которого рвалась кровь.

— Что ты творишь, безумец? — в лице грабителя с аркебузой сожаление мешалось с презрением. — Это всего лишь паломник из чужой страны.

— Одной католической собакой меньше! — не унимался ражий убийца. — Порадуем Христа, пусть сдохнут все!

— Они безоружные богомольцы! — вмешался третий гёз, приближаясь.

— Наши, которых жгла инквизиция, тоже не были вооружены!

— Где ты видишь перед собой Священный трибунал? Это простые люди, такие же, как мы.

— Уходим! — скомандовал кто-то спереди, и это слово повторили некоторые гёзы, которым их ранг, видимо, позволял командовать другими.

Вероятно, к этому времени грабители успели отобрать деньги у всех паломников, за исключением мальчика, о котором забыли, или просто не предположили, что у него может быть кошелек. Впрочем, Феликс не думал об этом, удрученный жестокой расправой над беднягой, заступившимся за него.

Как легко потерять жизнь, содрогался Феликс, как все тяжело достается, но уходит легче легкого. Еще недавно он был сыт, прекрасно одет и благополучен. За несколько дней, да что там, за пару мгновений Феликс превратил свою приятную жизнь, наполненную играми, роскошью и весельем, в мучительное прозябание. А только что из-за него вообще — умер достойный, хороший человек. Отомстить убийце! Феликс представил, как он в Темном облике прокрадывается в спящий лагерь гёзов. Сколько их может быть? На дороге показались около двух десятков, но кто-то еще, возможно, оставался в лесу, или в лагере, если у них есть постоянный лагерь.

Грабители скрылись между деревьями, а паломники столпились подле убитого. Феликс тоже встал рядом, чтобы запомнить его простое честное лицо. Человек, который вот так заступился за незнакомого мальчишку, зачем он это сделал? Феликса хлестнули по лицу, но убивать, похоже, не собирались. Да, но кто мог подумать, что разбойник вдруг ударит кинжалом человека, ничего дурного ему не сделавшего. Смерть гуляла совсем близко от Феликса, дышала на него, присматривалась к нему. Она как будто хотела чего-то, добивалась внимания, ждала. Феликс понял, что думает о смерти, как о человекоподобном существе, но это было как раз понятно: многие живописцы Нижних Земель уже рисовали Смерть в виде скелета с косой. Феликс был уверен, что она ждет от него мести. Но он остался с паломниками, помог им хоронить погибшего и молился вместе с ними на могиле, увенчанной наспех поставленным корявым крестом из веток. Сырой осенний лес вокруг тянул из людей тепло, вскоре наступила темнота, однако обобранные, униженные, бедные паломники ничего не боялись. Они свято верили в жизнь вечную, и вера служила им щитом от холодного осеннего уныния.

* * *

— Счастливого Рождества!

— И вам счастливого Рождества, святые отцы! — натопленный домик, изъятый у семьи еретиков, собрал на праздник всех служителей трибунала, председателем которого состоял Кунц Гакке. Домик находился в Антверпене, у самой цитадели, воздвигнутой знаменитым Франческо Пачиотто. Хотя король Филипп II положился на испанского архитектора при постройке мрачного Эскуриала, но даже тот был учеником Микеланджело, а в основном архитекторы в его империи были все итальянцы да фламандцы. Жители Испании, если не обрабатывали землю, то шли в солдаты, либо в клирики, к числу коих принадлежали также служители святой инквизиции.

— За скорое падение Лейдена и усмирение севера! — Империя устами своих верных псов алчно выделяла слюну на объявившие о неподчинении города. Зарилась доминиканским глазом на возвращение принадлежащих ей по древнему праву земель и душ, населяющих эти земли, да только зубами дотянуться не могла.

— За святого понтифика! Долгих лет Григорию Тринадцатому! — палач обнимал нотариуса, новый фамильяр, двадцатилетний Хавьер с лицом херувима и мозгом петуха, уже спал, уронив светловолосую голову на блюдо с остатками колбас.

Всякий раз, когда Кунц Гакке смотрел на это новое лицо в трибунале, он вспоминал, сколь многое изменилось за годы, проведенные ими в Нижних Землях. Они с Бертрамом и погибшими старыми фамильярами начинали еще в годы правления Карла, для которого родным языком был здешний, а не чужой кастильский. Старый император был суровым воином и не давал спуску еретикам, но он был сыном этой земли, и Фландрия никогда не помышляла о том, чтобы выступить против Карла V.

Когда была совершена ошибка? Когда что-то пошло не так? Почему сам великий католический император отпустил живым проклятого Лютера с Вормского рейхстага пятьдесят лет назад? Жалкие 50 лет, столько живут обычные люди, а мир изменился до неузнаваемости: ереси плодятся и все дальше и больше, а мечта о единой Империи с единой верой все тает-тает. Теперь престол Святого Петра занял не бывший инквизитор, как в прошедшие времена, а ученый богослов и покровитель искусств. Накануне Рождества Филипп II отозвал из Нижних Земель своего сурового наместника Альбу, назначив на его место седобородого Рекесенса, опытного политика, который ясно дал понять инквизиторам, что их чрезмерное рвение не желательно и более не угодно католическому престолу.

Если отец Бертрам видел издалека нового наместника, присутствуя в Брюсселе на чествованиях по случаю его назначения, то Кунц Гакке вернулся из самого Толедо, где располагалась великолепная штаб-квартира инквизиции, возглавляемой теперь новым ее главой, архиепископом Гаспаром де Кирогой. У сего прекрасного ликом мужа достало, наконец, времени познакомиться с одним из тех, кто стоял на переднем краю борьбы с ересями, и кого ценили его предшественники на посту Верховного Инквизитора Испании.

— Говорят, что архиепископ Толедский ложится спать, одевая на белые руки специальные перчатки, заполненные изнутри овечьим жиром, — рассказывал Кунц сидящему рядом другу. — Как ты думаешь, Бертрам, не стоит ли мне последовать его примеру? Или уже слишком поздно что-то менять?

Искалеченные огнем руки председателя трибунала всегда прятались в перчатки тонкой кожи днем, однако на ночь, в отличие от Верховного Инквизитора Испании, Кунц перчатки снимал.

— Гаспар де Кирога действительно красивый прелат, — продолжал Кунц, не дождавшись ответа. — У него красивая резиденция, уставленная дорогой мебелью, кованые узорные решетки на окнах, правильно составленные документы в архивах, глубокий голос, который нравится дамам, приходящим на мессу. Над креслом архиепископа Гаспара зеленый крест, покрывающийся почками. Наступит весна, друг мой, Бертрам, и под зеленью и цветами уже не будет видно креста, на котором висел Спаситель.

— Ты с годами смотришь на жизнь все мрачнее, — вздохнул Бертрам Рош. — Вчера, едва сойдя с корабля, ты с восторгом рассказывал мне о блестящих процессиях покаяний, роскошных аутодафе, на которых радуется кастильский народ. Но и дня не прошло, как ты уже строишь мрачные аллегории, и сам Верховный Инквизитор тебе не угодил.

— В Испании народ привык, еще со времен изгнания евреев и мавров, забавляться таким способом, — сказал Кунц. — Но за пределами империи наша вера все более хулима, нет у нее со времени победы над турками при Лепанто ни новых достижений, ни новых обращенных.

— Сражение у Лепанто состоялось всего пару лет назад, — вздохнул компаньон, — не заходишь ли ты в своей требовательности чересчур далеко, сын мой? Мнится мне, ты впадаешь в грех гордыни, и весьма близок к богохульству.

— Пока я не пересек черту, — улыбнулся Кунц, — расскажи мне еще о нашем новом наместнике.

— Он скорее старый, — усмехнулся Бертрам, поднимая оловянный бокал с красным бургундским вином, — но, несомненно, мудрый. Луис де Рекесенс командовал одним из флангов католической флотилии при Лепанто. Он подчинялся принцу Хуану Австрийскому, точно выполняя его план на битву, а значит, дон Луис сочетает в себе мужество и военные навыки. Он был наместником в Италии, представляя интересы короля в Милане и Неаполе, и ни разу не подвел его величество. Как политик, дон Луис лавировал, и весьма успешно, между интересами папского престола, магистратами итальянских городов и Габсбургами, как теми, что правят Германией, так и Филиппом Вторым.

— В каких отношениях он с Конгрегацией по делам веры и с папской инквизицией? — спросил Кунц.

— Сын мой, помилуй! — рассмеялся Бертрам. — Я видел нового наместника Фландрии всего пару раз, издали, на многолюдных собраниях. Все свои выводы я делаю по разговорам с разными людьми в Брюсселе. Ты полагаешь, эти люди сведущи в тонкостях итальянских внутренних отношений, интриг и партий? Но, зная нашего короля, можно быть уверенным, что Луис де Рекесенс верный и благочестивый сын Римской церкви. Если бы он таковым не был, король ни за что не возвысил бы его.

— Мне претит заниматься профанациями, вместо настоящих дел по укреплению святой католической веры, — сказал Кунц, пытаясь сосредоточить затуманенный взгляд на гобелене с изображением охоты. — Нам жизненно важно знать, поставлены ли нам ограничения новым статхаудером, и, если да, то какие действия окажутся за их пределами?

— Если бы я знал! — Бертрам поставил на стол свой кубок и начал перебирать костяные четки, которых ранее у друга Кунц не видел. — Мне было сказано, что новых епархий в Нижних Землях пока не введут, и открытые процессы по еретикам тоже сейчас нежелательны. Зато будет всячески приветствоваться любое разоблачение колдуна, ведьмы, оборотня или вампира. Это покажет народу, что мы боремся с настоящим злом, а не гоняемся за невинными гражданами.

— Хорошо, — сказал Кунц, отхлебывая пиво, — хоть какое-то дело. Надо будет снова нацелить агентов на поиск всяких диковинок и странностей. Из десятка пустых доносов на ведьм хоть один, а то и два оказываются дельными. На моей родине святые братья всегда усердно выпалывали семена чародейства. А что еще происходило в Брюсселе?

— На чествовании нового статхаудера присутствовали все именитые католические вельможи Нижних Земель: Эршо, Берлемоны, Тилли, Круа, Лалены, Мансфельды и наши друзья Маргарита и Филипп де Линь. Их духовника, отца Жерара, ты, должен помнить.

— Конечно, такой долговязый, в расшитой золотом сутане, стоящей дороже, чем боевой конь. Что с ним?

— Рассказал довольно любопытную историю, — лукавые морщинки побежали от внешних уголков глаз компаньона через виски к седеющим темным волосам. Но Кунц Гакке знал все риторические приемы своего друга, и не проронил ни слова, пока отец Бертрам выдерживал паузу. — Помнишь, когда мы ночевали в замке Белёй, ты сказал, чтобы я пригляделся к тамошнему пажу?

— Да-да, — в голосе Кунца прозвучал интерес. — Этот паж был представлен мне как антверпенец, но сам о себе он сказал, что родом из Флиссингена. Смуглый, красивый такой, Феликс ван… не помню. Кстати, почему ты не присмотрелся к нему, как я сказал?

— Да потому что утром его нигде не было видно, а после мы уехали, и более о нем не вспоминали.

— Ну вот, — Бертрам снова потянулся к оловянному кубку и, сделав глоток, продолжал. — Этот паж, как утверждает отец Жерар, играя в садах, повздорил с молодым де Тилли, избил его, отобрал кинжал, а когда один из крестьянских мальчиков бросился на помощь графскому отпрыску, этот Феликс, недолго думая, убил простеца, ударив головой об дерево, и тотчас сбежал куда-то в лес.

— В лес? Когда это было?

— Не так давно, этой осенью, — сказал отец Бертрам.

— Любопытно, — кивнул Кунц Гакке. — И что потом?

— Пажа искали, но так и не нашли, он будто бы сквозь землю провалился, — сказал компаньон.

— С его-то внешностью? — удивился председатель трибунала. Сотни раз проводивший расследования, инквизитор умел вычленять ключевые места в таинственных историях лучше, чем кто-либо другой. — Это все равно, как если бы наш новый фамильяр, — Кунц оторвал за светлые волосы голову молодого Хавьера от блюда, взял ломоть кровяной колбасы, откусил от нее преизрядно, поддерживая так и не проснувшегося молодого человека, позволил ему сползти под стол. — Как если бы наш фамильяр, говорю, пытался затеряться в краю мавров или индусов.

— Подвинь-ка блюдо, — попросил отец Бертрам, видя, что последней колбасы скоро не останется.

Инквизиторы еще выпили, и некоторое время молчали, работая челюстями. Остальные члены трибунала и работники Святого Официума уже разбрелись по другим помещениям и спальням дома, оставив начальство сидеть у стола, заставленного посудой и объедками.

— Пойти дать пинка лентяям? — в раздумье проговорил Кунц. — Сегодня забудут убрать за собой, а завтра, глядишь, забудут помолиться.

— Я еще не досказал, — поспешно вставил Бертрам, чтобы друг не вышел из-за стола. — Через какое-то время мать этого пажа, в антверпенский дом которой приходили с обыском, сама приехала в замок Белёй. Она в прошлом году устроила сына пажом, и теперь волновалась за мальчика. Отец Жерар говорит, что у женщины кожа цвета древесной коры, черные глаза, а губы огромные и влажные, как жаренные в масле грибы.

— Твой отец Жерар, судя по его описаниям, сам должен почаще навещать духовника, — вставил Кунц. — Будь я Филиппом де Линем, я не позволял бы такому исповедовать жену.

— Женщина сказала, что беспокоится за сына, который так и не вернулся в Антверпен. Она отправилась в ту крестьянскую семью просить прощения и оставить каких-то денег, но родители погибшего ребенка набросились на нее.

— И что?

— Она легко справилась с обоими, хотя отец Жерар говорит, что ростом отец убитого парня не уступает ему, а в плечах шире и сильнее.

— Весьма неосторожно с ее стороны! — прокаркал Кунц Гакке, расплываясь довольной улыбкой.

— Почему ты смеешься? — спросил Бертрам. — Что не осторожно?

— Ты ведь помнишь наизусть не только Святое Писание, но и сочинения Блаженного Августина, Фомы Аквинского и множество других богословских книг.

— К чему ты об этом заговорил?

— К тому, что провалами в памяти ты не страдаешь, — со значительным видом произнес Кунц Гакке. — Если сопоставишь некоторые события последних лет и твой собственный сегодняшний рассказ, то любопытные выводы не заставят себя ждать.

Бертрам Рош почесал тонзуру, допил остатки вина, однако, так и не понял, о чем говорит его единственный друг.

— Если спальню не натопили, — сказал Кунц, вставая, — сейчас же погоню обленившихся мерзавцев чистить снег и убирать внизу. Спокойной ночи, брат!

Глава XI,

в которой оборотень становится цистерцианским послушником, а Кунц Гакке допрашивает Амброзию ван Бролин в антверпенском замке Стэн.

Всю зиму Феликс ван Бролин провел в ольнском монастыре, где назвался Габриэлем Симонсом, принял послушничество и делал вид, что хочет стать цистерцианским братом. Поначалу, впечатленный убийством германского паломника, он и в самом деле испытывал по отношению к душе убитого некий религиозный долг. Усердные молитвы и аскетичная жизнь цистерцианского монастыря как нельзя лучше подошли его душевному состоянию. Воспитанный благочестивой Амброзией, которая, несмотря на свою природу, испытывала отвращение к убийству людей, Феликс ждал, когда пройдет зима, спрятавшись от переполненного смертями мира. С приходом весны все забудут о нем, леса оденутся листвой, и можно будет по теплому времени, без особенного риска, добраться до Антверпена и Флиссингена, куда рано или поздно приплывет на «Меркурии» капитан Виллем Баренц.

Странным было, однако, что морские просторы никогда не снились Феликсу, и все мечты о дальних плаваниях, казалось, сосредоточены были в голове юноши, а не в сердце. Засыпая ночью, он видел все те же кровавые сны, битвы и страшные раны. Он давно привык относиться к этому спокойно, время от времени охотясь по ночам, когда шел снегопад, или, наоборот, земля была сухой, что нередко в довольно теплом фламандском климате. Днем же Феликс усердно выполнял поручения старших братьев и святых отцов. Его привечал сам престарелый ольнский аббат, не раз и не два отозвавшись с похвалой о новом послушнике, которого не тяготил физический труд, а скорость, с которой Феликс делал любую работу, ставилась в пример остальным послушникам и младшим братьям.

В какой-то момент лодыри, завистники, а также иные, желавшие позабавиться, окружили Феликса и стали ему угрожать, чтобы тот не слишком выделялся из общей массы, а старался быть как все. Молодой ван Бролин подумал немного и пообещал исправиться. Он уже решил, что не станет наживать себе без нужды врагов, будет холоден, спокоен и равнодушен к обществу своих монастырских ровесников. Но когда двое-трое из них все не унимались, а наступали на Феликса, желая его унизить и подчинить, он резко схватил самого нахального из них за рясу на груди и поднял, прижав к стене.

— Видит Бог! — сказал Феликс. — Не вынуждай меня к большему. Я согласился быть как все вы, но худо придется тому из вас, кто примет это за слабость.

С этими словами Феликс резко швырнул послушника на его ближайших дружков, результатом чего стала куча-мала на каменном полу дормитория.

— Я прав, святой брат? — Феликс вперил тяжелый взгляд в молодого монаха, пользовавшегося наибольшим авторитетом среди монастырской молодежи.

— Я не понимаю тебя, Габриэль, — покачал тот головой, но более ничего не добавил, и взгляд отвел.

— Что ты имеешь в виду?

— Не думаю, что тебе следует принимать постриг, — сказал монах. — Ты слишком горделив и суетен, к тому же ты не любишь своих братьев в послушничестве.

— У меня еще много времени до пострига, — сказал Феликс, глубоко вздыхая, — я стараюсь изо всех сил бороться с пороками, и тебе, как старшему, следовало бы мне помочь в преодолении греховных наклонностей, а не спешить с осуждением.

На эти слова монах не нашелся, как возразить, и Феликс покинул коридор, где происходила эта сцена, вполне довольный ее результатом. Он обзавелся несколькими послушниками, которые угождали ему, уповали на его силу и авторитет в отношениях между своими. Эти ребята исправно докладывали Феликсу о словах и поступках тех, кто недолюбливал смуглого, не похожего на прочих, но уверенного в себе парня. Учась в школе и живя дома, Феликс не был склонен к тому, чтобы создавать вокруг себя команду среди одноклассников. Теперь он делал это, помня об Иоханне де Тилли, доказывая себе самому, что он тоже справится с ролью командира. Но в глубине души Феликс чувствовал, что ему никто не нужен, и все его монастырские приятели — чужие никчемные люди.

А на день святого Феликса в кровавом сне ему неожиданно явилась мать. Она смотрела на него, не говоря ни слова, но во взгляде Амброзии было столько страдания, что Феликс впервые в жизни проснулся с криком. Один из его верных послушников принес ковшик питьевой воды, зачерпнув его в бочке, наполняемой из колодца и стоявшей в дормитории. Феликс отпустил мальчишку, порывавшегося расспросить его о содержании ночного кошмара, но потом понял, что больше не уснет. Он опустил ноги в тапочки из войлока, набросил хабит и прошел в часовню, где отбывали епитимью провинившиеся братья, усердно читая назначенные молитвы. Встав на колени, Феликс приступил к молитвам, горячо упрашивая Господа разъяснить ему значение странного сна.

Весь день после этого Феликс искал какого-нибудь знамения, но так ничего и не понял, а, когда уснул, никакие кошмары его уже не мучали.

* * *

— Твое имя, род занятий, семейное положение?

— Амброзия ван Бролин, вдова капитана Якоба ван Бролина, домохозяйка.

Нотариус заскрипел пером по бумаге, а Кунц Гакке, сидя в кресле председателя трибунала, спрашивал:

— Дочь моя, будь благоразумной и сознайся в совершенных тобой бесчинствах, а также в богопротивной своей природе.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, святой отец. Я обычная женщина, и ничего богопротивного не совершала.

— Ты лукавишь, дочь моя, и, если так будет продолжаться далее, Святой трибунал будет вынужден пойти на неприятные меры, которых сейчас еще можно избежать.

— Нет, я не знаю, о чем вы говорите, я добрая католичка, и никогда не нарушала заповедей веры.

Видя, что следствие не продвигается, Кунц Гакке приказал подручным раздеть Амброзию ван Бролин, а когда женщина, плача, попросила не бесчестить ее, только разразился каркающим смехом:

— Чистосердечное признание поможет избежать дальнейших стадий допроса, которые будут все мучительней, если ты будешь продолжать упорствовать, — сказал инквизитор.

Когда Амброзия снова заявила, что ей нечего рассказать трибуналу, ее раздели до половины, показали орудия пыток, выложенные на стол, и подробно объяснили назначение каждого орудия. Пытка в первый день применена не была. Заключенную бросили в камеру, напоследок присоветовав ей хорошенько подумать и признаться.

Настал второй день допроса, Амброзия ван Бролин все еще не верила, что происходящее не мерещится ей в страшнейшем из кошмаров.

— Дочь моя, позволь мне освежить твою память, — начал допрос Кунц Гакке, удостоверившись, что нотариус готов записывать, а компаньон — с интересом слушать. — Мы с отцом Бертрамом разыскивали отступника, бежавшего из монастыря и подозреваемого в принятии лютеранской ереси. Святая мать наша католическая церковь придает огромное значение тому, чтобы отступничество каралось по всей строгости, и мы располагали целым взводом солдат из гарнизона Флиссингена, в порту которого отступник рассчитывал сесть на корабль до Англии. Дело было за пять-шесть лет до того, как Флиссинген поднял знамя мятежа. Вы тогда жили в этом зеландском городе, вместе с сыном Феликсом ван Бролином, в доме, оставшемся вам от покойного капитана Якоба ван Бролина, не так ли?

— Да, это так, святой отец, но…

— Позволь мне продолжить, — перебил женщину инквизитор. — Той ночью мы схватили отступника, заковали его в цепи, а когда оцепление собиралось под утро, чтобы направиться в цитадель, двое испанских солдат были найдены мертвыми. Сержант, нашедший тела, тут же известил нас, ты ведь знаешь, что Святая инквизиция расследует все непонятные и загадочные события на территории великой католической империи?

— Нет, я не знала ничего о таких вещах, — ответила женщина.

— Теперь знаешь, — сказал инквизитор, с высоты своего высокого стула председателя трибунала глядя на раздетую женщину. — Нас готовят специально, мы читаем отчеты о таких случаях в архивах Святого Официума, изучаем, как распознавать колдунов, упырей, ведьм и оборотней по следам, которые на взгляд простеца не представляют ничего интересного. Поэтому, увидев разорванные клыками шеи испанских солдат, мы сразу же сделали заключение о том, что напал на них оборотень.

Кунц позволил нотариусу дописать предложение, а потом продолжал:

— Флиссинген не столь уж велик, и мы могли бы взять оборотня довольно быстро, но тогда Господу не было угодно просветить мой разум. Это произошло гораздо позднее, когда под стенами Антверпена обнаружились следы огромного хищника из породы кошачьих, охотившегося вместе с детенышем. Благочестивые братья целестинцы, у которых на такой случай была инструкция церковного министра Байо, поспешили уведомить Святой Официум о следах нездешних хищников. И в тот же день некий человек, который теперь и сам, наверное, этого не вспомнит, высказал мысль о том, что раз хищник был диковинный, то и человек, в которого хищник оборачивается, также имеет вид, непохожий на жителя Нижних Земель. Вы ведь не похожи на здешних жителей, мадам?

— Я не понимаю, о чем вы хотите услышать, святой отец.

— Все ты прекрасно понимаешь, — махнул рукой инквизитор. — Но упорствуешь, потому что боишься костра. Отвлекись ненадолго, расскажи-ка, дочь моя, как ты околдовала своего покойного мужа, чтобы он женился на тебе.

— По-вашему, святой отец, нет супружеской пары, которая венчалась бы по любви, без того, чтобы один из супругов не был околдован? — в голосе допрашиваемой чуткое ухо инквизитора уловило нотки презрения.

— Ввиду нежелания обвиняемой сотрудничать со святым трибуналом, — сказал Кунц, — принимается решение о допросе с применением особых средств воздействия.

— Вода, святой отец? — уточнил палач, и Кунц Гакке кивнул.

— Подкрепимся, брат? — спросил он у Бертрама, но компаньон покачал головой. Казалось, он застыл в неясных раздумьях, забыв о том, где находится.

— Разве что промочить горло, — сказал бургундец, будто бы вернувшись к реальности. Он обвел взглядом подвал замка Стэн, тот самый, с кладкой из древнего бесформенного булыжника, который еще помнил скорого на расправу Петера Тительмана. В свете шести настенных факелов палач, его помощник и фамильяр склонились над женской плотью, приуготовляемой к мукам. Как бесы в аду над телом грешницы, подумал компаньон, вставая. Вместе с Кунцем они вышли на свежий воздух. Серая Шельда несла холодные воды к морю, тучи ворон сидели на стенах и барбакане замка Стэн, непостижимым чутьем влекомые творящимся внутри.

— Я понимал, отчего падальщиков много, когда здесь распоряжался инквизитор Тительман, — Кунц тоже заметил массу черных птиц в округе. — Но мы, кажется, не даем им поводов собираться здесь в таком количестве.

— Возможно, печать смерти была наложена на крепость задолго до нас, например, когда бравый римский легионер Сильвиус Брабус зарубил здешнего великана, отсек его правую руку и забросил ее в Шельду на этом самом месте,[16] — отозвался компаньон. — Я предпочитаю думать именно так, поскольку другое объяснение не будет льстить нашему мнению о себе.

— Вот как? — поднял светлые брови Кунц.

— Увы, сын мой, — грустно сказал Бертрам, поправляя капюшон инквизиторского плаща, — это объяснение предполагает, что мы ни в чем не отличаемся от Петера Тительмана.

Оба святых отца вернулись в крепость спустя полтора часа. Амброзия ван Бролин предстала их взорам привязанная к деревянной наклонной решетке таким способом, что ноги женщины были на локоть выше ее головы. Рот и нос вдовы были закрыты мокрой тряпкой, которую придерживал подручный, в то время как сам палач лил на тряпку воду, наклоняя лейку. Все трое — испытуемая и палачи — были мокрыми, а вокруг них, едва не подпрыгивая, ходил возбужденный фамильяр, более напоминавший мальчишку во время занимательной игры, чем официальное лицо святой инквизиции.

— Не мельтеши перед глазами, Хавьер, — поморщился председатель трибунала, и молодой блондин послушно отступил на пару шагов, за спины святых отцов. Женщина, распростертая на решетке, захлебывалась и билась в путах, не успевая хватать воздух в те моменты, когда поток из лейки иссякал. Жилы на лбу Амброзии надулись и едва не лопались, пальцы сжимались и разжимались.

Наконец, повинуясь жесту инквизитора, палач убрал свои орудия и развязал женщину. Усаженная вновь на табурет у стола, вдова некоторое время судорожно вдыхала, от чего взгляды всех присутствующих в подвале сошлись на полной груди Амброзии, пока она не пришла в себя настолько, чтобы ссутулиться и прикрыться руками.

— Ты хотела нам поведать историю вашего знакомства с покойным капитаном ван Бролином, — произнес Кунц. — Если нас удовлетворит рассказ, сегодняшний допрос на этом завершится.

— Мы встретились на одном из Банданских островов, — сказала Амброзия, после того, как восстановила дыхание. — Это название я узнала потом от Якоба. На языке тамошних жителей оно совсем другое, и ничего вам не скажет.

— Конечно, дочь моя, — ободряюще улыбнулся компаньон, — продолжайте, используя термины и названия, которые мы будем способны понять.

— «Меркурий» встал на якорь в этом месте, чтобы пополнить запасы воды. Там очень жарко, и вода расходуется не то, что здесь, — Амброзия взглянула на решетку, где только что ее пытали водой. Отец Бертрам кивнул, наклоняясь к допрашиваемой. — Часть команды вместе с капитаном отправились на шлюпке к берегу, и Господу было угодно, чтобы я оказалась в этом месте в то время. Если бы этого не произошло, свет истинной веры не упал бы на меня, и душа так и осталась бы в тенетах язычества.

— Ваши леса населяют хищники? — спросил Кунц, игнорируя попытки женщины привлечь внимание к ее благочестию.

— В той же мере, что и ваши, — ответила Амброзия.

— Я родился в Германии, где лесов вдесятеро больше, чем в Нижних Землях, но редко встречал волков, и никогда — медведей. А в твоем лесу, в котором ты родилась, скрываются тигры?

— Возможно, святой отец, — сказала женщина, — но я не видела ни тигров, ни львов, ни леопардов, так же, как и вы не видели медведей. Позволю себе добавить, что родилась и жила я не в лесу, а в старом городе, скрытом среди джунглей. Он менее известен, чем Антверпен, однако его древние стены и храмы говорят о прошлом величии, о войнах и постепенном упадке. Ныне население города невелико, а название его ничего не скажет европейцу.

— Почему Якоб ван Бролин женился на тебе? — было видно, что Кунцу не по душе терять нить разговора. Пытаясь разговорить и подвести Амброзию к желательным ему разоблачениям, инквизитор ничуть в этом не преуспел.

— Он был вдовцом ко времени нашего знакомства, поэтому не было ничего незаконного в нашем бракосочетании, — сказала женщина. — Вам было бы менее удивительно, если бы капитан жил со мной в грехе?

— Не пытайся допрашивать меня! — повысил голос Кунц Гакке.

— Простите, святой отец, — опустила черные глаза вдова, — но я и в самом деле смущена вашими вопросами. Еще полсотни лет назад португальский капитан Франсишко Серрау, друг и кузен знаменитого Магеллана, женился на одной из наших женщин по католическому обряду, и с тех пор множество матросов и капитанов, плававших к островам пряностей, последовали его примеру. Якоб говорил, что мир в наше время стремительно раздвигается, в нем будет происходить все больше браков между людьми с разным цветом кожи, и человечество, познавая неведомые страны, обычаи и верования, со смехом вспомнит о маленьком тесном мирке прежних времен, когда крестьянин знал только пару окрестных деревенек, населенных такими же, как он, безграмотными пахарями, да замок местного сеньора.

— Я полюбила Якоба, потому что не встречала человека, храбрее, умнее и благороднее моего мужа, а он, наверное, увидел во мне необычную красоту и молодость, — добавила Амброзия. — Впоследствии он стал уважать меня и за другие качества, но это произошло, когда я уже в полной мере освоила фламандский язык и стала ревностной христианкой.

В наступившей тишине нотариус дописал протокол.

— Зачем же ревностной христианке потребовалось убивать испанских солдат? — спросил инквизитор.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, святой отец.

— Завтра мы приступим к следующему этапу дознания, пусть обвиняемая оденется, и отведите ее в камеру, — распорядился Кунц Гакке. — Нужно ли мне объяснять присутствующим, насколько опасной может стать эта с виду миловидная вдовушка?

Инквизитор обвел взглядом подчиненных, но ни в одном из них не узрел понимания сказанного. Даже старый друг Бертрам, похоже, не верил Кунцу до конца.

* * *

Кровавые сны становились особенно яркими в дни осеннего и весеннего равноденствия. Каждый метаморф-хищник знает это, и Феликс не был исключением. Но опытные братья-цистерцианцы тоже имеют представление о таинственных силах, воздействующих на тех, в ком дремлет колдовской дар. Чем больше в день, предшествующий равноденствию, послушник хотел побыть в одиночестве, тем неотвязнее становились прилипалы, упорно не желавшие оставить его одного. Когда дневная месса была завершена, Феликс в компании еще двух мальчишек выбрался из монастыря, чтобы насладиться весенней погодой и видом свежей зелени на деревьях. Привратнику было сказано, что они помогут пастуху пригнать монастырское стадо, ибо старый пастух в эту зиму помер, а новым был назначен не самый смышленый из монахов.

— Приор сказал, что с понедельника начинаем работу в полях, — сообщил новость один из ребят.

— Габриэль еще не знает, что это такое, — сказал другой, робко глядя на молодого ван Бролина и ожидая реакции, но Феликс бодро вышагивал в деревянных башмаках, подбитых гвоздями, дыша полной грудью и почти не обращая внимания на болтовню. Ноги послушников согревали чулки из грубой шерсти, и холода никто из них не чувствовал. Вскоре они увидели стадо, бредущее навстречу, и маленькую фигурку в рясе и сером плаще — пастуха, проводящего целый день в окружении природы, озаботились одеть дополнительно.

Видя, что со стадом все благополучно, молодой ван Бролин решил подняться на ближайший холм, чтобы обозреть окрестности. С того момента, как глубокой осенью он постучался в ворота, Феликс не покидал монастырскую ограду, и теперь ему хотелось хоть что-то разузнать о здешних местах. Оказалось, что с холма можно плавно спуститься к деревушке, расположенной на берегу реки. Правда, для этого пришлось бы идти по полю, на котором происходило что-то интересное: все население деревни высыпало на межу, люди пели, а некоторые порывались танцевать. Внимание всех жителей деревни было сосредоточено на упряжке, которая вспахивала плугом первые весенние борозды. Но, вместо привычных глазу волов, лошадей или, в крайнем случае, деревенских мужиков, перед глазами послушников предстали четверо юных дев, босых, с лентами в распущенных волосах. Не видевший женщин уже без малого полгода, Феликс не сомневался, что запряженные девушки, лиц которых на расстоянии в сотню туазов он разглядеть не мог, красивее самой Венеры. Теплая волна затопила его грудь и спустилась до самых ног. Если бы в этот момент кто-нибудь спросил у него, что он делал последние месяцы, Феликс вполне искренне ответил бы, что и сам не помнит. Он разве делал что-то стоящее, разве жил?

— Это праздник Фасанг, обычай такой, — сказал один из мальчиков, стоящих рядом, — у нас в селе так же начинают сев, когда солнце на изломе весеннем. Первую борозду завсегда девки проводят, оттого и земля родить хорошо должна, да и сами они.

— Замужние? — впервые раскрыл рот Феликс.

— На выданье, — с готовностью отозвался послушник, радуясь, что друг, наконец, обратился к нему с вопросом, на который он знал ответ. — Обычай сей идет от самой старины. Сколько есть девок обрученных, столько их и впрягают. А после, когда вкруг поля обойдут, их женихи нареченные омоют им ноги, а потом все вместе сядут за стол. Столы-то уж накрыты, поди, чтобы допоздна не засиживаться, завтра всей деревне с раннего утра за работу приниматься.

— Ты так рассказываешь, — сказал второй послушник, — что жизнь сих землепашцев представляется завидной. Или вправду считаешь, что лучше в деревне, чем в монастыре?

— Ничего я так не считаю, — ответил первый мальчик, — мы вперед энтих на небо попадем. Ибо на нас возложена забота о духе, а поселяне предуготовлены для жизни скучной и телесной.

— А раз так, пойдемте, вон уже Клод совсем рядом, — сказал второй.

По правде, рядом был еще не Клод, а первые бараны и следующие за ними овечки. Но пастух уже разглядел послушников и кричал им что-то издалека, размахивая посохом.

— Бегите к нему, помогайте, — сказал Феликс. — Я здесь еще постою.

Оставшись в одиночестве, он досмотрел, как девичья упряжка замкнула круг, и босых красавиц с распущенными волосами поглотила толпа односельчан. Если приятель-послушник и не соврал насчет ритуала омовения ножек, то сие действо происходило уж конечно не в поле. Феликс поймал себя на мысли, что ему самому хотелось бы склониться над жестяным тазиком с теплой водой, где плещутся ступни какой-нибудь Елены прекрасной, или, на худой конец, Дианы-охотницы. На легенду об Актеоне у Феликса был собственный взгляд: парень-метаморф перетек самостоятельно, испуганный гневом богини, и в Темном облике стремглав убежал. В пользу этой интерпретации говорило то, что античные боги хоть и баловались временами, превращая кого-то в зверей, но у Дианы случай с Актеоном был вообще единственным.

Зачарованный просыпающимся весенним миром, Феликс с неохотой возвратился в монастырь. Он уже понимал, что вскоре покинет святую обитель. Оклики послушников, ожидавших его у ворот, напомнили ему с новой силой, что это не его место, и все здесь ему чужие.

После вечерней службы Феликс почувствовал, что за ним пристально следят. Все его попытки уединиться в каком-нибудь закутке монастыря заканчивались тем, что кто-то к нему обязательно подходил с незначительным разговором по ничтожному предлогу. Как ни молод был Феликс, он уже несколько лет жил двойной жизнью, и его осторожность была вымуштрована матерью, которая всегда заботилась о том, чтобы они в Темном облике не оставляли следов. Поняв, что лучше ему будет раствориться в толпе монахов и послушников, Феликс собрал своих ближайших приятелей и предложил каждому рассказать историю, связанную с празднованием Фасанга. Ребята оживились. Оказалось, что некоторые понятия не имеют о древнем обычае, но трое родившихся в деревне послушников хорошо знали, что в этот день ведьмы обязательно собираются на шабаш, а маленьким детям лучше не выходить из дома.

— Почему нельзя выходить? — Феликс, рожденный у моря, живший только в городах и не смысливший в деревенской жизни, обычаях и праздниках, хотел подтолкнуть ребят к большей откровенности.

Послушники не отличались выдающимся красноречием, кое-кто помнил пару сказок, другой — народное суеверие, но в целом они уже знали, что говорить о нехристианских верованиях — грех. С трудом Феликс вытащил из них, что похищают малых детей ведьмы, либо кобольды, если в округе имеются горы, скалы и пещеры. Если же рядом вода, то на болотах ребенка может утащить водяной, а у реки — русалка. Больше всех в предмете был сведущ невысокий худой послушник из Фрисланда, который поведал об Экке Неккепене, чешуйчатом старике, временами выходящем из моря.

Мальчик-фриз, каким-то образом попавший во владения льежского князя-епископа, вспомнил даже песенку из своего детства:

— Delling skel ik bruu;

Miaren skel ik baak;

Aurmiaren wel ik Bröllep maak.

Ik jit Ekke Nekkepen,

Min Brid es Inge fan Raantem,

En dit weet nemmen üs ik aliining.

— Хорошо-хорошо, — прервал певца Феликс, не разобравший ни слова, — а как вышло, что ты оказался в монастыре, настоль отдаленном от Фрисландии? Неужто здесь без этого Экке Некке не обошлось?

— Экке здесь ни при чем, — сказал юный фриз, разом погрустнев. — Пять лет назад меня привез сюда добрый отец-инквизитор по имени Бертрам. — Он сказал, что мои родители были еретиками, но мою душу вырвали из лап нечистого, и здесь я вырасту адептом истинной Римской веры.

— И что, ты благодарен святому отцу Бертраму? — спросил Феликс.

— Конечно, — ответил фриз, — этот человек спас мою душу.

Глава XII,

в которой Феликс ван Бролин покидает монастырь и встречается с оборотнями, а инквизитор Кунц Гакке узнает, что у него осталась всего неделя.

Ограда монастыря в Ольне была не настолько высокой, чтобы молодой леопард со свертком одежды в зубах не мог ее преодолеть, но, испытывая нехорошее предчувствие, Феликс решил не рисковать, а наметить путь из монастыря в человеческом обличье. Земли князя-епископа Льежа, пожалованные в старину вместе с титулом за особые заслуги перед Империей местному прелату великим Оттоном I, были некогда оазисом мира в вечно воюющей Европе. Ведь войны в то время вспыхивали, как правило, за чье-либо наследие, а у епископов льежских наследники не рождались, а назначались.

Реформация положила конец беззаботному житию подданных князя-епископа. Стоя на облюбованном месте, с которого некогда ему открылся праздник Фасанг, ван Бролин вначале услышал выстрелы, потом от деревни донеслись крики, и тут же Феликс увидел перепуганных людей, которые бежали в его сторону. Вскоре он сообразил, что это крестьяне пытаются укрыться в монастыре. Послушнику стало любопытно, от кого спасаются все эти люди, и через непродолжительное время он получил ответ: на околице деревни замелькали разноцветные яркие одежды наемников-ландскнехтов, чью склонность к экстравагантным уборам знала вся тогдашняя Европа.

Тут Феликс стряхнул оцепенение и спустился с вершины холма, перестав быть на виду у бегущих людей. Он пошел не в сторону монастыря, куда неслась обезумевшая толпа, а в направлении, откуда в прошлый раз возвращалось монастырское стадо. Вскоре Феликс разглядел светлые спины пасущихся овец. Брат Клод был не великого ума парняга — он даже не обратил внимания на далекую стрельбу, но вид приближающегося Феликса пастуха встревожил.

— Чего явился? — неприветливо спросил Клод, отряхивая грязноватый плащ, на котором он валялся все утро.

— Тебе велели убираться отсюда, — строгим голосом сказал Феликс, подхватывая с земли кожаный бурдюк с водой, который пастух клал под голову, — а меня прислали помочь. К Ольну подступило вражеское войско — стрельбу слышал?

— Стрельбу? — Клод с недоумением воззрился на ван Бролина.

— Ты глухой? — тут, как бы в подтверждение слов Феликса, откуда-то из-за его спины прозвучал далекий выстрел.

— Это что ль? — пастух наморщил прыщавый лоб.

— Быстрее погнали стадо! — рявкнул Феликс. — Хочешь, чтобы нас подстрелили?

— А куда, если там войско? — пастух, похоже, был готов признать командование мальчишки, который был лет на шесть моложе его.

— Туда! — Феликс махнул рукой в направлении Льежа, через который он осенью проходил, и дорогу примерно помнил. — Доставим стадо самому князю-епископу.

Чем больше удалялись монах и послушник, погоняя медленное стадо, тем более нравилась Феликсу собственная импровизация. В конце концов, он уже давно планировал прощание с ольнским аббатством, и неведомые ландскнехты явились лишь поводом, удачно послужившим замыслу молодого ван Бролина. Теперь его исчезновение в суматохе останется незамеченным, спишется на озверевших наемников, а, если монастырь будет взят реформатами, о Феликсе вообще никто не вспомнит.

До наступления ночи пройти удалось меньше, чем Феликс рассчитывал. К тому же постоянное нытье и жалобы Клода сильно раздражали молодого ван Бролина. Монах держался насуплено, волновался за то, что ночью овцы, привычные держаться в загоне или хлеву, разбредутся и пропадут. Феликс и сам понимал такую возможность, и они договорились дежурить по очереди. Когда Клод, наконец, заснул, свернувшись у костра, Феликс, немного отойдя от стада, перетек в Темный облик. Вынужденный в последнее время проявлять осторожность, он терпел кровавые сны, которые становились все настойчивее, и долгожданная смена облика принесла ему облегчение и наслаждение. Резвясь в ночном весеннем лесу, Феликс отошел довольно далеко от костра, к тому же он не хотел волновать пугливых овечек. Возвращаясь с подветренной стороны, нос хищника почуял запах свежей крови.

Звериная шерсть встала дыбом, хвост бил по пятнистым бокам — Феликс подкрадывался к источнику запаха. Обостренным чутьем он слышал, как в стороне костра жалобно блеют овцы, как мечется проснувшийся Клод, не находя его и не зная, что предпринять до наступления утра.

Трое волков терзали мертвую овцу, оттащив ее туазов на пятьдесят-семьдесят в глубину леса. Если бы волк был один, Феликс, не колеблясь, напал бы на него, но против троих соперников молодой и неопытный леопард выступить боялся. Наконец, он вернулся к тому месту, где оставил одежду, перетек в Человеческий облик, и явился перед Клодом.

— Где ты был? — набросился на него монах.

— Выслеживал волков, — сказал Феликс. — Хочешь, отведу тебя к ним?

— Я так и знал! — Клод закрыл голову руками, всхлипнув как маленький. — Что мы теперь скажем отцу приору, или самому аббату?

— Скажем, что спасли монастырское стадо, уведя его от еретиков. Звери лесные всяко лучше, чем озверевшие люди. К тому же, раз Господу было угодно населить здешние леса хищниками, то он позаботился и об их пропитании, — сказал Феликс, отхлебывая из бурдюка. — Мы послужили целям Всевышнего, Клод, не грусти из-за этого.

— Ты не знаешь волков, — сказал монах, немного придя в себя после феликсовых утешений. — Теперь они не отстанут.

Но Феликс, изрядно уставший после ночных похождений, попросил пастуха подбросить хворосту в огонь, и, не думая более о волках, уснул до утра. Наутро же оба молодых человека продолжили свой путь в сторону Льежа. По мере приближения к столице епархии, полей и лугов становилось все больше, и пару раз у них произошли даже стычки с другими пастухами, которые грозили и поносили пришельцев, посягнувших на первую сочную травку, выбивавшуюся из-под земли. Феликс подкрепился во время ночной охоты, а Клод не ел со вчерашнего дня, поэтому жаловаться на голод он начал первым. Феликс тоже с удовольствием бы перекусил. Он рассчитывал достичь города до наступления темноты, но ошибся, не приняв во внимание медлительность стада.

Под вечер впереди на дороге возникли клубы пыли, и вскоре из нее проступили всадники, едущие впереди, а над пылью поднимались навершия пик и протазанов. Будь Феликс один, он метнулся бы в кусты — благо, лес подступал здесь к самой обочине. Но перед ними с блеяньем передвигалось целое стадо, и бросать его на солдатский произвол было бы как-то неправильно. Вскоре Феликс разглядел пылающий косой крест Бургундии на знаменах, и черного имперского орла. Католические воины не должны были обидеть монахов — осмелевший Феликс двинулся навстречу приближающимся всадникам:

— Храни Господь воинов короля! — выкрикнул он с воодушевлением.

— Братья-цистерцианцы? — удивился горбоносый всадник в шляпе с белым плюмажем, скакавший впереди на стройной гнедой кобыле. — Разве поблизости есть монастырь?

— Мы идем от самого Ольна, ваша светлость, — отвечал Феликс, полагая, что переборщить с титулованием лучше, чем высказать непочтение. — На монастырь напали ландскнехты, и мы по велению его преподобия аббата увели монастырское имущество в сторону Льежа.

— Кто в Ольне настоятель? — спросил офицер прищурившись.

Имя аббата оба пастуха вымолвили одновременно, рассеяв подозрения, если они и были.

— Мы получили сведения о том, что войска Людвига Нассау переправились через Маас, — сказал всадник. — Я, командир роты валлонских пикинеров, Шарль де Мерикур, прошу вас, братья, одарить воинов, идущих сражаться за Ольн, десятком овечек. Право же, сытный ужин скрасит валлонским героям ожидание боя.

Помрачневший Клод начал бурчать что-то насчет невозможности уступить монастырское имущество, но Феликс с силой наступил на ногу монаху, и, улыбаясь, произнес:

— Ваша галантность, сударь, под стать вашему благородству — ведь вы могли бы забрать скотину, даже не спрашивая нас. Мы с радостью дадим овец валлонским защитникам, лишь смею попросить вас, благородный шевалье, об одной малости: оставить нам записку о том, что вы забираете животин. Прошу об этом, не желая ни в коей мере быть назойливым, а лишь заботясь о том, чтобы нас не обвинили в потере порученных нашей опеке тварей.

— Непривычный вид у тебя, святой братец, — сказал командир валлонов, глядя на смуглое лицо молодого ван Бролина с пухлыми губами, широким носом и желто-зелеными глазами, — но видно, что вежеству и манерам ты обучен, как истинный дворянин. Вместно ли будет спросить, кто твои почтенные родители?

— Мои родители родом из далекого Новгорода, что в Московском княжестве, — отвечал Феликс. — Горю надеждой, повзрослев, возвернуться туда и обратить схизматиков к свету истинной Римской веры.

Сумасбродная идея сия, по-видимому, изобличила Феликса в глазах офицера как недалекого фанатика, и, подозвав писаря, валлонский командир распорядился насчет записки про отбираемых овец. Не прошло и получаса, как пастухи остались в обществе поредевшего стада, в котором насчитывалось теперь не более тридцати голов. Сумерки уже накатывались с востока, а, когда дорога нырнула в очередной лесок, стало еще темнее. Разведав невдалеке от дороги полянку, Феликс распорядился остановиться на ней и собрать хворост для ночлега.

— А я пока освежую овечку, — сказал он Клоду, как нечто само собой разумеющееся, забирая у монаха его пастушеский нож.

— Не можно! — заныл пастух, но Феликс уже постановил себе не обращать внимания на вечно недовольного Клода, и вообще отделаться от него при первой возможности.

— Заткнись, деревня! — рявкнул молодой ван Бролин. — Если ты против, я сам съем те ковриги с солью, которые выклянчил у обозных в обмен на овец. Бегом за хворостом!

Когда монах скрылся из видимости, Феликс в два прыжка настиг овцу, неосторожно отошедшую к распустившему почки кусту, и мигом зарезал ее. Пока жертва еще трепыхалась, он приник к ее горлу и пил кровь до тех пор, пока из-за спины не раздался вопль, и, повернувшись, Феликс увидел перед собой распахнутые в ужасе глаза Клода. Представив, какое зрелище являет сейчас он, с окровавленным ртом и руками, метаморф нахально рассмеялся.

— Иди сюда, — позвал он Клода, — у нас в Московии все так делают.

— Изыди, диавольское семя! — возопил пастух и побежал сквозь лес, проламывая ветки.

— Вот дурень! — крикнул ему вслед Феликс. — Остановись, тебя волки сожрут!

— Вы несомненно правы, молодой человек, — раздался насмешливый голос. Седой господин в черном плаще стоял у края поляны и смотрел вслед монаху. Потом его светящиеся во тьме глаза уставились на послушника. — Признаться, мы рассчитывали на баранину, однако некоторое разнообразие в рационе окажется лишь кстати.

— Вы хотите произвести хорошее впечатление, — сообщил Феликс незнакомцу, — однако до сих пор не представились.

— Ты не обычный монах, — догадался седой господин.

— Всего лишь послушник, — подтвердил Феликс, хотя понимал, что догадка незнакомца не об этом.

— Никогда не видел таких, как ты, — продолжал тот.

— Что вам угодно, господин без имени? — Феликс выпрямился, пряча руку с ножом за спиной.

— Право, я не хотел вас обидеть, — незнакомец сбросил плащ и стряхнул с ног сапоги.

Феликс и сам бы так поступил на его месте, если бы собирался перетекать. Именно в это мгновение метаморф был наиболее уязвим — прыжок, удар ножом, еще удар в меняющуюся полу-волчью, полу-людскую морду, еще удар. Готово — поскуливая, враг лежал у ног Феликса и, похоже, издыхал. Молодой ван Бролин перескочил через тело и побежал в ту сторону, куда направлялся пастух. Он еще сам не знал, что будет делать, если найдет Клода одного, но думать над этим ему не потребовалось: у монаха достало сообразительности вскарабкаться на толстое дерево, под которым, задрав головы, кружило трое волков. К этому времени в лесу окончательно стемнело, и Феликс решил отступить назад к стаду, оставшемуся беззащитным, в отличие от пастуха, которому на высоте ничто не угрожало.

Израненный вервольф корчился и скулил на поляне, по которой метались перепуганные овцы, но пока еще не думал издыхать. Метаморфов убить немного труднее, чем обычных живых существ, но слухи об их невероятной жизненной силе — не более чем выдумки напуганных людей. Раздеваясь, Феликс думал, что никогда еще не совершал многих вещей, которые являются исключительным достоянием их вида. Из рассказов матери он знал о невероятной силе леопардов, но никогда не испытывал ее так, как предстояло это сделать сегодня. Феликс принял Темный облик, вонзил клыки в раненого врага и, напрягая все мышцы до предела, вскарабкался вместе с жертвой почти на самую верхушку ближайшего старого дерева. Когда вервольф оказался надежно закрепленным на развилке толстых сучьев, Феликс опять перетек в Человеческий облик. Очень вовремя — на поляну под ними выскочило двое волков.

— Скажи своим, чтобы забирали убитую мной овцу и больше не появлялись рядом, — приказал ван Бролин, тяжело восстанавливая дыхание. — Делай это, иначе оторву голову! Ну!

Полузверь, застывший в своем безобразии, издал невнятные звуки, а Феликс попеременно смотрел на своего пленника и волков под деревом, чтобы понять, какое общение происходит между ними. Судя по тому, что волки вскоре потащили овечью тушку прочь с поляны, первая задача Феликса была выполнена.

— Ты можешь выглядеть, как человек, а то смотреть противно? — поинтересовался Феликс.

— Ты ранил меня, — по причине, видимо, половинчатости своего облика, а, возможно, из-за раны, нанесенной в голову, вервольф говорил неразборчиво.

— Благодари, что не убил.

— Благодарю, — не стал возражать вервольф. — Молодой господин очень добр.

— Что будет с третьим волком? — спросил Феликс. — И нету ли поблизости других?

— Волки более не побеспокоят, — пообещал полуволк. — Будьте добры, юноша, снимите меня отсюда!

— Вы оскорбляете мой рассудок, сударь, — улыбнулся Феликс. — Придется вам переночевать здесь, коль уж совершили глупое нападение на того, кто неизмеримо вас сильнее. Если ваша стая не совершит новых безрассудств, обязуюсь снять вас, когда буду уходить.

— Мальчик, — сказал вервольф, — ты не забыл о твоем дружке, который сбежал, узрев твой окровавленный лик?

— Что ты хочешь сказать? — Феликс уже приноровился распознавать звуки, вылетающие из удлиненной пасти нелюдя.

— Его следует убить, — пояснил вервольф. — Иначе он донесет на тебя в Святой Официум, причем, возможно, даже не сам. Ему нельзя позволить говорить с другими людьми о тебе.

— Он всего лишь глупый пастух, — поморщился Феликс, разглядывая свою мощную выпуклую грудь и плечи, развитые не по его тринадцати человеческим годам. В ночной весенней прохладе, обнаженный, он уже начинал замерзать.

— Подчас и ничтожнейший из ничтожных способен столкнуть с горы камешек, который, вызвав лавину, погребет под собой величайшего из великих. Боги любят насмехаться над могучими, — жалкий вид израненного вервольфа странно сочетался с его философскими сентенциями.

— Посмотрю я на него, а ты жди здесь, — ухмыльнулся Феликс и, перескочив на нижнюю ветку, следующим прыжком уже оказался на земле. Одевшись, он отправился в ту сторону, где в последний раз видел монаха, и обнаружил его уже у подножия дерева, на котором он пережидал опасность. В отличие от метаморфа, Клод ничего не видел в ночной темноте и трясся, не веря в уход волков, готовый при малейшей угрозе снова забраться наверх.

— Deus Deus meus respice me; quare me dereliquisti longe a salute mea verba delictorum meorum. Deus meus clamabo per diem et non exaudies et nocte et non ad insipientiam mihi tu autem in sancto habitas Laus Israhel. In te speraverunt patres nostri speraverunt et liberasti eos ad te clamaverunt et salvi facti sunt in te speraverunt et non sunt confuse,[17] — идя к монаху, коего и во тьме он прекрасно видел, Феликс распевал псалом, чтобы уверить пастуха в своей христианской природе, успокоить и поддержать его.

Так встретились они среди ночного леса, и, если бы облегчение Клода могло светиться, вокруг стало бы ярче, нежели в летний солнечный полдень. От избытка чувств монах даже обнял Феликса и гладил его своими большими заскорузлыми ладонями, но сие молодому ван Бролину совершенно не понравилось, и он сказал:

— Пойдем, соберем оставшееся стадо.

Натерпевшийся страху брат Клод вскоре сидел рядышком с метаморфом-послушником у костра и ел щедро посыпанный солью хлеб, выпрошенный Феликсом у валлонских обозных. Несколько овец, вновь собранных на поляне, составляли компанию цистерцианцам, а сверху, беспомощный, за ними наблюдал старый вервольф. Ван Бролин украдкой поглядывал на него и веселился, отвечая на вопросы пастуха:

— Правда ли, Габриэль, что ты сказал про московский обычай пить кровь живых тварей?

Габриэль-Гаврила когда-то рассказывал о таком способе питания, только не московитов, а каких-то степных кочевников, живущих скотоводством на границе Европы и Азии. Такому простаку, как монах, вполне можно было поведать об этом, как о чем-то разумеющемся в тех краях, откуда якобы происходил Феликс. Также он признался Клоду, что скормил убитую им овцу волкам, чтобы они убрались, и тем самым спас жизнь пастуху. В самом деле, тому ничего не оставалось, кроме как принять все объяснения, да еще и поблагодарить послушника. Если монах и затаил недоверие, то он слишком прост, чтобы как-нибудь себя не выдать, решил Феликс, приглядываясь к собеседнику. Наконец, они вновь договорились поочередно дежурить у огня, и Феликс вызвался бодрствовать первым, как и в прошлую ночь. Некоторое время он выжидал, пока монах не захрапит, а после, засунув нож в зубы, вскарабкался к пленнику.

— Пришел в себя? — тихо спросил он.

— Кровь остановилась, — сказал вервольф, теперь уже в обычном Человеческом облике. — Теперь я смогу перетечь, чтобы скорее затянулись раны. Шрамы, пожалуй, останутся.

— Раздевайся! — скомандовал Феликс, поигрывая ножом перед лицом нелюдя.

— Что ты надумал? — встревожился тот.

— Я отпущу тебя, как и обещал, — тихо сказал Феликс, — но в Темном облике, без вещей и обуви. Скажи спасибо и за это.

— Я уже говорил, — буркнул старик.

— Тогда не болтай, а делай, что велено, да побыстрее, — Феликс подпустил в голос угрожающее шипение. — Вздумаешь играться со мной — пощады не будет.

Кряхтя и шепча проклятия, седой вервольф начал сбрасывать, один за другим, ремень, дублет, набитые ватой короткие штаны, чулки, исподнюю рубаху. Некоторые из вещей были в крови — Феликс разглядывал раны, оставленные его рукой на человеческом теле. Впервые в его короткой жизни, но — чувствовал юный ван Бролин — далеко не в последний раз.

— У нас с тобой одни враги, — сказал старик, жилистый, суровый, несмотря на раны и наготу. На одной из его рук не хватало двух пальцев, среднего и безымянного. — Зря ты со мной так.

— Тебе следовало бы проявить дружество в начале нашего знакомства, — шепнул Феликс. — И мы бы также по-другому расстались.

— Возможно, ты прав, юноша, — сказал вервольф. — Меня извиняет лишь то, что за всю мою долгую жизнь я не встречал подобного тебе, и, разумеется, ошибся в оценке.

— Я думаю, в Темном облике ты быстро найдешь свою стаю и пропитание, — сказал Феликс. — Возможно, нам еще предстоит встретиться в будущем. Ты слышал — меня зовут Габриэль.

— Ханс Вульф, к твоим услугам, сынок, — оскалился старик.

— Перетекай, Вульф!

Феликс с интересом наблюдал, пока перед ним не появился волк, бросил вниз нож, который до этого вертел в руках, и перекинул хищника себе через голову, так что передние и задние лапы волка оказались на плечах у человека. Теперь он спускался медленно, аккуратно перехватывая ветви, и вскоре оказался у самой земли. Волк не удержался от звериной шутки: прежде, чем убежать, он поднял заднюю лапу над спящим пастухом и пометил его. Феликс не стал реагировать на это — он аккуратно собрал разбросанные по поляне вещи вервольфа, не забыл и те, что нелюдь сбросил в самом начале, когда задумал напасть на послушника. Нечаянной наградой стала находка позвякивающего ремня: оказалось, что в нем нелюдь хранил несколько разных монет, среди которых попались даже золотые гульдены. Затем все собранное добро Феликс запихнул в плащ нелюдя и завязал в тугой сверток, а ремень нацепил под рясой прямо на тело. Покончив с этим, он глотнул воды из бурдюка, зевнул и разбудил монаха — дежурить до утра.

* * *

— Статхаудер Семнадцати провинций, сиятельный дон Луис де Рекесенс, не желает, чтобы во вверенных ему землях Святой Официум вел себя так же, как в Кастилии, — Хуан де Варгас на сей раз даже не старался казаться обходительным. Сопровождающий его Херонимо де Рода, второй испанец из Совета по делам мятежей, согласно кивал головой.

Верные подручные герцога Альбы не потеряли своих должностей после смены наместника, и теперь держались на плаву, старательно утверждая новый государственный курс.

— Заверяю вас, благородные синьоры, что Святому Официуму понятна политика, направленная на доверие налогоплательщиков, — говорил Кунц Гакке. — Времена, когда подвалы замка Стэн использовались не всегда правомерно и с чрезмерной жестокостью, давно миновали. Теперь там не содержатся безобидные еретики, а лишь хулители Святой церкви, колдуны, оборотни, ведьмы, звездочеты и отступники.

Бертрам Рош, мучимый головной болью после обильных возлияний накануне, открыл пересохший рот, чтобы добавить несколько слов, но щеголеватый де Варгас в атласной конической шляпе с петушиным пером заговорил вновь:

— Чудесно, что вы упомянули об этом, святой отец, — не без сарказма произнес испанец, — поскольку в петиции, поданной уважаемыми горожанами, идет речь о некоей госпоже ван Бролин, вдове известного всей Зеландии капитана, которую вы беззаконно держите под стражей уже второй месяц. Эту женщину даже каноник церкви Пресвятой девы характеризует как благочестивую христианку, верную католическому обряду.

— Вы ошибаетесь, синьор, — прервал де Варгаса инквизитор, — ибо сия вдова даже не человек.

— Пресвятая дева Мария! — воздел очи горе Херонимо де Рода, сорокалетний уроженец Вальядолида, одетый в черное, с накрахмаленным брыжжевым воротником вокруг шеи, как было в обычае у знатных кастильцев. — Кто же она?

— Это зверь в человеческом облике! — едва не выкрикнул инквизитор, уязвленный скептическим тоном де Роды. — Она оборотень!

— Диво господне! — светский тон де Роды противоречил убежденности Кунца и высмеивал ее. — Если в подвале замка Стэн содержится столь редкая тварь, как оборотень, вашим долгом, святой отец, будет явить сию тварь народу. Это враз положит конец пересудам о том, что святая инквизиция преследует лишь невинных. Нелюдь, привязанная к столбу и обложенная хворостом, враз подымет уважение и доверие фламандцев не только к Святому Официуму, но и к нашему Совету, к Луису де Рекесенсу и к самому его католическому величеству Филиппу Второму.

— Несомненно, это так, синьоры, — сказал Кунц Гакке. — Ранее мы с вами, дон Хуан, уже неоднократно обсуждали, что наши успехи воспринимаются всеми как победы короля и матери нашей Римской церкви.

— Когда ожидать аутодафе с участием оборотня? — напрямую спросил де Варгас.

— Едва лишь мы получим нужные показания, — начал Кунц, но испанцы не позволили ему закончить фразу.

— Вы хотите сказать, что несколько недель допрашиваете уважаемую в городе женщину, добрую католичку, никогда не совершившую никакого греха в глазах церкви, и до сих пор единственным имеющимся доказательством ее нечистой природы служат ваши же собственные измышления? — слова де Варгаса били, как пощечины.

— Нам следует положить конец этому возмутительному злоупотреблению, — поддержал земляка де Рода. — Извольте до Великого Поста освободить госпожу ван Бролин из-под ареста и передать занимаемые вами помещения замка Стэн магистрату Антверпена.

— У вас нет права вмешиваться в действия Святого Официума! — заявил инквизитор, чье лицо покраснело от гнева.

— Мы немедленно известим святейшего архиепископа Толедского о превышении вами полномочий, — наконец, компаньон тоже вставил свое слово.

— Позвольте заметить, что мы представляем Совет при статхаудере Нижних Земель, и не подчиняемся Верховному Инквизитору Гаспару де Кироге. — Светский тон де Варгаса звучал безупречно и разил, как испанская дага. — Это означает, что мы уполномочены ставить пределы власти святых отцов, исходя из указаний короля и его наместника. А дон Луис де Рекесенс, в отличие от своего предшественника, думает не о том, чтобы лить кровь своих подданных, а о том, чтобы собирать с них налоги.

— Кто бы мог подумать, что вы скажете это, дон Хуан, — Гакке скривил тонкий рот. — Я-то помню вас совсем другим.

— Полноте, святой отец, — примирительно сказал дон Херонимо, — наша репутация говорит сама за себя: ни один из членов Совета по делам мятежей, за исключением, разве что, прокурора Гессельса, не пользуется у фламандцев такой печальной славой, как мы с синьором де Варгасом. Но текущая политика имеет приоритет — было бы глупо продолжать карать и казнить, когда сам король призывает устами дона Луиса Нижние Земли к миру. Вдобавок, до Великого поста остается еще неделя. Если за это время вы сумеете добиться сознания этой женщины и покажете оборотня народу — Совет пересмотрит свое отношение к вашей деятельности.

— Но если вы ошиблись, и никакого оборотня нет, — добавил дон Хуан, — то и сам Гаспар де Кирога не воспрепятствует вашему позорному изгнанию из Антверпена.

— Мы поняли вашу мысль, синьоры, — кивнул Кунц Гакке, стиснув губы в узкую, едва заметную трещину над тяжелым подбородком. — У нас есть неделя.

Глава XIII,

в которой Феликс ван Бролин пытается заняться коммерцией, не ведая, что наступило время прощания с матерью, а Кунц Гакке появится лишь утром и поймет, что проиграл.

Столица епископского княжества открылась пастухам во всей прелести погожего весеннего дня. Льеж оказался меньше Антверпена раза в три, но по количеству колоколен, видных из-за городской стены, он, пожалуй, не уступал торговой столице мира. Оставив Клода вместе со стадом в четверти лье от городских ворот, Феликс в послушнической рясе беспрепятственно проник в город. Первым делом, он добрался до Мааса и нашел подмостки, на которых стирали городские прачки. Попросив одну из них хорошенько вычистить одежду, обязательно со щелоком, Феликс оставил ей задаток и пообещал прийти через час. После этого он направился к городской бойне и попытался сговориться о цене за баранину, однако мясники настороженно глядели на цистерцианскую рясу послушника, и никто из них не загорелся желанием бежать за овцами. Льеж производил впечатление города, в котором цены на продукты питания были низкими, а люди жили благополучнее, чем в других провинциях Габсбургских Нижних Земель. Пользуясь дешевизной, Феликс проглотил целую жареную плотву, отдав за нее всего медяк, потом купил копченый окорок, хлеба и вина, подоспел к реке, чтобы забрать выстиранное платье вервольфа, рассчитался с прачкой и, нагруженный мокрой одеждой и снедью, отправился туда, где его поджидал успевший вздремнуть Клод.

Они распечатали кувшин вина и закусили, причем Феликс только пригубливал, заботясь о том, чтобы монаху досталась почти вся выпивка. Солнышко взобралось в зенит, согревая город и окрестности почти как летом, и Клод уснул, разморенный, во второй раз. Феликс, развешал по кустам и веткам влажную одежду вервольфа и, занимаясь этим, увидел на дороге, ведущей к городу, повозку старьевщика, которой управлял немолодой еврей.

— Не прикупите ли кошерного мясца для общины? — спросил Феликс, спустившись к дороге. С этими словами он указал на овечек, пасшихся невдалеке от почивавшего под сенью куста монаха.

— Молодой человек надеется совершить гешефт? — спросил еврей, сидевший на облучке в серой от пыли одежде и теплой фетровой шляпе, натянутой на уши.

— Вы удивительно точно выразили мою мысль, — с улыбкой ответил послушник.

— А молодому человеку разве не известно, что нас могут сурово наказать за содержание и забой овец с тавром ольнского аббатства?

— Нет, я не думал об этом, — растерянно сказал Феликс. — А откуда вы знаете, что скот из Ольна?

— Насколько мне известно, это единственный цистерцианский монастырь в округе, — пожал плечами иудей. — Ваши рясы и наплечники говорят сами за себя.

— Спасибо за разъяснения, — сказал Феликс. — Вижу, ваш опыт и жизненная мудрость несравнимы с моими, так позвольте же узнать ваше мнение по вопросу, весьма важному для меня.

— Только если ваш вопрос, юноша, не будет касаться религии, — улыбнулся еврей, немного натягивая вожжи, чтобы Феликсу было сподручнее идти рядом с ним.

— Никоим образом, заверяю вас, — произнес послушник. — По моей шевелюре вы видите, что я еще не принял постриг, и, теперь я решил избрать иное поприще, не связанное с клиром.

Старьевщик ничего не сказал, и после паузы Феликс продолжил:

— Как бы вы на моем месте поступили с этими овцами?

— В области князя-епископа — никак, — почти без раздумий сказал иудей. — У вас непременно возникнут неприятности, стоит покупателю увидеть монастырское тавро. На рынке вас просто арестуют, а продавать по дворам, за полцены, глупо, тем более, по вашим одеяниям все сразу видят, кто вы, и чье стадо пасете.

— Мой отец был судовладелец и зеландский негоциант, — в сердцах сказал Феликс. — Я никогда и представить себе не мог, что продажа баранины окажется столь тяжелым и чреватым неприятностями занятием.

— Тут, юноша, дело не в баранине, — поправил Феликса его собеседник. — Вы упомянули Зеландию, и мне пришла в голову мысль, что если продать монастырских овечек в землях, на которых исповедуют лютеранство или веру Кальвина, да при этом торговать в обычной одежде, а не цистерцианской, то сможете взять и полную цену за ваше стадо.

— Как же попасть в те края? — спросил Феликс с надеждой, вдруг у еврея и найдется дельный совет.

— Пешком-то, пожалуй, не дойдете, — еврей вновь растянул рот в желтозубой улыбке. — Съедите ваш товар сами по дороге, или бандиты отберут. А вот по реке — самое милое дело.

— По реке?

— Ну да, Маас течет отсюда на север, а потом сворачивает к морю, на запад, и там, у Дордрехта, впадает в Рейн. Но реформатские города и деревни встретятся вам намного раньше, пожалуй, как Маас на запад потечет, так земли католиков и на убыль пойдут.

— Спасибо вам, почтенный, — Феликс кинул еврею серебряную монетку, которую приготовил специально для этой цели. Тот поймал стюйвер, тут же сунул его за щеку, и поблагодарил послушника.

Теперь единственной задачей Феликса оставалось найти подходящую речную посудину, владелец которой согласился бы перевезти небольшое стадо. Подумав, молодой ван Бролин решил, что договариваться о сделке в монастырской одежде будет неловко — это вызовет подозрения и навлечет массу лишних вопросов. Поэтому он собрал еще не до конца высохшее платье, доставшееся ему в качестве трофея, и вновь направился в Льеж. Переодеться Феликс решил уже в самом городе, памятуя, что в послушнической одежде на него вообще не обратили внимания у ворот.

Речная пристань на Маасе была многолюдна и переходила в небольшой рынок. Конечно, это место не шло в сравнение с антверпенскими причалами и доками, откуда суда шли во все концы света, но сейчас Феликс думал только о том, удастся ли найти хоть одного из речных шкиперов, согласного принять овец на борт. Одежда вервольфа, добротная и говорящая о достатке, пришлась Феликсу впору и добавляла уверенности. В рясе послушника разговаривать с людьми приходилось совсем по-другому — Феликс только что почувствовал перемену собственных интонаций в общении с посторонними — от заискивания слуги божьего, до спокойной уверенности молодого горожанина или дворянина, в чьем образе он отныне пребывал. А ведь у него был еще один, скрытый от всех людей, Темный лик. Кто же я на самом деле, спрашивал себя молодой ван Бролин, и приходил к выводу, что ответ зависит от платья, в которое он одет. А раз платье легко переменить, то не значит ли это, что все мнения о людях, каковы бы они ни были, неизбежно являются заблуждениями: ведь стоит переодеть человека, изменится и он сам?

Капитан, с которым вел переговоры Феликс, был осанистый валлон, спускавшийся до Маастрихта с грузом вина из самой Франции. На его плоской палубе вполне могли разместиться остатки ольнского стада, но неожиданным препятствием стало условие, что убирать за животными придется самому их владельцу. Феликс, уже вошедший в роль коммерсанта, в плаще из доброго мануфактурного сукна и крепких кожаных ботинках, не соглашался возвращаться к пастушеской роли, и пока еще не представлял себе, как убедить Клода добровольно помогать ему. По некотором размышлении, Феликс усомнился, что монах в цистерцианской рясе вообще станет подчиняться какому-то господинчику в цивильном платье.

— А не пойдете ли вы еще ниже, уважаемый? — спросил Феликс. — До самого Дордрехта?

— Реформаты варят пиво, молодой человек, — смерил его изучающим взглядом капитан. — К тому же риск оказаться в областях, затронутых войной, гораздо важнее сомнительного барыша от продажи вина в Голландии.

Феликс отошел к причалу, по которому на один из пришвартованных кораблей заносили какие-то мешки. Он поинтересовался у случайного грузчика, что в мешках, но тот угрюмо зыркнул на молодого ван Бролина, и не сказал ни слова. Я снова делаю что-то не то, думал про себя Феликс, монашеская жизнь, протирание штанов в университете, веселье и роскошь пажеской службы, пастушество и коммерция, — все, чем занимаются нормальные люди, похоже, не для меня. Где же мое место в этом мире? Корабли, выходящие в море, летящие к далеким землям, я с детства мечтаю только об этом, а сам не могу устроиться на жалкую баржу до Маастрихта? Я, сын капитана ван Бролина?

Феликс вновь подошел к валлону, и за пару стюйверов сторговался насчет места на палубе.

— А как же ваше стадо? — поднял брови валлон.

— Я решил путешествовать налегке, — ответил Феликс, поднимаясь на борт.

Настроение у него было не слишком-то приподнятое, в основном, из-за того, что он бросил, не попрощавшись, монаха и его стадо. Не то, чтобы он сильно волновался за Клода, с которым и без того долго провозился, но было что-то неправильное в привычке его последних месяцев: заняться чем-то и бросить, недоделать, удрать. Я еду домой, думал Феликс, глядя на вечерние берега Мааса, медленно плывущие за бортом, на редкие деревни, церкви, детей, играющих у причалов, рыбаков на береговых мостках и лодках, на встречные суда, пока вся эта мирная картина не сменилась ночной теменью, и валлонская баржа не встала на ночлег у причала в Маастрихте. Феликс проснулся в свете занимающегося рассвета, поежился от сырости и, спустившись на берег, отправился вдоль реки в северном направлении.

Спокойный, мирный, похожий на Льеж, Маастрихт просыпался к новому дню. Редкие горожане, в основном, кузнецы да пекари, открывали свои рабочие места, и рыбаки со снастями спешили отплыть за утренним уловом. Один их последних, на вид уже старик, кашлял и сплевывал, располагая рыбацкую снасть на дне маленькой лодки.

Феликс подошел поближе, рассмотрел недавно просмоленные и крашеные борта, крепкое кормовое весло. Лодка выглядела сухой изнутри, что говорило само за себя. Рыбак неприязненно покосился на молодого человека.

— Сколько хочешь за лодку, добрый человек? — спросил Феликс.

— Не продается, — буркнул старик.

— Даю целых три гульдена, — сказал Феликс, поигрывая золотыми монетами на глазах у рыбака, — и сеть можешь оставить себе.

За эту цену можно было выторговать и больше, но Феликс решил, что время, которое придется на это потратить, того не стоит. Рыбак с кряхтением и кашлем полез на берег, и Феликс, увидев удочку в руках у старика, решительно забрал ее, проверил крючок и сказал:

— Мне в лодке что, голодать прикажешь?

Рыбак попробовал было возразить, но Феликс, не слушая, оттолкнул суденышко от берега и запрыгнул в него. Грести по течению Мааса в лучах нового дня стоило потраченных золотых, ведь он был теперь полностью свободен, управлял единолично, пусть маленьким, но кораблем, и с каждым гребком весла, или даже без усилий, просто держа нос лодки по середине Мааса, приближался к дому.

* * *

Допросы, которым подвергали святые отцы Амброзию ван Бролин, методично, изо дня в день уничтожали ее личность, превращали в изнывающий от боли кусок плоти, и единственной причиной, которая не давала женщине сломаться, была не она сама. За собственную жизнь Амброзия более не боролась — эта жизнь кончилась, осталась в прошлом, сгорела дотла, как ее ноги, сожженные до костей в раскаленном железном сапоге, как ее руки, вывернутые из суставов на лебедке. Вдову ван Бролин уже не пытались убедить, уже не выманивали признание хитростями, а грубо выбивали, выжигали, выкручивали.

— Приди, приди еще раз ко мне, — мысленно молила женщина, зная, что молодой фамильяр Хавьер не ушел вслед за старшими инквизиторами, а остался болтать со стражей. Запах кислого испанского вина, распиваемого в караулке подвала антверпенского замка Стэн, сулил прикованной к стене Амброзии крохотную надежду.

Она ничего не сказала им пока что, она держала свирепую пантеру глубоко внутри, она прожила свою счастливую жизнь человеком, и человеком, пусть падшим, уйдет.

— Приди, мой белокурый ангел, — молила она потрескавшимися губами, — я твоя, твоя.

Она уйдет как человек, хотя уже пять раз могла уйти как зверь, впившись в белокожую глотку, вырвав кадык, перебив позвоночник, но она не имела на это права, ведь тогда ее Феликс, ее сыночек, примет на себя проклятие, и на него объявят охоту.

— Приди, молю тебя, я вся твоя! — Амброзия, лежа на охапке сена, подняла юбку так, чтобы снаружи была видна голая нога до самой талии, он приходил уже пять раз, но всегда безоружный, его так манит ее искалеченная плоть, неужели Господь допустит, чтобы хоть раз он не совершил ошибку?

И тогда никто не сможет сказать, что Феликс ван Бролин скрывает в себе зверя, и ее сын сыграет собственную партию без навязанных инквизицией правил.

— Милый! — ты жадно смотришь на то, что открылось тебе в свете факела, на плоть, жаждущую болезненного совокупления. — Иди ко мне, мой рыцарь! Что это за скрежет по решетке? Это, любовь моя, не твой ли рыцарский кинжал?

И он проживет яркую, красивую, длинную-длинную жизнь, мой Пятнистик, мой единственный малыш!

Хавьер, оставив горящий факел в коридоре, уже стоял на коленях, развязывая тесьму своих штанов, наглаживая ее бесстыдно раскрытый зад, она выпячивается ближе к нему, ближе, еще ближе, ее суставы так болят, что она плачет, но фамильяр не видит слез — лишь пышную черную гриву женщины, он с силой входит в нее, начинает раскачиваться и не замечает, как ее рука выхватывает кинжал из ножен, висящих на боку.

— Благодарю, Господи! — выдыхает она, забывая о боли. Ее сильные мышцы все еще повинуются ей, вопреки вывернутым суставам, растянутым и покалеченным сухожилиям — кинжал легко рассекает гортань Хавьера, и светловолосый фамильяр падает прямо между ее расставленных ног, корчится и скребет пол в агонии, булькает и сипит, но крика его связки уже никогда не издадут.

Как хочется напоследок выпустить наружу Темный лик, впиться в ненавистную глотку и лизать кровь шершавым кошачьим языком, но не для того Амброзия ван Бролин терпела столько дней, не для того дождалась этой заветной ночи, когда тело уже, казалось, не способно более терпеть, и признание само вырвется изо рта, искаженного мучениями. Осталось всего ничего, думает Амброзия ван Бролин, а царствие небесное для других. Феликс, прости, я была неосторожна тогда, в снежный зимний день, когда мы охотились на жирных кроликов в целестинском монастыре, но я расплатилась за все, и ты проживешь теперь без меня.

Амброзия одергивает свое рваное платье так, чтобы ее ноги были полностью закрыты, ложится на спину и сильными быстрыми взмахами раскрывает вены на руках. Чувствуя, как жизнь вытекает из нее, женщина последним усилием отводит в сторону левую грудь и вонзает кинжал прямо в сердце. Она умирает с кроткой христианской улыбкой, а не со звериным оскалом, чтобы инквизитору Кунцу Гакке стало страшно, когда он увидит ее тело на следующее утро.

Глава XIV,

в которой Феликса ван Бролина приговаривают к смерти на поле битвы Моокерхайде, а Кунц Гакке собирается в Испанию.

Никогда еще Феликсу не приходилось испытывать столь полное чувство свободы, как в эти апрельские дни anno 1574, когда он в одиночестве плыл по Маасу, отдаляясь от валлонских земель, все ближе и ближе к дому. Речные земли в восточных провинциях Нижних Земель изобиловали лесами, в которых можно было охотиться, деревнями, в которых за медный крейцер можно было купить целый круг свежевыпеченного хлеба, а, если Феликс забрасывал удочку, нацепив на крючок хлебный мякиш, на эту наживку ловились плотвички, лещики и уклейки, составлявшие приятную добавку к рациону метаморфа.

Несколько раз Феликс, приближаясь к берегу, заговаривал с игравшими детьми, с женщинами, устраивавшими весеннюю стирку на мостках, и с рыбаками, промышлявшими на Маасе. Люди здесь изъяснялись уже не по-французски, как в Льеже, а на его родном языке. Феликс представлялся то купеческим приказчиком, то маастрихтским торговцем лошадьми, то виноделом из Франции, а, завидев однажды красивую темноволосую девушку, занятую стиркой, он сочинил целый рассказ о том, что является отпрыском знатного рода, чью любимую украл злой герцог. Простодушная селянка поверила выдумщику и даже всплакнула, под конец, пожелав ему удачи в поисках возлюбленной.

Однако, весенняя погода в Нижних Землях переменчива, и вскоре начались частые дожди, превращавшие путешествие Феликса в не такое уж приятное занятие. Если не дождь, то утренние и вечерние туманы то и дело затягивали Маас, и Феликс каждый раз начинал волноваться, не видя берегов. В таком состоянии он вдруг замечал перемены в своем облике, вроде белых кошачьих усов над губами, или фрагментов пятнистой шерсти на руке. Сохраненные материнские амулеты в виде двух игральных костей неизменно помогали вернуть Человеческий облик, но беспокойство в тумане, когда полностью исчезали берега, было таким сильным, что Феликс предпочитал уткнуть нос лодки в какую-нибудь сушу и, завернувшись в плащ, спать, пока туман не рассеется.

Однажды он устроил себе такую передышку на крошечном островке посредине Мааса, как вдруг проснулся от странных голосов и звуков, настойчиво рвавшихся к нему сквозь туман. Вроде бы множество людей, как потерянные души, взывали к нему de profundis,[18] и Феликс, не зная, что думать, сжал в ладони кубики, гранитный и мраморный. Звуки, однако, не исчезали, а вскоре чуткое ухо метаморфа различило отдельные человеческие голоса, конское ржание, лязганье железа. С удивлением Феликс разобрал, что слова и фразы, доносившиеся с восточного берега — немецкие. Не иначе как волей Провидения, по берегу реки, в середине которой он оставался никому не видимым со своей лодчонкой, двигалась армия реформатов. Возможно, те самые ландскнехты, которых он заметил у монастыря в Ольне, следовали все это время по его пятам. Феликс увидел, что туман в свете зарождающегося дня становится все реже, второпях столкнул свою лодку в Маас и принялся яростно грести по течению, надеясь скрыться из видимости к моменту, когда туман рассеется. Он так увлекся греблей, что увидел препятствие перед носом лодки, когда избежать его уже не представлялось возможным — Феликсу оставалось лишь попробовать развернуться после удара, но ему не дали этого сделать: сразу два аркебузира направили на него стволы.

Феликс не успел даже испугаться — так быстро все произошло. Только что он был самым свободным существом на свете, и вдруг он в плену, и к нему обращаются на испанском языке. Почему вдруг испанский? Феликса вели куда-то, грубо толкали прикладами, дергали за плечи, подсказывая направление, а он все переживал, что королевские солдаты разлучили его с ремнем и плащом, разули и сорвали довольно новый вамс, в котором он чувствовал себя путешествующим дворянином. Оставили только короткие штаны с буфами, в потайном кармане которых Феликс хранил кубики-амулеты, серые чулки тонкой шерсти, за время путешествия успевшие в паре мест протереться, да белую сорочку.

Дальше от реки тумана и вовсе не стало — Феликса привели к шатру, над которым висело белое знамя с пылающим бургундским крестом, то самое, которое не сулило ничего дурного, когда ван Бролин был в послушнической рясе. Из шатра вышли трое испанцев, по чванливому виду которых можно было сделать вывод, что это высокие офицеры. Надетые на испанцах сверкающие кирасы могли бы сказать сведущему в военном деле человеку, что армия католического короля готовится к сражению, но тринадцатилетнему Феликсу было не до этого. Старший из тех, кто вел его, доложил офицерам о пленении подозрительного юноши на лодке. Когда пожилой низкорослый испанец с вдавленной переносицей спросил его о чем-то, Феликс решил отвечать по-французски:

— Я случайно оказался здесь, ваше сиятельство, при мне даже оружия не было. Я плыл на лодке домой, когда меня схватили.

— Esto solamente el ninjo,[19] — сказал один из офицеров, но Феликс не понял, что это означает, он стоял и ждал с покорным видом решения собственной судьбы.

— Es al espia del baron de Shevrot,[20] — произнес вдавленный нос, и тут уже до Феликса дошло, что его пытаются обвинить в шпионаже.

— Soy no al espia![21] — вскричал он, и, перейдя на французский, потому что испанских слов было в его запасе прискорбно мало, Феликс поведал, что он не знает никакого барона де Шевро, никогда не служил ни в какой армии, не участвовал в боевых действиях, что ему всего 12 лет, и он плыл по реке в Ниймеген, когда вдруг наткнулся на понтонный мост из лодок, наведенный испанцами через Маас.

— SabИis que el regimiento francИs de Shevrot se ha juntado al ejИrcito de los rebeldes. Es un de los hugonotes malditos. Lo cuelguen en aquel Аrbol,[22] — Санчо д'Авила, человек, арестовавший графа Эгмонта и сопровождавший его на эшафот, верный пес герцога Альбы, начинавший в должности телохранителя, но с тех пор командовавший отрядами, полками, армиями и флотами Испании, одним жестом распорядился судьбой случайного мальчишки, но тут вмешался другой офицер с длинными каштановыми волосами и глазами цвета меда. Он сказал, что французский у мальчишки выдает его происхождение из Фландрии, а Феликс только сейчас вспомнил о том, что знает латынь.

— Я не француз, — сказал он на языке древних римлян, — я родом из Ниймегена, а возвращаюсь из Намюра, где служил пажом в доме у Шарля де Берлемона. — Эта ложь казалась Феликсу весьма правдоподобной, когда он оказался на изрядном расстоянии от намюрского замка бывшего губернатора провинции.

Взгляды всех присутствующих сошлись на длинноволосом офицере, и Феликс вдруг понял, что ляпнул что-то неправильное.

— Я Жиль де Берлемон, — нахмурился пышноусый полковник валлонской кавалерии фландрской армии, — а ты лазутчик и лжец, посланный Людвигом Нассау!

— No perderemos el tiempo,[23] — Санчо д'Авила более не смотрел на приговоренного, направился, в окружении свиты, вниз по холму.

В сопровождении Бернардино де Мендосы, Жиля де Берлемона и других католических командиров, он подошел к подведенным лошадям, и вскоре кавалькада сверкающих всадников помчалась вдоль рядов Фландрской армии, только что закончившей утреннюю мессу. Где-то на флангах уже вовсю шла перестрелка, маневрировали полки, лилась первая кровь.

— Es necesario encontrar al sacerdote para el niño,[24] — сказал один из охранников и куда-то побежал.

Феликс, как пришибленный, стоял, еще не до конца осознавая ужас своего положения, но понимая, что ничего уже не изменить. Так он дождался прихода испанского капеллана в черной рясе, который знал латынь хуже самого Феликса. Кое-как молодой ван Бролин, не признавшийся ни в каких грехах, и клявшийся в невиновности перед законной властью Нижних Земель, получил отпущение, и его повели вешать. Деревьев на приречной равнине было очень мало, и, прежде чем пленник с охраной добрались до того высокого вяза, на который указал испанский полководец, Феликс увидел, как левый фланг королевских войск двинулся вперед, и перестрелка усилилась. Я не один сегодня погибну, отрешенно подумал он.

Испанцы, охранявшие ван Бролина, беспрерывно разговаривали между собой, и Феликс почти все понимал, ибо вокруг него звучали сплошные ругательства. Впереди от войск мятежников отделилась темная масса и стала быстро приближаться, так что Феликс, которому накинули петлю на шею, уже хорошо различал первые шеренги всадников. Испанцы быстро вздернули Феликса и, привязав конец переброшенной через ветку веревки к стволу вяза, помчались в сторону своей позиции, даже не оглядываясь на болтавшегося в петле казненного.

А шейные и грудные мышцы Феликса были сильнее, чем мышцы обычного человека, и напряженные, они не позволили петле сдавить до смерти гортань. Хоть и с трудом, но, продолжая дышать, он перехватил руками веревку над ним и, меняя захват ладоней, потихоньку добрался до ветки, через которую веревка была переброшена. К счастью, наступление рейтаров отвлекло испанцев от действий Феликса, мушкетеры Мендосы открыли огонь по кавалеристам, те тоже дали залп на скаку, но не сшиблись с испанской пехотой, а совершили вольт для перезарядки аркебуз и пистолетов. Таким образом, рейтары оказались под деревом, за ветку которого ухватился Феликс, и он, подтянувшись, забрался по ветвям еще выше, не забыв скинуть с шеи петлю. Листья вяза распустились до половины, и, если специально не приглядываться, заметить Феликса было уже трудно. Добравшись до самого высокого из надежных сучьев, ван Бролин вдруг увидел перед собой два детских лица.

— Ну, ты силен! — с уважением произнес по-фламандски один из мальчишек.

— За что тебя вешали? — поинтересовался другой.

Феликс бешеным глазом посмотрел на детей, которым на двоих было не более пятнадцати лет, прочистил болевшее от веревки горло и сказал:

— Ненавижу испанцев!

Но чувства Феликса мало что решали в этот день: центр королевской армии медленно сдвинулся с места, наступая тремя терциями на деревню, вокруг которой окопались войска младших братьев принца Виллема Оранского. Еще год назад, стоя на бастионе Антверпена, Феликс и Габри обсуждали непобедимую габсбургскую терцию, и сейчас, едва сохранив жизнь, молодой ван Бролин получил возможность увидеть в деле это ровное построение копейщиков, впереди которого постоянно сменялись ведущие огонь мушкетеры. Отстрелявшаяся шеренга дисциплинированно отступала за линию пикинеров, а перезарядившиеся мушкетеры, не мешая ни пикинерам, ни своим товарищам, выступали вперед и производили смертоносный залп. Пестрые ряды реформатских ландскнехтов пытались встречать испанцев подобным порядком, но частота смен королевских мушкетеров едва ли не вдвое превосходила частоту немецких наемников, следствием чего стала растерянность и чувство обреченности, овладевшее войском графа Людвига Нассау. Конечно, Феликс не мог разобраться детально в первом сражении, которое он видел в своей короткой жизни, но ему вскоре стало понятно, что католическая армия полностью уверена в своем превосходстве, что она мысли не допускает о том, чтобы обратиться вспять, в то время, как отдельные реформатские отряды уже показывали спины вдали за деревней. Желтые и красные знамена с пылающим бургундским крестом неуклонно продвигались вперед на всех участках.

В этот переломный момент, когда испанцы ворвались в траншею, выкопанную спереди и слева от деревни, Людвиг скомандовал своим рейтарам начать атаку вдоль реки, чтобы поддержать тех, кто уже находился рядом с вязом, в кроне которого укрывался Феликс и двое местных мальчишек. Толпа кавалеристов хлынула вперед неуклюжим квадратом, и ей навстречу выдвинулась резервная терция, мушкетеры которой взяли еще более высокий темп стрельбы, хотя казалось, это уже было невозможно. Поле укрылось трупами всадников и лошадей, а испанцы двигались вперед, почти не неся потерь. Из резерва, маленькой низины за шатром, у которого приговорили Феликса, вынеслась лава валлонских копейщиков на свежих лошадях. Жиль де Берлемон скакал рядом со знаменосцем валлонов, мимо вяза, вдоль флангов наступающей терции, валлоны миновали своих пехотинцев и врезались в рейтар. Феликс вытянулся на ветке, высунув лицо из кроны — чтобы ничего не пропустить. Вскоре терция оставила старый вяз в глубоком тылу, испанцы не сбавляли уверенный шаг, и копья пикинеров окрасились протестантской кровью.

— Что это за проклятое место? — спросил мальчишек Феликс, всей душой желавший поражения людям, которым он ничего дурного даже не помыслил, и которые, тем не менее, отправили его на тот свет.

— Моокерхайде, — отвечал один из мальчиков, — деревня наша Моок[25] называется.

— Сегодня там жарко, а не сыро, — печально вымолвил Феликс, потирая шею, натертую веревкой.

Но надежда еще оставалась — Феликс увидел, как перед деревней Моок человек с оранжевым султаном на шлеме собирает вокруг себя кавалеристов, которых изначально у реформатов было больше, чем у католиков, раза в три. Трехцветное знамя свободных Нижних Земель взвилось над ними, и граф Людвиг во главе отряда верных людей пришпорил коня, разгоняя самоубийственную контратаку. Даже никогда прежде не нюхавшему порох ван Бролину, было понятно, что брат Виллема Молчаливого идет на верную смерть. Феликс видел, как атакующие прорывают жидкие ряды испанской кавалерии, приближаясь прямо к вязу, как Шарль де Монкур, тот самый, которому он галантно уступил десяток монастырских овец, во главе своих валлонов заступает путь графу Людвигу. После залпа валлонских аркебуз трехцветное знамя упало, пики нацелились в оранжевый султан, и через миг его не стало видно на ратном поле.

Феликс вытер глаза рукавом своей исподней рубахи. Король Филипп остался властелином Нижних Земель, и, казалось, теперь ничто не помешает испанцам покончить с вольностью Зеландии и Голландии.

— Не возвращайтесь в деревню до ночи, — сказал Феликс мальчишкам, — сидите здесь, пока испанцы не уйдут, или сколько сможете.

Не дожидаясь ответа, Феликс быстро спустился на землю и побежал к Маасу. Пока сражение еще не полностью угасло, пока испанцы не вспомнили о том, что на вязе никто не болтается в петле, следовало по возможности увеличить расстояние между собой и Фландрской армией Санчо д'Авилы. Мост, составленный из связанных лодок, по-прежнему соединял берега реки, и на нем все так же, как и утром, дежурили испанские солдаты. Если бы Феликс бросился вплавь слишком близко от моста, его бы увидели и открыли огонь: одному из своих не было надобности плыть в холодной воде, когда в сотне туазов можно было перейти реку, не намочив ног. Понимая это, молодой ван Бролин спустился к самой воде и под берегом начал отходить от моста, невидимый с поля Моокерхайде. Заметить его можно было с противоположного берега или с реки, но Маас в этот день не нес на себе кораблей, барж и лодок.

Где-то на уровне деревни Моок, против своей воли давшей имя только что завершенному сражению, берег кишел солдатами-победителями. Жажда, как никогда ощущаемая после схватки, гнала королевских воинов к реке, где они жадно пили, наполняли фляги, перешучивались и сбрасывали напряжение, владевшее ими с рассвета.

Феликс вжался в речной берег в середине пути от наплавного моста до деревни. Здесь росли камыши, и молодой Ван Бролин надеялся, что ему удастся затаиться между ними и низким обрывом Моокерхайде. Голоса, правда, долетали с поля, с берега, отовсюду, беспокоя и заставляя ощущать себя в ловушке. Чтобы как-то затаиться, Феликс врылся в землю, обвалив на себя часть податливого речного обрыва. Казалось, теперь можно было передохнуть до вечера, но зуд ползающих по телу насекомых, сырость и холод, не давали ему покоя. Несколько раз мимо проходили солдаты, или еще какие-то люди, возможно, маркитанты или обозники победительной армии короля.

Едва лишь стемнело, Феликс, грязный, замерзший и несчастный, выполз из своего укрытия, и первым делом решил взглянуть на поле боя. Поднявшись так, чтобы Моокерхайде стало полностью видно, Феликс был поражен: над равниной мерцало множество огоньков, будто бы души мертвых воинов отделились от умерших тел и парят на малом отдалении от земли в ожидании приказа высших сил. Феликс некоторое время ждал, чтобы какие-то из этих освобожденных душ взмыли ярким росчерком вверх, или провалились вниз, однако вскоре он разглядел масляную лампу в руке ближайшего из бродящих по полю людей. Это оказался не монах и не капеллан, как поначалу решил тринадцатилетний ван Бролин. Человек с лампой двигался между мертвыми телами, время от времени нагибаясь, и в мерцающем желтоватом свете исследовал имущество покойника. Как правило, разглядев мертвеца, человек поднимал свою лампу и шел дальше, но иногда он ставил свой источник света рядом с трупом и начинал что-то делать с ним. Что именно, Феликс разглядеть не мог, но догадаться было не трудно. Юноша втянул себя наверх и, низко пригибаясь, последовал за мародером.

Хаотичные огоньки двигались по полю, временами встречаясь и расходясь друг с другом. Двое таких огоньков приблизились к человеку, за которым следовал невидимый в грязной рубахе Феликс. Голоса, вначале спокойные, вдруг переросли в крики, угрозы и визг. Затаившись за мертвой лошадью в каких-нибудь десяти туазах от спорящих, Феликс наблюдал. Бедную лошадь успели освободить от седла, но выпавший, вероятно, в момент падения коня, пистолет был вдавлен в жирную приречную землю так, что те, кто избавили лошадь от седла и уздечки с поводом, не заметили его. Феликс и сам вряд ли нашел оружие, если бы рука его не наткнулась на круглое тяжелое навершие рукояти, именуемое afterkugel. Было ли такое время в человеческой истории, когда мальчишки не знали оружия воинов своих земель? Феликс помнил оживленные обсуждения абордажных схваток еще из флиссингенского детства, когда Дирк ван Кейк, брат морского гёза, с важным видом рассказывал о том, что в ближнем бою моряк, как и кавалерист, редко может перезарядить пистолет, и поэтому использует его после выстрела, перехватывая за ствол и нанося удары массивным афтеркугелем.

Он оказался готовым, когда шакалы, соперничающие за право обобрать мертвых, перегрызлись между собой. Двое на одного — исход куда как ясен: удары сталью вывели из строя того, за кем крался Феликс, правда и тот успел зацепить нападавшего, о чем свидетельствовал крик боли. Двое, атаковавшие одинокого мародера, выбрали место, достаточно удаленное от прочих стервятников Моокерхайде, и, без сомнений, избавили бы его от поживы, если бы рядом не таился озлобленный, замерзший метаморф. Наклонившись над умирающим, продолжая тыкать в него клинками, они не заметили стремительной тени, мощной руки, вооруженной массивной железякой с шаром на конце. Хватило и двух ударов — убивших или оглушивших, Феликс не стал вникать. Одна лампа разбилась в момент его нападения, и горящее масло выплеснулось на раненого мародера, который был еще в сознании. Правда, нападавшие успели выколоть ему один глаз, и теперь он дико взвыл, умирающий, исколотый ножами, еще и горящий. Феликс решил, что милосерднее будет оборвать мучения этого человека, и нанес еще один удар афтеркугелем в висок.

Задерживаться на проклятом поле хотелось Феликсу менее всего — он быстро вытряхнул мешки, в которые мародеры складывали вещи убитых, и нашел одежду, сапоги, доспехи и оружие, шпаги и пистолеты. Наученный опытом с вервольфом, Феликс также снял со всех троих перевязь и ремни, не забыл и кольца, украшавшие пальцы двоих нападавших стервятников. Через некоторое время он уже вполне согрелся, одетый и обутый в трофейные туфли с посеребренными пряжками, ссыпал все найденные деньги в один кожаный кошель и прицепил его к самому красивому из найденных ремней. Этот ремень Феликс одел поверх своей грязной рубахи, с которой он не пожелал расставаться. Теперь это была единственная его вещь, которая не пахла кровью — даже короткие штаны он испачкал, когда возился с мародерами. Поверх рубахи на Феликсе был подпоясанный другим ремнем кожаный колет с дырой в середине спины. Эту пикантную деталь туалета прикрывал добротный плащ мануфактурного сукна с блестящим серебряным шитьем по воротнику, наверное, еще прошлым утром принадлежавший офицеру обреченной армии. Убранство молодого ван Бролина завершал кинжал в ножнах вощеной кожи, висящий на перевязи, одетой также поверх колета, и бархатная шляпа, из которой пришлось вытащить сломанное перо. В котомке одного из мародеров нашелся круг сыра и фляга с вином, а в мешке другого был приличного веса окорок. Феликс, необычайно проголодавшийся, начал жевать, сидя на земле, прямо у поверженных им тел. Природа хищника делала его вполне бесчувственным к такому соседству, а запах обгоревшего мяса был даже немного приятным. Наверное, безучастно думал Феликс, в случае нужды он мог бы подкрепиться и человечиной. Впрочем, бывало, и сами люди не брезговали таким способом поддержания жизни, после кораблекрушений, или во время длительных осад.

Некоторое время Феликс размышлял о том, что делать с оружием — именно этого добра на бранном поле оставалось больше всего, и некоторые собранные мародерами предметы явно представляли немалую ценность: украшенные резьбой пистолеты, длинные шпаги с витыми эфесами, не говоря уже о чеканных доспехах и бургиньотах, за которые любой понимающий оружейник отвалил бы немало звонких монет. Пожалуй, не стоило обременять себя излишне тяжелым грузом, — с некоторым сожалением Феликс отбросил понравившийся ему бургиньот с вытянутым забралом и сложил в казавшийся наиболее прочным мешок остатки еды, кожаную флягу, пару пистолетов и три кинжала, выглядевших богаче прочих.

Кто же я теперь, думал Феликс, пересекая Моокерхайде таким образом, чтобы не наткнуться на еще каких-нибудь мародеров или солдат. Если очередная перемена одежды налагает отпечаток на мою личность, то, стало быть, я не зря выбрал самое дорогое, яркое и богатое платье. Это и есть то, чего я хочу, это и есть настоящий Феликс ван Бролин. Не монах, не трудяга-ремесленник, не купец, не землепашец, не чиновник. Абсолютно чужой всем и каждому, далекий от этих людей, так нелепо погибших в своей бессмысленной войне. Они уже никогда не вернутся по домам, в отличие от меня, который вскоре увидит единственную женщину, которая ждет и любит, которая обязательно приготовит пирог с угрем, луком и специями, и мы сядем за стол с тетушкой Мартой и мелким Габри, чьим именем я представлялся последние полгода. Я соскучился по ним, Пресвятая дева, как же мне их не хватает, даже девчонке Марии я был бы рад, хоть и не ждал, что когда-либо скажу это.

Фландрская армия, вероятно, праздновала победу, во всяком случае, она не сдвинулась с места, не преследовала разбитые отряды реформатов, не устремилась на запад, где раскинулись беззащитные провинции бунтовщиков. Феликс обогнул деревню Моок, в которой расположились на постой победители. Какого черта я непрерывно прячусь, убегаю, позволяю обращаться с собой, как с пленником, со злостью вдруг подумал Феликс. Я вижу в темноте лучше, чем любой из них, мой шаг бесшумен, а прыжок не знает себе равных среди людей. Было бы глупо уходить, не оставив по себе какую-нибудь память.

Испанские и валлонские солдаты, которым не досталось место в домах, сидели у костров, многие уже спали, завернутые в сермяжные одеяла, другие продолжали разговаривать. Откуда-то слышались голоса женщин, их повизгивающий смех, лошади, стреноженные, фыркали, переступали копытами, обозначая чуткому слуху Феликса позиции кавалеристов и обозные части.

— Это измена, вот, что я тебе скажу! — послышался совсем рядом говоривший по-французски голос, заставивший Феликса обмереть и вжаться в палисад.

— По крайней мере, — отвечал более веселый и, кажется, пьяненький товарищ, — эти испанцы сначала выигрывают битву, а потом уже бунтуют. В отличие от итальяшек и немчуры, которые не идут в атаку, пока не посчитают свои флорины и талеры. Говорят, если бы не их алчность, Людвиг де Нассау схоронил бы сегодня наших господ Берлемона и д'Авилу, а не наоборот.

— Мы могли бы сейчас двинуться на самого принца Оранского, который, говорят, отступает в Голландию с малой армией. Война была бы закончена уже до осени, и все мятежные города вернулись под знамя его величества.

— Я вот думаю, ты такой молодой, или просто глупец? — рассмеялся пьяный валлон. — Вместо того чтобы осаждать упорных голландцев, которые то и дело открывают шлюзы, затопляя свои польдеры вместе с осаждающими войсками, мы теперь двинемся прямиком домой. В отличие от испанских, наши жены с детьми всего в нескольких лье пути отсюда. Хватит лить кровь таких же парней Нижних Земель, как и мы сами, самое время поработать над пашней. О, видел бы ты пашню моей Луизетты с розовой бороздой посредине!

Тринадцатилетний Феликс не до конца понимал смысл обрывков речей, доносившихся до его слуха. Тем не менее, главное не ускользнуло от его внимания: Фландрская армия пока останется здесь, а значит, ему самое время поспешить домой.

* * *

— Выводите! — подбитые гвоздями сапоги на толстой кожаной подошве отбили в последний раз ритм шагов по ступеням замка Стэн, и Кунц Гакке вышел из-под сводов, под которыми последние полтора года священный трибунал старался служить католическому королю и святой Римской церкви. Все напрасно — Луис де Рекесенс, наместник Филиппа II в Нижних Землях, устами своих представителей в Совете по делам мятежей повелевал убрать отделение Святого Официума из Антверпена в провинциальный Камбрэ, где находилась резиденция архиепископа Луи де Берлемона, которому переподчинялся трибунал. Председатель трибунала, правда, сопротивлялся, используя все возможные юридические и бюрократические зацепки. В католической империи волокита могла тянуться годами, та самая волокита, которая нередко искажала приказы, отданные через полмира, та самая, из-за которой система управления слишком зависела от родовитых идальго, как шершни обсевших государственные учреждения, та самая, которая на один дукат, имевшийся в распоряжении короля, требовала еще один, чтобы первый дукат дошел по назначению.

У самого берега Шельды стоял Бертрам Рош и близоруко щурился на зубцы барбакана. Некогда гладкое благообразное лицо компаньона покрылось сеткой морщин и немного обвисло на щеках и подбородке. Допрашиваемые, прежде тянувшиеся к нему в надежде на то, что благообразный, гладколицый компаньон будет добрее сурового Кунца, с годами утратили расположение к отцу Бертраму, смотрели на него, как на пустое место. Антверпенцы вообще в последнее время обнаглели, не выказывая к священному трибуналу ничего, кроме ненависти. Дело Амброзии ван Бролин, погибшей в подвалах замка Стэн, стало известно магистрату Антверпена, вызвало беспорядки, в Брюссель и даже сам Мадрид летели письма с подписями самых уважаемых горожан. Мертвая вдова капитана, известная своей набожностью и безупречной репутацией, победила Кунца Гакке, который вынужден был оправдываться. А сверху летели распоряжения не допускать пыток без веских доказательств вины, исключить из допросов с пристрастием все меры воздействия, кроме воды, не допускать никаких репрессий по отношению к еретикам. По счастью, еще важно было преследовать отступников, чтобы не допускать отречения наследственных католиков и монахов от веры отцов.

Стража вывела двоих несчастных, грязных, вшивых людей, чьи рты были заткнуты свинцовыми кляпами на кожаных ремнях. Бывшие монахи, принявшие кальвинову ересь, были сняты прямо с корабля, на котором они надеялись отплыть в Англию, и теперь дождались отправки в Сантандер под инквизиторским конвоем. Сам Кунц Гакке следовал вместе с ними, чтобы предстать перед Гаспаром де Кирогой с докладом, программой дальнейших действий инквизиции в Семнадцати провинциях, используя по-прежнему антверпенский замок Стэн в качестве штаб-квартиры. Слово Верховного Инквизитора Испании весило очень много за Пиренеями, и набожный король вполне мог склониться к его мнению, как он уже неоднократно делал, не позволяя даже самым знатным приближенным выходить победителями из конфликтов со Святым Официумом.

— Куда ты воззрился, брат? — крикнул Кунц, испытывая душевный подъем, с которым люди часто начинают путешествия.

— Вороны, — откликнулся Бертрам Рош, — я ищу ворон, а их совсем не видно. Это странно, ведь ты должен помнить, как недавно мы поражались их количеству.

— Я помню, — кивнул Кунц, — но сейчас весна, и птицы улетают на поля, — инквизитор сделал широкий жест рукой в направлении западного берега Шельды, на котором простирались ровные поля до самого горизонта, если не считать пары-тройки небольших деревень с колокольнями церквей и скудных рощиц. В те времена через широкую Шельду еще не перебросили мост, и город на противоположный берег не распространялся.

— Да, наверное, все дело в этом, — компаньон приблизился теперь к председателю трибунала. В доминиканской рясе с капюшоном Бертрам выглядел, как пьющий приходской священник. Напротив, от Кунца Гакке в дорожной одежде, со шпагой, кинжалом и пистолетом у пояса, веяло суровой силой. Годы лишь проредили волосы вокруг тонзуры, так что Кунц теперь выбривал только подбородок, не заботясь о прическе, однако теперь, в шляпе, инквизитор выглядел моложе своего ровесника Бертрама на добрый десяток лет.

— Как странно, что именно теперь, когда, казалось бы, самое время покончить с ересью и бунтом, королевские войска остались без жалованья, — сказал Бертрам, глядя на Кунца печальными карими глазами. — Как будто незримый враг затаился у самого престола, и коварно вредит замыслам короля.

— Испокон веков воинам платили за их кровь, — пожал плечами Кунц. — Что видят в жизни солдаты, кроме страданий, преждевременных увечий и смерти? Люди его величества имеют право, чтобы с ними расплатились по чести, как положено. Три эскудо в месяц — не такая уж большая плата лучшим в мире солдатам. И, возможно, армейские казначеи рассчитывали на то, что в кровопролитной битве на Моокерхайде, по меньшей мере, половина Фландрской армии ляжет в землю. Звучит отвратительно, но нам ли, служителям святой инквизиции привыкать к мерзостям человечества.

— Наша служба и наш долг, — начал Бертрам, но Кунц не дал ему продолжить.

— А вышло так, что на четыре тысячи убитых и пленных еретиков, полегло менее двухсот королевских солдат. Величайшая победа обернулась величайшим разорением казне. — Обращенные вперед ноздри святого отца раздулись, как происходило с ним обычно во гневе. — Меня всегда поражало, как финансовые интересы постоянно вступают в противоречия с вопросами долга, веры и чести. Не потому ли король и его великие полководцы, побеждая на полях сражений, отдают плоды этих побед голландским и зеландским торгашам!

— Пал Мидделбург, — кивнул Бертрам Рош. — Испанский гарнизон покинул последний оплот королевской власти в Зеландии. Старый Кристобаль де Мондрагон подписал сдачу города принцу Оранскому и вывел солдат из крепости без оружия и боеприпасов. Принц выполнил свое обещание, как положено благородному противнику.

— Принц Оранский то, принц Оранский сё, — прокаркал Кунц Гакке. — Он противостоит всему, во что мы верим. Он объявил о свободе вероисповедания в мятежных провинциях и хочет отложиться от империи. Он пошел дальше Аугсбургских принципов, которые худо-бедно, но все-таки поддерживали европейский порядок.

— Ты говоришь о cuius regio, eius religio,[26] принципе, установленном на рейхстаге anno 1555, всего каких-нибудь девятнадцать лет назад? — Бертрам печально улыбнулся. — А ведь сотни лет до этого единый закон святой Римской веры не терпел вовсе никаких оговорок, если не считать восточных схизматиков. Как можно думать, что Аугсбургский рейхстаг установит европейский порядок раз и навсегда! Теперь-то перемены в мире пойдут и вовсе невиданными темпами, раз им положено начало. Истинно говорю тебе, сын мой, мы живем в страшное время, предваряющее воцарение Антихриста!

— Я бы не хотел, чтобы последними словами перед моим отплытием были пророчества святого Иоанна, — Кунц обнял печального компаньона, похлопал по его плечу. — В этом году исполнится двадцать лет, как мы знакомы.

— Ты еще помнишь обстоятельства этого, так сказать, знакомства? — улыбнулся Бертрам Рош, глядя снизу на могучего друга, который некогда по ошибке арестовал студента Левенского университета. Невиновный студент мог бросить молодого инквизитора под горящими руинами, но, вместо этого, спас едва живого и выходил, пока Кунц Гакке не смог вновь забраться в седло.

— Пока меня нет, не влезай в опасные расследования, — сказал председатель трибунала, — занимайся доносами прихожан на священников, прочими внутрицерковными нарушениями.

— Я не в первый раз остаюсь без тебя, — Бертрам Рош постарался принять беззаботный вид.

— Раньше о тебе могли позаботиться фамильяры.

— Кстати, о них, — поднял указательный палец компаньон, — привези на сей раз кого-то потолковее, чем этот похотливый юнец Хавьер.

— О да, — сказал Кунц Гакке, оборачиваясь к палачу, который тоже следовал в эскорте отступников и самого председателя трибунала в Испанию.

— Все готово, святой отец, — промолвил палач, склоняя блестящую лысину в обрамлении скудных седеющих волос. Их трибунал после гибели фамильяров можно окрестить «лысым трибуналом», вдруг некстати пришло в голову отцу Бертраму, единственному из них, кто еще брил тонзуру.

— Отправляйтесь, я догоню вас верхом, — сказал Кунц Гакке. — Не знаю, что со мной, брат Бертрам. — Он обернулся и взглянул на компаньона, сощурив глаза, будто присматриваясь к чему-то, доселе невидимому. — Не хочу в этот раз покидать тебя. Будто давит что-то.

— Со мной все будет хорошо, — сказал Бертрам Рош, — ты сам берегись на море. Проклятые гёзы и англичане становятся из года в год все опаснее. Твое беспокойство теперь передается и мне. Давай помолимся, брат.

Стражник, державший могучего жеребца для председателя трибунала, терпеливо подождал в стороне, пока старшие инквизиторы не закончат обряд. Потом Кунц Гакке жестом велел подвести коня и с подставленного колена стража забрался в седло.

— Счастливого пути! — крикнул Бертрам Рош. — Я буду беспрестанно молиться о тебе!

Кунц Гакке увидел, как несколько ворон опустились на крепостную стену замка. Раньше их было намного больше, отметил про себя инквизитор, давая шпоры коню. Ехать ему было близко — корабль в Испанию отходил от северных доков Антверпена.

Глава XV,

в которой Феликс ван Бролин продолжает путь к дому, а исполняющий обязанности председателя трибунала инквизиции Бертрам Рош пьет бургундское вино.

Кони забеспокоились в темноте, но Феликс успокоил одного из них и отвел в сторону, пока еще стреноженного, чтобы надеть ему на спину потник и седло. Кошачье ночное зрение было ему прекрасным подспорьем в первом опыте конокрадства. Нашептывая ласковые слова, Феликс продел в рот благородного животного удила и застегнул уздечку. Вот-вот уже должен был наступить рассвет, армия-победительница, объявившая бунт против командования, не слишком-то бдительно следила за трофейными лошадьми, которых от разгромленных немецких рейтар осталось несколько сотен.

Содержимое своего мешка Феликс упрятал в седельные сумки, разрезал путы на лошадиных ногах, легко запрыгнул в седло и продел ноги в стремена. Вглядываясь в темнеющие заросли по бокам от поля, где пасся табун, Феликс послал коня медленным шагом в сторону от Моокерхайде. К исходу первого часа езды стало уже достаточно светло, чтобы определиться с направлением — ван Бролин повернул коня на север, уверенный в том, что Маас течет по левую руку от лесной тропы, по которой он двигался. Он пребывал в замечательном настроении, поскольку не мог знать о том, что малые отряды победителей уже со вчерашнего дня рассыпались по окрестностям в поисках наживы, пропитания и женщин. Над испанскими солдатами, примкнувшими к бунту, теперь не было даже командиров, кроме избранных ими самими вожаков.

— Estar! Quien va? Se llama![27]

Ненавистный язык прозвучал, как выстрел, откуда-то спереди, и Феликс прыгнул с коня в сторону леса. Это вышло у него как-то само собой, инстинктивно, наверное, оттого, что лес воспринимался им как естественная защита с самого момента побега из владений дома де Линь. Но, возможно, это и было наилучшее решение, поскольку на нем не было шпор, чтобы резко ускорить лошадь, а попадать в руки испанцев было последним, чего он хотел после вчерашнего повешения. За Феликсом никто не погнался — испанцы вполне довольствовались лошадью с добром в седельных сумках, и плутать по враждебным лесам непонятно зачем, да еще и без приказа, было для них явным излишеством.

К полудню уставший Феликс оказался перед широким полем, за которым виднелись далекие крепостные стены какого-то города. Идя на запад и рассчитывая вновь оказаться на берегу Мааса, он где-то ошибся в направлении, либо Маас на этом отрезке повернул к западу. Феликс припомнил, что старьевщик-еврей, которого он расспрашивал о дороге, сказал, что земли католиков пойдут на убыль после поворота Мааса к закату. Двойственность собственного положения раздражала Феликса: он был католиком, но католический полководец католической армии послал его на смерть. Как меня встретят кальвинисты, думал Феликс, подходя к городу, кем я покажусь им?

— Эй, добрый человек! — крикнул Феликс какому-то крестьянину, работавшему на поле. — Как называется этот город?

— Ниймеген, господин! — отозвался крестьянин, разглядывая смуглого юношу в добротной одежде. — Да только горожане ворота закрыли. Нынче испанцы в округе зверствуют.

— А ты, стало быть, не боишься испанцев?

— Что они мне сделают? — немолодой крестьянин распрямился и почесал спину. — Вот будь я девкой, тогда иное дело. Гораздо охочи испанцы до наших белокожих девок.

— А меня пустят в Ниймеген? — спросил Феликс. — Я-то родом из Зеландии, по разговору видно, что свой.

— Свой-то свой, — отозвался крестьянин, успевший разглядеть, что разговаривает с ребенком, — да только, по тому, как спрашиваешь, видно, что ты не из наших мест. Мню, не пустят в город чужака, боятся они засланных разных. Вдруг ты, малой, испанцам служишь?

— Я не служу никому, — подернул плечами Феликс, — и в Ниймеген идти даже не собирался, покуда тебя не увидел. Подскажешь, добрый человек, как в сторону Зеландии лучше добираться?

— Это не трудно, — сказал крестьянин, поворачиваясь в закатном направлении, — по левую руку от тебя будет течь Маас, а по правую — Рейн. По рекам ходят баржи, лодки, корабли, — выбирай, на чем в путь отправиться. Маас и Рейн встречаются у Дордрехта, уже в Голландии, лье в тридцати отсюда, а там и до твоей Зеландии рукой подать.

Феликс поблагодарил крестьянина и отправился в указанном направлении, благо, хорошая погода располагала к неспешной прогулке по лугам и полям, в обход настороженного Ниймегена. Далее по течению одной из рек Феликс рассчитывал обнаружить поселение с лодочной пристанью и договориться с хозяином какой-нибудь посудины, как он делал это раньше. Поскольку он уже был знаком с Маасом, теперь Феликса больше привлекал Рейн, который, как он знал, тек из глубины германских земель. Едва Феликс вышел на берег этой широкой и мощной реки, как увидел плотогонов, сплавлявших немецкий лес для голландских верфей. Вполне возможно, подумал Феликс, что при сужении реки, или ее повороте, плоты окажутся так близко к берегу, что я смогу на них перепрыгнуть. Люди, которые занимаются сплавом леса, не откажутся за пару монет взять попутчика до Голландии, тем более что это ничего им не стоит. Решив так, Феликс двинулся берегом реки, стараясь не отстать. Он сосредоточил внимание на реке и лишь в последний момент заметил, что в деревне, находившийся на его пути, что-то не так. Возможно, он даже вошел бы в эту деревню, если бы плотогоны не стали переговариваться друг с другом, глядя на берег и жестикулируя. Посмотрев туда, куда смотрели они, Феликс понял, что мечту дать отдых усталым ногам придется отложить.

Какие-то военные ходили по единственной деревенской улице, протянувшейся вдоль Рейна, периодически заглядывая в дома. Вдалеке виднелись несколько всадников, возможно, это были командиры, а, может быть, весь отряд состоял из кавалеристов, некоторые из которых спешились, чтобы заняться обстоятельным грабежом. Феликс приуныл: ему до чертиков надоели кошки-мышки с армией, которая постоянно отводила ему ненавистную роль мыши. Прокравшись огородами подальше от реки, туда, где начинались поля, Феликс начал обходить деревню, чтобы выйти на берег Рейна ниже по течению. Внезапно его внимание привлек чей-то тоненький плач — возле одного из крайних домов двое солдат насиловали женщину, перегнув ее через колоду, а маленький ребенок в одной рубахе стоял рядом и плакал, глядя на мать. Проклятье, подумал Феликс, проклятье пришло на Нижние Земли. Почему-то он не сомневался, что солдаты испанские, и удивился, когда вышедший из-за дома третий насильник, заговорил с товарищами на немецком языке. Он поменялся местами с тем, кто стоял у головы женщины, держа ее за волосы, а закончивший свое дело солдат завязал тесемки штанов, подхватил на руки ребенка и унес его куда-то в дом. Феликс, затаившись за малиновым кустом, досмотрел до конца эту сцену, дождался, пока солдаты уйдут, а крестьянка, быстро приведя в порядок платье, последует за ними: видимо, она беспокоилась за ребенка намного больше, чем думала о себе. Когда люди скрылись из вида, Феликс продолжал путь, почти сразу же натолкнувшись на троих убитых крестьян и зарубленную собаку. Какое мерзкое дело война, думал Феликс, крадясь околицами, прислушиваясь к визгам, крикам и плачу, временами доносившимся до его ушей. Он увидел, как из одного дома выскочил солдат с мешком в руке, а его с криками преследовала пожилая фламандка. Солдат смеялся и уворачивался от старушки, а потом другой солдат подошел к женщине сзади и рубанул по спине топором. Крестьянка упала, а тот, кто был с мешком, переступил через нее и скрылся в доме.

Неужели эти скоты не имеют матерей, удивлялся Феликс, почему они себя так ведут? Какое счастье, что моя матушка в Антверпене никогда не испытает подобных ужасов!

Наконец, деревенские дома закончились, и Феликс начал отходить к берегу Рейна, скрываясь за пригорками и кустами. Внезапно до него донесся запах человека, и почти сразу же он увидел девчушку, вжавшуюся в кусты, с перепуганным лицом и поцарапанными руками. Ей было от силы пятнадцать, и она могла закричать, глядя на Феликса безумными глазами.

— Не бойся, я такой же фламандец, как ты, — быстро проговорил юноша. — Ты прячешься слишком близко от деревни. Тебя могут найти.

Она все еще смотрела на него, но ничего не говорила. Слава богу, хоть кричать не начала.

— Давай отойдем немного подальше, — предложил Феликс, улыбаясь. — Там нас точно не найдут.

— Слышишь меня? — Это уже начинало его раздражать. — Ты глухая? Кивни, если понимаешь, что я говорю.

Вместо ответа, или, хотя бы, кивка, девчонка вдруг подхватилась и побежала куда-то вбок, Феликс тут же рванул в другую сторону, проклиная дурищу.

— Das Weib! — тут же донеслось из-за спины. — Zu stehen! Das Módel![28]

Нигде поблизости не было видно спасительного леса, Феликс мчался по берегу реки, со страхом ожидая услышать топот копыт у себя за спиной. От преследования всадников защиты у него не было. Вскоре связка плотов замаячила впереди перед речным поворотом. Феликс подхватил одной рукой полу плаща, другой — болтающиеся на перевязи ножны, и помчался из последних сил еще быстрее. Еще! Сердце выпрыгивало из груди, он вспомнил, как мать некогда предупреждала его о том, что на большие расстояния таким как они бегать не следует. Но разве это расстояние такое уж дальнее? Все ближе, ближе, ноги невыносимо болят…

Плотогоны, широко раскрыв рты, наблюдали, как смуглый юноша невероятным прыжком пронесся над водной рябью и оказался на их связке, перекатился по бревнам, изящно встал, сдернул с головы бархатную шапочку.

— Простите… меня… за вторжение… добрые люди! — с трудом переводя дыхание, сказал Феликс, лег на толстое бревно, оглянулся. Никто за ним, похоже, не гнался. Никому не было до него дела, и это, как нельзя лучше, устраивало молодого ван Бролина. Правда, оставалось еще уладить дело с плотогонами, двое из которых настороженно подбирались к нему, вооруженные баграми. Пока они оказались рядом с ним, Феликс успел отдышаться. На всякий случай, он положил руку на эфес кинжала и откинул плащ, чтобы не вводить в соблазн этих людей своей беззащитностью.

— Вы видели, что творится в деревне? — Феликс обратился к старшему из двоих.

— Как ты прыгнул так далеко? — недоверчиво спросил плотогон, поигрывая своим оружием со стальным крюком на конце.

— Эх, друг мой, — сказал Феликс, небрежно махнув свободной рукой, — человек в мгновение смертельной опасности открывает в себе такие силы, о которых он и помыслить прежде не мог.

— Мы тебя сюда не звали, — сказал второй плотогон. — Убирайся на берег, или плати!

— Это справедливо, — кивнул Феликс, стараясь придать своему голосу интонации Иоханна де Тилли, когда тот распоряжался крестьянскими детьми. — Кто у вас тут старший? Уверен, мы договоримся.

* * *

— Сын мой, лучше тебе будет не запираться во лжи, а чистосердечно признать вину, — говорил Бертрам Рош, ныне замещающий председателя трибунала инквизиции.

— Это навет, святой отец, я ничего ей не сделал! — приходской священник яростно пытался отрицать свои связи с духовными дочерями, понимая, что в монастыре, куда его отправят на покаяние, не то что женщин, но и жизни никакой не будет, а лишь хлеб, вода и молитвы.

— Не заставляй меня переходить к допросу с пристрастием! — давил компаньон, стараясь придать голосу грозные интонации. — В конце концов, ты признаешься во всем, только это будет уже, когда здоровья у тебя останется на пару вздохов.

— Плоть слаба, — с мольбой прошептал арестованный, и нотариус начал скрипеть пером, заполняя протокол допроса. — Я нарушил свой обет перед святой матерью нашей Римской церковью. Могу ли я рассчитывать на снисхождение, отец-инквизитор?

— Господь наш прощал, и заповедал нам быть милосердными, — мягко сказал Бертрам. — Только не утаивай греховных дел, расскажи все подробно.

Женщина, которую похотливый попик склонял к плотскому греху, сидела в кордегардии замка Стэн вместе со стражниками, смущая их своей молодостью и красотой. Бертрам думал привлечь ее для свидетельства обвинения, но, после того, как прелюбодей решил заговорить, нужда в этом отпала. После окончания допроса компаньон попросил нотариуса перечитать показания и, закончив дела, поднялся по ступенькам. Он приказал отпустить женщину, поблагодарил ее и некоторое время глядел ей вслед — уж больно соблазнительно колыхалась юбка на ее широких бедрах. Пожалуй, Кунц Гакке, охочий до женского пола, не расстался бы легко с такой одаренной свидетельницей. Сам Бертрам Рош предпочитал дамскому обществу компанию кувшина или бочонка с вином. Напиваясь, он нередко переходил на латынь и, бывало, общался часами со студентами, учеными мужами и клириками, имевшими склонность к возлияниям в кабаках и трактирах. Живя в Антверпене уже второй год, отец Бертрам ходил в «Говорящего фазана» или «Под Святым Якобом», где, как правило, встречал одних и тех же людей. Но сегодня случай свел его с юным студентом Левенского университета, с которым было занимательно обсудить богословские догмы и поупражнять интеллект схоластическим спором.

Как ни был пьян отец Бертрам, он понял, что собеседник повторяет в разговоре некоторые тезисы виттенбергского ересиарха,[29] и по-дружески предостерег студента от ереси.

— Право же, — не смутился молодой человек, — это имело бы смысл, если бы рядом со мной находился инквизитор. — Он подмигнул компаньону и продолжил: — А в приятельском споре люди частенько не считаются с догмами, поскольку живость человеческой мысли всегда пытается найти выход из рамок, установленных предшественниками.

— А если бы случилось так, что собеседник, в самом деле, посвятил многотрудную жизнь служению Святому Официуму? — с лукавой улыбкой вопросил инквизитор.

— Навряд ли по доброй воле я стал бы разговаривать с таким, — отозвался студент, подливая им обоим в оловянные чаши из кувшина с бургундским. — Ибо всякий в Нижних Землях знает, что инквизиция виновна в преступлениях, отвративших народ от империи Габсбургов.

— Это не так, — мягко сказал Бертрам, — фламандец по языку и крови, император Карл, учредил священные трибуналы в Семнадцати провинциях пятьдесят лет назад. Вдумайся, сын мой — полвека никто слова не молвил против, а лишь в последние восемь лет народ возроптал. Уверяю тебя — это не имеет отношения к инквизиции.

— Я пошутил, святой отец, — рассмеялся студент. — Одно время мне даже хотелось посвятить себя служению на этом достойном поприще. Удержало лишь сомнение в готовности моей следовать целибату. — Он снова подлил из кувшина в чашу отца Бертрама. — Любопытно было бы узнать ваше мнение по поводу причин восстания. Люди склонны обвинять именно инквизицию.

— Возможно, из-за того, что многие несправедливы к ней. А ведь Святой Официум, главою которого были великие мужи Томас де Торквемада и Фернандо Вальдес, архиепископ Севильский, заботился лишь о том, чтобы христианские души спасаемы были от козней лукавого. Человеческая природа такова, что постоянно терзаема соблазнами духа и плоти. Церковь указывает людям прямой мост над бездной, ведущий к спасению, а инквизиция представляет собой лишь перила на этом мосту. Я служу Святому Официуму уже двадцать лет, и нимало не сожалею об этом.

— Перила, — задумчиво повторил студент. — Перила обычно немногословны, и редко слышал я, чтобы они кого-то обвиняли. Не расскажете ли о каких-нибудь громких делах последнего времени, чтобы я мог составить мнение о работе вашего почтенного ведомства.

— Заинтересует вас колдовство? — спросил Бертрам. — Или разоблаченный алхимик, изготовлявший яды?

— Говорят, в этом слывут знатоками итальянцы.

— Слухи, сын мой, всего лишь слухи, — махнул рукой инквизитор. — Что знает большинство простолюдинов? Итальянских Борджа, да французскую королеву родом из Флоренции, Екатерину Медичи, якобы травивших своих родственников и врагов. Если Италия считается родиной фехтовального искусства, означает ли это, что в других странах никто не умеет фехтовать?

— Это означает, что в искусстве изготовления ядов итальянцы первенствуют, — кивнул студент, — но вовсе не говорит о том, что они единственные. Продолжайте, святой отец, это интересно.

— Изобличенный нами алхимик был родом из германских земель, что не мешало ему производить вполне убийственные зелья, — Бертрам разлил остатки вина и, подозвав трактирную служанку, жестом велел ей принести полный кувшин взамен пустого. — К нему обращались по знакомству жены, желающие избавиться от мужей, и мужья, которым надоели жены. Прежде, чем в наш трибунал поступил донос, негодяй успел отправить на тот свет более двадцати ни в чем не повинных людей.

— Не могу сказать, что это было так уж умно с его стороны, — сказал студент. — Понятно ведь было, что рано или поздно кто-нибудь заподозрит отравление, и подозрение упадет на него, связанного с супругами жертв. Сколько хоть он брал за отраву?

— Это зависело от состоятельности заказчика, — ответил инквизитор. — Но мне нравится deductio, с которой вы, юноша, делаете правильные умозаключения. Пожалуй, в вашем лице Святой Официум приобрел бы толкового следователя. Поверьте, такие нам нужны.

— Благодарю, святой отец, — скромно улыбнулся юноша. — А что за громкое дело было недавно связано с именем Амброзии ван Бролин, вдовы, совсем недавно содержавшей кофейню неподалеку отсюда? Помнится, я захаживал в это заведение еще до поступления в университет, движимый любопытством. Напиток был сладкий и горький одновременно, а хозяйка поразила меня необычной красотой. Я никогда не знал имени той женщины, и лишь по случайности услышал его теперь от своего дяди, служителя магистрата.

Бертрам Рош поскучнел и вновь налил себе вина из принесенного служанкой кувшина. Оловянный кубок студента еще не был пуст.

— Не все следствия, которые ведет Святой Официум, заканчиваются триумфальным успехом, — проговорил, наконец, он.

— Означает ли это, что ни в чем не повинный человек умер под пытками в вашем прославленном подвале? — вкрадчиво спросил студент. — Антверпенцы надеялись, что Петер Тительман был исключением, а он, оказывается, правило.

Бертрам Рош подумал, что Кунц никогда не позволил бы говорить с инквизитором в такой вызывающей форме. Он постарался вперить тяжелый взгляд в хмурое лицо студента с высоким лбом, на котором образовались вертикальные складки. Молодой человек, впрочем, не смутился. Видимо, компаньону вновь недостало сурового магнетизма председателя трибунала, пребывавшего нынче в Толедо.

— Госпожу ван Бролин допрашивали с пристрастием, но умерла она не под пытками, — сказал Бертрам Рош. — Она убила фамильяра Святого Официума и лишила сама себя жизни его кинжалом, чтобы уйти от наказания в этом мире. Зато ей не избежать наказания в мире ином.

— Печальная история, — сказал студент. — А как она вообще попала в замок Стэн? По доносу?

— Если вы когда-нибудь станете служить Святому Официуму, сын мой, вам будут доверены тайны следствия, — сказал Бертрам, — но не прежде. Чтобы не касаться запретных тем, давайте-ка, я расскажу вам про двоих некромантов, которые повадились выкапывать мертвецов на кладбище за собором нашей Святой Богоматери.

Когда студент вышел из «Фазана», мальчик с прямыми светло-русыми волосами и веснушками на широком лице дотронулся до его рукава.

— Я был прав? — спросил мальчик.

— Признаться, не думал, что в инквизиции работают столь просвещенные и обаятельные пьяницы, — усмехнулся студент. — Я бы не поверил, если бы он сам не сообщил подробностей, о которых узнать постороннему было бы затруднительно.

Глава XVI,

в которой Кунц Гакке излагает планы Верховному Инквизитору и любуется зрелищем аутодафе в Толедо, а Феликс ван Бролин знакомится с ровесником, который прославится в будущем.

Прекрасен был широкий залив Сантандера с амфитеатром зеленых гор и пиком Валера вдали, залитым солнечным сиянием. После низменностей Фландрии, ровного моря и невысоких французских берегов по левому борту, Кунца Гакке охватил восторг. Наверное, любовь к горам передалась ему от баварских предков, которых сирота, подобранный доминиканцами, даже не знал.

Дальнейшее путешествие через горные перевалы и Сьерру было не таким приятным, как вид, открывшийся из бухты: будто бы миловидная издали девушка на поверку оказалась грязнулей с расцарапанными блошиными укусами на теле и вшами в нечёсаных волосах. Быт испанских деревень и постоялых дворов разительно отличался от чистоплотного зажиточного быта Нижних Земель. Только многочисленность прихожан в церквах да истовая набожность участвующих в крестных ходах и церковных мистериях мирила Кунца с порядками во владениях Филиппа II. Не так должна была выглядеть сердцевина империи, раскинувшейся на весь мир, первой в истории человечества империи Старого и Нового света, в которой никогда не заходило солнце. Нет, не так.

Четыре дня пути до Овьедо, потом через ущелья Кантабрийских гор в долины Старой Кастилии, они миновали Вальядолид и Сеговию, пересекли горы Сьерра-де-Гуадаррама и спустились в плодородную долину Тагус. Когда медленная процессия через две недели, наконец, достигла Толедо, Кунц Гакке был сыт Испанией по горло. Здесь все делалось медленно, лениво, по дороге то не было корма для лошадей, то местная стража отказывалась охранять узников, то приходилось ждать по нескольку часов кузнеца, чтобы сменить отлетевшую подкову. То, что во Фландрии подразумевалось само собой, как отношение к почтенному чиновнику на службе самого грозного ведомства империи, здесь приходилось вымаливать, или добиваться угрозами.

Двухэтажный дворец инквизиции, называемый Святой Обителью, был одновременно и тюрьмой. Здесь, близ монастыря Санто Доминго эль Антигуа, инквизитор, наконец, избавился от пленных отступников, чей жуткий вид под конец путешествия не вызывал бы в другой стране сожаления только у самых жестокосердых. Но это была Испания, народ которой, пройдя через столетия войн с магометанами, настолько отрешился от сочувствия к человеческим страданиям, что ни вид гноящихся глаз, ни конечности, стертые колодками, ни запутанные волосы и бороды, кишащие паразитами, не мешали по дороге простолюдинам кидать в узников камни, сухой навоз и мертвых крыс. Камней, навоза и крыс в Испании было предостаточно, а серебра и золота, возимого из Индий галеонами, на первый взгляд, вовсе не наблюдалось.

Двойная чугунная решетка приоткрылась, впуская председателя трибунала инквизиции из Камбрэ. В дверях резиденции архиепископа Толедского стояли охранники в алом облачении поверх вороненых доспехов, с алебардами в руках. Сам Гаспар де Кирога с улыбкой встретил подчиненного и пригласил садиться у стола, за которым стояло роскошное резное кресло Верховного Инквизитора империи. Гобелены на стенах, подумал Кунц Гакке, судя по мотивам, вытканным на них, были доставлены из Фландрии, а ковры на полах, возможно, награблены при Лепанто, прямо с захваченного турецкого флагмана Али Паши. За красавцем де Кирогой, на стене, висели гербы: черный орел и лев Габсбургов среди замков и лилий, будто бы вобравший в себя всю европейскую геральдику, и зеленый крест святой инквизиции. В этом средоточии могущества империи Кунц наконец-то почувствовал величие, которому он служил всю свою жизнь. Замыслы Господа могли доноситься до смертных устами всего лишь двоих людей на Земле: святого понтифика в Риме и наиболее влиятельного клирика Испанской империи, сидевшего напротив сироты, подобранного доминиканцами. Кем бы стал Кунц, если бы не орденские монахи? Трупиком в общей бедняцкой могиле, малолетним разбойником, ландскнехтом?

— Я ознакомился с твоим докладом, сын мой, — поставленный многолетними службами в церквях, голос Гаспара де Кироги был не просто глубок — он зачаровывал, как и весь холеный облик Верховного Инквизитора. — Значит, по-твоему, дон Луис де Рекесенс на правильном пути, и приезд короля поставит точку многолетнему восстанию в Семнадцати провинциях.

Де Кирога не спрашивал, а утверждал. Кунц Гакке наклонил голову в знак согласия.

— Занятно, что в своих посланиях принц Оранский как раз настаивает на том, что религиозный гнет католиков и усердие инквизиторов стало причиной восстания, а сам инквизитор, выходит, против этой точки зрения, считая ее ложной.

Это уже был скорее вопрос, чем утверждение. Верховный Инквизитор дал понять, что интересуется подробностями, и Кунц, прочистив горло, заговорил:

— Принц лукавит, представляя ситуацию в выгодном ему свете. На самом деле, его целью является продолжение военного противостояния, чтобы жители Нижних Земель привыкли видеть врага в католической империи. Генеральные Штаты северных провинций прекратят снабжать Виллема Нассау деньгами, если мы правильно преподнесем нашу программу его величеству. В своих доказательствах я исходил из того, что при отце нынешнего государя, да продлит Господь его правление, инквизиция уже была, но бунтов не было вовсе. Ergo,[30] дело здесь не в преследованиях реформатов, а в том, что его величество воспринимается чужаком, испанцем, который правит Фландрией по праву завоевателя, опираясь на войска. Это совершенно не так de facto, поэтому приезд государя на родину своего великого родителя, речь со словами умиротворения и милосердие в отношении виновных в бунте, станут поворотным моментом во фламандских событиях. Страна устала от войн, люди Фландрии будут счастливы перестать бунтовать, увидев перед собой Габсбурга, нимало не похожего на испанца, плоть от плоти его прадеда Максимилиана, чье сердце покоится в Брюгге, рядом с любовью его жизни, Марией Бургундской.

— Бунтов не было? — прелат выгнул бровь, иронично глядя на Кунца. — Разве не отец короля разорил свой родной город Гент, подавляя мятеж? Или ты полагаешь, сын мой, что фламандцы забыли об этом?

— Они забудут, монсеньор, если забудем и мы. Перестанем об этом упоминать, вычеркнем из летописей, перепишем хроники. Пока это еще в наших руках, мы должны управлять самой историей, оставляя выбеленные страницы там, где настоящие события не укладывались в нарисованные церковью правила и схемы, — твердо сказал Кунц Гакке. — В конце концов, гентское восстание было незначительным эпизодом в сорокалетнем царствовании императора. Из-за чего поднялись горожане? Налоги? Так не было в истории торгашей, не озабоченных податями, стоит ли о них вспоминать?

— Свобода совести, — подсказал Гаспар де Кирога.

— Вся суть нашего с вами служения Господу состоит в том, чтобы не допустить этого нечестия, — тихо сказал Кунц. — Свобода это величайший соблазн, выдуманный врагом рода человеческого, чтобы любой неуч и простец возомнил себя равным королям и понтифику.

— Никакой свободы нет и быть не может, — улыбнулся архиепископ Толедский. — Если кто-то пытается стать независимым от церкви, он тут же становится рабом безбожников и еретиков. Нет иного пути в этой юдоли скорбей, которую мы по мере сил очищаем и выпалываем. Значит, приезд короля на родину его великого родителя, по твоему мнению, положит конец волнениям в Нижних Землях. Но разве дон Луис и так не протягивает руку тем, кто склонен к умиротворению? Разве не объявлял он частичную амнистию для мятежников?

— Наместник уже стар, и он испанец, монсеньор, — терпеливо сказал Кунц Гакке. — Умиротворения не будет, если народ не увидит своего короля и не услышит обращенных к нему монарших слов. Если его величество упустит время, то им воспользуется Молчаливый. Народ Голландии и Зеландии уже видит в принце Оранском единственного правителя. Что будет, если все Нижние Земли присоединятся к провинциям, открыто объявляющим гонения на католичество?

Чем иным, если не преследованиями Римской церкви, можно было пронять набожного короля, воспитанника Хуана Мартинеса Селисео, прежнего архиепископа Толедского? Гаспар де Кирога пообещал подумать о том, как донести до Филиппа II мысль о поездке во Фландрию, в которой король не был больше пятнадцати лет.

* * *

Дордрехт показался Феликсу не самым уютным из городов его родины: мест на постоялых дворах не находилось из-за большого стечения важных и надутых господ, прибывших на синод кальвинистов со всей страны и даже из-за границы. Если католические праздники, привычные молодому ван Бролину, были, в первую очередь, ярким и красочным действом, то реформаты, отвергая все внешние атрибуты старой веры, молились истово, серьезно, будто бросаясь в бой. Поприсутствовав из любопытства пару раз на службах в молельных домах кальвинистов, не украшенных привычными с детства изображениями Спасителя, Богородицы и святых, Феликс приуныл и решил убираться из города, в котором стремительно иссякала надежда переночевать на мягкой перине, отдав грязную одежду в стирку. Он стал пробираться к воротам, которые выводили на тракт, ведущий к переправе на Бреду и далее, на Антверпен, однако немного заплутал в узких улочках у городской стены.

— Раздевайся и кошелек давай! — послышался напряженный голос из ближайшего тупика. Феликс, даже в Человеческом облике шагавший мягко и почти неслышно, выглянул из-за угла. Двое местных грабителей весьма грозного вида прижали к стене двухэтажного дома ровесника Феликса в опрятной и добротной одежде. Мальчишка заметно боялся и дрожал, но старался, чтобы его голос звучал по-взрослому.

— У меня нет кошелька! У меня ничего нет!

— Яйца отрежу! — взвыл один из грабителей, давая оплеуху жертве свободной рукой. Вторая рука сжимала средней длины нож.

— Его кошелек у меня, — сказал Феликс, выступая из-за угла и вытаскивая из ножен свой трофейный кинжал, который ему давно уже хотелось опробовать в деле. Не то, чтобы он был опытным бойцом — напротив, он всю жизнь старался сдерживать дарованную ему природой силу, но в последнее время Феликсу настолько надоело бесконечно прятаться и скрываться, что он был рад ситуации, дающей ему возможность проявить себя защитником справедливости. До схватки дело, впрочем, не дошло — завидев решительного крепкого парня с длинным кинжалом в руках, грабители тут же отпустили свою жертву и дали деру. Феликс не стал их преследовать, убедившись, что угроза миновала, он спрятал клинок обратно в ножны.

— Спасибо тебе, друг, — облегченно заулыбался спасенный паренек.

— Рад был помочь, — поклонился Феликс.

— Якоб Германзон, к твоим услугам! — поклонился в ответ спасенный. У него была добрая беззащитная улыбка искреннего человека. Это сразу понравилось Феликсу, как и то, что мальчик носил имя капитана ван Бролина.

— Габриэль Симонс, — они пожали руки, как было это принято между горожанами во Фландрии.

— Мой отчим приехал на Синод, — сказал Якоб. — Пока они там заседают и договариваются, я решил прогуляться по городу.

— Доволен прогулкой?

— Теперь да, — снова улыбнулся Якоб. — У меня такое чувство, что я встретил друга. Это стоит нескольких мгновений страха.

Молодые люди пошли вместе, снова к центру города, переговариваясь и обсуждая новости. Мидделбург пал, и отныне вся Зеландия принадлежала принцу Оранскому, зато продолжалась осада Лейдена испанскими войсками под командованием дона Франсиско Вальдеса. Кажется, эта война не закончится никогда, думал молодой ван Бролин с грустью. Его новый друг показал ему серебряную медаль, на аверсе которой был изображен свинорылый папа Римский с числом 666 над головой, а на реверсе — тот же папа в роли шута. Когда Феликс не стал скрывать свое вероисповедание, Якоб Германзон смутился и покраснел.

— Прости меня, — смущенно сказал он своему новому другу. — Знаешь ли ты, что Римская вера запрещена в Голландии и Зеландии декретом нынешнего Синода? Насколько я знаю, принц выступает против, но ненависть местных реформатов к папистам настолько сильна, что даже воля статхаудера не смогла ее ослабить.

— За что тебя прощать? — пожал плечами Феликс. — Мы с матерью, как ты понимаешь, не очень похожи на большинство жителей Нижних Земель. Преследовать людей потому, что они веруют или выглядят иначе, — самое обычное свойство человеческой натуры.

— Я не имею чести знать твою почтенную матушку, — сказал Якоб, — но ты выглядишь не более необычно, чем большинство южан, итальянцев или испанцев. Впрочем, я согласен, что убеждения и, тем более, внешность не должны являться поводом для насилия. Но разве мир был таким же, когда в него еще не пришли Кальвин и Лютер? Католики уже понимают, что не заставят всех верить по единому образцу, иначе они пытались бы завоевать германские княжества и Англию.

— Возможно теперь, когда Католический Союз[31] нанес поражение туркам при Лепанто, он возьмется за реформатов.

— Ты бы хотел этого? — доверчивые, поразительно честные глаза уставились на Феликса. Черт возьми, как можно быть таким искренним, удивился Феликс, может быть мой новый друг недостаточно умен?

— Да, я шпион дона Луиса де Рекесенса! — зловещим тоном произнес ван Бролин. — Меня послали завести знакомства среди кальвинистов и проникнуть в замыслы Синода.

Некоторое время Якоб озадаченно смотрел на него, потом рассмеялся.

— К сожалению, ты не сможешь сегодня представить меня своей матушке, зато я познакомлю тебя с собственной родительницей и ее мужем — главой утрехтской консистории кальвинистов.

— Я не предстану перед твоими родителями в таком виде, — запротестовал Феликс. — Пойдем, купим хотя бы сорочку и чулки, если не все лавки еще закрылись.

Отчим Якоба допоздна занимался делами синода, зато его мачеха, скромная, будто выцветшая, протестантка средних лет, настолько попала под воздействие притяжения Феликса, представшего перед ней в новой блузе с кружевным воротником и манжетами, что ее рука сама собой заползла в каштановые кудри юноши. Не будучи простой служанкой, госпожа Эмилиус не предложила расчесать Феликсу волосы — она всего-навсего подарила спасителю сына роскошный черепаховый гребень. Все уже сильно проголодались, когда тучный глава утрехской консистории кальвинистов, наконец, воссоединился с семьей за столом в обеденной зале трактира. Он пребывал в восторженном расположении духа.

— Теперь мы хозяева наших земель, — шумно радовался Теодор Эмилиус, поглощая ужин. — Никто нам не указ. Даже принц!

— Возможно ли, чтобы люди, веками почитавшие себя хозяевами Бургундии, вдруг дали согласие на то, чтобы презираемые доселе горожане отобрали у них власть? — спросил Якоб отчима.

— Пора бы им узнать наше мнение, — грозно заявил кальвинистский пастор. — Даже Филипп из могущественного дома Габсбургов не способен платить войскам, и скоро вынужден будет объявить о банкротстве. Помяните мое слово, мальчики, пока короли еще сидят на своих престолах, важно надувая щеки, настоящая власть уходит от них к предприимчивым торговцам, банкирам и владельцам мануфактур.

— То-то каждого из них король может разорить и повесить, — усомнился Якоб, бледные щеки которого раскраснелись. — Настоящая власть по-прежнему, в руках у людей, повелевающих церковью, Римской, кальвинистской, лютеранской, менонитской. Их слушают короли, князья и герцоги.

— Нет, Якоб, — мягко сказал Феликс, — уже нет. Это было справедливо, когда весь христианский мир подчинялся буллам наместника святого Петра. Чем больше становится в мире схизмы, тем меньшее влияние каждое из верований в отдельности будет иметь на все человечество в целом.

— Влияние, — повторил Якоб, задумываясь. — Ты предпочел бы влиять на умы, или на поступки людей?

— Я могу еще представить, что как-то влияю на поступки, — по некотором размышлении ответил Феликс, — но даже не представляю себя влияющим на умы.

— Наш Якоб в следующем году поедет в Левен, — объявила жена пастора, одобрительно глядя на сына. — На факультет теологии, правда, Якоб? Прославленный богослов способен влиять на умы.

— О, теперь я понимаю! — воскликнул Феликс, поднимая глиняную кружку с пивом. — Успехов на богословском поприще! Научи этих ненавидящих друг друга людей, что каждый из них может быть спасен, приняв Иисуса Христа в сердце.

Пастор Теодор недовольно посмотрел на Феликса, перевел взгляд на пасынка, но промолчал, налегая на рагу с тушеной свининой и овощами. Провозглашенный Жаном Кальвином постулат предопределенности спасения, противоречил тому, что осмелился сказать Феликс, воспитанный как правильный католик. И Якоб, знавший об этом, надолго задумался над ответом. Отчим и друг испытывали его.

* * *

Что может быть приятнее глазу католика, чем зрелище аутодафе в Севилье или Валенсии? Только зрелище аутодафе в столичном Толедо!

Улица перед помостом, на котором сидели высшие иерархи испанской церкви, была запружена народом, крыши едва не проваливались, наполненные простонародьем, все люди с положением в обществе — женщины и мужчины — были одеты в черное. Заграждение, образованное стражниками в латах с алебардами в руках, охраняло место для процессии по улице и саму площадь, на которой каждому из обвиняемых предстояло выслушать приговор. До последнего момента Кунц мечтал о том, чтобы король почтил своим присутствием аутодафе в столице. Приедет Филипп Габсбург сюда, приедет и во Фландрию, загадывал председатель священного трибунала, формально принадлежащего диоцезии Камбрэ, после того, как утрехтский епископ отказался иметь какое-либо отношение к инквизиции. Не то, чтобы он хотел умаления власти — просто в кальвинистском Утрехте он схватился за то, что ему оставили, и не уповал на большее. Если бы принц Оранский был хоть немного похож на Филиппа II, не быть бы ему в живых. Кальвинистская община Камбрэ также поднимала голову, забирая все больше сил в городском совете. Такова была реальность Нижних Земель, — на какое-то мгновение Кунцу показался ненастоящим весь этот испанский маскарад, эти жалкие преступники в санбенито с нарисованными языками пламени, эти люди, с восторгом выкрикивающие проклятия искалеченным на допросах с пристрастием отступникам и подозреваемым в еретичестве. Единственное аутодафе, проведенное их трибуналом в северном Гронингене — насколько по-другому население этого города относилось к осужденным!

Мужественное лицо Альберто Рамоса де Кастроверде на миг вспомнилось инквизитору. Комендант Гронингена тоже не был в восторге от аутодафе, но, стиснув зубы, обеспечил охрану. А потом пришло известие о гибели старого воина при наводнении. Он посадил какую-то фризскую женщину на свое место в лодке. Женщины спаслись, а комендант, выживший в десятках сражений, утонул. Зато и теперь католики по-прежнему составляли большинство населения Гронингена. Люди помнили синьора де Кастроверде, сражавшегося против их любимых Нассау, человека чуждого им языка и чужой крови. Бертрам называл это нравственным примером, вспомнил Кунц Гакке, кланяясь Верховному Инквизитору, величественному ликом мужу, взошедшему на трибуну. В отличие от скромно одетого большинства зрителей, Гаспар де Кирога носил фиолетовую мантию, отороченную мехом горностая поверх белой атласной рясы, из-под которой выглядывали носки алых туфлей из сафьяна. Широкополая пурпурная шляпа довершала облачение красавца-прелата. Изящной формы белая рука отпускала благословения тем, кто попадал в поле зрения Верховного Инквизитора Испании.

Процессия осужденных следовала за одетым в черные камзолы и сверкающие морионы полком охраны его преосвященства. Две дюжины хористов, перекрывая шум толпы, выводили:

Miserere mei, Deus: secundum magnam misericordiam tuam. Et secundum multitudinem miserationum tuarum, dele iniquitatem meam. Amplius lava me ab iniquitate mea: et a peccato meo munda me. Quoniam iniquitatem meam ego cognosco: et peccatum meum contra me est semper.[32]

Да, закрыл глаза Кунц Гакке, смилуйся, Господи, над грехами моими, и теми грехами, которые появились до меня. Открыв глаза, он увидел перед собой десятки грешников, рядом с каждым из которых вышагивал доминиканец с распятием в руках. Босые, простоволосые, одетые в желтые санбенито, с незажженными свечами в руках, начало процессии составляли те, кто сегодня отделается легче прочих. На каждого из них наложат епитимью разной степени тяжести, но сохранят им не только жизни, но и возможность вернуться к привычному общественному положению.

За первой группой осужденных снова шли солдаты веры, а далее несли чучела приговоренных, которым посчастливилось сбежать, или умереть, но, так или иначе, не попасть в руки Святого Официума. Ритуал торжественного предания огню чучел тоже радовал толпу, но куда менее, чем сожжение живых людей.

— Los relapsos![33] — завыла, зарычала, задрожала толпа.

Кунц Гакке увидел тех, кому прощения быть не могло, и среди них его личный вклад в благое дело: отступников, едва не успевших удрать в Англию. На санбенито одного из них языки пламени смотрели вниз — это означало, что отступник раскаялся, и теперь перед сожжением он будет удушен. Второй, несмотря на все испытания, продолжал упорствовать, и был приговорен к сожжению заживо. Об этом говорили языки огня на санбенито, расположенные так, как это было естественно в природе, где огонь всегда горит вверх. В такие же санбенито были облачены какие-то арабские и еврейские семьи, — всего около десяти человек.

Кунц не стал особенно следить за ними, потому что Гаспар де Кирога внезапно подозвал его и, когда Кунц наклонился над плечом Верховного Инквизитора, пахнущего мускусом и розовым маслом, тихо произнес:

— Его величество принял к сведению наши соображения. Ответ будет получен еще не скоро, и тебе больше незачем задерживаться в Испании. Мой секретарь передаст бумаги, которые надлежит доставить в Брюссель. Также он предоставит списки фамильяров Святого Официума, желающих послужить в Нижних Землях. Как выберешь двоих, отправляйся в путь, сын мой, и пиши не реже раза в неделю. С тобой мое благословение!

Кунц Гакке встал на колени перед Верховным Инквизитором, дождался, пока холеная рука перестанет касаться его головы, поцеловал епископский перстень и заверил Гаспара де Кирогу в своей всегдашней верности. По тому, что он не был удостоен отдельной аудиенции, председатель трибунала понял, что не только король не собирается плыть ни в какую Фландрию, но и судьба штаб-квартиры Святого Официума в антверпенском замке Стэн будет решаться наместником, доном Луисом де Рекесенсом, а испанские покровители Кунца, облеченные властью, умывают руки, как Понтий Пилат.

Глава XVII,

в которой Феликс ван Бролин узнает, что случилось с его матерью, а юный Габриэль Симонс приводит в действие подготовленный им план.

Чудесная майская погода встретила Феликса ван Бролина, когда, спустя целый год после отъезда из родного дома, он оказался у переправы через Шельду. Любимое кушанье детства — свежепосоленная селедка с луком — здесь продавалось по медяку за маленькую ржаную коврижку со сливочным маслом, на которую продавцы накладывали мелко нарезанную сельдь вперемешку с луком. Забравшись, наконец, к перевозчику в лодку, Феликс доедал уже четвертую такую ковригу и не отказался бы еще от одной. Вот прошел год, и круг моих следов замкнется у порога, за которым ждет милая матушка, знал Феликс, чувствуя вину за то, что наелся и не испытает долгожданного удовольствия от материнского обеда. Но каждый шаг по камням Антверпена и без того был наслаждением. Улица Мэйр, главная артерия прекрасного города, легла, наконец, перед ним.

Петер Муленс, друг его детства, чей отец был городским стражником, скользнул по нему взглядом за квартал от дома, не узнавая. Феликс остановился и с улыбочкой подождал, пока на лице Петера не возникнет перемена от радостного узнавания. Вместо этого, лицо паренька исказили ужас и скорбь. Сердце метаморфа пропустило удар и забилось сильнее.

— Что случилось, Петер? Я похож на привидение? — был прекрасный яркий день, и, даже, если прежде откуда-то возник слух о смерти Феликса, он должен был тут же развеяться.

— Ты ничего не знаешь? — спросил Петер, превозмогая желание отвернуться и сбежать.

— Что я должен знать? — Феликс ухватил друга за руку и притянул к себе. — Говори!

— Госпожа Амброзия… Твоя матушка…

— Что? Что? Не тяни!

— Она погибла, Феликс, мне так жаль говорить об этом. Зимой она была арестована инквизицией и уже не вышла из замка Стэн.

— Пресвятая дева! — вскричал Феликс, привлекая удивленные взгляды прохожих. — Но за что?

— Инквизиция, возможно, хотела обвинить ее в том, что она ведьма, — Петер затряс головой, — не знаю, Феликс, это же Святой Официум, у него свои тайны, он сам чертова тайна. Кто знает, что у них на уме? Отец думает, что кто-то донес, как это бывает обычно в случаях вмешательства инквизиции.

— Как стало известно, что матери нет в живых? — во рту Феликса не хватало слюны, чтобы произнести эту фразу. Да, тяжелее вопроса он в жизни не задавал.

— Не знаю, кто первый сказал об этом, — ответил Петер Муленс. — Но вдруг слух пополз по городу. Магистрат обратился с запросом в Святой Официум, и те ответили, что госпожа Амброзия покончила с собой и даже забрала на тот свет одного из фамильяров инквизиции. Им никто не поверил — все считали, что твоя мать… прости… твоя мать погибла под пыткой. У замка Стэн собралась толпа горожан, сейчас ведь не те времена, что были, когда председателем трибунала был Тительман, лет пять назад или раньше, люди подняли головы и не боятся так сильно. У дона Луиса де Рекесенса хорошая репутация, он, в отличие от герцога Альбы, милостиво выслушивает всех представителей Нижних Земель, наместник пообещал разобраться в случае с госпожой Амброзией. Мой отец говорит, что дон Луис приказал забрать у трибунала инквизиции их подвалы в замке Стэн. Представляешь, из-за госпожи Амброзии священный трибунал, перед которым все трепетали, убирается из Антверпена!

— Он должен убраться прямиком в ад! — прошипел Феликс. То, что произошло, еще не в полной мере дошло до него. Кое-как расставшись с Петером, он дошел до дома и взялся за дверной молоток, едва не оторвав его.

Тетушка Марта прижала племянника к своей необхватной груди и проплакала, пока колокол собора Антверпенской Богоматери не прозвонил нону.[34] Вернулся со школьных занятий Габри, серьезный, повзрослевший.

— Уже знаешь, — кивнул он, зайдя в комнату Амброзии, где Феликс лежал на материнской постели, обхватив подушку обеими руками. — Прими мои соболезнования, и все такое. Когда надумаешь приступить к действиям, сперва найди меня.

Габри собрался покинуть спальню, как его остановил хриплый голос друга:

— Стой! Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что за последнее время мне удалось собрать сведения, которые многие считают секретными. Сведения о священном трибунале. Я подумал, что ты вернешься и захочешь узнать подробности.

— Ты правильно подумал. Расскажи мне теперь.

— Важно, чтобы ты внимательно меня выслушал, — Габри, кажется, стал еще более надутым и серьезным, если это было вообще возможно.

Его рассказ продолжался до самой темноты. Когда он, наконец, закончился, Феликс едва не сорвался из дома прямо на ночь глядя. Габри еле отговорил его, повторяя, что к таким делам следует готовиться очень тщательно, и сперва следует прикупить множество вещей и даже лошадей, чтобы покинуть Антверпен, когда откроются городские ворота.

— Я уеду из города один, — сказал Феликс. — Я уже привык жить вдалеке от дома. Вернусь во Флиссинген, возможно, Виллем будет там с «Меркурием».

— Виллем отплыл прошлой осенью, — буркнул Габри. — В этот раз к островам пряностей. Не думаю, что он вернется в этом году. А лошадей придется купить для нас обоих. Ты же не хочешь где-нибудь вдалеке прятаться и думать, как из твоего друга тянут жилы на допросах?

— Завтра с утра отведешь меня к ее могиле, — сказал Феликс. — Потом купим лошадей и все остальное. Следующей ночью кое-кто начнет отдавать долги.

* * *

Бертрам Рош неважно чувствовал себя в этот вечер, поэтому выпил совсем немного. Ему довелось целый день провести на вёсельном баркасе, который вез его к месту странной находки вверх по Шельде, а потом возвращаться обратно в Антверпен. Половодье размыло недавние захоронения, которые располагались близко к речному берегу, и по всему выходило, что тело недавно похороненного мясника было наполнено темной кровью, которая, когда труп оказался потревоженным, стала вытекать из носа и рта покойника.

Уже давненько в Европе не было слышно про кровососов, и компаньон трибунала инквизиции решил, устроившись при свете нескольких свечей, перечитать архивные записки о венецианских вампирах. Бертрам был глубоко благодарен давно покойному коллеге, описывавшему упыря с острова Lazzaretto Vecchio, чье дело начиналось с находки венецианского священного трибунала, очень похожей на его сегодняшнюю. Как и венецианцы, Бертрам Рош все сделал правильно: мнимому покойнику забил в рот кирпич, в грудь — кол из лиственного дерева, и попросил Господа даровать Requiem aeternam[35] недостойному существу, при жизни члену гильдии мясников небольшого фламандского городка.

— Святой отец, святой отец! — мальчишка подбежал к инквизитору, когда тот направлялся в «Говорящего фазана». — Мэтр Корнелиус совсем плох! Похоже, он умирает. Меня послали за вами, вы ведь его духовник.

Бертрам Рош видел нотариуса священного трибунала только позавчера, и тот вовсе не выглядел умирающим. Но в 16-ом веке люди переходили от здоровья к небытию чрезвычайно быстро и подчас неожиданно для них самих. В конце концов, мэтр Корнелиус был далеко не молод, и нередко болел. Идя в сторону цитадели, рядом с которой проживал в съемной квартире нотариус, Бертрам думал, что скоро больше не останется людей, которые начинали служить в трибунале под председательством святого отца Гакке. Он сам, палач и нотариус были последними.

Компаньон попытался немного отвлечься от грустных тягостных мыслей, но вспоминал только прогрызенную дыру в саване у вампирского рта — омерзительное зрелище. Предусмотрительный парнишка вытащил из-за пазухи толстую свечу и зажег ее перед подъемом по длинной узкой лестнице. В комнате, занимаемой нотариусом священного трибунала, почему-то было темно. Мальчишка прошел вперед, и в свете его свечи Бертрам вдруг увидел окровавленного Корнелиуса, распростертого на кровати без единого признака жизни.

Инквизитор даже не подумал о себе — он бросился на колени перед ложем, где лежал бедолага Корнелиус, дотронулся до его горла, надеясь прощупать пульс, и рухнул, как подкошенный, когда сзади по затылку его ударило что-то тяжелое.

Бертрам Рош очнулся и закашлялся, когда на его лицо выплеснули какую-то жидкость, судя по запаху, содержимое ночного горшка. Руки ему притянули к туловищу так, что шевелить пальцами еще было можно, однако согнуть в локте или поднять — нельзя. Единственная свеча продолжала гореть в руке мальчишки, заманившего компаньона сюда. Лицо его товарища, старшего и сильного парня, который ударом по затылку оглушил Бертрама, было едва освещено, однако инквизитор понял сразу:

— Ты ее сын. Тебя зовут Феликс ван Бролин.

— Хорошо, что ты не потерял способности соображать, — голос юноши дрожал от волнения, что выдавало его неопытность и незрелость.

— Зачем ты убил Корнелиуса? Он за свою жизнь не обидел и мухи.

— Почему? — молодой ван Бролин будто бы не слышал вопроса, целью которого было отвлечь его, заставить почувствовать вину.

— Он помог многим людям, а ты… А-а-а! — отец Бертрам взвыл, когда кинжал Феликса вонзился ему в предплечье и начал проворачиваться в ране. Свободной рукой ван Бролин схватил компаньона священного трибунала за горло, чтобы придушить крик.

— Почему?

— Слушай, убей меня сразу, это не… А-а! — кинжал продолжал резать по живому, Бертрам не ожидал, что совсем молодой парень сумеет быть настолько хладнокровным и жестоким.

— Вы ее убили сразу? Убили быстро? Я последний раз спрошу, потом вырву тебе глаз, Бертрам из Дижона. Почему?

— Ты знаешь, почему, — прошептал компаньон. — Вы адские создания, оборотни. Таким как вы не место среди людей. Инквизиция обязана защищать человечество от таких тварей.

— Ты действительно веришь в то, что говоришь? Я большей глупости в жизни не слышал. Если бы у вас были какие-то доказательства, вы бы провели публичный процесс, а не оправдывались перед магистратом.

— У нас не было доказательств, и, если бы твоя мать не совершила ужасное преступление, она осталась бы жить, и сейчас уже выздоровела бы!

— Что-то я не пойму тебя, инквизитор, — Феликс вытащил нож из руки компаньона и приблизил его к глазу. — Или мы какие-то дьявольские твари, или все это навет, и маму следовало выпустить.

— Ее подозревали в убийстве двоих испанских солдат во Флиссингене несколько лет назад. Появились доказательства, что это была она, причем в нечеловеческом облике.

— Звучит, как бред безумца, — впервые произнес что-то Габри. — Давай заканчивать с этим.

Феликс видел, что друг его держится из последних сил, все-таки он был почти на три года младше, и не испытал того, что пережил Феликс на поле Моокерхайде.

— Когда вернется председатель трибунала Гакке? — спросил ван Бролин.

— Скоро, мальчик, — упоминание Кунца вроде как добавило сил компаньону. — Его ты не застанешь врасплох, как застал меня. Ты не узнаешь ни дня, ни часа, когда…

Больше Бертрам Рош не сказал ни слова. Когда Феликс потянул кинжал из глазницы, сталь заскрежетала по кости, и Габри заходился в желудочных спазмах. Тело инквизитора содрогнулось в агонии, но тут же расслабилось. Кровь, пульсируя, выходила из раны, стекая в опасной близости от коленей метаморфа. Феликс невозмутимо отодвинулся и вытер кинжал о хабит инквизитора.

— Уходим, — скомандовал он, поджигая простыню и одеяло от свечи.

Габри подчинился старшему и загрохотал по лестнице вслед за бесшумно скользящим Феликсом, которому пришлось пару раз цыкнуть на младшего друга. Они выскочили из дома и подняли головы, чтобы увидеть языки пламени или дым, но за ставнями пока еще не было видно ничего. Подавив любопытство, друзья скрылись в лабиринте узких улочек, отдаляясь от цитадели. Они давно решили выходить из ворот Кипдорп, расположенных в противоположной стороне крепостной стены Антверпена. Оставалось забрать лошадей, которых должен был доставить к ним Петер Муленс, выйдя из Красных ворот и пройдя по периметру снаружи вдоль стены. Сын сержанта городской стражи без вопросов выведет коней из города, а двоих мальчишек, незаметно выскользнувших через другие ворота, никто не свяжет ни с убийством, ни с лошадьми.

План Феликса и Габри пока безупречно работал, однако, оба они думали о другом: сегодня ночью они перешли некую черту, за которой их жизнь уже никогда не станет прежней.

Глава XVIII,

в которой друзья начинают неожиданное для Феликса совместное путешествие, а Кунц Гакке становится, также неожиданно, наемником в войсках королевы.

Они встретились в ближайшей рощице, торопливо сообщили молодому Муленсу обо всем, и предупредили Петера, чтобы он не вздумал открыть рот. Сын сержанта городской стражи был уже достаточно взрослым, чтобы понимать — существуют вещи, о которых нельзя рассказывать никогда. Обнялись на прощание, Петер подхватил левую ногу Габри, закидывая его в седло, подтянул стремена под рост мальчика, хлопнул по крупу лошадь. Феликс, давно взлетевший на коня самостоятельно, был уже на дороге, ведущей к северу. Сдерживая лошадь, Феликс дождался, пока Габри поравняется с ним, оценил, как маленький друг держится в седле. Могло быть и хуже. Городскому мальчишке нечасто выпадало проехаться верхом, но, возможно, Габри учили этому еще в новгородском детстве.

Обуреваемый разными мыслями, еще не смирившийся с тем, что Амброзия покинула его навсегда, Феликс повернул на развилке к Флиссингену, на запад, и, только отъехав на сотню туазов, обнаружил, что Габри не последовал за ним. Развернув коня, ван Бролин вернулся к развилке дорог. Лицо Габри выражало все что угодно, кроме облегчения от сделанного дела. Феликс вгляделся, ничего не понял, спросил:

— Ты разве не соскучился по сестре?

— Еще больше я соскучился по отцу.

— Что ты хочешь этим сказать?

— А ты не догадываешься? — голос одиннадцатилетнего Габри дрожал.

— Нет, нет, — Феликсу стало не по себе. — Ты не можешь… Это немыслимо!

— Почему же? — с вызовом обратился Габри. — Мы только что провернули дело, на которое не осмеливались тысячи взрослых людей. Мы доказали, что вместе мы сила, да еще такая, что даже на Святой Официум способна навести страх. Если мы будем действовать сообща, то добьемся всего, что захотим. Никто в целом мире нас не остановит.

— Маленький самодовольный ребенок! — рассмеялся Феликс. — Мы добились успеха, потому что ты добыл важные сведения в знакомом тебе городе, подговорив нескольких студентов и пьяниц, и заплатив им, распродав мои книжки. Хорошо, наши книжки.

— Но ведь и сейчас я буду действовать в своем родном городе! — возразил Габри. — К тому же, теперь не потребуется никого убивать. Не в моих или наших силах было выручить госпожу Амброзию, но вдруг еще можно спасти моего отца? А, если он умер от болезни, то мы почтим его память и вернемся обратно. Хочешь, я назову тебе не менее пяти причин, почему путешествие на восток — это самая лучшая идея в теперешних обстоятельствах?

— Попробуй, — сказал Феликс, потрепывая лошадиную холку.

Воодушевленный, Габри превзошел собственное обещание:

— Если даже инквизиторы поймут, кто виновен в гибели нотариуса и компаньона их трибунала, они не смогут нас обнаружить, и со временем утратят бдительность. Когда мы вернемся, сможем застать председателя трибунала и палача врасплох. Это первая причина. Второй назову увлекательное путешествие, которое позволит нам увидеть всю Европу. Ты ведь хотел уплыть далеко от дома, но, пока «Меркурий» вернется во Флиссинген, твое время не будет потеряно зря. Ты все равно бросил учебу, как и карьеру пажа в родовитом доме, так что ты потеряешь? Третьей причиной хочу назвать простую выгоду: мы на все твои деньги купим здесь брабантских кружев, а из Новгорода уедем, как отец, вместе с грузом шкурок и мехов. Четвертая причина — это твой дружеский долг передо мной. Ты ведь не бросишь меня, как я не бросил тебя. В любом случае, я все давно решил, изучил карты и маршрут, так что если даже ты отправишься сейчас в Зеландию, я поеду на восток один. Пятой причиной назову самое благоприятное время года для начала путешествий. Что может быть приятнее, чем ехать по новым неизведанным местам в конце весны и начале лета? Это отвлечет тебя от горя и сделает его не таким непереносимым. Есть и шестая причина — за время наших странствий здешние войны, скорее всего, закончатся.

— Они не заканчиваются уже восемь лет. — Покачал головой Феликс. — Не удивлюсь, если они продлятся еще вдесятеро дольше.

— Тогда вот тебе седьмая причина: представь ситуацию наоборот: допустим, это мой отец погиб здесь, а твоя мать пропала в славянских землях. И это не я тебя, а ты меня зовешь поехать с собой. Думаешь, я бы отказался?

— Это нечестно, — сказал Феликс, — седьмая причина не отличается ничем от четвертой.

— Я все равно обещал только пять.

Что было делать молодому ван Бролину? Позже, уже отъехав на изрядное расстояние от Антверпена, он отчетливо ощутил, что это план, придуманный ребенком, план безрассудный и наивный, что действительность беспощадно расправится с ним. Но ведь он и сам был почти ребенком, и не смог найти нужных слов, чтобы переубедить Габри. Как-то получалось, что в их словесных баталиях сын Симона Новгородского чаще всего одерживал верх.

Накануне Феликс, знавший, что у него в банке ди Сан-Джорджо скопилась изрядная сумма, откладываемая Виллемом Баренцем по завещанию отца, посетил антверпенское отделение генуэзских банкиров, где сказал, что ему уже исполнилось четырнадцать. Он предъявил запись о рождении, которую нашел в комнате Амброзии, чтобы подтвердить свою личность. Служащий обратил внимание, что полнолетним он станет лишь следующей зимой, но Феликс посулил итальянцу щедрую мзду, и тот закрыл глаза на молодость ван Бролина. Многие в городе знали злосчастную судьбу капитанской вдовы, и Феликсу, ставшему теперь главой семьи, не грех было пойти навстречу.

Так что, когда молодые люди оказались в Эйндховене, у них была кругленькая сумма, чтобы закупить достаточное количество кружев прямо со складов местных мануфактур. По дороге они поспорили, нужна ли им телега, ведь на нее можно было поместить значительно больше. Но Феликс, не желавший расставаться с большей частью денег, предложил нагрузить самыми дорогими кружевами лишь одну вьючную лошадь. Он сказал, что эта поездка будет пробной, и не стоит обременять себя повозкой, которая может застрять перед рекой, сломаться в диких землях, которые начнутся за Польшей, наконец, подвергнуться разграблению. Собственно, они могут быть ограблены и без всякой телеги, но с ней они окажутся более сладкой приманкой. Если же в Новгороде все пройдет успешно, то они в дальнейшем уже на корабле смогут возить туда-сюда грузы кружев, тканей и пушнины.

В Эйндховене купили мощного мерина брабантской породы, и следующим утром, погрузив на него промасленные вьюки с кружевами, достойными королей, двинулись на восток, поочередно ведя навьюченного коня в поводу. Городок Венло в провинции Гельдерн, последний пункт Нижних Земель перед германской границей, встретил их дождем и градом. Заехали на постоялый двор, перекусили. Трактирщик, как прежде приказчики мануфактуры и слуги с постоялого двора, где путешественники заночевали прошлой ночью, сочувственно смотрел на молодых гостей. В округе бродило множество шаек — испанские войска, победители Моокерхайде, стали неуправляемым и крайне опасным сбродом. Покидали Нижние Земли по мосту через Маас, вместе с другими купцами и телегами терпеливо отстояв очередь. На перилах этого моста ван Бролин, стиснув челюсти, вырезал ножом слова «Kunz Hacke», будто бы это был не кусок дерева, а его собственная память. За мостом начиналось архиепископство Кельнское, и Габри наивно предположил, что мытарей католического прелата не заинтересует их скромный груз. Феликс воспринял эту надежду друга со скепсисом.

Немецкие таможенники в каменном домике за мостом велели разгрузить мешки и тщательно взвесили каждый. Когда сумма сборов была названа, юные купцы попытались протестовать, утверждая, что в дождь груз набрал воды и весит вдвое против честного веса, но хмурые германцы согласились уступить считаные гроши.

— Представляю себе, сколько кружева будут стоить после всех границ, — сказал грустно Феликс. — В Московском княжестве позволить себе такую покупку смогут единицы.

— Мы набираемся необходимого опыта, — попытался успокоить друга Габри. — Теперь я лучше понимаю, почему отец возил свои меха в Европу на кораблях. Один раз заплатить в порту кажется, более выгодно, чем на стольких границах.

— Нам тоже следовало плыть, а не ехать, — сказал Феликс.

— Я же говорю — мы набираемся опыта, — судя по интонации, Габри уже немного оправдывался, к тому же, непривычный к долгой верховой езде, он очень устал, хоть и старался не показывать этого.

По счастью, Вестфалия изобиловала придорожными постоялыми дворами, среди которых попадались весьма чистые и пристойные. Молодые люди всегда брали одну комнату на двоих, каждый раз перенося в нее тюки, чтобы не соблазнять воров, а после не отказывали себе в добротной еде. Габри взял на себя подсчеты всех дорожных расходов и затрат, а Феликс по нескольку раз ходил в конюшню, проверяя, как накормили и устроили лошадей. Перед Ганновером им сказали, что в Магдебурге чума, и они свернули к югу, потратив еще несколько дней, чтобы избегнуть лишнего риска. В Нюрнберге лошадей в первый раз перековали, вдобавок, Феликс хотел купить в этом центре кузниц и оружейных мастерских пистолет, но ему сказали, что оружие отберут на чешской границе, если только он не докажет, что является дворянином. Правда это или нет, Феликс так и не узнал, поскольку на лесистой границе Чешского королевства им впервые удалось проехать мимо таможни, чему экономный Габри долго радовался. Все дороги в Чехии вели в Прагу, но в Праге были какие-то народные волнения, так что все время пребывания в этом городе Феликс и Габри тряслись, как бы не попасть под горячую руку обозленной толпе. К тому же молодые люди не знали чешского языка, местные же обитатели весьма недружелюбно относились, когда к ним обращались по-немецки. Феликс впервые задумался, что едет в такие земли, где вообще не будет никого понимать, а тамошний уроженец Габри владеет славянским языком на уровне пятилетнего ребенка, да и тот запас речи наверняка успел забыть.

Удивительные вещи начали происходить на польской границе: здесь они оказались в окружении всадников, знаменитых на всю Европу гусар, которые почему-то были развернуты вглубь собственной страны, будто бы в ожидании кого-то. Никогда еще Феликс и Габри не видели всадников, носивших за спиной странные красивые крылья. Зачарованные этим зрелищем, они не воспользовались возможностью улизнуть, а потом грозный усатый офицер в черненых латах жестами велел им убраться с дороги. Они оказались в маленьком овражке за спинами гусарского оцепления. Группа роскошно одетых всадников на рысях близилась к пределам Польши, за всадниками виднелся обоз. Феликс залюбовался прекрасными лошадьми и нарядами этих новых людей, а потом с удивлением услышал французскую речь.

Старший из отряда гусар пал на колени перед щеголем в сверкающем камзоле, и начал упрашивать короля не покидать свою страну. К счастью, обе стороны не решились на какие-то насильственные действия, иначе не поздоровилось бы и двум случайным юным купцам. Габри, слабо понимавший по-французски, дергал Феликса, любопытствуя узнать, что происходит, и ван Бролин объяснил другу, что они стали свидетелями удивительнейшего события: Генрих Валуа покидает страну, где он пробыл королем несколько месяцев, чтобы принять французскую корону после смерти своего брата.

Наконец, король спешился и в обществе польского вельможи, не оставившего попыток вернуть беглого монарха, отошел к противоположной обочине, круг французских придворных и польских гусар тоже сместился немного в сторону. Феликс и Габри потихоньку, шаг за шагом, ведя коней в поводу, пробрались за спинами оцепления туда, где оно заканчивалось, вновь сели в седла и направились вглубь Польского королевства. Священная Римская империя немецкого народа осталась за их спинами, и отныне юные купцы оказывались в краях, где мало кто способен был их понять. Поначалу, впрочем, они не думали вовсе об этом.

— Это проклятье ночи святого Варфоломея, — поделился Феликс впечатлениями от известия о смерти Карла IX. — Такие злодеяния Господь не оставляет безнаказанными.

— Разве его брат, на то время герцог Анжу, не принимал участия в тех убийствах? — усомнился Габри.

— Принимать участие могли многие, но ответственность за все несет король, — сказал Феликс. — Несомненно, что без его приказа убийцы не решились бы выступить.

— Я слышал, что главными в событиях ночи святого Варфоломея были герцог де Гиз и Екатерина Медичи, вдовствующая королева, мать последних королей Франциска и Карла. Говорили, что король не хотел резни, что он уже отдал приказ Гаспару Колиньи поддержать восстание против герцога Альбы в наших Нижних Землях. Армия гугенотов была готова к выступлению на Фландрию, когда Филипп II приказал де Гизу, во что бы то ни стало сорвать замысел короля Карла, который любил Колиньи, как отца.

— Возможно, это правда, — сказал Феликс. — Тогда Карл тем более заслуживает хулы, как человек, предавший отца и допустивший его убийство.

— Ты прав, — согласился Габри, — хотя все это могло быть игрой короля, с самого начала надумавшего истребить гугенотов своего королевства.

— Если представить его так, поступок выглядит менее предосудительным? — спросил Феликс.

— Не знаю, — произнес Габри после некоторого раздумья, — возможно. Если это было частью продуманного плана, то король предстает не малодушным предателем, но расчетливым подлецом. Наверное, для его страны это лучше.

— Не обязательно быть тем или другим, — сказал Феликс. — По счастью, у нас есть принц Оранский, который лучше их всех.

— Ты не можешь знать, что он лучше, Феликс. Для этого надо быть знакомым с ним лично, и видеть, какой выбор он делает в сложных политических играх, чью сторону принимает, сильных или правых.

— Нет в мире никого, кто бы открыто выступил против Филиппа II, — ответил ван Бролин, — самого могущественного из всех Габсбургов, не считая его отца. Мы только сейчас, проведя почти месяц в пути, покинули владения этого дома. А есть еще Индии, которые по размеру превосходят Европу многократно, и среди всех этих бесчисленных пространств, есть только несколько маленьких провинций, которые голосом принца Оранского сказали: «Ты над нами более не властен! Филипп Второй, убирайся вон!»

Последние слова Феликс прокричал так громко, что его голос был слышен, наверное, и через границу империи. Впервые он оказался на территории, не подчиняющейся испанскому монарху и его кузену, императору Максимилиану, даже формально, и, что бы здесь ни произошло, чувство свободы от короля и ненавистных инквизиторов опьянило молодого ван Бролина.

Краков бурлил — как и Прага, правда причину тамошних народных волнений они так и не узнали, зато беспокойство поляков, внезапно лишенных властителя, было целиком объяснимо. На постоялом дворе в столице польского королевства им посчастливилось услышать фламандскую речь, и они обрадованно представились купцам из Амстердама. Услышав, что их юные земляки рассчитывают ехать с товаром в Московское княжество, голландцы посмотрели на них с сожалением, как люди обычно смотрят на скорбных умом.

— Я бы не советовал вам отправляться туда, молодые люди, — сказал пожилой торговец сельдью по имени Кристиан. — Эти земли пользуются среди деловых людей самой дурной репутацией. А торговый город, о котором вы говорите, стерт Московским царем с лица земли.

— Новгород стерт? Царем? — Габри совершенно непочтительно рассмеялся. — Это огромный город, второй по величине во всем царстве! Какой сумасшедший будет уничтожать свою торговую столицу, которая одних податей выплачивает, как целая провинция?

Феликс явственно увидел, что хамство его юного друга покоробило земляков, и более ни один из них не выразил желания наставлять молодых наглецов. Ван Бролин понимал, что за дерзостью Габри скрывается волнение и страх за отца, но как это можно было объяснить чужим людям?

И все же, когда они остались одни, между ними возникла первая размолвка. Феликс настаивал, что они много еще в жизни не знают, и должны уважительно относиться к людям, а тем более, землякам, которые гораздо опытнее их, и способны помочь словом и делом. Габри же разозлился и кричал, что надо полностью не понимать, что из себя представляет Великий Новгород, чтобы повторять глупейшие сплетни и слухи о его разорении. Феликс уже достаточно успокоился после событий в Антверпене, и считал, что целиком способен рассуждать здраво. Он понимал, что прав, скорее всего, пожилой человек, привыкший ценить свое слово, как любой голландский негоциант, а не маленький мальчик, которого ван Бролин имел глупость послушаться. Отец этого мальчика не уступал другим своим коллегам по цеху, и, если о нем столько лет ничего не слышно, то вполне вероятно, что его постигла смерть в трагедии такого масштаба, что уничтожила его родину.

С этого дня Феликс начал чувствовать, что действует вопреки здравому смыслу, но бросить друга он не мог, и утешал себя тем, что их путешествие пока протекает весьма успешно, и далее Фортуна тоже не обернется к ним спиной. Ведь не зря его имя в переводе с латыни означает «счастливый»?

Древний замок на Вавеле очень понравился Феликсу, как и вся польская столица. Это был богатый европейский город, где в соборах молились так, как он привык с детства, и которым до Генриха Французского управляли мудрые и справедливые короли. В Польше особенно чувствовалось, насколько важны в государстве вопросы престолонаследия: почивший год назад Сигизмунд Август, не оставивший после себя детей, вверг свою страну в период безвластия. Сотню лет назад последний бургундский герцог Карл Смелый пал в битве, а его единственную дочь удостоил любовью Максимилиан Габсбург. Если бы не тот брак, владыка испанской империи даже не помышлял бы о Нижних Землях. Правда, на его месте вполне мог оказаться французский король, чей предок поверг Карла Смелого у Нанси. Совсем недавно Феликс наблюдал за новым французским королем — что ж, по крайней мере, этот Генрих прекрасно одевается. Наверное, лучше, чем Филипп II, о котором известно, что он предпочитает в гардеробе черный цвет. Подумав об одежде, Феликс не отказал себе в покупке красивого фазаньего пера, гармонировавшего с темно-синим бархатом его шапочки, трофея с Моокерхайде. Настроение у него всегда улучшалось после покупок новых красивых вещей. Амброзия об этом знала лучше всех, вспомнил он, и сердце вновь защемило при мысли о милой матушке, которую на Земле он более не увидит.

Готовясь покинуть польскую столицу, Феликс посетил мессу, а потом исповедовался в соборе святого Вацлава. Он решился рассказать духовнику, что убил человека, отомстив за свою мать, но не упомянул, что жертвой мести стал инквизитор. Выслушав порицание и выражения скорби исповедника, Феликс попросил наложить на него строгую епитимью, и поведал священнику, что теперь держит путь на восток. Оказалось, что земли католиков окончатся еще не скоро, зато в Московском княжестве их религия запрещена, и католики лишены всех прав. Священник, исполнившись сочувствия к молодому человеку, предостерегал его, что, отправившись в путешествие, он может погубить свою душу, и советовал остаться. Феликсу было приятно разговаривать на латыни со святым отцом, и он не спешил заканчивать исповедь. Когда еще вновь доведется испытать это волнующее таинство, которого лишены реформаты? К тому же московитские схизматики совершенно лишены чести, добавил поляк, судя по гладкой латинской речи, человек не только образованный, но и благородного происхождения. Феликс попросил пояснить эту мысль, и священник сказал, что единственной честью на Москве является служение государю, кровавому Иоанну Четвертому, прозванному Грозным. Даже наиболее знатные московиты не гнушаются целовать царский сапог, и разве что наперегонки не доносят друг на друга, дабы заслужить государеву милость. Феликс уже знал, что Польское королевство испокон веков со схизматиками воевало, насаждая римскую веру, поэтому не поверил исповеднику — так, как рассказывал поляк, даже Филипп II себя не вел.

Пока Феликс заботился о душе, его одиннадцатилетний друг познакомился с немецким купцом, который рассказал мальчику о караване, направлявшемся через Малопольшу в Ковно с грузом сукна, пороха и оружия. Габри был ужасно горд собой — путешествие с караваном сократит расстояние до Новгорода, расположенного у западной границы Московии, более чем вполовину. Останется сущая мелочь, сказал Габри, не более сотни лье. Если бы он еще знал, что их ждет на этом последнем этапе их путешествия!

По мере продвижения к Литве, города и села стали встречаться все реже, и ближе к литовским землям каравану пришлось ночевать лагерем, а не под крышей. Это имело и положительную сторону: обошлись без расходов на ночлег.

— Недобрые это земли, — скрипучим голосом тянул один из старших купцов, грея у костра босые ноги с явными признаками подагры. — Особенно страшна Жмудь, которая на самом севере владений литовских великих князей. Жмудины днем притворяются христианами, а ночами продолжают приносить жертвы древним богам, алчущим крови. Говорят, среди них есть такие, которые живут двести лет, а выглядят, как десятилетние дети, — купец взглянул на Габри, чьи глаза блеснули красным в отблесках пламени, — они прекращают расти, как растут обычные дети, но взамен получают власть над мертвыми, способности поднимать трупы из могил и управлять ими.

— Неужели такие ужасы еще остаются не выявленными церковью? — спросил один из приказчиков.

— Мой друг и деловой партнер из Вены родом, — отозвался босой купеческий старшина, — он сам бежал от стаи поднятых мертвецов, которые гнались за ним по приказу мальчишки-жмудина.

— Альберт мужчина серьезный, — поддержал купца другой его товарищ.

— Вот и я говорю, он не легковерная девица, — кивнул тот, что начал рассказ о колдовстве. — Я бы не стал сомневаться в словах Альберта. По счастью, мы повернем назад задолго до Жмуди.

Феликс хотел поинтересоваться, в каком направлении находится упомянутая провинция, но рассудил, что все равно ответ не повлияет на их маршрут, а раз так, то следует перестать думать о небылицах, рассказываемых у костра, и озаботиться пропитанием, чтобы не ложиться спать полуголодным. Едва попутчики стали один за другим засыпать, и рядом послышалось посапывание Габри, Феликс, отошел от лагеря и перетек в Темный облик.

Охотиться в диком лесу было сплошным наслаждением: дичь здесь не привыкла бояться больших кошек, и для Феликса не составило никакого труда перекусить зайцем, а потом славно пообедать жирным барсуком. Собственно, в Нижних Землях и Германии дикие животные тоже никогда не сталкивались с леопардом, но там, из-за опасной близости цивилизации, они были настороженными и пугливыми. Прекрасное настроение после сытной трапезы повлияло на Феликса расслабляюще — засыпая под утро рядом со свернувшимся калачиком Габри, он искренне надеялся, что их путешествие закончится хорошо.

В Ковно, маленьком и уютном, в сравнении с шумным столичным Краковом, им пришлось расстаться с остальными купцами. Далее на восток и север не следовал никто, к тому же ходили слухи о войне: московский царь выступил против Ливонского ордена, чьи владения располагались севернее. Один из немецких купцов посоветовал юным коллегам двигаться в ливонские владения, не приближаясь к русской границе. Обойдя опасные места по орденской территории, где многие говорят по-немецки, выйдете к дороге на Псков, расположенный поблизости от границы, говорил бывалый торговец сукном, а от Пскова до Новгорода идет неплохой по меркам востока тракт. Этот купец, правда, тоже подтвердил скверные вести касательно Великого Новгорода, но сказал, среди прочего, что царь теперь вроде бы строит в Новгороде резиденцию для себя.

Габри тут же схватился за это известие и настаивал, что там, где государь огромной страны устраивает резиденцию, разорения быть никак не может. Напротив, вокруг монарха всегда обретается просвещенный двор с дамами, которые, как известно, охочи до знаменитых на весь мир брабантских кружев. Феликс был вновь склонен доверять купцу, но теперь за их спинами остался такой длинный и нелегкий путь, что он и не заикнулся о том, чтобы повернуть вспять. Пользуясь тем, что он сдружился с двумя-тремя немецкими приказчиками, работавшими на известного оружейника, Феликс после долгих переговоров сторговал нюрнбергский пистолет с колесцовым замком, а к нему запас пороха и пуль. Некоторое время, нарочно задерживаясь в Ковно, Феликс вместе с одним из приказчиков ходил за городскую стену, чтобы научиться искусству пальбы и быстрой зарядки своей новой игрушки.

Покинув Ковно, по дороге на Ригу, Феликс то и дело тренировался палить и заряжать пистолет на скаку, исполнял вольт, как это делали рейтары Людвига Нассау при Моокерхайде. В первый раз, когда Феликс выстрелил поблизости от Габри, лошадь под мальчиком шарахнулась в сторону, и сам он упал на землю, ругаясь почем свет на своего беспечного друга. Феликс, который держался в седле с природным изяществом и ладил с лошадьми, как опытный кавалерист, только посмеялся над Габри. Он поймал сначала гнедого мерина под седлом, потом вороного брабантца, который тоже удрал вместе с тюками, и впредь отъезжал для стрельбы дальше от прочих лошадей.

Не доезжая до границы нескольких лье, застигнутые вечерней летней грозой, молодые купцы свернули к постоялому двору, который они увидели, казалось, весьма кстати. Феликс, как всегда, проверил коней, и, убедившись, что овес в торбах относительно чистый и сено в кормушках свежее, одобрительно кивнул мальчишке-конюху и шагнул в задымленный зал харчевни. Они с Габри уже сделали наблюдение, что, чем восточнее они продвигались, тем хуже обстояло дело с трубами в домах. Здесь, в Литве, большинство крестьянских изб, как в старину, топилось по-черному, и даже дымоходы трактиров и постоялых дворов не чистились, как следует, или изначально складывались как-то неправильно.

Несмотря на дым, несколько местных, судя по непонятному языку, жителей пили крепкое пойло, которое варили в этих местах, вероятно, из каких-то злаков, а некоторые поглощали какую-то неведомую еду.

— И, любезный, смени, будь добр, масло на противне, — сказал Габри, завидя входящего Феликса, который заулыбался, услышав эти слова. Дело в том, что он первый начал употреблять эту фразу в харчевнях, подхватив ее от случайного немецкого дворянина еще в Ганновере. Во-первых, фраза добавляла солидности молодому купцу, который заказывает молоко, вместо вина или пива, во-вторых, давала понять трактирщикам, что посетитель к собственной персоне относится уважительно и гадостью себя кормить не позволит. Теперь, выходит, маленький Габри решил воспользоваться его находкой.

— Я свежей рыбки заказал, — улыбнулся одиннадцатилетний друг. Он вряд ли сказал ту фразу, подумал Феликс, если бы меня не было рядом. Кто он без меня в этой стране, где вообще не говорят ни на одном человеческом языке?

— Думаешь, он тебя понял? — спросил Феликс, усаживаясь на деревянную скамью.

— Пару слов по-немецки он знает, — кивнул Габри, — все-таки здесь дорога на орденские земли.

Снаружи постепенно стемнело, и заканчивающие ужин молодые купцы увидели, что остались в зале одни.

— Как-то быстро у них тут опустело, — сказал Феликс, потягиваясь и выходя на веранду, за пределами которой продолжал моросить дождь. — Погода точно как у нас.

— Тебе не кажется, что молоко немного странное? — спросил Габри изменившимся голосом. Они были единственные, кто заказал молоко, вместо браги, и трактирщик еще не сразу понял, чего они хотят.

— Проклятье! — Феликс подхватил сползающего на пол друга и взлетел, поддерживая его, на этаж выше, где располагалась выделенная им комната.

Феликс чувствовал, что с ним тоже происходит что-то неладное, тело становится вялым, и конечности перестают слушаться. Подперев изнутри дверь сомлевшим Габри, он распахнул ставни, вставил два пальца в рот и выблевал весь ужин, потом подхватил из сумки пистолет, насыпал в ствол порох, забил пыж и следом вогнал пулю. Тюки, сваленные в комнате, Феликс расположил на кровати, прикрыв их одеялом, чтобы в темноте они походили на человеческий силуэт, а спящего Габри отволок в угол комнаты и тоже укрыл. Последнее, что сделал Феликс, это обнажил кинжал, отстегнул ножны, чтобы не путались, и приготовился ждать. Соскучиться он не успел.

Вскоре в коридоре послышались шаги нескольких людей, и просунувшийся между косяком и дверью нож поднял деревянную защелку. Просто, как просто расстаться с жизнью в этом суровом мире, подумал Феликс, взводя курок. Он волновался, готовясь впервые в жизни убить человека на расстоянии, потом вспомнил, что люди в большинстве своем волнуются, убивая вблизи. Эта мысль слегка повеселила. Дверь, видимо, смазанная маслом (уж не тем ли, которое велел поменять Габри), тихо и медленно раскрылась, три тени, одна за другой, проникли в комнату. Четвертым на пороге возник женский силуэт с лампой в руке. Вероятно, это была жена трактирщика, которая мелькала на кухне, когда молодые купцы ужинали. Многовато против одного, подумал Феликс, глядя на ножи, посверкивающие в мерцании светильника.

Он спустил курок, едва лишь двое разбойников навалились на тюки с кружевами, свалил того, кто приближался к спящему Габри, потом длинным махом достал до головы следующего, и, перескочив через постель, вонзил свой кинжал в грудь последнего из мужчин. Все-таки он едва не переоценил себя — женщина с лампой в одной руке, другой подхватила откуда-то нож и воткнула его в колет молодого ван Бролина. К счастью, Феликс успел среагировать и отступил, так что лезвие едва пробило толстую кожу и ушло в грудь не более чем на дюйм. Его кинжал остался торчать в лежащем на полу человеке, зато теперь нож, воткнутый в него самого, выскользнул из руки трактирщицы, и Феликс выдернул лезвие из собственной груди. Разбойник, что получил резаную рану в голову, подскочил к Феликсу, но тот успел перевернуть пистолет и ткнуть афтеркугелем ему в лицо, а женщина, отчаявшись, запустила в молодого ван Бролина лампой. Она, видимо, понимала, что горящее масло может поджечь дом, нанеся ущерб, совершенно несопоставимый с выгодой от ограбления каких-то молодых купцов без внушительного груза, но теперь, похоже, ей стало все равно, лишь бы убить того, кто уже уничтожил двоих близких ей мужчин. Феликс успел отбить лампу немного в сторону, так что она растеклась не по его одежде, а ближе к раненому в голову противнику. Трактирщица заорала что-то, раненый ответил, Феликс ни черта не разобрал, но, перехватив пистолет за конец дула, поверг вредную бабенку на пол. Раненый накинулся на него и достал ножом, едва не убил — Феликс, получив еще одну рану в грудь, упал на пол и лежа врезал афтеркугелем по колену нападавшего, опрокидывая его рядом с собой. Едва злодей оказался на полу, Феликс начал бить его попеременно пистолетом и ножом, пока тот не затих.

Ван Бролин устал и выбился из сил, сражаясь в одиночку против четверых. Он с удовольствием бы полежал и отдохнул, как любят делать, восстанавливая энергию, все кошачьи, но в углу комнаты разгорался пожар. Недолго думая, Феликс бросил на растекшееся масло сермяжное одеяло, потом сверху поочередно троих разбойников, а трупом трактирщицы подпер входную дверь. Человеческие тела не слишком-то горят — в этом Феликс убедился еще на Моокерхайде, поле, на которое он явился приговоренным к смерти ребенком, а покинул воскресшим после казни убийцей.

— Габри! — подошел к другу Феликс, наклонился, проверяя пульс. — Ты спишь? Все уже проспал, черт.

Наверное, Габри проснется еще не скоро, решил ван Бролин, иначе он бы уже встал, чтобы мне помочь. Длинная резаная рана на груди беспокоила его еще и тем, что в нее могли попасть нити от рубашки, а это, как он слышал, был верный способ заполучить гангрену. Так что Феликс разделся и перетек, зная, что в Темном облике раны заживают значительно лучше. Кровь перестала сочиться почти сразу, и леопард свернулся на тюках с кружевами, уткнув нос в хвост. Что-то не давало ему заснуть, хотя огонь от разбившейся масляной лампы уже погас. Оставалась вонь, которую постепенно выветривал ветерок от окна. Нет, не это беспокоило Феликса. В наступившей ночной тиши где-то внизу послышался едва различимый звук человеческих шагов. Тонкий кошачий слух уловил, что шаги приближаются, поднимаются по лестнице. Явно один, и притом необутый, человек остановился перед дверью, вроде бы озадаченный. Феликсу было поздно вновь менять облик, да и не ясно, следует ли это делать. Он вообще не понимал, кому могло прийти в голову расхаживать по такому мрачному месту. Явно не постороннему. Если бы не спящий Габри, Феликс уже давно сбежал через окно в окружающий трактир лес, который после дождя призывно шумел мокрыми ветвями.

Внезапно тело женщины у двери дернулось и стало приподниматься. Чудовищная окровавленная голова показалась на уровне кровати, глаза засверкали в темноте, ноги все никак не могли совладать с тяжелым туловищем, скребли по полу. Феликс подумал, что некто, находящийся за дверью, пытается управлять мертвецом, но еще не слишком хорошо владеет этим искусством. Тела разбойников-мужчин пока оставались неподвижны — вероятно, поднятие даже одного трупа отнимало у неведомого некроманта все силы. Феликс очень надеялся, что колдун в коридоре не подозревает, что этой ночью ему противостоит не человек.

Когда мертвая трактирщица поднялась, наконец, на ноги, дверь за ее спиной открылась, и леопард единым прыжком через голову трупа вылетел туда, где давешний конюшенный мальчишка делал руками какие-то пассы. Защититься он уже не успевал — зверь опрокинул его навзничь и сомкнул клыки на шее обманчиво выглядевшего колдуна. В комнате спустя мгновение тоже загрохотало: без магической поддержки тело трактирщицы рухнуло на пол и успокоилось, как надеялся Феликс, навсегда. Он долго держал в пасти шею незадачливого колдуна, потом, вспомнив, что его желудок пуст, немного отъел от странного конюха. Ему пришло в голову, что магические свойства съеденного вполне могут передаваться вместе с пищей. Вспомнив, что мать когда-то рассказывала ему о шаманах диких племен с островов, Феликс заставил себя съесть печень и сердце поверженного врага. Что бы я сказал об этом духовнику, подумал Феликс, вылизываясь после ужина. Неправда, что леопарды лишены чувства юмора. Этот улыбался про себя, топорща усы. Останки некроманта он приволок туда, где лежали все убитые им разбойники, а женщину бросил сверху, чтобы она закрывала не совсем целое тело мальчишки. Габри не так сильно испугается, когда проснется, подумал Феликс, снова свернувшись в клубок и настораживая чуткие полукруглые уши. Перед рассветом надо будет снова попытаться разбудить Габри, чтобы поскорее убраться из этого места, думал он, задремывая.

* * *

Возвращаясь в Сантандер, Кунц Гакке, как и сопровождавшие его новые фамильяры, ехали в дорожной одежде, вполне подобавшей на вид средней руки дворянам. Палач священного трибунала, теперь освобожденный от заботы об узниках, был одет проще, и выполнял необременительные обязанности слуги — председатель трибунала становился прихотлив, разве что, выбирая женщин.

Новые фамильяры отличались друг от друга, как день и ночь: один из них был крупным и туго соображавшим темноволосым баском, которого Кунц подобрал среди прочих рекрутов, потому что он напомнил инквизитору покойного Маноло. Второй же — натуральный баварец, как и он сам, был выбран не только из-за этого, но и по причине знакомства с Фландрией, где земляк успел послужить в войсках герцога Альбы. Отто знал на разговорном уровне четыре языка, отменно владел шпагой и огнестрельным оружием, что было весьма важно в условиях непрекращающихся фламандских войн. Баск с неудобопроизносимым именем, коего инквизитор переименовал в Маноло, считая, что это понравится Бертраму, обладал лишь одним видимым достоинством — незаурядной физической силой.

Перед тем, как подняться на борт бригантины, следующей в Дюнкерк, Кунц велел своим подчиненным не распространяться насчет их принадлежности к Святому Официуму — капитан был француз, и как бы не гугенот, многие из которых скрывали свою веру, тем более, находясь во владениях Филиппа II.

Плаванье началось без осложнений, ветер был в основном благоприятный, и Кунц проводил дни в обществе Отто, все более оценивая опыт и смекалку своего нового фамильяра. Маноло же в эти дни не составлял им компанию — он скверно себя чувствовал и проводил немало времени, свесившись через борт. Кунц гадал, что с ним случится, если на море поднимется шторм, или просто сильное волнение. Напророчил: у выхода из Ла-Манша действительно разыгрался сильный ветер, и бригантина еле ползла бейдевинд в прямой видимости береговых скал Кале.

— Проклятье! — Кунц почти одновременно с вахтенным матросом увидел два больших трехмачтовых корабля, приближающихся к ним. На палубе поднялось беспокойство, лишь Маноло-второй не обращал внимания на корабли по курсу. Вскоре стал виден флаг святого Георгия на мачтах обоих боевых барков.

— Что делаем с этим? — спросил подошедший Отто, кивая в сторону Маноло. — Он болтает только по-испански.

— Я отвлеку капитана, — показал глазами Кунц и, проходя мимо глазевшего на англичан палача, велел ему помочь баварцу, а потом ждать его внизу.

В несколько секунд инквизитор одолел ступеньки, ведущие на ют, и окликнул капитана, заставив того повернуться к себе. Внизу на палубе двое верных ему людей подхватили за ноги Маноло и перебросили его через борт. Капитан даже не услышал вскрик и короткий шум за спиной, потому что его собеседник заговорил нарочито громко. Другие матросы бригантины тоже не заметили исчезновения пассажира. Можно сказать, что инквизиторам повезло. Родным языком палача был фламандский, а Отто был типичным наемным воякой, внешне они с Кунцем выглядели, как давно знакомые друзья-ветераны. Перед тем, как шлюпка с английского судна оказалась у борта бригантины, Кунц успел выбросить в море инквизиторские одеяния и письма в Брюссель, а также предупредить обоих подчиненных о том, что им следует говорить о себе. Пусть все эти меры и не напоминали действия святых подвижников церкви, но королю и Ватикану от болтающихся на рее инквизиторов толку вышло бы немного.

Мартин Фробишер, капитан флота ее величества Елизаветы I, весьма благосклонно принял двоих наемников и слугу одного из них. Он даже не потребовал, чтобы германские рейтары, желающие послужить Англии, сдали оружие. Королеве нужны храбрые наемники для войны в Ольстере, сказал Фробишер.

Пленный французский корабль под конвоем доставили в устье Темзы, а оттуда путь инквизитору, фамильяру и палачу был в Ковентри, где доверенные офицеры Уолтера Деверё, графа Эссекс, готовили пополнение для его ирландского контингента.

Человеку, знающему четыре европейских языка, не считая латыни, было плевым делом начать говорить по-английски. Через месяц Кунц уже кое-как общался с англичанами, через два рассказывал им байки о том, как они поджаривали инквизиторов, воюя в армии графа Людвига Нассау. Не было никого, ненавидимого англичанами сильнее, чем слуги Святого Официума. Сколько протестантов Англии сгорели на кострах в пятилетнее правление Кровавой Мери, покойной жены-католички Филиппа II, сколько их пострадало от инквизиции, оказавшись в испанских портах! Милостивая королева Елизавета не преследовала у себя в стране католиков-англичан, однако, на испанских инквизиторов ее милосердие не распространялось: захватив таковых на случайном корабле, английские каперы безжалостно расправлялись с ними.

Тем страннее было для Кунца Гакке, доминиканца и председателя трибунала инквизиции, участвовать в военной кампании против католиков Ирландии. Возможно, ему следовало дезертировать и попытаться добраться через Шотландию, в то время самостоятельное королевство, на континент, но Кунц все медлил. Не потому что боялся быть повешенным, хотя и это соображение тоже было важным, а сознательно посвятив время изучению кампании, очень похожей на ту, что войска его католического величества вели в Нижних Землях. И там и там народы иной веры и крови поднимали мятежи против монархов, правивших издалека, и Кунцу казалось важным сравнить методы подавления восстаний, чтобы сделать правильные выводы. Елизавета поощряла переселение протестантов в Ольстер, освобождала их от налогов и провозглашала свободу вероисповедания, Филипп не располагал ресурсами католиков для проведения такой политики — его испанцы и без того уплывали за океан, оставляя безлюдными многие области королевства за Пиренеями. Так что, в конечном счете, оставалась борьба за умы: жители Голландии и Зеландии не собирались добровольно возвращаться в лоно Римской веры, упрямые ирландцы же, в пику англичанам, держались католической религии, и не поддавались новейшим веяниям.

Участвуя в предательском аресте одного из ирландских лидеров, приехавших на мирные переговоры, Брайана мак Фелима О'Нила, Кунц получил средней тяжести рану, и некоторое время выздоравливал в лазарете замка Каррикфергюс. Там его посетил, среди прочих раненых англичан и наемников, сам Уильям Деверё, и наградил десятью золотыми кронами. Это была цена преступления, в результате которого глава католического ирландского клана вместе с женой, детьми, братьями, кузенами, племянниками и их верными слугами был умерщвлен в каземате дублинского замка. Поскольку английских палачей для такой масштабной гекатомбы не хватало, наконец, выпал шанс проявить себя и профессиональному мастеру заплечных дел из Нижних Земель. Все это время маявшийся в образе слуги, палач трибунала явился к бледному, едва начавшему вставать хозяину, и пожаловался, что ему до смерти надоело чистить платье и обувь двоим наемникам, точить им клинки, да хозяйничать в случайных домах, где воины графа Эссекса останавливались на постой. Скромно потупившись, палач добавил, что за каждого ирландца, отправляемого на тот свет, платят по пять серебряных шиллингов.

Кунц уставился долгим взглядом на верного служителя инквизиции, который мог бы соблазниться заманчивым предложением втайне от больного хозяина, однако все же не решился на грех без его позволения.

— Ты разве не знаешь, Карл, что казнил бы наших братьев по вере? — Тихо, чтобы не быть услышанным посторонними, спросил Кунц.

— Я подумал, что им все равно не жить, — столь же тихо ответил палач. — У меня они отправились бы на тот свет без мучений и боли. Несколько монет никогда не окажутся лишними в нашем положении. В Ирландии все, кроме пива, ужасно дорого.

Кунц решил не ругать своего рационального слугу, но палачествовать ему запретил. Вытащив из кожаного кошеля золотую монету с короной и тюдоровской розой, инквизитор наградил ею палача, но при этом наложил и епитимью — не вкушать мяса до воскресенья, да прочитать по дюжине «Pater noster», «Credo» и «Ave» перед сном.

— Мы воюем здесь вынужденно, в ожидании окончания этой кампании, чтобы потом, когда наемников распустят, спокойно вернуться домой, — объяснил Кунц. — Я не убил ни одного католика, лишь ранил нескольких, угрожавших нашим с Отто жизням. Никогда не заговаривай со мной об убийстве единоверцев, старый негодяй!

— Простите, святой отец, — палач опустился на колени у ложа раненого и припал губами к его руке.

— Прекрати, — одернул руку Кунц, оглядываясь по сторонам. — Ты нас погубишь. Где Отто, почему он сегодня не появился?

— Наш фамильяр пьет ирландский эль и водит в дом девок, — вздохнул палач. — Каждый день новых. Поговорите с ним, ради Христа, негоже все-таки…

— Пусть развлекается, — отмахнулся Кунц Гакке. — Как там говорил старый император Максимилиан? «Жизнь ландскнехта столь коротка и полна страданий, что не пристало мне отбирать у него немногочисленные развлечения». Как думаешь, они с Бертрамом понравятся друг другу?

— По правде-то говоря, господин, — охотно ответил палач, поняв, что на него больше не сердятся, отец Бертрам такой святой человек, что вряд ли хоть у кого-нибудь в душе таится злоба против него. А вот как отнесется он к этому Отто, целиком зависит от вас. Очень уж отец Бертрам вас любит и уважает.

— Старый друг, — затуманенный взгляд Кунца Гакке уставился в потолок лазарета. — Как же мне его не хватает!

— А уж он-то по вам как соскучился! — с умилением произнес палач.

— Обещаю тебе, Карл, — сказал Кунц, — в следующем году мы обязательно вернемся домой.

Глава XIX, в которой друзья продолжают путешествие на восток, и, наконец, оказываются в Московии, а Кунц Гакке покидает Британию и посещает место, где был некогда всемогущ.

Феликс бесцеремонно растормошил своего маленького друга перед рассветом, силой вытолкал его из комнаты, пока он еще окончательно не проснулся, и велел седлать лошадей.

— Что происходит? — попытался артачиться Габри, то Феликс не позволил ему продолжать.

— Если мы тотчас не уберемся отсюда, нам конец! — крикнул он, сгибаясь под тяжестью вьюков. — Дорога каждая минута!

— Да что случилось, в конце концов?

— Если ты скажешь еще хоть слово, — прошипел Феликс, — я уеду один.

Габри продолжал бурчать под нос, но вывел оседланных коней из денников, привязал всех троих у входа, позволив Феликсу навьючить брабантца.

— Хоть попить можно? — спросил Габри, глядя на друга, сидящего в седле.

— Здесь нельзя ничего! — зарычал Феликс. — Нас ночью пытались убить, и я перебил кучу народа. Если сейчас кто-то увидит нас, то в лучшем случае тюрьма нам обеспечена. Но, скорее всего, нас казнят. Этого ты ждешь?

— Вот же проклятье! — Габри взлетел на коня, почти как Феликс, и вскоре они уже на рысях удалялись от злополучного лесного постоялого двора.

Прошел час, лошади устали, и пришлось друзьям перейти на шаг. Однажды чуткий слух Феликса уловил какие-то непонятные звуки спереди, и от греха подальше молодые купцы заехали в лес, пережидая каких-то людей, ехавших им навстречу. Беспокойство становилось все сильнее, потому что в какой-то момент молодым купцам начало казаться, что они сбились с пути, и граница находится совсем не там, куда ведет лесная дорога. Провести в Жмудии еще одну ночь даже Феликс теперь боялся. В этой дикой стране оставалось живо первобытное колдовство и магия. А ведь литовские князья давно уже приняли католичество. О том, какими окажутся земли русских схизматиков, лишенные света истинной веры, Феликсу даже предполагать было страшно.

По счастью, еще до темноты они все-таки добрались до границы, за которой вновь говорили по-немецки, и даже таможенный сбор в размере полутора талеров, уплаченный по требованию курляндских мытарей, не так расстроил молодых купцов, которые теперь перестали бояться погони. Здесь им объяснили, что Ливония уже перестала существовать, как орденское государство, и теперь на его месте образовались Курляндское герцогство, признавшее вассальную зависимость от Польско-Литовской Унии, Задвинское герцогство, под управлением маршала Литвы Ходкевича и область Дерпта, завоеванная русским царем Иваном. Столица же бывшей державы крестоносцев, город Рига, некогда и в самом деле управлялась архиепископом, но после повального принятия лютеранства Ригой правит городской магистрат. Впрочем, это не отменяло статуса Риги, как вольного имперского города, далекому сюзерену которого, Максимилиану Второму из дома Габсбургов, было безразлично, как молятся его подданные. Лишь бы платили подати в казну. По большому счету, все это напоминало теперешнее разделение Нижних Земель, часть которых, населенная протестантами, уже de facto заявила о самостоятельности под управлением принца Оранского, хотя de jure признавала Филиппа Испанского королем.

— Мир меняется буквально на глазах! — сказал Феликс, когда они отъехали от таможенного здания. — Там где раньше царила вера и полное единообразие в укладах жизни, сейчас каждый обустраивает свою землю так, как считает нужным. Не удивлюсь, если к тому времени, как мы будем возвращаться, Европа прирастет несколькими новыми государствами.

— Ты прав, — согласился Габри. — Интересно, по ту сторону русской границы все настолько же плохо?

— Но я вовсе не сказал, что это плохо, — Феликс изумленно посмотрел на друга.

— Зато я сказал, — серьезно кивнул Габри. — Теперь войн и раздоров станет намного больше, и конца этому не видно.

— Зато это будут раздоры свободных людей, а не рабская покорность единому божественному императору.

— И что от этого выиграет простой человек? — запальчиво произнес Габри. — Разве древние римляне при императорах жили хуже, чем греки в своих маленьких раздробленных городах-государствах?

— Почему же ты не остался служить Габсбургам? — со злостью выкрикнул Феликс. — Почему поднял вместе со мной руку на Святой Официум?

— Потому что не знал, что ты такой дурак! — отрезал маленький Габри, готовый разреветься от обиды.

Некоторое время они ехали молча, потом Феликс произнес:

— Это был тяжелейший день, надо позаботиться о ночлеге, и тогда мы за завтраком и не вспомним, о чем ссорились накануне.

Габри не ответил ничего, но едва заметно кивнул.

Поскольку никакого населенного пункта на пути до темноты не встретилось, то заночевать пришлось прямо в поле, стреножив лошадей и разведя костер. Хотя лето еще не миновало, ночь все равно была холодная, и, когда костер прогорел, Габри придвинулся к Феликсу и обнял его, согреваясь. Метаморф, который хотел было ночью поохотиться, пожалел своего маленького друга и остался голодным. Зато наутро у них получилось быстро переправиться на плоту через речку, и еще до полудня молодые купцы вступили в столицу герцогства, городишко Митау, в котором только и было примечательного, что герцогский замок. Хоть немецкая речь звучала на улицах нередко, но вид у города был неряшливый, а ночью на постоялом дворе клопы и блохи совершенно искусали двоих друзей.

Уж лучше было ночевать под открытым небом, как в предыдущий раз. В сердцах Феликс наутро поднял хозяина этого малопочтенного заведения и приложил его спиной о дверной косяк. Кто-то из слуг вызвал городскую стражу, но купцы из самого Антверпена, ругающиеся по-немецки, были в этом захолустье достаточно уважаемыми гостями, несмотря на юный возраст, чтобы заточать их в темницу магистрата.

Кое-как разошлись, и друзья отправились в Ригу, последний крупный город на их пути в неведомую Русскую землю. Бывшие владения князя-епископа кое-как выживали между постоянными раздорами трех могущественных монархий, пирующих на останках бывшего Ливонского государства. Возможно, грозное имя Габсбурга, сюзерена этого порта-вассала Священной Римской империи, до поры сдерживало шведских, русских и литовских владык.

— Вот видишь, — сказал Габри, — если бы у Нижних земель были могущественные враги в лице, допустим, норвежских или датских королей, как в старину, они тоже обратились бы за помощью к Филиппу Второму, разве нет?

— Нет, — сказал Феликс. — Они бы смогли постоять за себя сами. У нас есть флот, которого боятся даже твои хваленые Габсбурги, и который плавает в самые удаленные уголки Земли. Кстати, о флоте, — добавил Феликс, чтобы совсем перевести разговор в русло, далекое от поссорившей их темы, — не дураки ли мы, что поехали сюда по суше, а не по морю? Без всяких приключений давно были бы уже в Риге, и товару могли больше загрузить на корабль.

— Зато мы увидели столько разных людей и стран, — возразил Габри, глядя на реку Даугаву, складами и доками напоминавшую Шельду, как имперский город Рига напоминал имперский же Антверпен. Масштабы, конечно, ни в какое сравнение не шли, но сходство было явным. — К тому же, плывя на корабле по однообразному морю, ты бы все переживал и горевал, а так у тебя появилась масса поводов отвлечься.

— Отвлекся бы ты так, как я, последней ночью перед ливонской границей, — ворчливо сказал Феликс, но брюзжать перестал. В самом деле, подумал он, пусть все идет, как идет. Не было бы хуже.

Впереди оставался самый непонятный, и, по-видимому, наиболее тяжелый этап их путешествия. Готовясь к нему, Феликс перековал заново всех лошадей, купил запас пороха и пуль, подшил к своей одежде несколько потайных карманов, куда распределил кубики-амулеты и несколько золотых. Их сбережения уже подходили к концу, и надежда теперь возлагалась на успешную торговлю в Новгороде.

Габри все время, пока Феликс занимался хозяйственными хлопотами, пытался отыскать купцов, направляющихся к Российской границе, но так и не преуспел. Возможно, в том была виновата война, отголоски которой ощущались даже в Риге. На улицах было много военных, а кораблей наоборот, говорили, что стало меньше обычного — власти Ганзейского Союза торговых городов на время войны отказали русским купцам в перевозке грузов, а купцы германские и сами не желали везти товар в области, где шли сражения.

На исходе лета они, наконец, двинулись на восток вместе с обозом провианта для воюющей армии союзных герцогств. Лучше бы они путешествовали сами: попутчики настолько часто повторяли истории о зверствах русских войск, что Габри возненавидел обозников, а Феликс впал в уныние. В один из пасмурных дней, когда вдалеке уже были слышны раскаты орудий, друзья отстали от обоза и поехали на север, где можно было надеяться на переход границы в каком-нибудь неприметном месте. Они ехали медленным шагом по лесам, объезжая частые болота и топи, переходя вброд мелкие реки, надеясь и боясь одновременно встретить конный разъезд русской армии. Как отнесутся к ним загадочные московиты?

— Я более не Габриэль Симонс, — сказал однажды Габри. — Называться буду впредь Гаврилой Семеновым, и ты не удивляйся, если я поведу себя не так, как обычно это делал в Европе.

— Что это значит? — с тревогой спросил Феликс. — Как поведешь?

— Ты все увидишь сам, — загадочно ответил Габри. — Все равно ты не поймешь, что я буду говорить, поэтому лучше молчи, и не смотри никому в глаза.

— Пресвятая дева! — воскликнул Феликс. — Я уже начинаю любить эту страну. Чего еще я не должен делать? Говори, любезный друг, не стесняйся. Дышать не возбраняется?

— Не веди себя, как шут, — проговорил Габри. — Мне страшно не меньше твоего. Все равно ведь именно мне придется разговаривать с московитами. А ты просто молчи, старайся запоминать какие-то слова, я позже переведу тебе все, что ты запомнишь.

— Ладно, не робей, — Феликс почувствовал своим долгом поддержать маленького друга. — Они же не чудовища там.

— Если на престоле у них сидит человек, о котором европейские слухи не врут хотя бы наполовину, то чудовище — довольно мягкое определение для Ивана Четвертого.

— Брось, Габлрило…

— Гаврила.

— Ну да, Габрила.

Одиннадцатилетний мальчишка сплюнул на тропинку, которая вела в северном направлении. В эту ночь они снова улеглись под открытым небом, выбрав для ночлега холмик, на котором казалось меньше комаров, чем в других местах, но проснулись все равно искусанными. Позавтракали вяленым мясом и хлебом, взятыми с собой в дорогу, запили превосходным квасом, который они впервые отведали в ливонских землях. Квас напоминал по вкусу пиво, но не наливал голову тяжестью, и обоим друзьям новый напиток понравился.

— Впереди деревня, — сказал Феликс, когда солнце начало клониться к горизонту. — Интересно, мы уже пересекли границу?

— Может, обогнем эту деревню и выедем сразу на тракт, ведущий из нее? — вдруг обратился к другу Габри.

— Нас увидят и примут за контрабандистов, — сказал Феликс. — Если бы вокруг деревни был лес, я согласился бы с тобой, но тут поля, и мы будем видны, как на ладони.

— Может, это еще герцогство, — предположил Феликс, чтобы успокоить Габри. — Не мешало бы и узнать, где мы находимся.

— Это не герцогство, — мрачно сказал Габри. — Где ты видишь хотя бы одну трубу, или широкое окно?

— Там тоже полно курных изб, — возразил Феликс.

— Там полно, а здесь все такие.

— Куда мы привезли брабантские кружева? — беспомощно спросил Феликс, оглядываясь, в надежде увидеть какое-нибудь здание, отличное от остальных.

Габри не отвечал. Первыми в деревне их заметили полностью голые ребятишки, скакавшие на деревянных жердях, которые, по-видимому, должны были изображать коней. Завидев ровесника в добротной европейской одежде, да еще и верхом, дети стали переговариваться, неотрывно глядя на Габри. А на Феликса с любопытством уставилась вышедшая из дома местная женщина в длинном бесформенном платье. Заметив такое внимание к собственной персоне, ван Бролин галантно снял шляпу с пером и поклонился незнакомой даме. Та, впрочем, не оценила куртуазный жест, а развернулась и убежала в большой дом, крытый, как и все здешние дома, старой соломой.

— Здесь дома больше, чем в Европе, — сказал Феликс. — Хоть они и топятся по-черному, размер должен указывать на некоторый достаток.

— Это оттого, что скотину держат не в отдельном хлеву, а внутри, — сказал Габри. — Теперь я вспомнил об этом, а раньше в голове не держал.

Маленький друг будто бы извинялся перед Феликсом, хоть никто его и не винил. В этом уже не было никакого смысла. Навстречу им от обочины, где была срублена скамья и какое-то подобие стола, поднялись трое бородатых мужчин, одетых в длинные кафтаны, у одного из которых в руках был мушкет, у другого бердыш, а у пояса третьего болталась сабелька.

— Ispolat' vam, dobri molodci! — спрыгнув на землю, Габри сорвал свою фетровую шапочку с головы и согнулся в таком низком поклоне, который только позволяла рука, не отпускавшая поводья лошади.

Феликс неспешно покинул свое седло и тоже поклонился, снимая щегольскую бархатную шляпу с пером. Поскольку он держал поводья двух лошадей, то поклон вышел довольно-таки формальным.

— Гляди, по-нашему немчонок тараторит, — удивленно сказал один из вооруженных мужчин. — А ты, темноликий, баешь ли по-русски?

Естественно, что Феликс, которому адресовался этот вопрос, продолжал молчать, ожидая перевода. Он уже разглядел заплаты и прорехи на одежде воинов, обувь из деревянного лыка на ногах у двоих из троицы, и теперь гадал, есть ли у московитской заставы отдельное помещение, где могли бы находиться начальники и писари, — ведь не могло быть, чтобы в любое время года они встречали путников на дороге?

— Моему другу не ведом наш язык, — сказал Габри, по-прежнему кланяясь, хотя, на взгляд Феликса, вполне мог бы уже вернуть свой головной убор туда, где ему надлежало быть.

— Откуда путь держите, и с какой целью? — по-немецки осведомился тот, что нес мушкет. Говорил он с сильным акцентом, но вполне понятно.

— Мы прибыли из Нижних Земель, почтенные воины, — ответил Феликс. — Хотим торговать с Московским царством, и привезли для этого образцы превосходных фламандских кружев, коих более нигде в мире не производят в таком качестве и разновидностях.

Стражник или таможенник — Феликс так до конца и не понял, кто перед ним — о чем-то коротко переговорил с товарищами, а после велел распаковывать тюки для досмотра. На бедного Габри никто даже не глянул — вероятно, эти люди не воспринимали ребенка в качестве собеседника. Как и предполагал Феликс, оказалось, что трое военных — еще не весь состав пограничной заставы. Воины разбудили спавшего под ближайшими кустами толстяка в более добротном, чем у прочих, кафтане с круглыми пуговицами и золотым шитьем. Как и прочие московиты, этот был усат и бородат. Нашелся и дом, в котором служивые не только правили службу, но и, по всей видимости, ночевали. Во всяком случае, оттуда появился заспанный типус со взъерошенной шевелюрой и в льняной сорочке поверх портков. Сорочка была в нескольких местах вымазана чернилами, из чего Феликс сделал вывод о грамотности сего типуса.

Некоторое время московиты суетились вокруг приезжих, как пчелы у потревоженного улья, разглядывая выложенные на стол у дороги кружева. Некоторые из таможенников трогали, мяли товар, подносили его к свету, кивали головами, вроде бы выражая одобрение.

— Эй, толмач! — крикнул грамотный типус, появившись вновь на крыльце с гусиным пером и чернильницей в руках. Габри, привязывавший лошадей у коновязи, не сразу понял, что обращаются к нему. Поняв же, снова сдернул шапку и подбежал к таможенной избе.

Босой мальчишка в рваной рубахе, кряхтя, вытаскивал на крыльцо большие чашные весы, а после — гири в мешке из рогожи. Тот, кто спал под кустом, степенно поднялся по ступенькам и, стряхивая солому с нарядного кафтана, встал рядом с подчиненными.

— Скажи хозяину, что сейчас взвесим его груз, — приказал «толмачу» чернильный типус. Габри покорно закивал, перевел. От себя добавлять что-то постеснялся, памятуя о том, что германская речь некоторым из московитов знакома.

Мешки с кружевами долго взвешивали, потом грамотный типус, по-здешнему, дьяк, возился с записями, загибая то и дело пальцы, и шумно вздыхая от усердия. Воины, немного подсобив при взвешивании, теперь отошли, а один из них, тот, что был с саблей, будучи окликнутым человеком в красивом кафтане, выслушал его отданное шепотом распоряжение, оседлал пасшегося неподалеку коня и на рысях куда-то поехал.

— Слушай меня, толмач, дважды повторять не стану, — сказал писарь-дьяк, наконец, закончив подсчеты. — С вас причитается за привоз товара явка, да пудовые за вес, да осьмничие за право торговать на Святой Руси, да писчие нам за труды. Вроде, ничего не запамятовал. Итого двадцать и семь золотых немецких талеров.

По округлившимся глазам Габри Феликс уже понял, что дела их нехороши. После перевода уразумел, насколько. Его маленький друг даже не пытался спорить с московитами, спрятавшись за отведенную ему роль переводчика.

— Переведи, что нам нет смысла платить такую большую пошлину. Подскажи ему, что где-то в его расчетах ошибка. Если он будет настаивать, мы повернем назад, — сказал Феликс решительно.

Габри затараторил на своем языке, в голосе его появились жалобные интонации. Писарь вновь заглянул в свои записи, почесал затылок, что-то дописал и показал Габри, потом начал говорить, пока Габри не закивал торопливо головой.

— Повернуть назад мы сможем, но только б-без груза, — Габри даже заикаться стал от волнения. — Дьяк говорит, что поставленное на весы уже княжеская собственность, и не подлежит вывозу за пределы государевых земель без уплаты специальной выездной пошлины.

Тогда Феликс предпринял последний отчаянный шаг: он отстегнул от пояса кошель и вытряхнул все его содержимое на доску перил, так, чтобы ни одна монета не откатилась и не упала. Сгруппировать и сосчитать деньги было делом двух минут.

— Двенадцать рейхсталеров и немного мелочи, — объявил Феликс, — это все, что у нас есть. После торговли, возвращаясь назад, мы доплатим вам остальное. Клянемся в том купеческим словом. Скажи им, Габрила.

После этого предложения Феликса старший таможенник положил руку на плечо дьяка, тот немедленно вскочил и спустился вместе с начальником к лошадям.

— Они согласятся, — шепнул Феликс маленькому другу. — Но с тобой что происходит? Веди себя увереннее, вспомни, чей ты сын. Симон десятки раз имел дело с такими.

Между тем, воин, обратившийся вначале к Феликсу по-немецки, осмотрев седельные сумки, достал превосходный пистоль, купленный у нюрнбержцев, и поднес его начальнику на рассмотрение.

— Пальбу в княжество Московское завозить не можно, — сказал дьяк. — За такое наказание — кнут и вырывание ноздрей.

Габри перевел. Феликсу стало не по себе — какие еще мытарства измыслят местные, облеченные властью? И ведь было, было у него чувство, что это путешествие не сойдет им гладко.

— Спроси, что делают в их княжестве купцы, когда на них нападают разбойники? — процедил он сквозь зубы. Дождался, пока Габри не закончит говорить и выслушает ответ.

— На то следует заявить в разбойный приказ по месту ограбления.

— Мертвым это поможет?

— Я не буду этого переводить, — Габри избегал встречаться с ним взглядом. Чернильный дьячок добавил несколько фраз, довольно глядя на молодых купцов.

— Он говорит, что мы можем нанять оружную охрану, у которой имеется грамота о дозволении носить пальбу.

— А можно ли для этого выделить сумму из таможенного сбора? — уцепился Феликс за удачную, как ему казалось, идею. — Мы же с голоду помрем, пока еще доберемся до городов, где имеет смысл торговать.

Габри с писарем вступили в оживленный разговор, и Феликс, наконец-то увидел радость на лице маленького друга. Тот поспешил доложить об успехе:

— Они понимают наше положение, но, говорят, закон есть закон. Видя нашу молодость и неопытность, они дозволяют нам переночевать при таможенной избе, а с утра без всякой доплаты кто-то из оружных воинов проводит нас до самого Пскова. Более платить ничего не след, ни путевых, ни мостовых, а сейчас нас накормят, вместе со всеми, кашей. Они совсем не плохие люди, эти московиты, с ними можно иметь дело.

— Эти неплохие люди отобрали все наши деньги и мой пистолет, чудная цена за миску каши, — Феликс приметил, что воин, обратившийся к нему вначале по-немецки, внимательно прислушивается, и сменил тон: — Поблагодари гостеприимных воинов московского князя. Скажи, что это небывалая честь для нас.

Произнеся это, он вспомнил, что польский священник в Кракове предупреждал его про отличия московского понятия о чести от европейского. Судить о чести московитов по их таможенникам было, пожалуй, преждевременно, решил по некотором размышлении сын Якоба ван Бролина.

Наутро выехали, перекусив хлебом и квасом. Габри до темноты болтал с таможенным мальчишкой, и тот по-приятельски снабдил его торбой овса для лошадей. Габри настаивал, что московиты дружелюбнее поляков и литовцев, когда находятся не на службе. Судить об этом Феликсу было тяжело, поскольку он не стал пить хмельную брагу вместе с таможенниками, и тем не выпало случая выказать приязнь к обобранному купцу. Нет, не обобранному, поправил себя Феликс. Уплатившему законный таможенный сбор. Кто после таких сборов будет покупать иностранный товар? Надо забыть об этом, сказал себе Феликс. Мы затеяли это путешествие не ради прибыли, а чтобы найти человека. Теперь мы близко, уже очень близко.

На их пути протекала какая-то речка, через которую был перекинут мост. У моста дежурила застава из трех вооруженных московитов, довольно-таки похожих на таможенников и наверняка их знакомцев. Сопровождающий молодых купцов воин недолго пообщался с охраной моста, и вскоре они поехали дальше.

— Отстань и спроси, сколько стоит проезд по мосту, — шепнул Феликс другу и, подъехав к их провожатому, разразился длинной речью про красоту и широту русской земли.

— Ну что? — спросил он, когда Габри вновь поравнялся с ними.

— Говорят, копейка с человека, три с конного и пять с телеги, — доложил тот по-латыни, поглядывая на провожатого. — За один гульден или талер мы могли бы преодолеть рек пятьдесят, если я правильно вычисляю их разменный курс.

Феликс рассмеялся, привлекая внимание их сопровождающего.

— Теперь я уже лучше понимаю, почему нас осыпали милостями, — сказал на языке древних римлян Феликс. — Целая миска каши со шкварками на двоих по цене купеческой свадьбы!

Они вновь заночевали в лесу, разведя большой костер, перекусили и легли спать, а на следующий вечер добрались до Пскова. Провожатый сказал, сколько копеек надо уплатить за въезд в город с человека и груженого коня, но посоветовал им повременить с этим, а остановиться на местном Гостином дворе, расположенном в отличие от большинства городов, снаружи кольца крепостных стен. Сказав это, воин стал разворачивать коня, чтобы ехать назад, к заставе.

— Стой, — окликнул его Феликс, — ваши обещали, что больше платить ничего не придется. У нас нет денег даже, чтобы въехать в город и заплатить за место на рынке!

Таможенник хитро улыбнулся, глядя на незадачливых юных купцов.

— Если ты, отрок, настолько глуп, что не спрятал где-нибудь монету-другую, — весело сказал он, — то, стало быть, к торговле ты не приспособлен вовсе. Иди вон лучше в монастырь, чем дурью своей позорить купеческое звание.

И уехал, окаянный, оставив друзей в растерянном молчании.

— Гостиный двор? — проговорил Габри, глядя на старшего друга. — Или все же попробуем въехать?

— На дворе могут оказаться купцы, которые временами подсказывают нам дельные вещи, — сказал Феликс. И не удержался: — Только некоторые не желают их слушать.

Стали объезжать городскую стену, минуя слободские застройки. Шумные и грязные ремесленные мастерские были вынесены за городскую черту. Это более-менее напоминало европейский уклад жизни, но просторные одежды местных жителей, их непривычная речь, не давали забыть молодым купцам, что они оказались вдалеке от знакомых мест. Несколько раз мальчишки-оборванцы принимались дразнить их, и даже делали угрожающие жесты, а некоторые женщины сплевывали им вслед.

— Ты видел, как они одеваются? — спросил Феликс, пребывая в скверном расположении духа. — Пока я не заметил ни одной дамы в кружевах. К тому же они тут не выглядят дружелюбными.

Габри отмолчался, а вскоре они увидели большой бревенчатый прямоугольник здания, которое могло быть только гостиным двором: ворота вели в закрытую внутреннюю галерею, где под навесом можно было оставить лошадей, а далее — подняться на второй этаж галереи, где располагались комнаты, или остаться в обеденном зале. Помимо зала, на нижнем уровне находились склады, но молодые купцы, отнесли тюки в комнату, как они делали всегда в этом путешествии.

Прав был их сопровождающий, деньги, конечно, Феликс припрятал, но крупные, и, когда он извлек золотой гульден, Габри долго торговался из-за курса обмена. Наконец, они кое-как устроились у стола, куда им принесли мясной суп с крупой, капустой и солеными огурцами. Подкрепившись, Феликс проведал лошадей, убедился, что их почистили и накормили, а потом вернулся в зал, где Габри успел поговорить со слугами.

— Купцов стало совсем мало из-за войны, — сказал он, — но к вечеру те, что есть в городе, будут здесь, отдыхать после торгового дня. Во Пскове нет более мест, где было бы безопасно для иностранцев. Соберутся музыканты, скоморохи, это шуты, значит, по-ихнему, да гулящие женки.

— Может ли такое быть, чтобы, человек все делал впустую, за что бы ни брался, нигде не было бы ему удачи? — вдруг спросил Феликс.

— К чему ты это? — с подозрением спросил Габри.

— Не знаю, — Феликс закрыл руками лицо. — Не знаю.

— Перестань, слышишь! — едва не выкрикнул Габри. — Ты не можешь! Ты же сильный. Сильнее всех, кого я знаю.

— Что ты хочешь, Габри? — Феликс оторвал руки от лица. — Скоро мы уже доберемся до Новгорода. Пока сохраняется надежда, что отец твой жив, ты не думаешь ни о чем другом.

— К чему ты это говоришь?

— Не знаю. — Феликс покачал головой. — Действительно не знаю, прости. Мне не доставляет радости ничего в последнее время. Я бы обратился к Всевышнему, но здесь нет наших прекрасных храмов. Все время чувствую, будто делаю что-то не то, не так и не правильно. Раньше я мог просить совета у матери, или у Бога. А теперь у меня остался только ты. Я тревожусь, видя, как меняет тебя эта страна, твоя родина. Мне страшно думать, что ты скажешь, если в Новгороде нам откроется худшее.

— Не тревожься так сильно, — сказал Габри после некоторого раздумья. — В наше время редко люди доживают и до сорока лет, а в нашем возрасте уже содержат младших братьев, или становятся оруженосцами в армии. Я не видел отца около шести лет и привык жить без него. Если батюшки уже нет на свете, я смогу примириться с этой мыслью. Но вдруг он жив, и нуждается во мне? Я не мог оставаться в Нижних Землях, не выяснив это.

— Я понимаю. — Феликс кивнул и растянул рот в своей широкой белозубой улыбке. — Поэтому я здесь. Вот, поговорили, стало немного легче. Кажется, заходят какие-то купцы.

Глаза его, однако, оставались печальными.

Оказалось, что прибывшие торговцы были датчанами, и они весьма изумились, узнав о брабантском кружеве в тюках у молодых купцов из Нижних Земель. Никто из них не слышал, чтобы сей товар был в ходу на православной Руси, хотя они не занимались торговлей тканями, и рынок этот могли не знать.

— Двор великого князя Ивана, говорят, сейчас в Новгороде, — сказал один из датчан, закупавший в Московии пеньку. — Если кто-либо там следует европейской моде, кружева их заинтересуют. Король Магнус,[36] например, его жена и придворные.

— Даже если Магнус там, а не перешел с войсками в Ливонию, сколько он купит? Пару кружев? Дюжину? — возразил другой купец. — Оказавшись во Пскове, я бы попробовал расторговаться на здешнем рынке, приобретя место в ряду тканей, одежды и украшений. Поступив так, вы получите представление о конъюнктуре, и после уже решите, ехать в Новгород, или сворачивать дела в Московии.

— А ты уверен, Густав, что тамга, выданная молодым людям на границе, будет признана во Пскове действительной? — засомневался третий, самый пожилой из датчан.

— Тамга? — переспросил Феликс. — Что это такое?

Купцы со вздохами переглянулись и объяснили, что так называется разрешение на торговлю, выдаваемое татарскими степными ханами. Оказывается, московские великие князья переняли множество обычаев и законов от неверных. Впрочем, и христианство у московитов было неправильным, так что уж требовать от всего остального?

До поздней ночи Габри с Феликсом решали, каким из двух советов датчан воспользоваться. Сидеть во Пскове, волноваться из-за продаж, зная, что человек, ради которого они пересекли всю Европу, в нескольких переходах отсюда, и возможно, нуждается в помощи, было невыносимо. С утра Габри отправился к Покровским воротам города, шмыгнул мышонком за спинами псковских стражников и разменял еще два золотых гульдена. Меняла в городской лавке давал намного более выгодный курс, чем хозяева гостиного двора. Габри удалось вызнать о купеческом караване, отправившемся с рассветом к Новгороду. Пройдясь по торговым рядам, он купил портки, полотняную рубаху московского покроя, какие носили купеческие приказчики, да свитку, на случай похолодания.

В полдень Габри вернулся к другу, который решил не менять пока свой наряд. Он все равно не знал местного языка и был слишком смугл, чтобы сойти в этих землях за своего. Более того, переодевшись московитом, Феликс рисковал быть заподозренным в шпионаже. Одного случая на Моокерхайде вполне хватило ему для того, чтобы держаться подальше от возможных подозрений.

Все-таки они слишком отстали от каравана, и не смогли догнать купцов до наступления темноты. Напрасно было нахлестывать лошадей в сумерках — возможно, торговцы разбили лагерь в считанных верстах, но кони уже роняли хлопья пены, и рисковать ими было бы неблагоразумно. Выбрав лужайку на открытом холмике, молодые купцы остановились на ночлег, обтерли лошадей, пустили их пастись, стреножив, да развели костер.

Когда они перекусили, Феликс испустил тяжелый вздох. Но в последнее время он часто так вздыхал, и Габри уже привык не обращать на это внимания.

— Нас окружают, — сказал Феликс. — Проклятье!

— Много? — вскинулся Габри, с надеждой глядя на друга, который прежде всегда был его защитой.

— Не менее десятка, — ответил Феликс. — Будь у меня пистолет, можно было бы попробовать их напугать. Каждому из них умирать неохота. А с одним клинком не управиться. Попробуй договориться.

— Сидите смирно, — сказал широкоплечий детина с кистенем в руке, выходя из-за кустов. Дюжина разбойников вместе с ним вышла к костру, перестав скрываться.

— Смилуйтесь над сиротами, — завыл Габри, падая на колени перед главарем. Феликс отстраненно подумал, что его маленький друг в последние дни слишком часто пробует разжалобить людей. Было понятно, что эти не сжалятся. С другой стороны, что еще остается малышу, отметил Феликс, и сам готовый расплакаться от обиды. Они подобрались уже почти к самой цели. Оказаться так близко и все потерять! Невыносимо!

— Лошадей ваших и все добро мы забираем, — лениво говорил разбойник. Слишком лениво. Габри, всхлипывая, толмачил.

Феликс подскочил и, выхватывая кинжал, в мгновение оказался рядом с вожаком, приставил кинжал к его горлу. Метаморфа подвело то, что он внутренне готовился пугать, а не убивать, — кистень мотнулся прямо ему в голову, он отшатнулся, а затем удары последовали один за другим, когда он уже распростерся на земле. Спасительный мрак поглотил ван Бролина.

* * *

Боевые действия в Ольстере закончились поздней осенью anno 1575, и наемники, перестав получать жалованье, имели полное право вернуться по домам. Их переправили в Англию за королевский счет, но в Бристольском порту предоставили окончательно самим себе. Наняв почтовых лошадей и мула для палача, по-прежнему исполнявшего роль слуги, инквизиторская троица отправилась в Лондон.

Под управлением королевы-девственницы Англия процветала, не ведая внутренних войн, а ее столица превращалась в торговый центр всего мира, забрав пальму первенства у некогда славного Антверпена. Кунцу было неприятно видеть крепнущее могущество протестантской страны, отвергнувшей не только римскую веру, но и во всем старавшейся противостоять мощи дома Габсбургов. Как не хватало ему верного Бертрама, с которым можно было обсудить нюансы политики и религии, найти аналогии в прошлом, прийти к тонким умозаключениям и практическим выводам! Палач был человеком малообразованным, который знал от силы несколько молитв и псалмов, а неглупый и много повидавший Отто был себе на уме, редко поддерживал тягу Кунца к философствованию и слишком уж общим политическим рассуждениям.

За время ирландской кампании наемники поневоле хорошо узнали друг друга и, что называется, притерлись, выработали даже несколько тайных для окружающих жестов, которые несколько раз уже пригодились в трактирных конфликтах и даже в лесных операциях против ирландских банд. На Отто можно было положиться в бою, но порой Кунц неприязненно замечал, как его новый фамильяр не гнушается мародерством, бесцеремонно, пользуясь силой, берет женщин в разоряемой стране, жульничает при дележе добычи или игре в кости, угнетает слабых, правда, не лебезит и перед сильными. Оставь Отто в наемнической армии, он еще десяток лет будет чувствовать себя в своей тарелке, и забудет о том, что некогда являлся соискателем почетного места фамильяра Святого Официума, понимал Кунц. Что, если теперь такие люди, а вовсе не верные и благочестивые католики, составляют большинство в рядах служителей инквизиции? Действительно ли тогда ее роль — тешить саму себя жестокой властью, как считают англичане и прочие протестанты, а не защищать святую веру? Кунц не позволял себе сомневаться в правильности выбранного пути, но его ум был достаточно гибок, чтобы замечать многие очевидные истины. Реформация возникла не на пустом месте, и богатый процветающий Лондон являлся весомым подтверждением этому.

У причалов Темзы можно было увидеть множество кораблей, отплывающих или вернувшихся из разных уголков мира. Короли династии Тюдоров заложили основы лучшего парусного флота всех времен, и Елизавета награждала своих отважных капитанов деньгами, титулами и землями. Жители стран, расположенных за Пиренеями, считали себя хозяевами морей, они обогнули Африку, открыли Индии, совершили первое путешествие вокруг всей Земли. Если бы даровал Господь Кунцу еще одну жизнь, он мечтал бы стать в ней аделантадо, первопроходцем далеких земель. Таким как великие мужи Нуньес де Бальбоа, Франсиско Писарро, Фернан Магеллан. Последнему был присвоен почетный титул аделантадо Островов Пряностей. Говорят, что голландцы уже захватили эти сказочные места, и обращают туземцев в кальвинизм, вместо истинной римской веры. На какие земли покусятся англичане? Может быть, на те, что вокруг реки, названной индейским словом Миссисипи, открытой аделантадо Фернандо де Сото? Или на изобильную зеленью Флориду, владения аделантадо Педро Менендеса де Авилеса? Как сокрушить эту богатую и опасную Англию, или вернуть ее к свету истинной веры?

— Кунц, вот ты где! — ладный Отто в прекрасных сапогах со шпорами, длинном плаще и широкополой фетровой шляпе окликнул инквизитора, задумчиво стоявшего у причала. — Разговаривал с кем-нибудь?

Пора настала приучать наемника-фамильяра к церковной дисциплине. Точнее, вот-вот будет пора — как только они окажутся в католических владениях, либо на корабле капитана-католика. Но, пока они еще в Англии, Отто может не вспоминать об иерархии. Готовясь к возвращению домой, они договорились по отдельности обходить корабли, стоявшие у причалов Темзы, узнавая у капитанов, во сколько обойдется перевозка троих пассажиров во Фландрию.

— Есть корабль, отходящий во Флиссинген прямо с отливом.

— Успеем? — спросил Кунц.

— Должны, если поторопимся, — и оба ветерана ирландской армии графа Эссекса быстрым шагом отправились туда, где их ждал слуга.

С их прибытием сорокапушечный барк со святым Георгием на фок-мачте, капитаном которого был англичанин-протестант, не сразу поднял якорь. Стоявшие на палубе в ожидании отплытия, инквизиторы увидели, как процессия из нескольких десятков всадников и телег с поклажей приближается к причалу. Судя по богатым одеяниям и великолепному оружию свиты, кто-то весьма влиятельный собрался почтить своим прибытием зеландский порт.

— Назовитесь, господа, — обратился к инквизиторам бравого вида офицер, державший руку на эфесе шпаги.

— По какому праву вы задаете здесь вопросы? — задиристо произнес Отто, выставляя вперед бородатую челюсть. Они все отрастили бороды после того, как покинули Испанию, и Кунц распорядился не сбривать их до конца инкогнито.

— Господа, вы ведете себя непочтительно, — сказал офицер. — Я представляю королевскую власть, и моей задачей является обеспечить безопасность во время плавания.

— Можете рассчитывать на нас во всем, милорд, — поклонился Кунц, снимая шляпу с безволосой головы. — Мы только что демобилизованы из ирландской армии, где два года служили ее величеству. Вот наши документы.

С этими словами Кунц предъявил офицеру бумаги из полковой канцелярии, врученные наемникам вместе с жалованьем.

— Святые угодники! — тихо проговорил палач, когда проверяющий, удовлетворившись беглым просмотром бумаг, кивнул и отошел. — Как уже хочется перестать притворяться и явить сим реформатским псам орудия дознаний Святого Официума.

— Поберегись от таких речей! — строго приказал Кунц, нахмуриваясь. — Мы еще не дома. А ты, Отто, не воображай, что в пристойном обществе будешь себя вести, будто в ирландском пабе. Лучше бы вам обоим поинтересоваться, что за важную птицу ветер несет вместе с нами в Нижние Земли. Возможно, это какой-то посланец королевы с политической, либо военной миссией. Что-то на свиту торгаша все эти люди не смахивают.

— Хоть в Англии порой не отличишь купца от человека благородного, думаю, вы правы, ваша милость, — хитрый Отто не стал дожидаться нагоняя за непочтительность, и самостоятельно сменил обращение.

— Милость будет во Фландрии, мой друг, — прокаркал Кунц, усмехаясь. — Помни о том, что люди часто теряют бдительность, слишком поспешно полагая себя в безопасности. Давайте попробуем разговорить этих людей и узнать, кого они сопровождают. Только не привлеките к себе внимания излишней настойчивостью. Для начала просто завяжите отношения с кем-нибудь из свиты или слуг.

Между тем, с причала отдали швартовы, и барк, обгоняя медленные речные суда, двинулся вниз по Темзе. Английские берега скрылись в наступающей ночи, а наутро они остались едва заметной полоской суши по левому борту.

Попытки разузнать, кем является таинственный путешественник, пока не увенчивались ничем. Инквизиторы, как и в Лондоне, издалека могли наблюдать за человеком, которого постоянно сопровождали приближенные дворяне и вооруженные охранники, однако даже слуги отказывались от общения с наемниками, демонстрируя спесь и высокомерие, характерные для англичан. Накануне прибытия во Флиссинген, Отто, наконец, обыграл в кости одного из лакеев, и тот поведал, что в Нижние Земли плывет ни кто иной, как Роберт Дадли, граф Лейстер, человек, наиболее приближенный к Елизавете, и, как говорили, ее тайный любовник.

Это был наиболее могущественный вельможа Британии, второй после королевы по влиянию и власти, и Кунц, узнав о таком попутчике, принял решение проследить за ним на берегу. Сведения о вражеской миссии будут оценены наместником Филиппа II, доном Луисом де Рекесенсом, от которого во многом зависела карьера самого Кунца и судьба его трибунала.

Надвигалась зима, туман цеплялся белесыми щупальцами за поднимающиеся из моря стены города, в котором еще несколько лет назад хозяйничали испанцы, а трибунал священной инквизиции был источником почтительного страха горожан. Сколько из них доносили нам на своих соседей и знакомых, думал Кунц, глядя, как английский барк, на который уже поднялся местный лоцман, под косыми парусами маневрирует ко входу в Западную гавань Флиссингена и, наконец, замирает, притянутый канатами к причальным кнехтам.

Вот мы и дома, подумал умиротворенно Кунц, вспоминая, как они с отцом Бертрамом были фактическими хозяевами Флиссингена. В те золотые времена испанские власти немедленно взяли бы под стражу фаворита Елизаветы I. Нет, спохватился он, это уже не мой дом, где белокожая Хильда стонала под ним, изображая страсть. Не наш дом. Хильда лежит под землей, и даже в день страшного суда ей нечем будет оправдаться перед Господом, потому что я отрезал ей язык. Впрочем, Господь и так узнает грешные мысли той женщины. На мгновение овладевшее им воспоминание, причинив сладкую боль, ушло. Следовало подумать о сегодняшнем дне. Кунц надеялся, что, спустя столько лет, да еще и обросшего рыжеватой бородой, никто его здесь не узнает. Между тем, англичане не спешили сходить на берег, лишь какие-то офицеры спускались и поднимались по трапу.

Пришлось наемникам, чтобы не привлекать внимание настороженных людей графа Лейстера, покинуть корабль и удалиться на некоторое расстояние. Кунц помнил, где в Западном порту находится неплохая таверна, и велел Отто заказать dobbel-keit, чтобы в одиночестве у входа понаблюдать за причалом и решить, что делать далее. Вдыхая воздух приближающейся зимы, он вспомнил, что буквально в нескольких туазах отсюда когда-то нашли тело испанского солдата с выдранным горлом, а немного дальше лежал его мертвый товарищ. Бертрам так до конца и не поверил, что преступница — Амброзия ван Бролин, капитанская вдова и владелица первой кофейни в Антверпене. Может ли быть, чтобы председатель трибунала арестовал невиновную? Нет, Кунц знал, что не ошибается, несмотря на недоверие всех этих магистратских крыс, синьоров де Роды и Варгаса из Совета по Делам Мятежей, и даже Бертрама. Воспоминание о компаньоне вызвало улыбку на суровом лице инквизитора.

Вскоре его ожидание было вознаграждено: Западный порт наполнился военными людьми с оранжевыми перьями на шляпах и такого же цвета перевязями, процессия встречающих верхами приблизилась к английскому кораблю. Кунц, поднявшись на стену, издалека наблюдал момент встречи двух выдающихся мужей того времени: посланца английской королевы графа Лейстера и принца Виллема Оранского, статхаудера Голландии и Зеландии.

Если высокого, широкоплечего английского вельможу Кунц никогда прежде не видел, слишком уж далеко проходила его островная служба от елизаветинского двора, то принца, отважившегося на мятеж против государя и церкви, инквизитор хорошо помнил. Прошло почти двадцать лет, как мучимый подагрой, великий император Карл отрекся от престола Испании, передав ее вместе с итальянскими провинциями, Индиями и Нижними Землями своему сыну Филиппу. Двадцать лет назад Карл на виду у собравшихся для этого случая представителей всех сословий Нижних Земель сошел с трона, опираясь на плечо статного красавца Виллема Оранского, своего любимца, а Филипп занял место на троне. Судьба испытывала принца Оранского военными неудачами, потерей родных младших братьев на Моокерхайде и под Гронингеном, смертью любимой первой жены и друзей: Эгмонта, Горна, Бредероде, Флорана де Монморанси, не перечислить всех имен. Но принц Оранский не сдавался, и Нижние Земли, во всяком случае, северные провинции, гордились своим повелителем и любили его.

Кунц Гакке видел перед собой уже не юного кудрявого вельможу, чей вид магнитом притягивал женские взгляды. Принцу Виллему было теперь сорок два, и его чело избороздили морщины. Он по-прежнему был красив, но уже не той юношеской прелестью, которая быстро иссякает. Теперь это была красота мудрой зрелости, глубины мысли и отваги сердца. Если бы Кунцу представилась возможность разменять свою жизнь на жизнь этого человека, воплощавшего в себе все ненавистное инквизитору, святой отец под личиной наемника не задумался бы и на минуту. Но принца Оранского в этот день хорошо охраняли. Он и его английский гость сели на коней и, сопровождаемые пышной свитой из верных дворян, скрылись из вида. Когда причалы опустели, Кунц Гакке, наконец, спустился со стены и зашел в трактир.

— Помнишь, как погиб наш первый Маноло? — обратился инквизитор к палачу, присаживаясь рядом с подчиненными.

— Да, ваша милость, — кивнул тот, ставя на стол глиняную кружку. — Это было совсем близко отсюда, когда мы прорывались через толпу проклятых реформатов.

— По дороге к парому на Брабант, — добавил Кунц. — Сегодня мы заночуем здесь, а с утра вновь проедем по тогдашним следам. Три с лишним года миновало с тех пор, а память хранит наше отступление, или бегство, как его еще можно назвать. Не думал я, что король оставит безнаказанными бесчинства зеландских протестантов.

— Не будем следить более за графом Лейстером? — спросил Отто.

— Если бы можно было узнать, какие вести привез англичанин принцу Оранскому, — проговорил Кунц, — но я не знаю, как подобраться к этим проклятым реформатам, чтобы подслушать их разговоры.

— Тогда отчего бы нам не подкрепиться, святой отец? — спросил Отто, похоже, обрадованный тем, что не придется заниматься сложным и опасным делом. — Сколько еще пути отсюда до Антверпена?

— Немногим более двадцати лье, — ответил инквизитор. На миг его голову посетила мысль о том, что за более чем полуторалетнее отсутствие священный трибунал мог не только лишиться помещений в замке Стэн, но и вовсе быть выдворенным из города. Нет, отмел тревожную мысль Кунц Гакке, наместник не мог столь пренебрежительно с нами обойтись.

Глава XX,

в которой Феликса ван Бролина спасает женщина, он сам выручает мужчину, сомневаясь, правильно ли поступил, а в Нижних Землях старые знакомые вспоминают о нем.

Крошечная искорка жизни, которая все еще теплилась в искалеченном теле Феликса, не покидала его, но ее недоставало, чтобы вернуть сознание. Он жил, как в материнской утробе, в тепле, не размыкая глаз и не испытывая ничего, кроме желания остаться там навсегда, под защитой доброй матушки. Амброзия часто приходила к нему, ложилась, обогревая своим большим сильным телом, обнимая добрыми руками. Его губы касались материнского соска, и неважным было все, что происходило во внешнем мире.

Каждое новое чувство могло принести боль и сознание беспомощности, поэтому то, что в глубине полуживого существа еще оставалось личностью Феликса, скрывалось и не желало более ни знать ни о чем, ни страдать. Без борьбы и сожалений Феликс оставлял мир, где никто на него не рассчитывал. Голос маленького Габри в какой-то момент пропал, и Феликс надеялся, что тот погиб легкой смертью, а не мучается, как он сам, при каждом движении. Даже при мысли о движении.

Время остановилось, перестало иметь значение, и он не заметил, когда вновь научился дышать без боли. Феликс жил, как в коконе света, и не имел ни малейшего желания выглянуть наружу. Матушка хранила его чувства и постепенно излечивала тело, но чем крепче становился Феликс физически, тем отчаяннее не хотел он снова оказаться выброшенным из теплого мирка материнской утробы туда, где неизбывны страдания, приносимые разумными существами себе подобным. Лишь опасность могла изменить его положение в чреве беспамятства и покоя.

Опасность пришла в виде какой-то огромной, хищной и злобной рожи, показавшейся без всякой боязни в их доме. Тварь потеснила мать, бесстрашную Амброзию, которая не отступала никогда и ни перед кем, склонилась над лежащим Феликсом, будто бы взвешивая его ценность на своих весах. Бормотание твари обдало грубым звериным духом, несло угрозу, ему и матери. Нельзя было оставлять ее одну в этом противостоянии, Феликс напряг свои слабые силы, тут же вызвав боль в не заживших до конца ранах. Открыл один глаз. Тварь зашлась тихим смехом, Амброзия что-то пыталась возразить, Феликс не понимал ни единого слова из тех, которыми обменивались у его ложа. Голоса звучали то громче, то тише, жар вернулся к нему, прохладная материнская рука легла на лоб, излечивая и успокаивая.

Голоса звучали все неразборчивее, а, может быть, просто Феликс вновь замкнулся в своем коконе и перестал их различать. Все равно ни единого понятного слова до него не донеслось. Но угроза отдалилась, и незачем стало возвращаться.

Следующее утро, а, возможно, не следующее, а через много дней, одно из утр, застало его лежащим с двумя открытыми глазами. Феликс не понимал, что перед ним, решил, что ему чудится низкий потолок и пожелтевшие венки из трав на стенах. Он сообразил, что прошло уже много времени с тех пор, как опрометчивое решение напасть на главаря разбойников едва не стоило ему жизни. Но, если так, то матушка все это время кормила и убирала за мной, подумал Феликс. Если в этот момент кто-нибудь сказал бы ему, что находится во владениях Московского княжества, Феликс даже не понял бы, как оказался в такой дали. Действительность состояла из кусков, которые пока еще не желали связываться в цельную картину. Одним из таких фрагментов прежней жизни стало возвращение кровавых снов. Он вылизывал красную влагу из разодранной тушки какого-то мелкого животного, и вдруг понял, что это уже не сон. Разомкнул глаза и увидел, вместо Амброзии, незнакомую женщину, не молодую, но приятную внешне, с круглым белым лицом, державшую наполовину выпотрошенную тушку в окровавленных руках. Феликс отшатнулся, вспоминая все, всхлипнул и заплакал, как маленький.

Женщина что-то произнесла на неведомом языке, села рядом с ним, и в какой-то момент Феликс понял, что она поет, утешая его, и гладит его по голове. Тихий мелодичный голос уводил вновь туда, где мерцал теплый кокон, но в этот раз Феликс уже не погрузился в забытье, а просто уснул. Женщина прислушалась к ровному дыханию спящего парня, убрала руку от его головы и аккуратно доела сырую тушку растерзанной белки.

Когда он проснулся в следующий раз, его спасительница разожгла лучину и вложила в его руки ворох бумаг, произнеся при этом одно слово:

— Гаврила.

Феликс вгляделся в нацарапанные по-латыни слова — и понял, что его маленький друг составил специально для него словарь языка московитов. Бесценный подарок! Он полежал немного в раздумьях, нашел в бумагах нужные слова.

— Ti, spasibo! Gabrilo gde?

С этого момента Феликс ежедневно по нескольку часов пытался разговаривать с женщиной, приютившей и спасшей его.

Ее звали Чернавой, и жила она в паре верст от ближайшей деревни, состоя в непростых отношениях с ее обитателями. По всем видимым признакам спасительница Феликса была знахаркой и ведьмой, и те же самые крестьяне, которые в час нужды обращались к ней со своими нуждами, в другое время могли бы вполне ополчиться на лесную травницу с дрекольем, а то и поджечь ее деревянную избушку. Поэтому Чернава почти не показывалась в ближайших населенных людьми местах. Когда Феликс рассказал ей о том, что в Европе лесных ведьм и колдунов уже почти всех извели инквизиторы, Чернава с какой-то обреченностью ответила, что и в православных землях жизни ворожей и баб-шептуний тоже неоднократно заканчивалась на костре, либо в проруби. Какая-то покорность судьбе послышалась Феликсу в словах Чернавы, объяснявшей, что ею до сих пор не заинтересовались церковные власти лишь потому, что священники в округе люди незлобивые и много пьющие.

Естественно, что первым делом, едва освоив несколько слов и фраз чужого языка, Феликс поинтересовался судьбой Гаврилы. Оказывается, его смиренного друга разбойники не тронули, удовлетворившись расправой над Феликсом и ограбив их до нитки. Один из Чернавиных знакомцев случайно наткнулся в лесу на мальчика, плачущего над телом друга, которого считал мертвым. Приятель поспешил сообщить ворожее об этой находке, и та выбралась посмотреть на странного мальчика, бормотавшего русские слова вперемешку с басурманскими.

— В одежде, которую оставили на тебе, я нашла вот это, — улыбнулась Чернава, демонстрируя хорошо сохранившиеся зубы. В руках ведьмы Феликс увидел два кубика — гранитный и мраморный. Последняя память о матери. Все еще слабый и беспомощный, Феликс расплакался. Чернава села на край полатей, где раскинулся раненый, и стала вновь гладить его.

— Ты знаешь, что это такое, — сказал, а не спросил Феликс.

— Конечно, — кивнула Чернава. — Та, кто дала тебе амулет, любила тебя больше собственной жизни, как может любить одна лишь мать. Расскажи мне о ней.

— Двум женщинам я обязан всем на свете, — сказал Феликс. — Ей и тебе. Она привела меня в мир, а ты — вернула. Я чувствую в тебе сходство с ней. Ты ведь не просто лесная ведьма?

Чернава рассмеялась мурлыкающим, уютным смехом.

— В Темном облике раны заживут быстрее, — сказала она. — Этот облик ближе к земле, древним лесным богам и таинствам исцеления плоти. Дай, помогу тебе снять сорочку.

Феликс ощутил волнение, когда она наклонилась над ним, помогая остаться без одежды. Сколько времени она обхаживала меня, убирала за мной, подумал он, отгоняя стеснительность. Я никогда не смогу ее отблагодарить. Мышцы, с трудом вспоминая, что от них требуется, как сухой песок, мучительно потекли под кожей. Это было намного больнее, чем обычно, Феликс едва вытерпел, припал к земляному полу, потерся о ноги Чернавы.

— Подожди, покажись-ка лучше, — шептала женщина, наклоняясь над ним, — никогда не видела живого пардуса. А пузо-то светлое у тебя, Пятнистик. Как ты свалился на мою голову!

Пока Феликс на непослушных ногах искал выход наружу, Чернава отошла за полог, откуда послышался шорох сбрасываемой одежды. Феликс озадаченно сел, когда из-за полога к нему вышла крупная кошка с кисточками на ушах и коротким хвостом. Глаза у рыси были зеленые, очень похожие на его собственные, но спокойные и мудрые. Они потерлись щеками, как это принято у кошачьих, и Феликс, внутренне потешаясь над несолидным хвостиком рыси, устремился за ней наружу. А там повсюду лежал снег.

Сколько же он провалялся в беспамятстве, как сильно был покалечен! Феликс, сделав необходимые дела и поточив когти о ближайший ствол, почувствовал, что силы покидают его, и вернулся в избу. Принял Человеческий облик, натянул сорочку, лег, прислушиваясь к ощущениям в теле.

— Ты не закончила про Габрило, — напомнил, когда Чернава вернулась, неся мелкую птичку в зубах.

— Ходил твой Гаврила в Новгород, — Чернава, уже одетая, раздула огонь в очаге, ощипала птицу и, разделав ее, бросила в чугунок. Феликс не торопил, он закрыл глаза, чтобы дым не мешал ему. Зимой в Московии ничего не делается быстро. Спешить некуда.

— После вернулся, сказал, де отца его в Москву перевели, вместе с новгородским полоном. Удумал царь Иван за измену покарать Великий прежде Новгород, заселить его пришлыми людьми, а коренных поистреблять, али выслать подале.

— Стало быть, правду сказывали нам купцы в Польше, — прошептал Феликс, по-прежнему, не открывая глаз. — А мы, дураки, не верили.

— Не мудрено, — ответила Чернава, — отродясь и в наших землях такого не бывало.

— Значит, в Москву подался Габрило?

— Ты слышал, как он говорил? — удивилась женщина, добавляя какие-то травы и корешки в отрадно пахнущее варево.

— Нет, зная его, догадался. — Феликс подумал, что удивительного ничего нет в намерении Габри следовать за отцом. Еще на развилке дорог у Антверпена, повернув на восток, маленький безумец решил судьбу их обоих. Если у меня не хватило ума тогда отправиться к Флиссингену, решил Феликс, на кого я могу пенять?

Молодость и время были наилучшими лекарствами. Попеременно охотясь в Темном облике и заготавливая дрова в человеческом, он становился все сильнее, все крепче. Несколько раз он издалека видел волков, но хищники не рисковали приближаться к их с Чернавой избе. Когда к хозяйке приходили крестьянки из соседних деревень, Феликс то уходил, чтобы не попадаться на глаза любопытным, то сидел на стропилах в темноте, наблюдая местных жительниц и слушая их простые и суеверные речи. Выходя от ведьмы, многие крестьянки бормотали молитвы и сотворяли крестное знамение, уберегаясь от скверны. Феликс боялся, что однажды увидит толпу вооруженных местных жителей у порога Чернавиной избы.

— Не хочешь уйти со мной отсюда? — спросил Феликс однажды, ближе к весне, когда уже льды и снега оседали в освобожденные теплом ручьи, а у кошек начинается брачная пора.

— Куда? — Чернава расширила круглые глаза. Они оба стояли на крылечке, полной грудью вдыхая неповторимый аромат весны и тающего снега.

— Сначала в Москву, — сказал Феликс, — а потом решим.

— Кем же мы в стольном граде объявимся? — с досадливым смешком отвечала Чернава. — Скажут, старуха-греховодница отрока соблазнила.

— Ты не старуха! — возмущенный ее самоуничижением, Феликс обхватил Чернавину спину, сомкнул руки спереди, на груди, начал мять эти восхитительные мягкие округлости, прижался к пахнущим лесным зверем волосам.

— Ох, что ты, что ты, — по-бабьи запричитала Чернава, вывернулась из его рук, поцеловала мягким и мокрым ртом, скользнула в избу. Феликс — за ней.

Чувство признательности, благодарности, это, возможно, не было любовью в полном смысле слова, но Феликс не хотел знать ничего иного — настолько восхитительными были новые ощущения. Бесконечно изучая и лаская женское тело, пусть и принадлежавшее существу, старшему, чем ван Бролин, раза в три, но такому же метаморфу, Феликс постигал глубины любовных игр, их скрытые тайны и сладостные открытия. На некоторое время он почувствовал себя счастливым и молил Пресвятую Деву, чтобы эта радость не заканчивалась.

Однажды, когда он с юношеской неутомимостью вновь набросился на тело своей любовницы, та вдруг оттолкнула его и принялась спешно одеваться.

— Не валяйся, — грубо крикнула ему, — вон твои портки.

Феликс прислушался и уловил чьи-то тяжелые шаги, обходящие лесную избушку.

— Кто это?

— Местный хозяин, — сказала Чернава, явственно бледнея. И шепотом добавила. — Медведь.

Входная дверь в избу распахнулась от могучего толчка, некто огромных размеров завозился в сенях, согнувшись, показался внутри. Это оказался лохматый плечистый мужчина огромного роста с узко посаженными глазами на широкоскулом лице и низким лбом. Его рожа склонялась надо мной, когда я лежал без сознания, определил Феликс. К его удивлению, Чернава кинулась лебезить перед незваным гостем:

— Михайло Иваныч, исполать тебе, драгоценный наш государь, — спина женщины изогнулась, выражая желание хозяйской ласки. Тяжелая рука Михайло Иваныча протянулась и погладила Чернавину спину и бок. — Как спалось тебе, хозяин? Не беспокоил никто?

— Милостью лесных богов, я благополучен, — в низком голосе пришлого существа звучало достоинство и привычка властвовать. Гость занял место на середине широких полатей, где прежде почивал Феликс, а потом — они с Чернавой вдвоем. — Никак твой гость, Чернавушка, не испытывает к нам почтения?

— Он молод, не знает еще тебя, свет наш, государь! — поспешила женщина с оправданиями. — Твой вид ему покуда непривычен.

Феликс изобразил грациозный поклон в европейском духе и сказал:

— Доброго вам дня, почтенный хозяин!

— Не наш, — поморщился Михайло Иваныч, — сразу видать басурманина. Что говорил я тебе, Чернава, когда сей отрок на полатях в беспамятстве лежал?

— Чтобы к солнцевороту его не было…

— И что же я вижу? — возвысил голос лесной хозяин. — Не твои ль дети поплатились за своеволие и были разодраны в клочья моими верными опричниками?

Чернава бухнулась в ноги Михайло Иванычу, а Феликс обомлел от этой новости, ни жив, ни мертв.

— Ныне я опричнину отменил, вновь уравнял в правах моих подданных, — он свирепо засопел и голос его превратился в звериный рык. — Так неужто, боярыня, истолковала ты сию милость как попустительство, решила, что повиноваться государю в его владениях необязательно? Али кликнуть верных моих людишек, чтобы поставили они тебя и его на правёж?

— Не вели казнить, государь Михайло Иваныч, — Чернава обхватила юфтевые сапоги хозяина и выла, умоляла простить ее. — Ты сказал, что дозволяешь ему пробыть у меня до солнцестояния, и я подумала, что до осеннего, ведь осень тогда была!

Было видно, что гостю весьма приятны мольбы и покаяние женщины. Наслушавшись вдоволь, он смилостивился:

— Так и быть, Чернава, питаю к тебе сердечное мое расположение и даю время до осени. Но, если увижу его у тебя еще хоть день опосля осеннего солнцеворота, смертию лютою прикажу казнить и его, и тебя. Ныне же покидаю вас, лишь напоследок хочу увидать сего молодца в Темном облике.

— Делай, как велит государь, — зашипела Чернава на ошеломленного Феликса. Тот зашел за полог, разделся, перетек, явившись перед Михайло Иванычем понурым и скучным зверем, без хвостования, уняв свирепость во взгляде, расслабив могучее тело.

— Подь сюды, — приказал гость и потрогал мех Феликса, когда тот подошел, после приказал раскрыть пасть и осмотрел клыки, кивнул уважительно. — Сказывали, в прежние времена пардусы заселяли здешние леса, как нынче мы да волки. Но не выдержали, повымирали. С хозяевами было им силушкой не сравниться, а против стаи волчьей мешала ваша слабина котовая — неумение биться сообща. Так вас и одолели встарь, поняв, что поодиночке даже сильная и свирепая тварь не выживает.

— Благодарим тебя, батюшка-государь, за милость твою и ласку, — Чернава так и не поднялась с колен, по-прежнему всем видом выражая смирение.

— Что-то баранинки захотелось, — смачно облизнулся лесной хозяин, вставая с полатей. — Повелеваю до осеннего солнцеворота о каждую новую луну доставлять к моему двору овцу аль барана. Вас двое нынче, вот и поохотитесь на мужицкий скот.

Некоторое время после этого унижения Чернава и Феликс не разговаривали друг с другом. Ему было неприятно, что она гнется и лебезит перед грубым и жестоким хозяином, а ей, во-первых, что он стал свидетелем ее стыда, а во-вторых, что Феликс не ценит усилий, направленных исключительно на спасение его пятнистой шкуры. Но приблизилось новолуние, и волей-неволей они в Темном облике отправились на охоту в поля, где паслись скудные отары из окрестных деревенек. Подстерегли момент, когда пастух прикорнул на кошме, прыгнули на овцу, отошедшую подальше от прочих. Самое трудное было не добыть овцу, а дотащить ее до логова господина здешних лесов. Чернава порывалась помочь, но Феликс велел ей только смотреть по сторонам да указывать дорогу, а, чтобы немного отвлечься от тяжести на плечах, попросил рассказать, что случилось с ее детьми.

Чернава поведала, как Михайло Иваныч решил наладить лесное устройство, беря за образец поведение великого князя Московского, Ивана Васильевича. Сей монарх, поначалу весьма любимый в народе, прирастил свои земли завоеванием двух магометанских ханств, дал повод думать о себе как о мудром и справедливом государе, и вдруг разделил вверенное ему Богом царство на две части, причем встал во главе одной из них и принялся разорять другую. Изничтожив за несколько лет множество удельных князей и их подданных, государь Московский соизволил, наконец, отменить опричнину. То же самое повторил и хозяин огромного леса: приблизив к себе волков и назвав их опричниками царя лесного, он дал им полное право уничтожать лесных бояр, которыми испокон веков являлись рыси, кабаны, лоси, да лесные коты. Теперь в целом лесу не осталось зверя, способного гордо посмотреть в глаза тирану, молвить слово, противное его воле.

Рассказанное Чернавой, звучало так дико, что Феликс было не поверил в странное поведение Московского государя. Но история Новгорода, подтвержденная теперь и Габри, чье здравомыслие никогда не подвергалось сомнению, заставила ван Бролина призадуматься. Каких только странных вещей не совершается на свете! А ведь есть еще Оттоманская империя, есть далекое царство Китай, откуда европейские корабли с недавних пор стали возить шелк. Чернава, жившая уединенно в своем лесу и никогда из него не выбиравшаяся, тоже не всегда верила, когда Феликс рассказывал ей про Антверпен и европейские порядки.

За разговором быстрее минула дорога в лесную чащу, где резиденцию Михайла Иваныча охраняли двое молодых людей-метаморфов. Приглядевшись да принюхавшись, Феликс понял, что в Темном облике они представляют собой волков. По словам Чернавы, ранее эти приближенные хозяина прозывались опричниками и были наделены огромной властью.

— Смотри, кто пожаловал, — оскалился один из стражников, помахивая кистеньком. Феликс тут же вспомнил разбойника, нанесшего ему первый удар много месяцев назад. Тот, правда, отличался широкой костью и плечами, в отличие от поджарого худощавого волколака.

— Коты зачуханные, — проронил второй, с увесистой дубиной в руках.

— Поздорову ли государь наш, Михайло Иваныч? — залебезила Чернава, как и прежде, вызвав недовольство Феликса.

— Складывай здеся, — приказал охранник с кистенем, не обращая внимания на женщину, годившуюся ему в матери.

— Я бы поклонился хозяину, — сказал Феликс, сбрасывая овечью тушу к ногам стражника. — Заодно и удостоверюсь, что вы наш дар сами не сожрете.

— На кого хвост пружишь, котишко? — с изумлением произнес бывший опричник.

— Я ведь уже встречался с такими, как ты, — равнодушным тоном сказал Феликс. — Стаей нападать вы герои, а один на один выйти слабо будет?

— Мне с тобой, драный котяра? — хохотнул волколак. — Да ты обгадишься и на дерево сбежишь!

— Если так будет, клянусь принести тебе еще одну овцу, — ответил Феликс. — А что ты мне дашь, собака, если сам сбежишь?

Назвать волка собакой было, как уже знал Феликс из рассказов Чернавы, самым нестерпимым оскорблением. Стражник, забыв обо всем, накинулся было на Феликса, но тут прозвучал низкий и страшный хозяйский рык.

— Не замай! — огромная голова показалась из бурелома, служившего резиденцией Михайла Иваныча. — А ты, пардус, легче с моими дворянами!

— Исполать вам, государь! — Феликс вновь согнулся в придворном европейском поклоне. Чернава пала ниц, умильным лицом выражая радость от лицезрения господина леса.

— Принесли дань, — кивнул одобрительно Михайло Иваныч, — ступайте теперь, неча моих воев попусту тревожить. И в другой раз почтительней с ними будь, пардус, ибо они суть мои верные слуги.

— Я и в мыслях не имел усомниться в их верности, — сказал Феликс. — Но в нашем лице государь, ты имеешь не менее преданных слуг.

— Красно баешь, кошкин сын, — Феликсу показалось, что на невыразительном заросшем лице мелькнуло подобие улыбки. — Идите с миром. Может статься, мы еще побеседуем.

Похоже, будто мне все это снится, думал Феликс, возвращаясь к избушке Чернавы. Эти местные метаморфы сохранились в достаточном количестве, чтобы изображать общество людей с человеческими сословиями, даже государственным устройством. Стоит забыть, что все это лишь игра, как отношения лесных обитателей перестанут казаться игрою. Может ли так быть, чтобы отношения между людьми, такие, каковы они в наш жестокий век, тоже казались кому-то ненастоящими? Ангелам, например?

— Ты видела ли ангелов? — спросил он у Чернавы.

— Куда мне, грешной, — отмахнулась женщина, довольная, что ее молодой полюбовник сменил гнев на милость. — Но иные из баб, коих я пользовала, рассказывали, что слышали о тех, кто видел, — невинных отроковицах, увенчанных смирением и благодатью.

— Если невинных, тогда конечно, — кивнул Феликс, удивляясь, как метаморф и лесная ведьма может повторять такую чушь. — Как погибли твои дети, Чернава?

Она заговорила не сразу, он успел даже подумать, что так и не дождется ответа.

— Меня не было с ними рядом. Мы, кошки, умираем всегда в одиночестве. Лесные знакомцы, из тех, кто поведал мне и о тебе, донесли запоздалые вести о стаях волков, наводящих ужас на всех обитателей. Даже те, кто большей частью не относится к этому миру, кикиморы, водяные, лесовики, — и те удирали от опричников, которым хозяин дозволил все. Волки пожирали своих врагов и просто зверей, которых встречали на пути, а, когда были сытые, обкладывали их данью. Достаточно было опричного слова, чтобы любого привязали к столбу и били батогами, пока он или не выплатит сказанного, или не помрет.

— Мы бы могли убить их всех, — сказал Феликс, — если ты согласишься выполнять то, что я велю. Всех до одного, и медведя первого!

— Глупый! — Чернава порывисто обняла его, прижала к мягкой груди. — Мы здесь не мыслим супротив государя, что бы он ни делал с подданными. Я согласна делать все для тебя без одежды, все что угодно, — она лукаво и призывно заглянула ему в глаза, — только никогда более не заговаривай со мной о мести нашему правителю. Воля царя от Бога! Власть его небесным царем дана!

Феликс промолчал, раздумывая некоторое время, не открылась ли ему на мгновение душа этой необычной, печальной страны.

Наступила осень, Чернава день ото дня становилась грустнее, думая о расставании с Феликсом.

— Надеялась понести от тебя, — молвила ему однажды, прижавшись крепко ночью, — да Мары благословения на мне боле нет. Стара я стала для детишек. Я уж и жертвы древней богине приносила, и заклинания плела, и молилась богу-отцу и сыну христианскому. Однако супротив лет способа нет, как бабы кудахчут. Оказалась я ничем не способнее любой из них, не доведется пятнистого твоего сыночка у груди подержать.

Феликс лежал в темноте, обнимая и поглаживая сдобную и все еще ладную телом женщину, он был слишком молод, не задумывался о потомстве и не испытывал сочувствия к Чернаве, не понимая полностью ее чувств. Если бы не благодарность за спасение, возможно, он бы давно покинул ее, а так он дожидался срока, объявленного Михайло Иванычем, не позволяя раздражению выплеснуться и обидеть свою исцелительницу.

— Господь даровал первенца Саре, Авраамовой жене, когда ей лет было вдвое больше, чем тебе, — произнес Феликс ласковым шепотом. — Понадейся на него, ибо все на свете происходит по его воле.

— Мать не рассказывала тебе о древних богах, которые правили лесом до Христа?

— Нет, — ответил Феликс. — Она была доброй христианкой и молилась в церкви каждое воскресенье, а то и чаще. Давай-ка спать, Чернава, ласковая моя.

Так получилось, что он чуть ли не с радостью покинул избушку в лесу, едва ночи стали длиннее дней. Чернава проводила Феликса до тракта на Русу, сказала, что будет рада видеть его по возвращении из княжеской столицы. Феликс уходил, не оборачиваясь, предвкушая новые встречи, приключения, дороги, ведущие к диковинным и прекрасным местам. Когда-нибудь это будут пенные морские лье, а покуда — недлинные русские версты, ложившиеся под ноги, обутые в онучи и лыковые лапти. Рубаха и портки грубого полотна, да свитка, наподобие той, что купил Габри незадолго перед отбытием из Пскова, составляли всю его одежду. От Чернавы он знал, что оружие носить людям подлого звания в Московии запрещено, также под страхом наказания Стоглавый собор запретил московитам сообщаться с иностранцами. Теперь же Феликс ван Бролин издалека походил на московита.

К добру ли? Его смуглое лицо не похоже на белые лица здешних насельников, он не знает греческий и церковно-славянский языки, чтобы сойти за православного монаха, уроженца захваченной турками Эллады, к тому же разговаривает на местном наречии с акцентом. Самым разумным на его месте было бы по лесам пробраться назад в Польско-Литовское королевство, но что он ответит во Флиссингене, когда Мария Симонс посмотрит на него своими огромными серыми глазами и спросит:

— Где брат мой? Почему ты оставил его одного разыскивать батюшку?

В Старой Русе по улицам, окаймленным высокою травою и репьем, степенно расходятся по домам богомольцы, одетые в праздничные кафтаны, зипунишки да однорядки — серьезные, задумчивые. Женщины в длинных ферязях, сарафанах бредут, опустив глаза долу. Воскресный день. Звенят колокола церквей, купола которых похожи на перевернутые хвостиком к небу репки, милостыню просят полуголые нищие, юродивые, убогие… «Рука дающего не оскудевает» — московиты верят, что их подаяние вернется приумноженным. В Нижних Землях горожане с порицанием относятся к тем, кто без увечий на теле не работает, а старается разжалобить сограждан. Там это не принято — Феликс припомнил своих земляков, упорным трудом возводивших дамбы и плотины, отвоевывавших у моря каждый арпан польдеров. Пресвятая Дева Мария, верни Габри и отправь нас обоих домой, молился он про себя.

Это уже было в его жизни, леса, добыча, ночевки, два года назад именно так начинались его скитания после пажеской службы в замке Белёй. Что он сделал в жизни неправильно, если наказанием стала постоянная бездомность, тревога и риск? Промолчи тогда, дай Иоханну де Тилли немного поглумиться над крестьянскими детьми, вряд ли графский сын причинил бы им серьезный ущерб. Почему он постоянно оказывается преследуемым или изгоем? Становится холоднее, и Феликс мерзнет в северном лесу, где хвойные деревья не могут служить местом ночлега для крупной кошки. Кое-как добрался до Твери, совсем не так давно столице удельного княжества, но после низведенной до обычного земского города гневливым царем. К этому времени стало уже совсем холодно, листья пооблетали с деревьев, и черная тоска наполнила сердце Феликса. Один, чужой, среди огромной и враждебной иностранцам державы, на что он надеялся? Каковы были шансы разыскать в столице этой страны одного мальчишку?

В тоске и сомнениях Феликс вошел в церковь Троицы Животворящей, белую, ладную, какую-то домашнюю. Это было самое красивое здание из всех, виденных им до сих пор в Московии. Иконы греческого письма на стенах отдаленно напоминали знакомые изображения в католических храмах. Правда там лица Христа, Девы Марии и святых напоминали живых людей, а здесь они были какими-то отрешенными, будто бы не от мира сего.

Несколько прихожан скользнули по нему изучающими взглядами. Феликс шептал молитвы, стараясь не глядеть на московитов, пришедших в храм. Потом он услышал гневные голоса у себя за спиной, сообразил, что крестился слева направо, а не как принято в этой стране. Возможно, кто-то даже разобрал, что молится он по-латыни. Никому бы и в голову не пришло трогать московита в антверпенском храме, подумал Феликс обреченно. Его схватили, поволокли наружу, руки примотали к тулову толстым вервием. Злые лица вокруг, беззубые старухи в черном плюются и сжимают высохшие кулачки в ярости. Что я сделал вам, народ московский?

По крайней мере, одно препятствие на пути к Москве Феликс преодолел: его перевезли на лодке через неширокую Тьмаку, доставили в какую-то большую избу, забили в колодки, бросили на солому в глубокой и смрадной подклети. Кроме него, в этом помещении находились еще заключенные, некоторые валялись в беспамятстве, иные стонали в колодках, тяжко изгибавших позвоночник и, по сути, являвшихся нескончаемой медленной пыткой. Феликс решил дотерпеть, пока не прогорит одинокий факел, едва освещавший подклеть откуда-то сверху, на всякий случай, выждал еще немного, и стал перетекать. Давным-давно Амброзия предостерегала его от изменений облика в одежде. Тем более, преодолевая сопротивление амулетов, спрятанных в потайном кармане — у Феликса в глазах потемнело от натуги, когда руки, наконец, подчинились его воле и вырвались из плена колодок. Темный облик несовместим с тряпками на теле — животное, запутавшись в них и стараясь вырваться на свободу, может покалечиться, выдать себя, невольно стать причиной чьей-нибудь или даже собственной гибели. Тело пардуса противится, норовит захлестнуть разум звериная злоба, но Феликс осознает, что погибнет, если не подчинит зверя внутри себя. Его разум бичует напуганное тело, готовое предаться самоубийственной панике. Сознание — вот мой внутренний инквизитор, вдруг доходит до него, и эта мысль своей странностью помогает немного отвлечься. Свободен! Теперь снова нужно оказаться в Человеческом облике, раздеться, аккуратно связать одежду в узел. Напоследок уже ничего не мешало вновь принять Темный лик и осторожно, со свертком одежды в зубах, запрыгнуть на верхний уровень, недоступный обычным людям, содержащимся внизу, даже если бы их освободили от колодок и оков. Две косых сажени вверх без лестницы человек не одолеет. Поэтому охрану у самой ямы никто не выставлял. Стража располагалась ближе ко входу, поскольку оттуда мог проникнуть кто-нибудь из родни или друзей арестованных, сбросить веревку или спустить вниз лестницу. Доблестные тверичи бражничали, из караульного помещения доносились удалые вопли, разговор велся на повышенных тонах.

— Кто там шмыгает в темряве? — детина в драном зипуне и с бердышом в руках щурился, вглядываясь во тьму, где затаился метаморф.

— Вечно тебе бесовщина всякая мерещится! — рассмеялся сидевший у очага целовальник, старший над приказными охранниками, с ломтем сочной свинины на ноже.

У голодного Феликса в Темном облике запах мяса вызвал приступ такой свирепости, что он едва не набросился на сидевших в караулке людей. Сознание того, что их слишком много, едва удержало его в темном углу.

— Точно те говорю, — детина с бердышом отвернулся к своим товарищам, и Феликс скользнул в сени, а оттуда — на свободу! Улица встретила его кромешной теменью, студеный ветер заметал последние осенние листья, холод безжалостно проникал под короткошерстную шкуру. За ближайшим забором раздался бешеный собачий лай, поддержанный другими псами в отдалении. Зайдя в глухой угол, Феликс вновь перетек и оделся, но все равно продолжал мерзнуть, ибо одежонка, в которой он шел от самых псковско-новгородских лесов, уже не грела в преддверии морозов. В довершение несчастий лыковый лапоть на одной ноге разорвался, онуч слетел и потерялся где-то позади, поблизости от двора с лающим псом. Вот-вот второй лапоть и онуч повторит судьбу первого, и Феликс останется босиком. Отчаяние грозило довести Феликса до каких-то необдуманных действий, он уже был сыт по горло голодом, холодом и одиночеством. Куда он идет в этом чужом и враждебном городе? Для чего? Ему даже не на что купить краюху хлеба. Может, стоит свернуться клубком где-нибудь в тихом месте и позволить холоду довершить остальное? Он по инерции шел и шел, пока разутая нога не ударилась о камень, взвыл от боли, злости, тоски. Впереди виднелся берег Волги, на берегу, рядом с кабаком, шла молчаливая и жестокая драка. Двери кабака были распахнуты, оттуда вывалился еще какой-то человек и упал, то ли пьяный, то ли оглушенный. Недолго думая, Феликс оттащил выпавшего в сторону и начал стаскивать с него сапоги, не обращая внимания на опасность вмешательства других участников драки. Злые удары, тяжелое дыхание, топот и хруст окружали его, но, поскольку зрение всех участников кулачной схватки в темноте уступало зрению метаморфа, ему удалось невредимому обуться. В Московии люди в сапогах попадались Феликсу на глаза столь редко, что он решил изучить и прочие детали одежды разутого, но тут его, наконец, приметил кто-то из кабацких ярыжек и с воплем попытался ухватить за свитку. Разозленный Феликс начал раздавать удары направо и налево, и та сторона, которая уже почитала себя проигравшей, воспрянула духом.

— Бежим, паря! — крикнул ему один из дерущихся, судя по всему, приняв Феликса в темноте за своего. Ван Бролин вытряхнул очередного поверженного противника из овчинного тулупа, и припустил широкими шагами за бегущими. Поскольку он следовал позади остальных, Феликс вовремя увидел, как из темноты появилась еще одна группа мужчин, на сей раз вооруженных, и тем нескольким людям, чьим невольным попутчиком он случайно стал, пришлось худо. В считанные мгновения новый отряд разметал беглецов, прорваться удалось лишь одному здоровяку, но и тот получил чем-то тяжелым по голове и, потеряв шапку, вот-вот должен был стать жертвой первого, кто до него дотянется. Но первым оказался Феликс.

Ловко проскользнув между всеми дубинками, шестоперами и бердышами, он подхватил готового вот-вот упасть человека и со всей доступной скоростью поволок его между тынами, кустами, низенькими приречными строениями, туда, где их никто не разглядит и не сможет обнаружить в темноте. Феликс остановился у самого берега, на кромке слабенького речного прибоя. Разглядел поодаль перевернутую днищем кверху лодку, отпустил спасенного драчуна, подбежал к лодке и, напрягши все мускулы, перевернул ее и дотащил до Волги. Студеная вода набралась в сапоги, Феликс обошел суденышко со стороны берега и вытолкнул его на воду, потом забросил туда человека, который так до конца и не пришел в себя. На берегу перекликались участники погони, они разошлись в поисках беглецов, двигались наугад в кромешной ночной темноте. Для кошачьего зрения, впрочем, ничего неразличимого в ней не было. Феликс прыгнул на берег и бесшумно приблизился к вооруженному бердышом человеку. Оказывается, это был тот самый бдительный охранник, мимо которого прокрадывался Феликс при побеге из приказной избы. Сильнейший удар в голову свалил невезучего стражника, Феликс вырвал из его руки бердыш и в несколько прыжков оказался вновь на лодке, накинул на плечи овчинный тулупчик, не забытый им в суматохе, оттолкнулся древком от мелкого дна и начал выгребать на стрежень небыстрой реки. Выглянула луна, и в ее свете Феликсу представилась возможность рассмотреть окровавленное лицо спасенного им человека. Едва удержался от крика: вырванные ноздри говорили о том, что перед ним был преступник, причем шрамы у него на лице не позволяли с уверенностью сказать, что жуткие ноздри являлись самой безобразной его частью. Единственный устремленный на Феликса глаз — второй был залит кровью — выражал отчаянный страх.

— Поздорову, друже! — усилием воли ван Бролин улыбнулся. — Меня зовут Федор. Федор, Яковлев сын. — Это русское имя придумали они давно, вдвоем с Чернавой, перебрав много других вариантов и остановившись на этом, как на самом простом.

Вместо ответа, спасенный разбойник замычал и раззявил рот, где зрению Феликса открылся обрубок языка. Давно настала пора сменить мое имя, обреченно подумал Феликс. Настоящее не только несчастливо, вопреки латинскому значению, но и невезуче, как имя Иова.

— Ты меня понимаешь? — спросил Феликс. Его товарищ по утлому суденышку закивал.

— Эта река ведет к Москве? — очередные кивки были ему ответом.

— Москва большая? — спасенный развел руки широко по сторонам и снова уверенно закивал косматой головой.

— Ну, тогда погреби, — сказал Феликс, передавая бердыш, острием погруженный в воду, безъязыкому преступнику. Они поменялись местами — одним веслом можно было грести только с кормы, а Феликс, скорчившись на носу лодки, завернулся плотнее в тулуп и подтянул ноги в кожаных сапогах. Разбойнику ничего не будет стоить прикончить меня, когда я усну, подумал он странно равнодушно. А я спас его, вот и посмотрим, чего стоит людская благодарность в этой стране. Как бы ни было, а без сна мне не обойтись. Так пускай все прояснится скорее.

* * *

Уже несколько лет, с тех пор, как Зеландия сбросила имперский гнет, а тем более, после падения Мидделбурга, застава протестантов располагалась у переправы с острова Валхерен, самого крупного из Зеландского архипелага.

Здесь наемники в последний раз поведали реформатам, расположившимся в караульном здании под трехцветным флагом, историю военной компании графа Эссекса в Ирландии. И вот перед ними брабантский берег, здесь развевается знамя с пылающим крестом Бургундии, знамя, по которому Кунц Гакке соскучился более, чем иные — по любимой женщине. Куда там! Для крестоносного имперского флага Кунц готов был сделать что угодно, и пожертвовать гораздо большим, чем для любой из дам.

Палач разделял приподнятое настроение инквизитора, зато прежде веселый Отто стал задумчивым и немногословным, приближаясь к Фландрии. Он не знает, чего ждать от службы фамильяра под моим руководством, понял Кунц, роль наемника, в которую мой земляк полностью вжился, вполне подходила ему, и сейчас Отто раздумывает, не совершил ли он опрометчивый шаг, не оставшись в Англии или, не поступив на службу принцу Виллему и голландским Генеральным Штатам.

На имперской заставе с подозрением относились к людям, прибывающим с Валхерена. Формально Мидделбург и Флиссинген оставались имперскими городами, но de facto они уже были протестантской заграницей. Кунца, сказавшегося старшим, вызвали в комнату, где у раскрытого окна за грубо сколоченным столом сидел молодой офицер. Настолько молодой, что его щеки едва начал покрывать первый юношеский пушок, а борода и усы отсутствовали вовсе.

— Во Фландрии не рады германским наемникам-протестантам, — грубо заявил кадетик, и Кунц понял, что показной суровостью юный дворянин компенсирует несолидность собственного облика. — Реформатским лазутчикам отказано в свободном передвижении по Габсбургским Нижним Землям.

— Потрудитесь сдать оружие, — надменное лицо юного офицера выражало ревностное желание как-то отличиться на пограничном посту.

Кунц дал ему говорить, выпустить пар негодования и гнева, хотя и видел, что парень берет на себя лишнее: боевые действия сейчас не велись, и германским ландскнехтам, возвращающимся домой из-за моря, по закону нельзя было воспретить въезд в королевские Нижние Земли.

— Здоров ли его светлость граф, ваш почтенный батюшка? — ласково спросил Кунц, прежде чем кадет кликнул караульных, чтобы препроводить наемников в тюрьму.

— Откуда ты знаешь отца? — с подозрением спросил молодой офицер Фландрской армии.

— Не только его, но и вашу почтенную матушку, а также вас, Иоханн де Тилли, — умильно проговорил Кунц, глядя в глаза собеседнику.

— Почему же я не помню… вас?

— Возможно, тогда я был без бороды и в другой одежде, — подсказал Кунц. — Мы были представлены в замке Белёй и провели в обществе друг друга прекрасный вечер.

— Отец-инквизитор! — Иоханн даже вскочил со стула. — Военное платье и борода неузнаваемо изменили вас. Я приношу самые искренние извинения!

Теперь перед Кунцем стоял совсем другой человек, учтивый и почтительный. Инквизитор помнил, что семейство Тилли имело репутацию ревностных католиков, и не сомневался в гостеприимной встрече, как только признал графского отпрыска в офицере.

— Кто мог подумать, что со стороны еретической Зеландии появятся церковные особы, — улыбался Иоханн де Тилли, распечатывая кувшин вина и выставляя на стол оловянные кубки.

— Давно ли вы состоите на королевской службе?

— Уже полтора года, с пятнадцати лет, святой отец, — ответил кадет, поднимая кубок. — За здоровье католического короля!

— Долгих лет его величеству Филиппу Второму!

Выпили, потом еще выпили. Кунц попросил позаботиться о подчиненных, ждавших в кордегардии бывшего председателя трибунала. Бывшего, потому что трибунал, не отправлявший обязанностей около двух лет, вряд ли можно отнести к настоящим. Вполне возможно, трибунал Кунца давно расформировали, удалили из Антверпена. А быть может, председательское кресло занимает какой-то незнакомый инквизитор, и священный трибунал под его руководством проводит следствия и выносит приговоры.

— Я решительно ничего не слышал об инквизиции, — говорил Иоханн. — Нет свежих новостей также и о военной компании. На острове Схаувен испанцы осадили городок Зерикзее, да так и топчутся под его стенами. Их командир, старый Кристобаль де Мондрагон, тот самый, который сдал Молчаливому Мидделбург, никак не может служить образцом удачливого военачальника. Да и как Мондрагону блистать, если даже после объявления королем государственного банкротства, после увеличения в три раза налогов внутри самой Испании, у армии нет средств для масштабной кампании против бунтовщиков? — Иоханн вгляделся в нахмуренное лицо инквизитора, понял, что все сообщенное им оказалось неожиданностью для собеседника. — Вы совсем не знали наших новостей, святой отец?

— Наша миссия была не на зеландских островах, — сказал Кунц. — Мы прибыли из Ирландии, а туда не быстро доносятся новости с континента. Я буду признателен, если вы поделитесь сведениями даже годичной давности. Я покидал Антверпен, когда Франсиско де Вальдес осаждал Лейден в Голландии. Как случилось, что город выстоял?

— Так вы не знаете и того, как закончилась осада? — спросил Иоханн и в ответ на утвердительный кивок инквизитора, продолжил: — После того, как год назад морские гезы принца Оранского открыли шлюзы и прорвались на кораблях прямо к осажденному Лейдену, вынудив дона Франсиско де Вальдеса снять осаду, Молчаливый вошел туда как победитель и спаситель. Говорят, он собственноручно раздавал еду едва стоявшим на ногах защитникам. Покидая подтопленный шатер, дон Франсиско оставил мятежникам послание, что уступает волнам и морю, но не оружию. Мы тут спорим между офицерами, в достаточной ли степени сберегло это послание честь имперского полководца. Зная, что принц Виллем распорядился на месте монастыря святой Варвары основать первый в Голландии университет, я склоняюсь к мысли, что нашему королю и церкви нанесено очередное оскорбление. Лейденский университет, подумать только! Никогда эта страна не славилась ничем, кроме живописи, мореплавания и ремесел, а теперь она, как возомнивший о себе торгаш, хочет снискать лавры образования и учености! Не смешны ли сии потуги, святой отец? После Лейдена Дон Луис умиротворяет северные провинции переговорами, делает ставку на задабривание реформатов. Вот уж признаюсь, мне совсем не по душе такое положение вещей. Денег постоянно не хватает, жалованье выплачивается не вовремя, а бывает, что не выплачивается совсем. Как сделать карьеру в армии, которая не воюет?

— Вы еще очень молоды, — улыбнулся Кунц, — поверьте, на вашу жизнь войн хватит. Когда мы вместе гостили у господ де Линь в замке Белёй, вы выражали устремление скорее к духовной карьере. Как случилось, что, не прошло и года после этого, как вы оказались на службе?

— Прискорбный случай произошел со мной в том году, — нахмурился Иоханн. Щеки у него покраснели от выпитого, тонкие аристократические пальцы теребили подбородок. — Помните ли вы Ламораля де Линь?

— Он был тогда совсем ребенком, — кивнул Кунц.

— У Ламораля был паж по имени Феликс, — начал Иоханн.

— Феликс ван Бролин, — снова кивнул инквизитор, — смуглый малый с кудрявой головой, из Антверпена.

— У вас потрясающая память, святой отец, — удивленно сказал Иоханн, которому не было известно ничего о гибели матери Феликса в подвале инквизиции.

— Если вы помните Бертрама, моего компаньона, то представьте себе, что моя память в сравнении с его — дырявое решето.

— Вы преувеличиваете!

— Нисколько, — лицо инквизитора потеплело, как бывало всегда, стоило ему вспомнить о единственном друге. — Бертрам прочтет вам наизусть не только Священное писание, но и скажет, что было изображено на гобеленах в обеденной зале, где мы общались три года назад. Это муж удивительной учености.

— Воистину это так!

— Впрочем, вы рассказывали о некоем случае с участием пажа по имени Феликс, — напомнил инквизитор, не давая разговору перетечь в другое русло.

— Сей низкородный паж посмел оскорбить меня, — сказал Иоханн, выражение не избытой злости появилось на его узком хищном лице. — И, когда я попытался проучить мерзавца, он не только превзошел меня в драке, несмотря на то, что я старше, но и прикончил одного крестьянского мальчишку, который попытался помочь мне.

— Убийцу схватили? — спросил инквизитор с надеждой в голосе.

— Там некому было его хватать, — сказал Иоханн де Тилли. — Взрослее меня никого рядом не нашлось, а когда в замке узнали о случившемся, проклятый паж уже давно удрал в лес вместе с моим кинжалом.

— Если у него был кинжал, он мог убить вас, — предположил Кунц. — Почему же он этого не сделал? Или он не замышлял убийства?

— Нет, все вышло случайно, — потупился Иоханн. — Паж точно не хотел причинять вред Микалю, его ненависть была обращена ко мне. Меня же он убивать не стал, довольствовался мужицкими тумаками. Он ведь не благородной крови, святой отец, правила чести ему неведомы.

— С тех пор о нем так и не слышали? — Кунц сдержал усмешку, вызванную графской спесью и самомнением.

— Я не слышал, — покачал головой молодой офицер и допил содержимое своего кубка. — О ту пору я принял решение идти на воинскую службу, чтобы никто и никогда более не смел безнаказанно чинить поношение мне самому, моей вере, моей семье и моему государю. Той зимой мне исполнилось пятнадцать, и отец не стал сдерживать моих устремлений. Первый год временами приходилось несладко, но меня поддерживала мысль о том, что настанет час, и темный пажик, познав остроту этой шпаги, — тут Иоханн вытащил наполовину клинок из ножен, и сразу же вогнал его обратно, — будет визжать, как свинья на вертеле.

Глава XXI, в которой Феликс ван Бролин промышляет всяческими недостойными средствами, пока не находит друга, а инквизитор Гакке, предается скорби и жаждет мести, вопреки служебному долгу.

— Подайте, Христа ради! — жалобно ныл Феликс, а, подобрав монету, кричал вслед сердобольному московиту: — Господь, да благословит тебя, боярин!

Или «боярыня», если полушку кидала женская рука. Ему именно кидали, а не подавали, ибо даже в сравнении с прочими побирушками, уродами, нищими, юродивыми и калеками, вид Феликса был страшен и отвратителен. Этому он был обязан умело изображаемым язвам, струпьям и незаживающим ранам, созданным из вывернутых мехом внутрь шкур, кишек и требухи. Немногие могли выдержать на себе такие отвратительные изделия из кровоточащего и гнилого мяса. Феликс, воспринимавший спокойно кровь и мясо, терпел — ведь иначе у него не получилось бы жить в Москве, не таясь. Атрибуты нового ремесла ван Бролина были смастерены из отходов скотобойни по распоряжению Василька, брата спасенного в Твери разбойника без ноздрей и языка.

Немого бедолагу звали Треньком, и он привел Феликса в посад, где хоронился от молодцев из Разбойничьего Приказа его старший брат, не последний человек в преступном мире Московии. Василько был весьма благодарен юноше, спасшему родного брата, который, некогда пойманный, претерпел лютые пытки, но так и не выдал родича. Если бы Тренько был чуть постарше, висеть бы ему, если не что похуже, однако по малолетству его отпустили, выпоров изрядно, да лишив языка и ноздрей.

Феликс никогда прежде не думал, что в среде людей, промышляющих милостыней, столько сложных правил, такая суровая иерархия и зависимость от преступного мира. Прошли зимние месяцы, и он уже не представлял себе, что может быть как-то по-другому. Теперь даже мысль о постороннем честном инвалиде, пришедшем за подаянием к монастырю, или, скажем, Покровскому собору, показалась бы ему несуразной. Никто не мог стоять на паперти храма или у входа в монастырь, не выплачивая в конце дня львиную долю от выручки сборщикам от разбойничьих шаек, поделивших между собой богатые милостыней места. Впрочем, Василько намекал, да и другие коллеги-нищие подтверждали, будто немалая часть собранных средств уходит в Разбойный Приказ, склонный закрывать глаза на лихие действия своих поднадзорных.

Москва, совсем недавно сожженная вплоть до самого Кремля татарами Девлет-Гирея, до сих пор не отстроилась полностью. Огромный город, не уступавший Антверпену по населению, и превосходивший его размерами, был славен десятками церквей и монастырей. Московиты были суеверными и богомольными людьми, не знакомыми со светской живописью и литературой. На взгляд Феликса, жизнь московитов была до того скучна и уныла, что он понимал тех, кто подавался из города на юг, в Дикое Поле, где можно было погибнуть от татарской стрелы, однако пожить перед этим вольным человеком, не вынужденным падать ниц и склоняться перед знатью, приказными дьяками и церковными иерархами. Даже бояре и дворяне царя Симеона весьма отличались от тех родовитых господ, которых Феликс повидал в Европе. Если короли западных стран были вольны лишать жизни высокородных подданных, то царь Всея Руси, помимо этого, мог хлестать их батогами, унижать и всячески бесчестить. Насчет царя Феликсу тоже не было все понятно. Крещеный татарин, сидевший ныне на кремлевском троне, считался государем лишь по названию, тогда как даже последний нищий, промышлявший на Москве, знал, что действительная власть по-прежнему принадлежит Ивану, называемому теперь князем Московским. Расположившись у паперти церкви Николы Чудотворца на Никольской улице, Федор-Язва, как называли теперь Феликса в часы его промысла, много раз видел сутулого Ивана Четвертого, князя Московского, в простых одноконных оглоблях едущего к своему дому, расположенному поблизости, у каменного моста через Неглинную.

Место рядом с Никольским монастырем было выбрано неспроста: несколько лет назад царь Иван одарил этой обителью греческого архимандрита Прохора, доставившего в Московию чудотворную икону святого Николая Угодника. Поэтому здесь было множество греков-черноризцев, на фоне которых цвет кожи Феликса, иногда все-таки заметный под «язвами» и кровавыми «культями», не привлекал повышенного внимания. Правда, пришлось подраться на кулачках с другой шайкой, претендовавшей на прибыльное место внутри Китай-города. Бойцы Василька разбили несколько голов и вынудили пришельцев отступить, причем Феликс едва успел войти во вкус мордобоя, как все уже закончилось. После этого он заговорил с Васильком о том, чтобы стать, вместо нищего, нормальным разбойником, но тот пресек надежды ван Бролина.

— Приметный ты больно, Федька, — покачал косматой головой атаман, ухмыльнулся в бороду. — По тебе всяк узнает, чьи люди напали, а такого допускать не можно. Дело татя — во тьме промышляти.

Они сидели в обширной землянке, одной из тех, что выросли в Мельничной слободе на берегу Яузы за пять лет, минувших с последнего нашествия татар, пили квас после баньки, да щелкали орешки, раскалывая скорлупу пальцами. Несмотря на изрядные доходы с темных своих дел, Василько был неприхотлив, разве что охоч безмерно до баб. Вот и сейчас вокруг них вились банные девки, которым то Василек, то Феликс впихивал в молодые губы очищенные ядрышки орехов. Поняв, что быть ему нищим калекой до самого конца пребывания в Москве, Феликс тяжко вздохнул, но смирился — по всему выходило, что в этой стране лучше всего выглядеть самым жалким и несчастным из жителей. Рассказы о пытках и казнях минувшей недавно опричнины отбивали желание проявить себя на более достойном поприще. Вон сколько достойных было усажено на колы, по частям разрублено, обшито медвежьей шкурой и затравлено собаками, одни лишь нищие не удостаивались ни разу царского гнева. Вывод отсюда был такой — ждать и терпеть.

— Василько, ты не забываешь о просьбе моей? — напомнил Феликс.

— Дня не проходит, чтобы людишек своих не выпросил, — заверил Василько. — Вся Москва уже знает, что я малого разыскиваю.

— Знай же, благодарность моя тебе безмерна, — сказал Феликс, уважительно склоняя голову. За те несколько месяцев, что он провел в Москве, люди Василька уже приводили в Мельничную слободу четверых сирот-Гаврил, каждый из которых имел отдаленное сходство с описанным Феликсом другом. Все-таки внешность у того была настолько обычная для этих мест, что Феликс все больше отчаивался, понимая — он ищет иголку в стоге сена.

Сам он не мог в этом городе выспрашивать у незнакомых людей, не видел ли кто его маленького друга. Напуганные и подозрительные московиты выдали бы его в два счета властям, поэтому приходилось полагаться на сбор сведений через многочисленных знакомых шайки Василька, у которых возможностей справиться о юном Гавриле было куда как больше.

— Скоро лето, — сказал Василько, принюхиваясь к запаху медовухи, поданной одной из девок в кувшине из темной глины. Обратив еще при знакомстве внимание на привычку разбойника нюхать подаваемые ему предметы, Феликс подумал было, что перед ним метаморф, благо, в русских землях таковых водилось преизрядно. До сих пор, правда, подозрения Феликса ничем более не подкрепились. — В холода под мехами легче побираться-то, а как тепло настанет, мухи слетятся на приманку, так что из-за них, бывает, лица не видно. Милостивцы тож не в охотку до такого близятся, чтобы подаянием одарить. Плохое время лето для вашего брата юродивого.

— Не намекаешь ли, атаман, что иной теперь промысел меня ждет? — спросил Феликс не без любопытства. Одна из девок встала за его спиной и гладила короткие волосы, регулярно сбриваемые, чтобы накладывать на голову фальшивые язвы. По приятному травяному запаху Феликс определил темноглазую Грушу, самую молчаливую и печальную из всех банных прислужниц, с прямым носом и толстой темной косой. Говаривали, что опричники перебили всю ее семью, прежде знатную и почитаемую в Твери, сама Груша никогда не упоминала об этом, а Феликс, тешась на полатях с нею, не спрашивал. К чему больное прошлое ворошить?

— Сам бы ты хотел чего? — спросил Василько. — К чему душа лежит?

— Как ты говорил, показываться мне на людях нельзя, — сказал Феликс. — Однако же не все дела открыто совершаются. Тайно забраться в дом да пограбить, никого не убивая, — такое дело по мне в самый раз. Как ты сказал, приближается лето, стало быть, многие толстосумы будут спать при открытых ставнях, понадеявшись на дворовую охрану, али злого пса. У меня получится вскарабкаться невидно-неслышно мимо всех, да в окно заскочить. Нужно только уверенну быть, что сыщется в толстосумовых сундуках добро вельми ценное, золотишко да камни.

Василько некоторое время помолчал, в раздумье оглаживая банную девку, носившую до того питье. Потом кивнул и обещал подумать. А ночью Груша, которая часто и охотно ложилась к Феликсу, когда не была занята, шепнула ему, что, оказывается, царь Иван несколько лет назад вместе со своими опричниками перебил почти всех московских нищих, искореняя промысел, коим занимались по-преимуществу притворщики, вроде Федора-Язвы.

— Постарайся выпросить у Василька другое ремесло, — жарко шепнула девушка прямо в ухо ван Бролина, чтобы не быть услышанной посторонними. — Я не хочу, чтобы тебя убили.

— Но сейчас-то в Кремле царь Симеон правит, и опричников при нем нет. Авось не будет облавы еще какое-то время, — возразил Феликс, пораженный тем, что ощущение безопасности, испытываемое им в личине калеки было обманчиво. Каким наивным надо быть, чтобы верить в безопасность кого бы то ни было в городе, где люди совсем недавно тысячами расставались с жизнью на эшафотах и в застенках. Лютость законного монарха Московии, по каким-то своим причинам усадившего на трон марионетку Симеона, вроде бы пошла на убыль с отменой опричнины, но кто поручится, что она не вернется вновь? Феликс передернулся от неприятного ощущения, обнял Грушу и обещал подумать, как избавиться от работы Федором-Язвой.

Через пару недель после этого Василько сообщил Феликсу, что не забыл об их разговоре, и подходящий богатый домишко, называемый по-здешнему белой избою, найден. Живет в том дому некий приближенный к царю человек, что не удивительно, ибо в Московии почитай не осталось действительно богатых людей, не близких царю. Ранее таковые имелись, да всех пограбили, а имущество разорили. Феликса здешними порядками было уже не удивить, когда-то он поражался, что даже знатнейшие среди бояр и князей Московии не имеют укрепленных замков, коими в Европе, бывало, владели даже не самые знатные дворяне. Казалось бы, отчего не укрыться в замке и не пересидеть нашествие кочевых татар, главного неприятеля, весьма неловкого в осадном деле? Но нет, крепостные стены городов, а не вотчинных замков, были единственным убежищем московитов от пленения и рабства. Зато любой подданный не мог укрыться нигде, если его выкликал пред светлые очи московский царь. Когда Феликс рассказывал о том, что его родная страна восстала против тирана, и князь Оранский поднял народ на борьбу с царем Филиппом гишпанским, даже разбойник Василько качал головой с некоторым недоверием и укоризной.

В этот вечер, после обстоятельной баньки, Василько подробно рассказал о доме, который предстояло грабить, а потом прибавил:

— Не хотел тебя тревожить перед делом, но сказывали мне про нового подпалачика из Разбойного приказа.

— Что мне в том? — удивленно спросил Феликс, развалившись на полатях. Их встречи обычно происходили после бань, поскольку грязь, смрад и кровь, составлявшие нынешнее рабочее облачение ван Бролина, не очень располагали к обстоятельному разговору с ним до бани. Феликс никогда прежде в своей жизни не пачкался так, как в Московии, но и никогда столь же часто не мылся.

— Подпалачика Гаврилой кличут, и по возрасту схож, — Василько кликнул ближайшую девку, велел принести еще квасу. — Кожей бел, на лице веснушки-конопушки, волос русый, как ты говорил, навроде как вон у Феклы.

— Василько, ты пойми, — усмехнулся Феликс. — Гаврила был первый ученик в школе, он считает, читает и пишет на фламандском, латыни, немецком, немного итальянском и греческом. Ему прямая дорога в Посольский или там Разрядный приказ, где нужны светлые головы. Как такой мальчишка, который знает наизусть «Метаморфозы» и решает университетские задачи, может податься в палачи?

— Я не знаю, что такое «университетские» и какой бабий причиндал называется «метаморфозой», — покачал косматой головой Василько. — Но ежели, как ты говорил, парень поставил себе за цель найти отца среди новгородского полона, то дорога ему прямая не в Посольский приказ, а именно что в палачи.

Феликс некоторое время молча смотрел на разбойника. Он давно уже понял, что заправлять делами крупной московской шайки дураку не под силу.

— Где найти этого палаческого Гаврилу? — спросил, наконец.

— Тебе туда просто так не попасть, — ответил Василько. — Да и вряд ли это он окажется.

— Почему? — изогнул черную бровь молодой ван Бролин. — Ты же сам только что…

— Не мыслю, чтобы спустя пять лет хоть кто-то из того полона живым остался, — Василько выпятил мокрые губы из бороды, хлебнул квасу, потом еще. — Ты даже представить не можешь, что в те годы творили с изменщиками.

— Какими еще изменниками? Слыхивал я, будто казнили и бросали в тюрьмы всех подряд.

— Так все подряд изменщиками в Новогороде и были, — с уверенностью сказал Василько.

— Как же мне увидеть того Гаврилу? — повторил Феликс, не желая вступать в бесполезный выматывающий спор на политические темы. Он сам уже не приучится думать, как московиты, и, тем более, не научит московитов думать, как он.

— Палачи нам не други, — засипел Василько нахмуриваясь. — Бывает, подкупаем кого из них, чтобы муки на спытках облегчить кому из наших, однако же, вольно до них не ходим, да и они до нас робеют захаживать. Иные из лихого люда чего б ни отдали за живого ката в своем погребе, коли ведомо, что тот брата аль отца умучивал.

— Да, — сказал Феликс, пристально глядя на бревенчатую стену, будто на ней проступил невидимый более никому образ. — Я это понимаю.

— Раз понимаешь, — Василько истолковал по-своему слова собеседника, — то потерпи немного, покуда не сыщу способ выманить подпалачика на свет божий. А в ночь на Ивана Купалу, когда вся Москва перепьется, будь готов на дело идти.

Феликс поморщился: он жил все это время при Васильковой бане, проводил свободное время с разбойными молодцами да банными девками, и последние успели рассказать ему о том, какой замечательный праздник их ждет в ночь, когда атаман определил ему идти на разбой. За несколько месяцев, проведенных в шумной, грязной и неустроенной Москве, ван Бролин привык считать баню своим домом, а здешних дев — подругами. Он ровно, ласково и немного равнодушно обнимал каждую из них, но предпочитал не внушать напрасных надежд. Все равно в него влюблялись и даже дрались — каждая из женщин, работавших здесь, строила себе какие-то надежды и планы, хотя почти ни у кого из них задуманное не сбывалось. По крайней мере, никто не будет разочарован, когда увидят, что меня нет, решил Феликс. Уже наступили жаркие деньки, и, как и пророчил Василько, нищенствовать стало совсем невмоготу: под шкурами и фальшивыми язвами обильно выступал пот, разъедая кожу, а рои мух становились настоящим проклятием. Иногда из-за насекомых Феликс даже не видел, куда падала брошенная ему полушка, и ее подбирал какой-нибудь другой нищий, либо уличный сорванец, из числа тех, кто таскались за нищими, подворовывали у них, и даже изредка грабили настоящих калек и юродивых. За уворованную почти без усилий копейку обычный московский мастеровой, плотник или скорняк, работали целый день.

В назначенное время, в середине ночи, Феликс в сопровождении двоих товарищей, одним из которых был немой Тренько, появился на Златоустовской улице близ одноименного монастыря, который пять лет назад сожгли татары, но теперь уже почти отстроили заново. Помощники Феликса залягут поблизости, притворившись пьяными, и отвлекут внимание, если вдруг поднимутся крики, а, в случае чего, пособят при отходе. Увидав на верхнем этаже раскрытые ставни фасадного окна, Феликс расположил своих подручных немного поодаль, выждал, пока луна скроется за облаком, и прямо с забора допрыгнул до окна, вцепившись в резной наличник. Резьба по дереву служила главным украшением богатых домов Московии, среди которых почти не встречались каменные здания.

Внутри комнаты с распахнутыми ставнями на широкой кровати — не полатях, уже привычных Феликсу, а самой настоящей кровати с ножками, — спал бородатый мужчина. Тяжелое дыхание и храп вырывались из его раскрытого рта, судя по запаху, было понятно, что человек этот испил немало крепкого вина. Бесшумно скользя по деревянным половицам, Феликс приступил было к исследованию ларей и сундуков, однако, оказалось, что некоторые из них заперты на замки. После долгого поиска ключи нашлись среди одежды, сброшенной прямо на пол у кровати, а один висел на шее у спящего хозяина белой избы. Рассудив, что именно этот ключ раскроет шкатулку или ларец с наиболее ценной добычей, Феликс протянул руки с намерением разорвать витую шелковую нить, на которой держался ключ. Даже для ван Бролина, наделенного немалой физической силой, эта задача оказалась не по плечу. Тогда из брошенных на пол вместе с поясом ножен Феликс достал клинок и уже просунул его под нить рядом с шеей, как спящий издал чмокающий звук, облизал губы и жалобно сказал:

— Die Mutter, das nette Mütterchen, befreie mich, gestatte mir, wegzugehen, verlass nicht…[37]

Этот слабый голос почти на родном языке, который Феликс не слышал уже без малого два года, произвели на него воздействие, сравнимое с ударом обуха по голове. Ван Бролин сел на пол, обхватил голову руками, едва сдерживаясь, чтобы не взвыть самому от грусти, боли, тоски. Василько говорил, что царского приближенного зовут Андреем Володимеровичем, или как-то похоже, ни намека не было на то, что это уроженец Германии. А ведь, если бы этот человек проснулся и поднял крик, Феликс, не колеблясь, свернул бы ему шею. Я не разбойник, понял Феликс, я могу убивать и сражаться за свою жизнь, или за жизнь близких, но я не подхожу для того, чтобы промышлять грабежами и насилием над невинными людьми. Я вообще ни для чего не подхожу! Со злостью на самого себя к Феликсу вернулась решимость. Он извлек из ближайшего ларя обрез какой-то приятной наощупь ткани, раскинул ее на полу и быстро набросал меха, одежду, поясной кошель, словом, все ценное, до чего смог дотянуться, не воруя ключи. Потом связал крепкий узел и выбросил его из окна поверх высокого забора прямо на улицу. Тренько или второй подручный должен был увидеть большой сверток и догадаться оттащить его в сторону. Внизу послышались звуки шагов и приглушенные голоса. Не то кто-то из челяди дворянина Андрея услышал звук от падения свертка, не то увидел краем глаза крупный узел, мелькнувший в предутреннем небе.

Феликс отошел вглубь спальни, оказался вновь рядом с ложем, вгляделся в бородатое лицо, губы которого шевелились. Нагнувшись, Феликс разобрал немецкие слова:

— Мучаешь, мучаешь меня, нет, нет, не трогай.

— Кто тебя мучает? — шепотом вырвалось у Феликса на том же языке.

— Царь Иван, — неожиданно по-русски сказал спящий.

— Назови свое имя, — попросил Феликс по-русски.

— Андрей, — ответил спящий и вдруг перешел снова на немецкий. — Heinrich von Schtaden ist jetzt tot.[38]

— Где ты родился, Генрих? — Феликс решил продолжать по-немецки, надеясь, что обращение на родном языке менее встревожит спящего, да и просто довольный возможностью употреблять это наречие, столь сходное с фламандским.

— Моя родина Вестфалия, — губы спящего растянулись в улыбке, он будто бы расслабился, тихо шепча немецкие слова.

— Ты ненавидишь московского царя, — сказал вдруг Феликс, будто бы по наитию.

— Я ненавижу царя, — очень тихо, но совершенно явственно произнес немец.

— Почему царь Иван посадил на свое место Симеона-татарина?

— Царю грозит смерть, — сказал спящий, — было пророчество. Ходят слухи, я не знаю.

— Где твое золото? — продолжал Феликс в надежде развить успех.

— В сердце, — рука потянулась к шелковому шнурку, ухватила висевший на нем ключ, поднесла к губам и поцеловала.

— Где лежит золото?

Но тут спящий Андрей, в прошлом Генрих, перевернулся со стоном на живот и больше не произнес ни слова, зато чуткое ухо Феликса услышало скрип половиц — кто-то осторожно приближался к спальне хозяина белой избы. Феликс едва успел нырнуть под кровать, как дверь со скрипом отворилась, и в комнату ступила какая-то женщина, во всяком случае, так решил ван Бролин, видя босые ступни в локте от своей руки. При свете наступающего утра женщина некоторое время стояла над хозяином, возможно, разглядывая его, потом вышла, и закрыла за собой дверь, из-за которой до ушей Феликса донеслись голоса, мужские и женские. Пожалуй, следовало поспешить с уходом, ведь если заходившая служанка, или кто еще это мог быть, не сообразила, что рядом с хозяйским ложем нет одежды и пояса, то следующий посетитель, а то и сам проснувшийся Андрей, уже наверняка заметят неладное.

Феликс помнил вид из распахнутого окна, он прикинул расстояние до забора, разогнался и вылетел, резко оттолкнувшись от пола, руками вперед, зацепился с грохотом за забор, перемахнул через него следующим движением.

— Оборони господь! — завизжали за спиной. — Бес! Черт выпрыгнул от хозяина, я видел черта! Помилуй нас Христос! Вор, вор в доме!

Этот последний гневный клич, который долетел до ушей Феликса, очень не понравился ему. Такое быстрое и безошибочное разоблачение! Тренько подскочил к нему, и вдвоем они побежали, петляя по переулкам, удаляясь от Китай-города в сторону Поганого пруда.

— Где добро? — спросил Феликс на бегу, глядя на Тренько.

Тот показал жестом, что третий соучастник ночной кражи давно отправился домой с поклажей на спине. В Белом Городе еще можно было нарваться на стрельцов или стражников, но в Земляном, самом дальнем от Кремля, да еще наутро после Ивана Купалы, это было бы величайшим невезением. Они перелезли земляной вал, далее перешли на шаг и с первыми лучами солнца достигли Мельничной слободы.

Ван Бролину показалось, что Василько не очень доволен результатом их ночных похождений, но Феликс не стал роптать, когда при дележе добычи ему достался лишь с десяток новгородок. Впрочем, это было вдвое больше, чем столько же московок, коими Василько одарил младшего брата.

— Ты не забыл мою просьбу, атаман? — Феликс обратил внимание, что Василько отводит от него взгляд, старается не смотреть в глаза.

— Нет, — обычно довольно-таки благодушный со своими и словоохотливый Василько на этот раз был странно неразговорчив.

— Если я чем-то провинился перед тобой, — начал Феликс, но Василько не дал ему договорить.

— Отведи его, Тренько, сам знаешь, куда. Только переоденься хоть в рясу, что ли, — поморщился он, обращаясь к Феликсу. — Скажешься греческим иноком, если спросят.

— Благодарю тебя, атаман, — с чувством сказал Феликс, приложив правую руку к левой стороне груди.

Беспокойство, однако, не покидало его, пока они с Треньком шли, вдоль болотистого берега Яузы, у которой люди селились неохотно. Здесь располагались самые бедные и неухоженные строения Москвы, дорога петляла, огибая речные извилины, огромные лужи затрудняли ходьбу, свиньи с поросятами, козы, гуси и куры слонялись тут под присмотром одетых в рванье старух и грязных босых детей. Феликс подумал было, что скверное предчувствие у него из-за бессонной ночи, это иногда бывало у метаморфа, который ненавидел, если ему не давали, как следует выспаться. Вскоре они свернули к женскому Ивановскому монастырю и Феликс в потрепанной черной рясе, знавший молитвы исключительно на латыни, еще больше обеспокоился. Стена вокруг монастыря была восстановлена еще не полностью, так что иные монастырские избы могли восприниматься как обычные городские строения, неотличные от прочих на Москве.

Старая рябая монашка вышла из такой избы с деревянной бадейкой в руке и выплеснула ее смрадное содержимое в протекавший рядом ручей. Тренько вдруг остановился и жестами стал объяснять Феликсу, что он должен быстро посмотреть на что-то или на кого-то в этой избе, а потом сразу уйти. Даже убежать.

Все еще ничего не понимающий Феликс нерешительно вошел в сени, где его чуткий нос едва не повернул ван Бролина вспять, однако волей он заставил себя переступить порог. От вони заслезились глаза.

Прямо на земляном полу на каких-то грязных тряпках здесь лежали тяжелобольные и умирающие. Вероятно, те, кто имел хоть малую возможность уползти на свежий летний воздух, непременно воспользовались бы ею. Оставались лишь такие, чье свидание с апостолом Петром было делом считанных часов или дней.

Феликс не сразу даже понял, что перед ним тринадцатилетний теперь уже Габри — тот был в беспамятстве, метался в жару, весь покрытый жуткими пятнами. Европейцы знали эти признаки страшной болезни, по-латыни именуемой variola. На Руси ее называли оспой.

— Вот мой брат, — сказал он Треньку, вынося Габри на свежий воздух. Худое горячее тело почти ничего не весило.

Тренько попятился назад, замычал, показал жестами, что нельзя такого заразного больного нести в баню к Васильку. Девичьи лица, показал Тренько, могут попортиться.

— Ты можешь мне помочь? — попросил Феликс. — Нужно место, чтобы его выхаживать.

Тренько развел руками, его уродливое лицо без ноздрей искривилось еще больше, в глазах показались слезы. Он ткнул пальцем в рябую монашку, которая с любопытством уставилась на них. Феликс припомнил, что уже переболевшие оспой люди могут ухаживать за больными, не рискуя заразиться. Лишь один раз в жизни эта болезнь бывает страшной. Тренько настойчиво жестикулировал, упрашивая Феликса оставить больного под присмотром рябой сиделки. Наверное, его единственный московский друг переживает, что зараза может пристать к самому Феликсу. Не исключено, что так оно и есть — способна ли кровь метаморфа противиться оспе, он узнает в свое время, пробыв несколько дней возле больного друга.

Стояла середина лета — хоть в этом Габри повезло. Феликс оставил его в стогу сена за городом, накормил похлебкой, сваренной за полушку знакомой женщиной из Мельничной слободы, которая подрабатывала у Василька прачкой, судомойкой и уборщицей. Добрая женщина, чей муж лишился ног во время последней битвы с татарами, согласилась готовить каждый день для больного, и Феликс вернулся в баню, размышляя, как ему быть дальше. Тренько расстался с ним еще ранее, проводив до землянки, в которой жила прачка, и, скорее всего, уже успел объясниться с братом. На входе в баню стояли двое васильковых лиходеев. Один из них поднял могучую лапотную ногу и перегородил ею вход в сени.

— Монашкам сюда боле хода нет, — сказал он лениво.

— Херовое время для шуток ты выбрал, — удивился Феликс, останавливаясь.

— Какие шутки, блаженный, — рассмеялся второй душегуб. — Василько тебе от постоя отказывает. Не дозволяет заразу в его светлицу волочь. К тому же не порадовал ты его прошлой ночью, мнится атаману, ты самое ценное заначил, а ему только рухлядь и мелочь приволок. Ложись вон спать при дровах, пока совсем со двора не прогнали.

— Я могу поговорить с атаманом? — Феликс лихорадочно раздумывал, приходя к выводу, что вряд ли члены шайки, с которыми он никогда прежде не пересекался в делах, задумали дать отповедь пригретому иноземцу без ведома своего господина.

— Ну, посуди сам, детинушка, — выпучил глаза первый лиходей, чья нога в лапте до сих пор упиралась в дверной косяк. — Ежели б хозяин расположен был с тобой разговоры разговаривать, то стали б мы тут торчать?

Феликс отошел на тридцать-сорок саженей, вдохнул свежий речной воздух, глядя на зеленый берег Яузы, в это время года позволявший забыть, насколько вокруг все неприглядно устроено. Почему Тренько не вышел к нему, спрашивал себя самого Феликс, тоже испугался оспы, или ему запретил брат?

Просверк знакомого сарафана, звук осторожных шагов, — из-за прибрежных деревьев показалась Груша, сделала знак, чтобы он шел за ней, снова скрылась в зелени. Феликс, разглядевший признаки тревоги на лице девушки, обернулся: двое лиходеев, кажется, не увидели Грушу, их взгляды были обращены лишь на самого ван Бролина.

Он нагнал ее не скоро, пройдя вдоль берега полверсты, не меньше. На Груше, обычно спокойной, не было лица.

— Беги, Федя, — она обдала его лицо горячим дыханием, — Василько погубить тебя измыслил, мнится ему, ты утаил от него драгоценности, скрыл на теле, в карманцах потайных, аль зарыл где. Хочет он тебя обыскать, а, если не найдет, чего ищет, будет пытать, пока не сознаешься.

Феликс глядел на хорошенькое лицо, забывая моргнуть. Он видел Грушу сотню раз, голую и одетую, рядом с собой и с другими мужчинами. Ходили слухи, что она не простая девушка, что ее семью казнил безжалостный царь Иван, разоривший шесть лет назад ее родную Тверь.

— Спасибо тебе, — сказал Феликс, наконец. — Возвращайся. Тебе не поздоровится, если нас увидят вместе.

— Нас и сейчас видит безносый, — сказала Груша спокойным голосом.

Феликс резко обернулся и увидел, что неподалеку, между деревьями, стоит Тренько и наблюдает за ними.

— Он обязан мне жизнью, — усмехнулся Феликс. — Думаешь, это ничего не значит?

— Смотря для кого, — ответила Груша. — Царь Иван и вся Москва были обязаны князю Михайле Воротынскому,[39] который разбил татар в жаркой битве четыре года назад. Возможно, владыка небесный ценит людскую благодарность, но для земных владык это пустой звук. А безносый даже не земной владыка, но брат атамана, который уже решил твою судьбу.

— Я бы с радостью послушал про князя Михайлу, — Феликс взял руку девушки и поцеловал ее. Она едва не одернула кисть, непривычная к такой ласке. До чего красивые у нее глаза, впервые дошло до Феликса, как я раньше этого не разглядел? — Но тебе пора. Если Тренько последует за мной, я решу, как с ним быть.

— Возьми меня с собой, — вдруг сказала Груша, стискивая его пальцы. — Я буду всегда любить тебя, рабой твоей стану. Прошу, Феденька!

— Нет! — сказал сразу Феликс, а после объяснил: — Я сегодня нашел своего младшего брата Гаврилу, он болен оспой, ты можешь тоже заболеть от него.

— Я лучше умру от болезни рядом с тобой и твоим братом, чем останусь в этом аду и загублю собственную душу, — решительно сказала девушка.

— Пока мы дойдем до того места, где я оставил Гаврилу, у тебя будет время передумать.

— Я не передумаю, — сказала Груша. — Пойдем.

* * *

— Мне плевать на всех этих чванливых клириков из Брюсселя и Антверпена, я ничем не обязан и архиепископу Камбрэ. Мы никуда не двинемся, пока я не найду убийцу, — со злостью сказал Кунц Гакке. Глаза его сверкали, выбритый подбородок вызывающе торчал вперед, а узкая щель безгубого рта смотрелась, как трещина, едва заметная на суровом лице.

— Это случилось полтора года назад, — пожал плечами Отто. — Я слыхал, что преступление можно раскрыть по свежим следам, особенно, если имеются его свидетели. Но спустя такой срок даже вы, святой отец, боюсь, ничего не сможете сделать. Мы ведь опросили жителей всех окрестных домов, весь район, примыкающий к цитадели. Никто ничего интересного не сообщил. Возможно, это был случайный преступник, не исключено, что некто мстил членам священного трибунала, упокой, господи, их души, еще за вольные действия инквизитора Тительмана, о которых до сих пор с ужасом вспоминает здешний народ.

— Это не так, — упрямо замотал головой Кунц. — Убили его, потому что рядом не оказалось меня. Это месть не Тительману, а мне.

Он чувствовал, что ему не хватает аргументов для убеждения фамильяра, но уверенность была непоколебимой. У Тительмана были свои компаньоны, фамильяры и крысомордый нотариус, которого Кунц прекрасно помнил. Теперь сей нотариус постригся в целестинцы, жил в недалеком монастыре и замаливал грехи, совершенные во время служения трибуналу под председательством Петера-дубины. Бывший нотариус рассказал, что никто из состава того трибунала, кроме самого председателя, не погиб насильственной смертью.

На чистом листе бумаги Кунц Гакке с немецкой аккуратностью вывел семнадцать имен и адресов. Семнадцать человек, погибших в Антверпене на дыбе, виселице и на костре. Семнадцать посланий, переданных Кунцем повелителю ада. Не так уж много, если сравнивать с тем, скольких еретиков отправил на казнь его трибунал в других местах. Сущая горстка, в сравнении с гекатомбами Тительмана.

— Я молю Господа даровать прощение грешным душам, отправленным мною на тот свет, — пояснил Кунц фамильяру, — я помню каждого из них. Иногда я спорю с самим собой в сомнениях и колебаниях, иногда спрашиваю себя, точно ли были виновны эти люди, или вдруг с их уходом сей мир потерял что-то важное? Простецы и еретики клевещут на нас, выпалывающих сорняки веры, полагают, что нам доставляет извращенное наслаждение посылать людей на смерть. Я никогда не выносил приговоры без оснований, и брат Бертрам, благословенной памяти, был моей совестью, моим живым сердцем, он не дал бы мне покоя, соверши я хоть малую ошибку. Ты сам вместе со мной целый год каждодневно молился хотя бы раз, прося прощения у Христа за великий грех, когда мы выкупили три наших жизни ценой гибели того несчастного фамильяра на корабле. Разве мы прекратили вспоминать? Разве забыли цену, уплаченную Спасителем за грехи людей?

Кунц закрыл руками лицо, чтобы фамильяру не открылись его слезы. Напрасное движение — в первые дни, когда инквизитор узнал о смерти своего единственного друга, он впал в такое беспросветное отчаяние, что палач с фамильяром решили, будто Кунц Гакке обезумел. Даже сейчас Отто не полностью доверял здравомыслию человека, приказы которого вынужден был исполнять.

— Я даже представить не мог, что работа инквизитора столь тонка и многотрудна, — кивнул Отто, видя, что Кунц вроде бы преодолел душевный приступ.

— Здесь перечень тех, кто был приговорен к смерти святым трибуналом под моим председательством в Антверпене, — Кунц провел пальцами в перчатке по начертанным именам, будто снова воскрешая память об их смертях, будто закрывая их мертвые глаза. — У каждого из этого списка были родственники, за каждого могли отомстить. Среди этих подозреваемых скрывается тот единственный, кого нужно найти.

— Не такое уж большое количество, — пожал плечами фамильяр. — Давайте убьем их всех.

— Говорят, эту же фразу выкрикивал Карл Девятый Французский, паля из аркебузы по метавшимся перед Лувром фигуркам подданных, — сказал Кунц. — Отец Бертрам не одобрял ее. Не одобрял творившееся в ночь святого Варфоломея. Не было такого, чтобы он не отстаивал человека, коего мыслил невиновным. Ты, Отто, даже не представляешь себе, сколь мой добрый компаньон был мудр и справедлив. Как ангел, сидящий над правым плечом человека, он советовал, направлял, подсказывал, когда ему казалось, что я перестаю видеть истинный путь. Нет слов, чтобы выразить мою любовь к Бертраму, и тот, кто убивал его, ведал, что пронзает и мое сердце.

— Я сам был взят на службу, ваша милость, чтобы заменить погибшего фамильяра, — сказал Отто. — Но я человек простой, знающий лишь немногое из того, что надлежит знать служителю трибунала. Возможно, вам следует озаботиться поисками нового высокоученого доминиканского брата на должность компаньона?

— Об этом потом, — отмахнулся Кунц. — Я ведь не зря составил этот список. Если мы сейчас направимся в Брюссель или Камбрэ, то преступник останется безнаказанным. А я поклялся, что убийца Бертрама пожалеет о содеянном еще в этом мире, а не в грядущем, где ждут его адские котлы и вечная мука.

— Как прикажете, ваша милость, — поклонился Отто, — Что мне следует делать?

— Ты возвращаешься во Флиссинген, — сказал Кунц, поглаживая голый подбородок. — Я бы поехал туда сам, но не хочу рисковать быть узнанным в этом вертепе кальвинистов и англичан. Слишком многие еще помнят меня председателем трибунала при диоцезии Утрехта. В замке Соубург допрашивались многие жители Мидделбурга и Флиссингена. Поэтому ты, никому там не известный, проследишь за жителями каменного дома на углу Большого Рынка и улицы Вестпортстраат. Ищи смуглого заметного парня по имени Феликс ван Бролин, ему сейчас должно быть около пятнадцати лет. Если он там, шли мне сразу весть и жди ответного письма, если же нет, разузнай у обитателей дома, где он и что с ним было в последние два года.

— Я же тем временем узнаю, кто ближайшие друзья и родственники этих людей, — Кунц протянул список фамильяру, — где они живут, чем занимаются, каковы их доходы. Особенное внимание уделю мужчинам, поскольку нет у нас поводов думать, будто убийцей была женщина.

— Ван Бролин неспроста в этом списке идет самым первым? — почтительно поинтересовался Отто. — Или нумерация никак не связана со степенью подозрений?

— Плыви во Флиссинген, Отто, — сказал Кунц. — Там, сдается мне, находится кое-кто, способный ответить на твои вопросы.

— Позвольте мне напомнить, что в Зеландии не привечают католиков, — сказал Отто. — Не будет ли мне разрешено для пользы дела изображать из себя реформата?

— Не напрасно я выбрал тебя тогда в Толедо из числа многих, — сказал Кунц, одобрительно кивая. — Ты мыслишь, как деятельный и полезный слуга Святого Официума. От его имени заверяю тебя, что не пожалеешь о службе под моим началом, причем награда ждет тебя не только на небе, но на грешной земле. Ты представляешь себе, сколько золота, драгоценностей и недвижимости изъял священный трибунал у еретиков, колдунов и ведьм? — Кунц рассчитывал на приземленную жадность своего фамильяра, поэтому кивнул, видя, как алчный блеск загорелся в его светлых глазах, тут же прикрытых веками. — Привези мне сведения об этом Феликсе, выдавай себя хоть за магометанина, если это послужит пользе нашего дела, но прояви хватку в расследовании, и моя благодарность не заставит ждать.

Палач, тихо сидевший в уголке все время, пока Отто получал задание, поднялся и приблизился к инквизитору, когда хлопнула нижняя дверь их арендуемого жилья, двух небольших комнат в районе цитадели Антверпена, неподалеку от места гибели Бертрама Роша.

— Думаете, ему можно доверять, святой отец? — спросил палач. — Я бы поостерегся отсылать его вновь к протестантам.

— Я бы послал тебя, или поехал сам, — сказал Кунц Гакке, — но ведь у нас там есть враги, или ты уже забыл, как мы покидали Соубург? Глупо было бы из охотников самим превратиться в дичь, — инквизитор встал и похлопал по плечу верного слугу, который, даже вернувшись домой, пока еще не мог рассчитывать на привычную работу в священном трибунале. — Бери с десятого номера по семнадцатый, выясняй все про близких родственников и друзей мужского пола. Вот тебе тридцать стюйверов, чтобы люди говорили с тобой в охотку.

— Чудно, — сказал палач, задумавшись, не спеша брать со стола замшевый мешочек с серебром, — я-то помню, какие средства применял к каждому и каждой из них, как их кости выворачивались из суставов, как шипела, сгорая, их кожа, как вода заходила им в легкие. И вот теперь я должен за тридцать сребреников искать в их окружении тех, кто, желая отомстить мне или вам, решился на убийство наших бедных друзей по трибуналу.

— Дело обстоит именно так, друг мой, — сказал Кунц, пристально глядя на палача голубыми холодными глазами, — что тебя смущает?

— Возможно, я еще никогда на своей работе не пытался предстать другом испытуемых, — сказал палач. — Это для меня в новинку.

— Самих испытуемых уже нет на свете, — сказал Кунц, — иначе они не попали бы в этот список. Все, что тебе предстоит сделать, это расспросить их соседей, родственников и знакомых, таких же фламандцев, как ты сам, при этом щедро вознаграждая за ответы на простые вопросы. Боишься не справиться с заданием?

— Осмелюсь ли я просить вас поговорить хотя бы с одним из этих людей при мне, чтобы я увидел пример, как действовать в дальнейшем.

Кунцу более всего хотелось выпроводить своих людей на задания и остаться одному, чтобы предаться скорби по убитому другу, как он делал уже почти месяц, едва страшная весть была сообщена им комендантом замка Стэн, лейтенантом Муленсом, прежним сержантом городской стражи. Муленс добавил, что Бертрам Рош в день смерти занимался делом вампира, обнаруженного в городке, расположенном вверх по течению Шельды. На этого вампира Кунц потратил неделю, перекопал целое кладбище, но нашел только мертвяка с деревяшкой в сердце и кирпичом во рту. Не похоже, чтобы смерть компаньона была как-то связана с оборотнями и вампирами. Все свидетели указали на то, что обе жертвы погибли от колотых и резаных ран, причем обоих пытали перед смертью. Преступник хотел поджечь комнату после убийства, простыни и одеяло немного подгорели, но из-за того, что по ним растеклось много крови, пожара не возникло. Много крови растеклось — вампир не был бы таким расточительным, значит, версию кровососа следовало отбросить. Кунц встал, набросил теплый плащ, помнивший Ирландию и Англию. Он сражался там на чужой войне, а самый близкий в его жизни человек уже лежал мертвый в земле. Время убийства совпадало с тем, когда их доставили в Ковентри и определили в армию графа Эссекса. Что бы я делал, если бы знал уже тогда, спрашивал себя Кунц. Не нужно было вообще самому плыть в Испанию. Давно стало понятно, что король не приедет в свои мятежные провинции, а тогда мне, рядовому инквизитору, думалось, что я способен повлиять на историю. От скольких иллюзий мне еще предстоит избавиться?

— Пойдем, Карл, — обратился к палачу, пряча список с именами и адресами в карман. — Разок покажу тебе, как надо работать. Но не жди, что завтра тебе не придется продолжить то, что начнем сегодня.

Глава XXII,

в которой Феликс ван Бролин выдает себя за иезуита, чтобы покинуть Московию и увезти друга, но не обходится без потерь, а Кунц Гакке продолжает неофициальное расследование.

Вечерняя Москва, еще не до конца зализавшая раны пятилетней давности пожара, едва ли была местом, где кто-то мог чувствовать себя в безопасности, выходя со двора. Чем богаче и влиятельнее был человек, тем большая свита его сопровождала, тем больше было факелоносных слуг, холопей, державших лошадей, знакомцев, прихлебал и дальней родни. Ехать одному или малолюдством было порухою чести, и даже обедневшие бояре старались блюсти обычаи старины. Но возвращавшийся домой Андрей Володимерович не был в полном смысле слова боярином, в его крови текла рачительность Генриха из Вестфалии, и оттого сопровождающих было всего трое: слуга с факелом, да холопы, один из которых вел коня под уздцы.

— Андрей Володимерович, дозволь слово молвить, — Феликс пал ниц, чтобы в свете факела не было видно смуглого лица. Вначале он думал заговорить по-немецки, но, боясь, что среди сопровождающих сыщется доносчик, отложил раскрытие инкогнито на момент, когда они останутся с боярином одни.

— Встань, — с досадой сказал Андрей Володимерович, — что хотел?

— Поговорить с глазу на глаз, — отозвался Феликс, не вставая. — Дело великой важности, отошли слуг в дом, я сам заведу коня в стойло, там и назовусь.

— Ты монах? — спросил Андрей Володимерович, продолжая испытывать сомнения.

— Ego sum, qui sum, — едва слышно шепнул Феликс, — in partibus infidelium.[40]

— Передай коня монаху, — скомандовал Андрей слуге после недолгого замешательства. — Заходите, да ворота закройте.

Холопы бросились к створкам ворот, хозяин отобрал факел у одного из них и пошел вглубь двора, освещая путь Феликсу, идущему следом с конем в поводу. Ван Бролин быстро завел жеребца в денник, расседлал его и снял уздечку, вышел, Андрей Володимерович задвинул деревянный засов за его спиной, другой рукой крепко сжимая рукоять кинжала. Просто трусил, или ждал провокации?

— Я служу его величеству императору Священной Римской империи германской нации, — сказал Феликс по-немецки. — Пришел предупредить вас, Генрих, об угрозе. Князю Ивану Московскому ведомо ваше отношение к нему, и для вашего блага следует немедленно покинуть Московию. При дворе его величества Максимилиана ждут верных сведений об этой варварской окраине Европы, и награда за многолетние труды поразит вас щедростью.

— Почему мне следует вам верить? — с сомнением спросил Генрих.

— Я покину вас тотчас же, и вы вовсе не обязаны мне верить, Генрих, — мягко сказал Феликс. — Верьте собственному чувству, которое наверняка уже говорит вам об опасности. Я ваш друг, и мне поручено передать вам, к кому обратиться за покровительством в Нижних Землях, куда вы вскоре приплывете.

— Я не привык доверяться незнакомым людям, — сказал немец после некоторого раздумья, — тем более, в этой проклятой богом стране. Хотя, с другой стороны, какой смысл вам врать?

— Абсолютно никакого, — подтвердил Феликс. — Я не прошу взять меня с собой, не убеждаю причислить меня к приближенным и оставаться далее в Москве.

— Дело в том, что в последнее время я больше обретаюсь в Рыбной слободе и живу торговлей в Поморье, на севере. Этот дом — последнее, что мне принадлежит в столице. Было время, когда я обладал боярским званием, множеством землепашцев и вотчинами, но царь давно уже отобрал их у меня, с тех самых пор, как распустил опричнину.

Феликс кивал, стараясь не пропустить ни слова. Он мог одной неверной фразой лишиться доверия Генриха. Ничего не зная о его прежней жизни, следовало быть предельно осторожным, разговаривая с этим человеком.

— Самая пора распрощаться с этим домом и этой страной, — сказал Феликс, чтобы не дать разговору затухнуть. — Вас ждут в Германии.

— Кто меня ждет? — спросил Генрих к радости ван Бролина, у которого был заготовлен ответ.

— По приезде в Нижние Земли направляйтесь в Брюссель, в замок графа Тилли, — Феликс помнил, как граф, пребывая в замке Белёй, похвалялся своими связями в Вене. — Он даст вам рекомендательные письма ко двору, возможно, даже сам отправится с вами. В Польше до сих пор еще не выбрали короля, Габсбурги претендуют на Вавельский трон, и любая…

— Вы не располагаете свежими известиями из польского королевства, — поморщился Генрих, неодобрительно глядя на Феликса. — Уже два месяца, как трансильванского князя Батория короновали в Кракове.

— Я около двух лет нахожусь в Московии, — перебил Генриха ван Бролин, боясь потерять нужное ему направление в разговоре. — Не удивительно, что в этом углу Европы, где хозяйничают медведи, я могу даже не узнать о смене понтифика на престоле святого Петра. Не стоит выспрашивать более обо мне и моей миссии. Мне нужно от вас совсем немногое, и это никак вам не повредит.

— Я слушаю, брат-иезуит, — сказал Генрих, ухмыляясь, — уж такой вы народ, что бескорыстия легче дождаться от гулящей девки, чем от вас.

— Разве твоя жизнь, Генрих фон Штаден, не стоит пары лошадей с двуколкой, мелкой кухонной дребедени, такой как чугунный котелок, лопата, простыней изо льна, да пяти рублей серебром?

В темноте, освещаемой зловещим блеском факела, Феликс придвинулся к своему собеседнику, сверкая белками глаз. Просьба, в сущности, была невелика, да и не каждый день к бывшему боярину являлись просители, говорившие по-немецки. Но все же он попробовал торговаться:

— Я говорил тебе, брат…

— Феодор. В миру Феликс фон Бролин, сын Якоба фон Бролина из Флиссингена, — подсказал он, переиначив свою фамилию на немецкий манер.

— Мое положение, брат Феодор, весьма неопределенно, как у всякого негоцианта, ведь нажитое тяжким ратным трудом имущество я вложил в торговлю. Взамен опричных списков, где я некогда состоял, меня должны были внести в списки иностранцев, да позабыли, и теперь я уже не боярин, но и не обычный германец, а просто Андрей Володимерович. Таким почетным именем зовут на Руси бояр, но нет меня и в боярских списках.

— Я прекрасно осведомлен о твоем шатком положении, Генрих, поэтому нет нужды повторять одно и то же. Ведь это я сам пришел тебя предостеречь и предложить покровительство. Ut salutas, ita salutaberis.[41]

— Мне понадобятся все лошади для скорого отъезда, — сказал бывший опричник. — Могу выделить лишь одну, да малую повозку.

— Я же сказал, что достаточно одноколки! — дело было сделано, Феликс, едва не подпрыгнул от радости, видя, как воплощается его казавшийся безумным поначалу план. Он еще раз проговорил список того, что нужно загрузить в тележку, договорился о месте за городом, вблизи Раменской церкви, где он будет ждать холопа, который приедет на столь необходимой Феликсу упряжке.

— Я могу исповедовать тебя, сын мой, — сказал Феликс под конец, желая упрочить возникшие между ним и Генрихом слабые узы. Тот, однако, отказался.

— Не подведи меня, — сказал Феликс напоследок. — В моем лице ты имеешь не только земляка, но и преданного друга. Кто знает, в каком качестве и где мы встретимся вновь? Не преврати же друга во врага, обманув мои завтрашние ожидания.

С этими словами Феликс подхватил Генриха и легко усадил его на лошадиную кормушку, которая находилась в двух аршинах от пола. Сафьяновые сапожки с серебряными скобами на каблуках замелькали у самого лица ван Бролина. Он расхохотался, весьма неприятно, потом опустил возмущенного Генриха на земляной пол, отряхнул его белый атласный кафтан, склонившись едва ли не до малинового шелкового кушака с выпущенной в два конца золотой бахромой. Все же следовало признать, что и на Руси богатые да знатные люди одевались красиво. Не вина Феликса была в том, что ему так и не довелось примерить на себя московские наряды.

— Добавишь, друг мой Генрих, тонкого полотна рубах пару штук, — не удержался Феликс, протягивая руку.

— Что? — не понял Генрих, впечатленный силой своего ночного гостя, он решил не выказывать возмущения его панибратством.

— Деньги, пожалуйста, — с покорным видом произнес Феликс, поднося ладонь еще ближе к собеседнику. — Мне нужно совершить некоторые покупки в ожидании оговоренной встречи.

— Боишься, что завтра не увидишь моей упряжки, — недобро засмеялся Генрих, — сунешься сюда, а я уже на север отъехал.

— Кто ж тебе за день цену настоящую за дом уплатит? — пожал плечами Феликс. — Никуда ты не денешься, в лучшем случае, неделя у тебя на сборы уйдет.

На это фон Штаден возражения не нашел, развязав кошель, он высыпал из него горсть серебра, из которой Феликс при свете догорающего уже факела отделил пять рублей мелочью.

— Не забудьте, Генрих, замок графа Тилли под Брюсселем, — сказал напоследок и скрылся в ночи, едва дождавшись, пока босой холоп в широких портках и длинной рубахе отопрет калитку на улицу.

Всего два дня назад Феликс нашел своего больного оспой друга, но жизнь его снова переменилась, стала деятельной и осмысленной. Состояние Габри оставалось тяжелым, но не ухудшалось, свалившаяся на голову молодуха по имени Груша тоже требовала своей доли забот и внимания. Пользуясь теплыми днями, они жили в роще за Мельничной слободой, куда за малую плату банная прибиральщица и прачка носила им состряпанную снедь в глиняном горшочке. Тренько который шел за ван Бролином и Грушей в первый день после того, как его брат стал подозревать Феликса в утайке ворованного добра, отстал после того, как Феликс поговорил с ним. Не исключено, что между Васильком и Треньком тоже состоялся разговор, после которого атаман согласился не преследовать человека, спасшего не так давно его родича. Правда, легкость, с которой шайка отказалась от Аграфены (так Груша была при крещении записана в приходской книге), казалась весьма подозрительной. Не могло быть, чтобы ее исчезновение в один день с Феликсом не связал воедино прыткий разум Василька.

Как бы то ни было, но следовало уходить из Москвы, чтобы не накликать на голову очередных несчастий. В столице государства люди были пуганными, подозрительными, недоверчивыми, мнили себя жителями третьего Рима (едва не лопаясь от гордости), и приказных дьяков, стрельцов, стражников и служивых дворян было здесь больше, чем где-либо в широкой и местами весьма малолюдной Московии.

Волнение Феликса нарастало, когда ночью и ранним утром он едва дотащил Габри до деревянной церквушки сельца Раменское. Расположенная уже за городом, среди подступающих лесов и полей, украшенная искусной резьбой церковь, созданная безвестным русским мастером, не принесла своим видом успокоения ван Бролину. Аграфена, которая шла за ними на расстоянии в несколько десятков саженей, расположилась ниже по склону, спускающемуся к реке. С утра она только однажды подошла к Феликсу, чтобы нанести на его лицо легкий слой белил. Предусмотрительная девушка, уходя из бани, забрала с собой несколько предметов женской одежды, сурьму, румяна и белила для лица. Феликс уже несколько раз кричал на нее, когда Груша приближалась слишком близко, на его взгляд, к больному. Теперь она не решалась без разрешения подойти к ним, и Феликсу ничто не мешало пытаться говорить с другом, всматриваясь с жалостью в его покрытое язвами лицо.

— Габри, слышишь меня, дорогой? — позвал он по-фламандски. — Габриэль Симонс! Пора в школу!

Но тот бродил по своим тропкам горячечных видений, не мертвый, но и не полностью живой. Волосы покидали его голову, если он выживет и не потеряет зрение, что нередко случалось с больными этой страшной заразой, подумал Феликс огорченно, красавцем его уже никто никогда не назовет.

Оставив Габри в тени старого клена, Феликс подошел к сидящей на склоне девушке, взял ее за руку, лег, положив голову ей на колени, закрыл ее ладонью свои глаза.

— Попробуй уснуть, — сказала она, гладя свободной рукой короткие волосы ван Бролина. — Как Господь захочет, так и будет, не гадай зазря. Это святое место, тут хорошо и покойно, спи, мое красное солнышко.

Голос девушки убаюкивал, Феликс очень устал прошлой ночью, он выбился из сил, сначала отправившись к центру Москвы и обратно, потом, таща на себе больного до самого села Раменского. Если повозка не приедет, все впустую, думал он, все мои усилия псу под хвост. Его разбудил Грушин голос:

— Это не к тебе ли, Феденька? Смотри!

— Ступай, нарви ромашек, — сказал он, вскакивая на ноги. В полуденной дреме он припомнил, как Чернава советовала кому-то из деревенских баб умывать настоем из ромашки оспенных больных.

Цепко оглядываясь, Феликс пошел, мимо лежавшего в забытьи Габри, туда, где рядом с церковью остановилась одноконная повозка, управляемая, кажется, одним из вчерашних холопов Андрея Володимеровича. Холоп вертел головой по сторонам, но вздрогнул и едва не закричал, когда рядом с ним на облучке оказался Феликс.

— Отъедь вон туда, — скомандовал Феликс, недовольный тем, что оказался совсем рядом с сельским храмом, у входа в который болтало несколько прихожан и бородатый батюшка с медным крестом на пузе.

Если бы православный священник заговорил с ним, дела Феликса могли обернуться весьма скверно, однако же, поп увлеченно разговаривал с другими людьми, и опасность миновала.

— Передай Андрею Володимеровичу от меня земной поклон и пожелания многих лет, — сказал он слуге, оглядывая сложенные в сене вещи, о которых просил у его хозяина.

В самом деле, для состоятельного человека, коим являлся Генрих фон Штаден, исполнение просьбы Феликса не составляло особенного труда. Выгоды от представления к венскому двору, в которое поверил бывший опричник, неизмеримо перевешивали скромные запросы явившегося в неурочный час латинского монаха. Мысливший категориями больших денег и сложных интриг, фон Штаден даже не мог представить, что его посетил не облеченный никакими особыми тайными полномочиями нездешнего происхождения мальчишка. В сотнях верст вокруг Москвы не было других столь молодых людей, владевших европейскими языками. Поверить в иезуита, выполняющего некое секретное задание, было много легче, нежели в правдивую историю самого Феликса, поведай он таковую без утайки.

Как бы то ни было, а закат этого дня провожал одноколку, запряженную каурой кобылкой, рядом с которой шагала молодая девушка, на облучке сидел широкоплечий малый в надвинутой на лоб войлочной шапке, а на сене позади него лежал без сознания мальчишка, весь в язвах и струпьях от оспы. Настоящим чудом было то, что когда ван Бролин погрузил горячего Габри на тележку, тот открыл гноящиеся глаза и перекрестился, глядя на деревянную церковь.

— Феликс, это за мои грехи, — сказал он по-русски, спустя несколько ударов сердца добавил: — Прости меня, если можешь.

Больше он не произнес ничего, и все попытки Феликса обратиться к другу пропали втуне — Габри снова погрузился в забытье. Но теперь ван Бролин начал верить, что все у них закончится хорошо. Вечером, встав у какой-то реки, они заварили в котелке собранные Грушей ромашки, Феликс дал Габри выпить настой, а после обтер его худое тело, смочив лоскут полотняной ткани, отодранный от простыни, в ромашковом вареве.

На другой простыне они с Грушей провели ночь, прямо под сенью ближайших деревьев. Девушка до смерти боялась ночных звуков, уханья сов, хлопанья крыльев, далекого волчьего воя. Феликс потешался над ее страхами, говоря, что люди намного страшнее, и лес — единственный их настоящий друг. Наконец, она уснула, и ван Бролин смог перетечь, чтобы наспех поохотиться в ближайших зарослях. Крупный заяц был ему наградой, правда, Груша вновь перепугалась, увидев наутро заячью тушку, и пришлось ей придумывать со сна историю о том, что заяц забрался прямо к ним на простыню.

Это были изумительные дни середины лета, когда страда у крестьян, когда Габри потихоньку начал идти на поправку, но своим видом все еще ужасал встречных, не склонных связываться с проверками девушки, везущей на тележке больных братьев. Завидя на дороге встречную повозку или конных, Феликс ложился в обнимку со своим явственно изуродованным болезнью другом, и ни у кого пока что не возникло желания перевернуть его и начать копаться в тряпье, запачканном оспенным гноем.

Но самые чудные мгновения переживали они с Грушей, когда ночевать доводилось у берега реки или озера, в котором можно было искупаться. Раздетые молодые любовники заходили в воду, смывая с себя дорожную пыль и пот, резвились на ночных плесах, ласкали друг друга на ложе из трав, или прямо в воде. Не раз и не два Феликс видел кошачьим зрением, как смотрят на них глаза лесных и речных существ, порой недобрые и завистливые. Но не было никого среди водяных, русалок и леших, кто осмелился бы бросить вызов оборотню. Медведи лакомились медом и ягодами в летнюю пору, волки охотились по двое, не собираясь в стаи, заботились о пушистых волчатах. Люди, только люди в эти волшебные дни несли с собой зло.

— Я думаю, что затяжелела от тебя, любовь моя, — сказала Груша однажды, сидя на нем в лунном свете с распущенными темными волосами, белокожая, пышногрудая, в расцвете молодой красоты.

— Думаешь, или уверена? — спросил пятнадцатилетний Феликс, не испытывая особенных чувств. Он ненадолго задумался о том, что надо бы крестить Аграфену по католическому обряду, а потом увидел Габри, который с жадной тоской на обезображенном лице глядел на них из-за дерева.

— Еще не уверена, — засмеялась Груша, — но я очень хочу этого.

Ее круглые груди запрыгали от этого смеха, как туго набитые кожаные мячики, которыми играют маленькие дети, Феликс наклонил девушку к себе и начал целовать, а когда вскоре посмотрел на то место, где прятался Габри, больше уже не увидел друга. Надо в следующий раз отойти подальше, решил, засыпая, Феликс.

Между тем, приблизилась засечная черта Московского царства, рубежи, на которых все пути-дороги были перекрыты непреодолимыми для татарской конницы преградами из срубленных деревьев. Движение к югу привело бы спутников к местам, где можно было наткнуться на казачьи разъезды и стрелецкие отряды, патрулирующие границу. Груша, переговорившая со встречным пожилым крестьянином, узнала, что двигаться далее на юг теперь стало опасно — их могли принять за беглых крестьян, а потом, обнаружив, что задержали иноземца, объявить всех троих лазутчиками, с которыми расправа была короткой и жестокой. Феликс ночью думал, как быть, лежа с открытыми глазами под звездным небом, и решил наутро свернуть к западу. Селений на этом направлении становилось все меньше, дороги были еще более заброшенными, чем в Ливонских и Псковских землях. То и дело путь им преграждали реки, через которые иногда целыми днями приходилось искать брод. Мертвые деревни, иногда с не похороненными скелетами в домах и заросшими молодым леском полями, стояли памятью этой земли о страшных годах опричнины и татарских нашествий.

— Мой грех, мой, простишь ли меня, господи, — причитал Габри, молясь по-русски, крестясь справа налево. Того ли человека я везу, иногда спрашивал себя Феликс, это не толковый, рассудительный умница-Габри, которого я знал, но суеверный и растерявший весь разум юродивый московит. Ван Бролин гнал от себя скверные мысли, но они все равно появлялись. Однажды он уснул, зверски вымотавшись на переправе, а проснулся от звука голосов болтающих Груши и Габри.

— У тебя нет ума! — закричал он на девушку, вскакивая, — но ты-то, Габри! — и он ругал друга по-фламандски, пока тот едва не разревелся от обиды.

Плюнув, Феликс заграбастал Грушу, раздел ее и бросил в реку, через которую они недавно переправились, следом разделся сам и обнял ее прямо в воде, теплую, дрожащую, покрытую гусиной кожей.

— Не бойся, — утешала его Груша, — Гаврила выздоравливает, от него уже ничего подхватить нельзя. Ты правда из-за меня так распереживался? Любишь свою Грушу? Скажи! Еще скажи!

Сердиться на нее не было никакой возможности, Феликс привязывался все больше и больше к ее губам, рукам, волосам, запаху, голосу. Она говорила, что это чувство называется любовью, и он верил ей. Этим вечером прошел сильный ливень, от которого Габри укрылся под телегой, а они любили друг друга под струями дождя. Утром Габри встал и решил прогуляться, пока его друзья еще спали, не размыкая объятий. Силы быстро возвращались в молодое тело, он зашел довольно далеко и наткнулся на группу странных вооруженных людей с длинными чубами на отскобленных лезвиями до сизого цвета головах. Точнее, конный отряд наткнулся на мальчишку в обносках с оспенными струпьями на лице. Разглядев следы болезни, эти необычные казаки крикнули Габри, чтобы тот не приближался к ним, иначе они его застрелят. Вняв просьбам горемычного мальчишки, они все так же издалека сказали ему, что под ними Муравский шлях из Московского княжества на юг, в степи, где хозяйничают крымчаки. Татары в этом году не собрались в большую орду, но их мелкие шайки, промышляющие на шляхе, не стали от этого менее опасными. Двигаясь по Муравскому шляху на юг, можно было добраться до Московских засечных рубежей, и далее — до Киева и Черкасской крепости, относящихся уже к владениям Польской короны.

— Едем по Муравскому шляху! — крикнул Феликс, воодушевляясь. — Если увидим клубы пыли на дороге, тут же сворачиваем в лес.

Габри привычно лег на одноколку, подложив руки под голову, а Груша пошла впереди. На этот раз Феликс тоже оказался рядом с ней, только с другой стороны от лошадиной головы.

— Аграфена, сердце мое, — торжественно сказал Феликс, — мы скоро узрим храмы истинной веры, где литургию читают по-латыни.

Груша молчала, переставляя ватные ноги, Феликс подумал, что от усталости.

— Ты согласна пройти крещение по Римскому обряду?

— Ой, Феденька, мне дурно, — она стала оседать прямо в дорожную пыль.

Феликс остановил лошадь, поднял девушку и почувствовал жар. Габри, видя неладное, молчал, соображая, что все это значит.

— Если бы это был не ты, Габри, а чужой человек, убил бы к дьяволу, — в сердцах прошептал Феликс, бережно укладывая девушку рядом с другом на телегу.

К вечеру язвы покрыли тело и лицо Груши. Ее организм был взрослее и сильнее, чем у Габри, периоды беспамятства каждый день чередовались с периодами ясного сознания, когда она слабым голосом просила прощения у Феликса, заверяла его в своей вечной любви, обещала, что будет ждать его на небе. Теперь они в день проезжали не более десяти верст, Феликс обмывал Грушу настоем из ромашек, как раньше делал это для Габри, успевал собирать овес на заброшенных полях, да еще и охотился по ночам, чтобы кормить больную любимую и выздоравливающего друга бульоном.

В один из дождливых дней ранней осени они не сразу увидели приближающихся всадников, которые на мокрой дороге не поднимали привычных летних туч пыли. Вина за это была целиком Феликса, поскольку Габри постоянно жаловался, что стал хуже видеть, тем более, не было надежды на покрытую язвами и струпьями Аграфену.

Феликс успел свернуть и погнал кобылку по бездорожью среди деревьев, потом у одноколки соскочило с оси колесо, и стало понятно — им конец. Пятеро всадников в цветных халатах и войлочных, подбитых мехом, малахаях въехали за ними в лес, натягивая луки. Габри, скатившись с наклоненной телеги, поднялся на ноги и побежал в чащу, удивляя Феликса резвостью. Ван Бролин выломал оглоблю из упряжи, готовясь встретить врага, но Груша, тоже упавшая с телеги, вдруг поднялась на ноги и пошла навстречу татарам, избавляясь от одежды, чтобы они могли видеть признаки болезни во всем их безобразии. Возможно, в ее помраченной жаром голове было желание отпугнуть извечных похитителей русских людей, а может быть, она просто отвлекала на себя внимание, давая Феликсу и Габри возможность скрыться в глубине леса. Ван Бролин никогда не узнал, чем руководствовалась девушка — татары дали залп из луков, и бедная Груша опрокинулась на спину под ударами сразу нескольких стрел. Феликсу пришлось перескочить через нее и, пользуясь тем, что ни у одного из врагов новая стрела еще не была наложена на тетиву, он широко повел своим орудием, сметя из седел сразу двоих татар. Остальные развернулись и помчались к дороге, устрашенные силой и безумной свирепостью Феликса, исказившей его лицо. Метнув оглоблю, как копье, он попал в ноги одной из удирающих лошадей, та с жалобным визгом рухнула, сбрасывая всадника. Обернувшись в седле, двое отступавших татар послали в него стрелы. Одна пролетела далеко в стороне, а другую Феликс поймал рукой, даже не задумавшись, что такого особенного он совершил. Подхватив лук одного из спешенных им врагов, Феликс наложил стрелу и послал ее в сторону убегавших. Проследив ее полет над головами татар через Муравский шлях в лес на другой стороне дороги, Феликс сорвал саблю с упавшего врага и зарубил троих, еще шевелившихся и пытавшихся отползти. Потом добил лошадь, у которой были переломаны передние ноги.

Кинулся к неподвижной Груше — она была уже мертва, одна из стрел нашла ее сердце.

* * *

— Простите, святой отче, — палач встал на колени перед Кунцем, ожидая отпущение грехов.

— Слабое, говоришь, было сердце?

— Да, ваша милость, видели сами, как он перепугался, когда увидел инструменты.

Труп одного из родственников семнадцати погибших валялся на грязном подвальном полу заброшенного дома у канала Ваппер. Несколько лет назад в Антверпене не было ни единого свободного здания, как же все переменилось за годы хозяйничанья герцога Альбы! Нынче гарнизоном городской цитадели командовал верный герцогский слуга, бывший его телохранитель, впоследствии победитель при Моокерхайде, Санчо д'Авила. А нынешний наместник Нижних Земель, Луис де Рекесенс, тяжело болел, предоставив управление своему совету.

Послышались шаги по сырой лестнице, и в подвал спустился фамильяр Отто с хлебом и окороком в холщовом мешке, с небольшим бурдюком пива и усталым выражением на хмуром лице. Отто обошел труп и сгрузил свою поклажу на деревянные козлы, составлявшие единственную мебель подвала, если не считать принесенного инквизитором смоляного факела, вставленного в специальную скобу на стене.

— Если бы вернуть наши старые инструменты, — в который раз посетовал палач, поднимаясь с колен, — случаи преждевременных смертей стали бы намного реже.

— Он уже ничего не скажет, — сказал Кунц фамильяру, разворачивая мешок и доставая снедь. — Подкрепляйся и рассказывай.

— Умер под пыткой? — спросил Отто, кивая в сторону покойника.

— Это и пыткой нельзя было назвать, — прокаркал Кунц. — Но тринадцатый номер в списке теперь можно вычеркнуть. Помнишь, их было семнадцать, когда ты уезжал. Осталось всего семь, если не считать твоего подопечного.

— Не знаю, следует его считать, или нет, — Отто взял отрезанный Кунцем ломоть мяса, положил его на хлеб и широко раскрыл рот, вонзаясь крупными зубами в еду.

Некоторое время он жевал, потом увидел, что инквизитор пристально смотрит на него, не приступая к трапезе.

— Весь день ехал, спешил, — проговорил Отто с набитым ртом. — Простите, святой отец.

Кунц по-прежнему, не мигая, смотрел на фамильяра.

— Докладывать особенно нечего, — Отто проглотил огромный кус, запил его пивом, вытер манжетой губы. — Феликса ван Бролина уже несколько лет не видели во Флиссингене. В доме этой семьи проживает юная воспитанница покойной Амброзии ван Бролин вместе с пожилой сестрой капитана ван Бролина, Мартой, вдовой испанского лейтенанта Эспинозы.

— Никогда не знал, что эта женщина — вдова испанца, — сказал Кунц Гакке, потирая подбородок.

— Я сам с трудом раздобыл эти сведения, — сказал Отто. — В их семье не принято говорить об этом. Насколько я понял, молодая Марта ван Бролин сбежала с нищим кастильским сержантом, вопреки воле старшего брата, не желавшего отдавать сестру за Эспинозу. Она же ездила с королевской армией, в числе прочих солдатских и офицерских жен, пока Эспиноза не сложил голову при Сен-Кантене. Великая победа нашего короля и герцога Савойского обернулась разбитым сердцем Марты дель Эспиноза.

— Как и все великие победы, — кивнул Кунц, наконец, приступая к еде.

— Брат все же сжалился над одинокой вдовой, говорят, Амброзия, его молодая жена, уговорила сурового капитана, и он разрешил сестре вернуться под семейный кров. Последние годы она помогала невестке в кофейне на улице Мэйр, пока не произошли известные события.

— Никогда не поверю, что Феликса ван Бролина нет в живых, — покачал головой Кунц.

— Святой отец, — произнес Отто, — как иначе можно объяснить, что за два года наследник так и не объявился в отчем доме?

— Возможно, он вышел в море на одном из судов, принадлежащих семье ван Бролин?

— Неужели я не догадался бы проверить? — улыбнулся самодовольно фамильяр, отхлебывая из бурдюка. — Во Флиссингене живут моряки, в том числе те, кто ходит с Виллемом Баренцем, помощником капитана Якоба, которому старый ван Бролин завещал управление морскими делами своей семьи до совершеннолетия сына.

— И что ты выяснил?

— Баренц на «Меркурии» вышел в море без наследника.

Наступила тишина, нарушаемая лишь работой челюстей трех мужчин. В мрачном подвале, у тела погибшего, старшего брата одного из умерщвленных еще годы назад антверпенцев, они насыщались, думая, как вскоре дойдут до конца списка семнадцати. Всех, до кого они дотянутся, ждет этот сырой подвал у канала Ваппер, из которого берут воду антверпенские пивовары.

Что будет, если и тогда окажется, что имя убийцы отца Бертрама по-прежнему остается неизвестным, думал Кунц. Я привык получать ясные ответы, это все, что я умею, все, во что я верю. Моя жизнь и есть ответ Господу на его призыв защитить его от поруганий. Видишь, Господи, я плачу самую высокую цену за истину, глаза Кунца остановились на покойнике, задержались, его лоб наморщился. Вдруг он закрыл веки, ему почудился голос отца Бертрама, слабый шепот, едва различимый, нет, нет, Кунцу казалось, что вот-вот поймет, о чем хотел сказать его единственный друг, о чем предупредить, но вроде бы уже сложившиеся фразы распадались, терялись, вскоре шепот Бертрама издалека вовсе перестал доноситься.

Кунц Гакке разомкнул глаза, понял, что оба подчиненных смотрят на его лицо, по которому текут слезы.

— Я слышал его голос, — прошептал Кунц, вытирая щеки тыльной стороной ладони, облаченной в перчатку. — Он пытался что-то мне сказать. Направить. Помочь.

Инквизитор видел молитвенное благоговение в глазах палача, фамильяр скрывал насмешку под маской сочувствия. Кунц отвернулся от обоих, пошел к выходу из подвала.

— Мне надо побыть одному, — бросил через плечо. — Избавьтесь от тела. Завтра нас ждет новая работа.

— Да, ваша милость, — сказал Отто, глядя, как инквизиторские сапоги исчезают из вида в проеме лестницы. Не торопясь, они с палачом доели весь хлеб с ветчиной, допили пиво, потом отволокли труп к Вапперу и, вскрыв брюшную полость, столкнули покойника в черную воду.

— Когда уже мы получим постоянную резиденцию и официальную работу? — произнес Отто, ежась на холодном ночном ветру.

— Наша работа там, где укажет его милость, — ответил палач. — Осталось менее половины списка, и вскоре, с божьей помощью, отделаем всех.

Фамильяр покачал головой и ничего на это не сказал.

Глава XXIII,

в которой, следуя на запад, друзья становятся чтецами-декламаторами, затем невольниками в Изяславском замке, а Кунц Гакке берется за расследование преступлений оборотня.

Крест на могиле Феликс поставил, использовав доски, из которых была сколочена развалившаяся одноколка. Засапожным ножом одного из татар вырезал «Agraphena Pulchra», а ниже — «Pulvis et umbra sumus».

— Старина Гораций, — тихо сказал подошедший Габри. — Не думал, что ты помнишь его поэзию.

— Мне казалось, ты и сам уже забыл, кто это был такой, — сказал Феликс, не оборачиваясь.

— Я и правда, удивляюсь, что помню хоть что-то. В этом аду мне пришлось хуже, чем Данте. Он прожил полжизни перед своим путешествием, и у него был великий проводник. А я оставил тебя в лесу выздоравливать, и в нижние круги опускался сам.

— И что там, в нижних кругах?

— Дьяволы, что еще, — сказал Габри, становясь на колени. — Прочитаем вместе Реквием по ней? Надеюсь, ты не в обиде, что я убежал? В схватке от меня не было бы толку.

Феликс повернул голову, смерил тяжелым взглядом хлипкого паренька в обносках с изуродованным оспой лицом. В самом деле, этот человек, с которым предстоит знакомиться заново, не мог бы ему помочь. Только помешать. Только завести в самый дикий и чужой угол Европы, где бросить умирающего под присмотром незнакомой лесной ведьмы. Нет, он несправедлив к другу, Феликс поморщился, отгоняя злые тяжелые мысли. Ни от кого нельзя требовать больше, чем он способен дать, говорила когда-то Амброзия.

— А ты не в обиде, что я увез тебя из Москвы, воспользовавшись твоим беспамятством?

— Я проводил отца, — сказал Габри, выдерживая угрюмый взгляд Феликса. — Что бы я не испытал в дальнейшей жизни, хуже того что было, уже не случится.

— Как тебе удалось? — в голосе ван Бролина звучало сомнение.

— Новгородцев убивали постепенно, — Габри закрыл глаза, крестясь. — Из них вырывали сведения, с кем они знакомы в других городах, за границей, на Москве. Представляешь, сколько таких знакомств накапливается за жизнь сорокалетнего купца?

— Зачем?

— Царь Иван видит мир не так, как обычные люди.

— Почем тебе знать, как видит его царь? — спросил Феликс.

— Потому что, в отличие от прочих людей, царь имеет власть менять свой мир, свою страну, под себя. Он перестраивает связи между людьми, он творит совершенную пирамиду, где все камни связаны взаимной порукой страха и выгоды. Я был крошечным кирпичиком нынешней Московии, но я понял замыслы царя.

— Ты не спросил меня, как мне удалось столько времени прятаться в чужом городе, где, в конце концов, я обнаружил твою полуживую тушку.

— И как же?

— Я нищенствовал, побирался, — сказал Феликс. — Изображал калеку, покрытого смрадными гнойными язвами. Там, где я нашел бедную Грушу, никто не чувствует себя кирпичом в пирамиде московского царства.

— Постой, ты ведь говоришь о воровском мире, о тех, кто не подчиняется закону?

— И как ты… — Феликс умолк, поняв, что Габри в очередной раз оказался прав, как это нередко случалось в спорах между ними.

— Да, друг мой, — на обезображенном лице Габри появилась улыбка, — все, кто против, рано или поздно окажутся в тех местах, где людей превращают в завывающие куски мяса, готовые предавать собственных родителей и братьев.

— Король Филипп делает то же самое, — сказал Феликс.

— Ты не понимаешь, — снова усмехнулся Габри. — Если ты добрый католик и верен Габсбургам, твоя жизнь под властью испанского короля будет в такой же безопасности, как это только возможно в наше время войн и эпидемий.

Габри провел по собственному лицу, поднял руку, будто бы бессознательно ропща на волю Всевышнего. В ответ зашумел вокруг лес, и порыв ветра принес несколько холодных капель, оставшихся в кронах деревьев после недавнего дождя. Воздух был наполнен запахами мокрой хвои, перегноя и грибов.

— Царь Иван построил пирамиду, в которой даже самый верный и преданный человек не уверен, что его не разорят, не покалечат и не убьют, если он не то что выступит против — а хотя бы просто окажется в поле зрения того, кто занимает более высокое положение в пирамиде. О! Царь знает лучше всех значение слов «страх божий». Возомнив себя богом-отцом, Иван щедро сеет страх.

— Почему ты не рассказываешь об отце? — спросил Феликс, который не был расположен у Грушиной могилы слушать философствования.

— Я работал помощником палача! — выпалил Габри с отчаянием в ломающемся голосе тринадцатилетнего мальчишки.

— Мне было об этом известно еще прежде, чем я тебя нашел.

— Правда? — лицо Габри осветилось, было видно, что он со страхом ожидал реакции Феликса на свои слова.

— Ты действительно видел отца? — спросил Феликс, не слишком веривший в то, что такое возможно.

— Он умер на моих руках, — сказал Габри.

— Сказал что-нибудь в конце?

— Благословил меня и сестру, — Габри зажмурился, закрыл руками лицо.

Феликс понял, что преодолевший немыслимые испытания Габри никогда не признается, если все-таки потерпел сокрушительную неудачу в своем сыновнем розыске. Узнать правду? А нужна ли Феликсу эта правда? Что она изменит? Где-то на западе, вдалеке, ждет его беспокойный океан, барашки волн разбегаются перед бушпритом, и летят корабли на всех парусах, как птицы на белоснежных крыльях.

— Requiem aeternam dona eis, Domine.[42]

— Et lux perpetua luceat eis,[43] — запел Феликс, немного выждав, и Габри присоединил свой голос к его скорбному пению по двум погибшим близким людям, кроме которых в Московии не держало их уже ничего.

На левом берегу Десны стоял паром и небольшая сторожка, на правом — бревенчатый постоялый двор и кружало, приманивавшее путников соблазнительным дымком.

— Я не я буду, если хлопцы не отделали двух татар, забрали с них одежу, обувку, и коней впридачу, — хохотнул вооруженный пищалью казак с лихим черным чубом на выбритой голове, в широких шароварах и зипуне, подбитом короткой овчиной. Погони-то за вами нет, хлопчики?

— За нами все чисто, господин, — улыбнулся Феликс, демонстрируя ровные зубы. — Оставшиеся в живых татары уже доскакали, пожалуй, до Крыма.

За копейку и татарскую саблю в придачу бородатый паромщик согласился перевезти трех лошадей и двух молодых парней. Феликс все никак не мог понять, кто заправляет этой странной переправой, расположенной на двух берегах реки Десны. Вроде бы здесь не чувствовалось подозрительного московитского отношения к проезжающим людям, хотя бородатые и одетые по-московски паромщики выглядели, как подданные царя. Но правобережной корчмой заправлял горбоносый еврей в ермолке, что в московском царстве было делом невиданным. На всякий случай, оба друга сняли засаленные и грязные татарские халаты и набросили их, как попоны, на неоседланную кобылку.

— Странное место, — обратился по-русски Феликс к еврейскому мальчишке, сунувшемуся за лошадьми. — Насколько я могу судить, это уже Польско-Литовское королевство?

— А вам это так сильно важно? — ответил мальчишка вопросом на вопрос. Но, не дождавшись ответа, продолжил: — Тут пограничье, монах, кожен день никто не ведает, шо будет завтра. Может, стрельцы навалятся, может, татарва нагрянет, знай, не зевай. Пока-то платим потихоньку пану Константину Острожскому, и с той стороны напастей не ждем.

— Кто такой пан Константин? — спросил Феликс.

— Откуда ж вы приехали, что ясновельможного князя Острожского не знаете? Не иначе, как из самой Москвы? — округлил глаза юный иудей.

— Не суди проезжих по внешнему виду, отрок, — пришел на помощь Габри, тут же перейдя на немецкую речь: — Показывай, где тут стойло, да задай вот этим татарским лошадям свежего сена.

— А для кобылки найди овса, — добавил Феликс, вспомнив, что многие евреи говорят на особом диалекте немецкого языка.

Мальчишка занялся лошадьми, а друзья проследили, чтобы слово не разошлось у него с делом.

— Ты знаешь, в чем чаще всего обвиняли колодников на допросах в Московии? — спросил Габри, убедившись, что вокруг них посторонних нет. И, в ответ на покачивание головы Феликса, сказал: — В измене за польское золото. Если по эту сторону границы порядки хотя бы отчасти сходные, мы всячески должны постараться перестать быть похожими на московитов.

— И как это сделать, если мы одеты, как монахи-схизматики, татары, или московское отребье? — поморщился Феликс.

Они расположились в полутемном углу, попросили принести горячего сбитня, жареной рыбы и каравай свежего, только что из печки, хлеба. Потом, услышав цены и посчитав остаток денег, рискнули добавить в заказ гороховую похлебку с кусками баранины на костях. Снаружи зарядил затяжной осенний дождь, выходить из корчмы совершенно не хотелось, но денег уплатить за ночлег у них уже не было. Впрочем, рассчитавшись за еду, они могли бы попросить хозяина дозволить им переночевать в конюшне. Это было бы пределом их мечтаний после долгих скитаний по лесам.

Между тем, в корчме, где поначалу заняты были почти все столы, появились бродячие гусляры и вместе с ними пожилые размалеванные жёнки. Вероятно, в приграничье не было большого количества мест, способных приютить и развеселить усталых путников, да и цены здесь не кусались, как могли судить бывшие купцы, проехавшие всю Европу. За самым большим столом расположилась компания запорожских казаков. Эти были уже изрядно навеселе, пели песни, обнимались, и дерзко поглядывали по сторонам, выискивая, кого бы зацепить. Поскольку ни молодой шляхтич в красивом лиловом кунтуше, сидевший за столом с младшим братом или сыном, ни четверо православных монахов не горели желанием стать на пути десятка захмелевших воинов, вскоре монахи собрались в путь-дорогу, а шляхтич — в комнату наверху.

— Далеко ли отсель до Киева? — спросил Феликс, расплачиваясь с хозяином.

— До Остера полдня пешего ходу на полночь, до Киева вдвое против этого, но на полдень, вдоль реки. Места беспокойные, по правде, уж больно лютуют крымчаки. — Еврей поправил сползавшую с головы ермолку, потом спросил: — Не угодно ли будет заночевать у меня? Дорого не возьму.

В итоге договорились о ночлеге в конюшне, откуда выехали с рассветом, направляясь на юг. Наплавная переправа через широкий Днепр и еда отняли последние деньги, поэтому ночевали прямо у конного базара на Подоле, где на следующее утро продали верную кобылку, тащившую их одноколку от самой Москвы. Татарские луки со стрелами, оставшиеся сабли и меховые малахаи отдали почти даром, но, подсчитав, обнаружили, что по здешним низким ценам на еду они обеспечены питанием на два месяца вперед.

— Хорошее время года, — сказал Габри, когда они покидали Киев. — Наши неприхотливые лошадки прокормятся на подножном корме еще месяц, или даже больше, а мы сами, если не будем останавливаться, двигаясь по десять лье в день, достигнем Нижних Земель еще до зимы.

Феликс взглянул на обезображенное оспой лицо друга, на его новые волосы, в отличие от прежних, русых и довольно густых, напоминавшие свиную щетину.

— Конечно, Габри, — улыбнулся Феликс, — будем надеяться, что главные трудности у нас позади. Давай теперь говорить всем попутчикам, что мы школяры, едущие в какой-нибудь университет.

— Ну что ж, — сказал Габри после непродолжительного раздумья, — возможно, это хорошая мысль. Мы и в самом деле бедняки ученые, взять с нас нечего, а, если по дороге кто попросит нас прочитать латинскую молитву, или сочинить любовное письмо, мы не откажемся выполнить сей труд за небольшое вознаграждение.

При упоминании любовного письма Феликс вновь подумал о бедной Груше, лежащей под крестом с латинской эпитафией в русской земле. Первое время после гибели девушки он отчаянно тосковал по ней, но теперь заметил, что с каждым днем воспоминания сглаживаются, становятся похожими на печальную музыку, звучащую в отдалении. Феликс припомнил, как покидал Антверпен после смерти милой матушки, тогда Габри сказал, что в дороге легче справиться с болью от потери близкого человека. Это действительно такая магия у дорог и путешествий, или я просто любил Аграфену меньше, чем она меня, сомневался Феликс. А возможно, после ухода Амброзии я вообще уже не способен по-настоящему любить другую женщину?

У выезда из Киева располагалась корчма, возле которой стояли гулящие жёнки, по обычаю, отчего-то заведенному среди схизматиков, ярко накрашенные белилами и румянами, с бровями, подведенными сурьмой. Возможно, это была традиция, корнями уходящая в обычаи Византии. Славянские предки нынешних здешних жителей, попадая в Константинополь, загорались страстью, глядя на тамошних раскрашенных гетер. Теория показалась Феликсу занятной, но, увы, проверить ее не представлялось возможным: магометане давно переименовали столицу Оттоманской империи в Ыстамбул и навсегда сокрыли чадрою лица тамошних прелестниц от взглядов христиан. А в католических странах церковь обрушивалась с гневными инвективами на стареющих модниц, желавших маскировать под косметическими ухищрениями свой истинный вид. Сатанинские уловки, вот как они это называют, и суровые реформаты именно в этом католикам не противоречат. Подъехав к самой толстой и пожилой гулящей, ван Бролин склонился с высокого татарского седла, передавая женщине белила, сурьму и румяна, оставшиеся от Аграфены. Больше материальные предметы не будут напоминать Феликсу о ней. Ему еще не исполнилось шестнадцати, и весь мир лежит перед копытами его лохматого выносливого конька. Удивленная женщина что-то проговорила Феликсу вслед, но он даже не слушал.

— Ты уже назвал свою скотинку? — крикнул он Габри, который остановился в отдалении, поджидая друга.

— Нет еще, — отозвался Габри. — Ну, пусть будет Крым.

— А мой тогда — Москва.

— Москва это слово женского рода, — улыбнулся Габри.

— Плевать! — махнул рукой Феликс. — Кто об этом знает, кроме самих московитов, чьи земли мы, наконец, покинули!

Народ окраинных земель отличался от своих северных единокровных братьев: если мужчины в оставленных недавно друзьями землях были все без исключения бородаты, а женщины кутались в платки, то здесь мужчины часто ограничивались усами, а головные уборы женщин уже включали в себя чепцы и фетровые шапочки, иногда ярких расцветок. Местные села тоже отличались от северных, в которых дома строили только из бревен, а кровлю мостили соломой или дранкой — окраинные жители нередко возводили глинобитные мазанки, а на соломенных кровлях часто гнездились аисты. Правда, заночевать в такой хатке им пока не посчастливилось, попытка однажды вечером напроситься на ночлег закончилась руганью и обещанием спустить с цепи злобного пса, который больше мяса и костей любит «клятым москалям жопы рвать». Дважды столкнувшись с таким возмутительным отсутствием гостеприимства, Феликс не счел зазорным увести из телеги местного крестьянина, принявшего их за татар и сбежавшего в приозерные кусты, доброе кольцо кровяной колбасы, брусок белого сала и полкаравая завернутого в холстину хлеба. Холодная ночь после этого хотя бы не осталась голодной, и наутро путь на запад продолжился.

— Пресвятая дева! — Феликс уставился на встречную колымагу, из широкого окна которой выглядывало хорошенькое женское личико. Молодая дама скользнула взглядом по смуглому парню на татарской лошадке, опустила глаза, но не спряталась от нескромного молодого человека в глубине за окошком.

— Ты ведешь себя неприлично, — сказал поравнявшийся Габри. — Ее муж, отец или брат пристрелит тебя за такое.

— Ты о чем? — не сразу понял Феликс. — Ах, это… Но видел ли ты на ее шее брабантские кружева? Точь в точь, как закупленные нами для Московии!

Габри фыркнул и отвернулся. Некоторое время они ехали в молчании, потом стало вечереть, и они нагнали паренька, идущего в попутном направлении с двумя котомками за плечами. Обернувшись на стук копыт, парень вскрикнул и бросился наутек, что было мочи. Феликс чертыхнулся и поскакал за ним — благо, по обеим сторонам дороги простирались убранные поля, и спрятаться боязливый попутчик нигде не мог.

— Постой, мы не татары! — крикнул Феликс, существенно сократив расстояние. — Мы студенты, черт, studens sumus!

Парень остановился и обернулся, настороженно вглядываясь в приближающихся всадников. Феликс поднял не вооруженные руки, чтобы обозначить мирные намерения, а встречный паренек извлек из мешка за своей спиной какое-то подобие лютни и запел:

Gaudemaus igitur juvenes dum sumus,

Post jucundam juventutem

Подоспевший Габри закончил вместе с незнакомцем:

Post molestam senectutem

Nos habetit humus.[44]

— Будем знакомиться, если по-латынски, то я Григориус, — протянул руку парень, широко улыбаясь. — Нагнали вы на меня страху! Больно в сумерках на татар похожи, — Григориус повернулся, выгнул шею, разглядывая собственные штаны. — Вроде не обгадился, и то ладно.

— Это Габриэль, а я Феликс, — ван Бролин спешился, пошел рядом с Григориусом, ведя коня в поводу. — Куда путь держишь, друже?

— Странно вы говорите, похоже немного на москалей, — Григориус присмотрелся к лицам встречных молодых людей, — и вид у вас чудной.

— Можем перейти на латынь, — предложил Габри.

— Так вы братья францисканцы? Нет? Августинцы?

— Мы вообще не монахи, друг мой, — сказал Феликс. — Где ты видишь тонзуру на моей голове?

— И правда, — усмехнулся Григориус, — я было подумал, вы православные монахи, как из Лавры Киевской, но тем не знакома латынь. А говорят еще, что есть у Римской церкви новый езуитский орден, так братьям того ордена тонзура не обязательна.

— Так и есть, — подтвердил Феликс, — иезуиты церковные хабиты не носят, ходят в светской одежде, как, например, ты сам. Куда путь держишь, брат Григориус, коли не секрет?

— Никакого секрета, иду я в город острожского князя Константина, где открыта первая на Окрайне славяно-греко-латынская академия. Хочу изучать право и языки, чтобы стать нотариусом, иль магистратским чином. Латынь пока что мне ведома едва, немногому обучил меня ксендз при костеле в Черкассах.

— Ксендз поет «Gaudemaus»? — удивился Габри. — Вот бы нам в школу такого!

— Я знаю много десятков песен, — рассмеялся Григориус, — и всего одну по-латыни. Я веселый попутчик, со мной не заскучаете!

Феликсу понравился их новый дорожный товарищ, одетый в чистую свитку, барашковую шапку и сапоги. Было видно, что рос Грицько, как разрешил называть себя Григориус, в зажиточной семье. Еще Феликс удивлялся, как преображается по мере отдаления от Москвы его маленький друг. Кто поверит, если сказать, что этот смеющийся рябой школяр пытал в застенках людей?

Заночевали втроем у большого костра, отпустив стреноженных лошадей пастись на сочном лугу. Друзья не знали ни одной песни из тех, что пел Грицько, однако, попросив повторить напев два-три раза, Габри безошибочно пел вместе с их новым знакомым, на удивление молчавшему Феликсу. Габриэлю прямая дорога в университет, думал ван Бролин, а его задача — позаботиться о том, чтобы с другом ничего не случилось. Слишком многое они преодолели, чтобы нелепо оступиться где-нибудь по дороге домой.

Грицько сказал, что Острог уже близок, и друзья взяли у него по мешку: Габри — тот, что был с лютней, а Феликс — с едой и личными вещами. Теперь Грицько шел между ними, не только не отставая, а успевая болтать и шутить, пока на холме в стороне от дороги не показались зубцы настоящего замка, с крепостной стеной и высоким донжоном. Соскучившийся по европейской архитектуре Феликс, будто маленький, заулыбался знакомому виду, а замковые ворота вдруг распахнулись, выпуская целую лавину кавалеристов, которые в скором времени окружили их, помахивая чеканами и саблями, суровые то ли егеря, то ли казаки, то ли служивые шляхтичи. Мимо них к друзьям протиснулся усатый главарь лет около тридцати, на статном коне. Еще до его приближения Грицько сорвал шапку с головы и поклонился в пояс. Феликс и Габри спешились, ван Бролин тоже согнулся, но в куртуазном европейском поклоне, Габри же поклонился еще ниже, чем Грицько, видимо, вспомнив московские привычки. Слава богу, хоть на колени не бухнулся, подумал Феликс.

— Кто таковы? — рокотнул усатый вельможа. По рубиновому аграфу на соболиной шапке и золотом шитому кунтушу, по красным юфтевым сапогам и атласному светло-зеленому жупану, Феликс понял, что перед ними богатый и знатный магнат.

— Мы бедные студенты, ваша вельможная светлость, — ответил Габри, выпрямляясь. — Едем к острожскому князю в город, чтобы учиться в академии. Если наши трофейные халаты ввели вас в заблуждение, мы готовы слёзно просить вашу милость позволить нам как-нибудь загладить вину.

— Батогами на ваших спинах написать велю, что не татары вы, — хозяин замка по-прежнему выглядел суровей некуда, но Феликсу послышалась ухмылка в его голосе.

— Присоединяюсь к просьбе моего друга, — сказал Феликс. — Если вам будет угодно развлечься слушанием песен, чудесных историй и танцами, мы к вашим услугам, великий пан.

Грицько, ничего не говоря, развязал мешок с лютней, извлек несколько аккордов и снова поклонился нарядному вельможе и вставшему за его спиной оруженосцу с красным знаменем, на котором золотом была выткана шестилучевая звезда над лежащим рогами кверху золотым полумесяцем.

— Я князь Януш Заславский, — сказал магнат, — заезжайте в мой замок, посмотрим, каковы из вас менестрели.

Слуги наносили большую кадку горячей воды, где трое путешественников поочередно вымылись. Им даже принесли новые чистые портянки с бельем, чтобы потный конский дух не оскорблял нежные носы присутствовавших в обеденной зале дам.

Сама зала Изяславского замка впечатляла множеством факелов и ковров, головами оленей, кабанов и медведей на стенах. Среди чучел была даже рысь, вид которой напомнил Феликсу его первую женщину. Чернава, спасительница, где-то она сейчас, что делает, вспоминает ли о нем?

Между тем, их щедро накормили хлебом, кашей с луком и большим количеством сала, свежего, с розовыми прожилками, дали выпить и местный сбитень, называемый в этих краях узвар. Сидя за специальным столиком для музыкантов и оруженосцев, они разглядывали хозяйский стол в форме подковы, на который подавали роскошные блюда. Низкорожденным ход туда был заказан, хотя это не мешало Феликсу любоваться прелестными женщинами в богатых европейских платьях с открытыми плечами и шеями. Испанская мода на брыжжевые воротники сюда еще не добралась, поэтому ван Бролин сделал вывод, что местные одеяния представляют собой нечто среднее между исконными старинными нарядами польского королевства и французскими веяниями, завезенными двором Генриха Валуа, и поныне считавшегося соправителем короля Стефана.

Не менее двадцати шляхтичей удостоились чести быть приглашенными за хозяйский стол, их шумное и грубоватое общество разделяли несколько дам и священник с тонзурой на седой голове. Феликсу было приятно вновь после двухлетнего перерыва увидеть духовное лицо своей веры, но взгляд молодого ван Бролина притягивал не святой отец, а прелестная Александра Гелена, шестнадцатилетняя княгиня Заславская, которая напоминала ангела в изысканном платье из бирюзовой парчи, так шедшем к ее белокурым волосам, собранным в высокую прическу. Завитые локоны молодой жены князя Януша спускались вдоль детских матовых щечек, на которых выступал нежный румянец, а сверху прическа едва прикрывалась вуалью с жемчужной нитью, которая поддерживала воздушный головной убор, не давая ему упасть. Нежная муслиновая ткань прикрывала глубокий вырез декольте, воспламеняя воображение. Феликс даже не обратил внимания, что Грицько, закончив трапезу, извлек свою лютню и запел, а Габри, вернувшись после выхода на двор, пристально смотрит на него.

— Те песни нам ведомы, — громко сказал князь, впервые обратив внимание на приглашенных молодых людей. — Нет ли чего нового, из Европы?

Грицько бросил на товарищей испуганный взгляд, попытался сыграть и спеть какую-то польскую песню, но и эта попытка не заслужила одобрения собравшихся. Шляхтичи, видя отношение хозяина, тоже заворчали, как сытые охотничьи псы, хозяин которых потихоньку притравливает новую дичь. Григориус начал новую песню, а Габри наклонился к Феликсу и прошептал ему на ухо:

— Ты хочешь нас погубить? Если будешь и дальше пялиться на княгиню, нас разорвут собаками.

Феликс недовольно посмотрел на друга, но взгляд от Александры Гелены отвел. Едва Грицько закончил петь, как рябой Габри, одетый в полотняную сорочку, похожий в этом простом наряде на любого из слуг, вдруг, не дожидаясь, пока прозвучат новые поношения в адрес репертуара их товарища, вышел в промежуток между краями подковообразного стола, поднял вверх правую руку и по-латыни произнес:

— Не угодно ли будет просвещенным патрициям, собравшимся в зале, услышать историю великого Энея, спасшегося из Трои, чтобы основать великий Рим?

Феликс подумал, что вряд ли кто-либо, кроме, может быть, ксендза, владеет здесь латынью в объеме, достаточном для понимания «Энеиды». Сомнения Феликса разрешились удивительным образом: сиятельная княгиня разомкнула коралловые губки, на прекрасной латыни одобряя идею Габри.

Бедный тринадцатилетний друг Феликса, еще не до конца оправившийся от болезни, с розовыми шрамами, обезобразившими лицо, и белесой редкой шевелюрой, похожей на свиную щетину, принялся декламировать громоздкую и величественную поэму. Ван Бролин шепнул Григориусу, чтобы тот встал за спиной чтеца и аккордами своей лютни заполнял тишину, когда Габри будет восстанавливать дыхание. Сам Феликс тоже два-три раза выступил вперед, чтобы прочесть короткие фрагменты поэмы, оставшиеся в его памяти. Надо сказать, что и Габри не знал всю «Энеиду», перескакивая с отрывка на отрывок, он совершенно упустил такие важные моменты, как смерть Анхиза, войну с царем Турном и несколько других. Поэтому Феликс несколько волновался, читая в конце любимые им строки про Энея, который:

Aeneas instat contra telumque coruscat

ingens arboreum, et saeuo sic pectore fatur:

'quae nunc deinde mora est? aut quid iam, Turne, retractas?

non cursu, saeuis certandum est comminus armis.[45]

Никому не было дела под конец длинного чтения, до того, что кто-то там убегал от славного Энея, не желая изведать мощь его руки, вооруженной огромным копьем. Феликсу стало даже немного обидно, что сам князь едва сдерживает зевоту, некоторые шляхтичи откровенно спят, уткнувшись, кто в стол, кто в соседское плечо, а юная прекрасная княгиня нашептывает что-то в ушко сидящей рядом с ней шатенки, причем обе благородные дамы то и дело поглядывают на него. Тем не менее, последние строфы поэмы увенчались оглушительными аплодисментами. Даже слишком оглушительными — немного погодя ван Бролин сообразил, что чем меньше понимали латынь иные из шляхтичей, тем громче они выражали одобрение, пытаясь скрыть таким образом собственное невежество.

Воодушевленный окончанием декламации, князь Януш прислал на столик для музыкантов оленью ногу и кувшин венгерского вина. Феликс провозгласил здравицу хозяину, потом королю Стефану Баторию, не забыл и святого понтифика на римском престоле. Григорий XIII все еще был жив и, по-видимому, не собирался покидать этот мир столь же быстро, как его предшественник, бывший инквизитор. Друзья захмелели и уснули в отведенной им на троих комнате, надеясь утром выехать в дальнейший путь.

Но едва они проснулись и собрались спуститься к лошадям, усатый гайдук с мрачной физиономией велел им следовать за собой. Он привел друзей в помещение, более всего напоминавшее библиотечный скрипторий, где за столом, на котором были разложены страницы расплетенных книг, иглы для сшивания, перья, чернила и еще некоторые инструменты, обычные для переплетных мастерских, сидел вчерашний седой ксендз.

— Его светлость князь Януш, удостоверившись в вашей похвальной учености, моими устами просит вас не спешить покидать его гостеприимный дом, а помочь с переписью некоторых рукописей, находящихся ныне в небрежении. — Сложенные на брюшке руки священника были в чернильных пятнах. Чертов поп выпросил у князя батраков для обработки своего собственного латинского поля, сообразил Феликс.

— Простите, святой отец, но мы бы хотели оказаться дома до холодов, а Нижние земли не близко, — сказал Феликс. — Задерживаться где бы то ни было, не входит в наши планы.

— Вы меня не поняли, — улыбнулся княжеский духовник и перешел с латыни на язык восточных славян, — когда князь Януш просит о чем-либо, то это означает, что невыполнение просьбы не обсуждается. Иными словами, вы получили приказ, и начинаете работать немедленно. Еду и все необходимое, включая ночные горшки, вам принесут прямо сюда.

— Святый отче! — бухнулся на колени Григориус. — Я-то латынью даже не владею! Острожскую академию в нынешнем году открыли, туда только еду, неуч я в сравнении с этими паношами, которые, невзирая на младость, мудростью и знаниями старцев иных превзошли!

Ксендз недовольно нахмурился, но, в конце концов, изрек:

— Так и быть, парубок бесполезный, ступай прочь, да благодари, что без плетей обошелся. Кто твой отец?

— Подстаросты Черкасского Богдана Бута я третий сын, — сказал Грицько с поклоном.

— Богдан? — изумился ксендз. — Это не католическое имя!

— Я ни разу не говорил, что принадлежу римской вере, — Григориус побледнел. — С этими хлопцами я познакомился третьего дня, по пути из Черкасс в Острог.

— Убирайся! — крикнул ксендз, и Грицько вылетел из княжеской библиотеки, даже не попрощавшись с попутчиками.

— Негодяй! — воскликнул ксендз.

— Как обращаться к вам, святой отец? — по-латыни спросил Феликс, не пытаясь скрыть улыбку.

— Отец Иероним, духовник князя Януша, — с достоинством произнес священник. — Поскольку вас теперь меньше, я распоряжусь, чтобы питание каждого оставшегося увеличилось на треть. Довольны? Ну, это не так важно, — духовник усмехнулся, сощурив и без того маленькие глазки. — Не мыслю, чтобы вам были известны обстоятельства, благодаря которым ваши знания послужат нынче целям моим и княжеским. — Поскольку друзья молчали, отец Иероним пояснил: — Наш новый король, его величество Стефан, происходит из Трансильвании, где говорят на мадьярском языке, чуждом всем прочим европейцам. Трон Стефану Баторию достался благодаря браку одного из его предков, а сам нынешний монарх не владеет ни польским, ни другими языками королевства. Однако его величество в молодости получил университетское образование в Италии, и с подданными он теперь общается по-латыни. Так что нынче даже самые распоследние шляхтичи, мечтающие о том, чтобы оказаться при дворе, или сопровождать короля на войне, спешно учат язык Вергилия и Тацита. — Голос духовника окреп и стал строже. Чувствовалось, что его проповеди, если он читал их ранее в церквях, не оставляли равнодушными прихожан. — Теперь позвольте объяснить вам, какой именно работы я от вас жду.

Когда друзья остались, наконец, одни, они переглянулись и, не сговариваясь, оба сплюнули на пол. Даже если понадеяться, что их не обременят новым заданием после выполнения этого, работы в скриптории было не менее чем недели на две. И то, если вообще не отдыхать, скрипя перьями, как при дневном свете, так и по вечерам, при свечах.

Им успели принести обед, потом убрали пустые миски и горшки, солнце садилось в западной стороне, которая была им покуда заказана. Феликс, не привыкший к усердию в учебе, и даже Габри, отвыкший от этого усердия, понемногу задремывали, роняя на рукописи кляксы, как вдруг до них донеслись легкие шажки, и в скрипторий из библиотеки скользнули две девичьи фигурки. Удивленный Феликс обнажил свои роскошные зубы, чтобы не выдать стремительно забившееся сердце.

— Как работается? — спросила Александра Гелена со скучающим видом.

— Очаровательная княгиня почтила нас вниманием, — откуда только брались куртуазные фразы на языке Феликса, — теперь труд, прежде однообразный и утомительный, обретает новый смысл.

— О чем ты толкуешь? — спросила княгиня.

— До сей минуты мы полагали, что работаем на вашего духовника, которому недосуг самому разбираться с рукописями. — Феликс сделал короткую паузу, желая проверить, крепко ли он удерживает внимание княгини. — Но теперь на меня снизошло озарение, и я понял, что выполняю сугубо вашу волю.

— Вы ошибаетесь, — холодно сказала Александра Гелена. — Продолжайте выполнять распоряжения отца Иеронима. Беата, пойдем, — и шатенка, так и не проронившая ни слова, устремилась вслед за своей юной госпожой.

— Чего это ты вообразил, будто девчонка распоряжается в библиотеке? — Габри поднял на друга взгляд усталых глаз.

Феликс подошел к окну, за которым сгущались ранние осенние сумерки, вздохнул полной грудью, развернул широкие плечи, хищно глядя на желтеющий лес. Потом он крикнул в коридор, чтобы слуга принес лучину, закрыл ставни, обернулся к столу, за которым остался без света Габри.

— Ты слышал, что в последней фразе она обратилась ко мне на вы?

— Ну и что?

— Мы ведь не равны, но в глубине души Александра уже видит во мне ровню.

— Ты высоко взлетаешь, — сказал тихо Габри. — Падать будет больно.

— Надо что-то придумать с моей родословной, — Феликс не обратил внимания на скепсис друга. — Что-нибудь, чего Александра не ожидает, и что ей будет приятно узнать.

— Не возжелай жены ближнего, — сказал Габри по-фламандски, но Феликс вновь пропустил его слова мимо ушей.

— Смуглоликим был герцог Алессандро Медичи, сын самого римского папы! — воскликнул Феликс. — Она Александра, я тоже буду потомок Алессандро, флорентийского герцога! Какое совпадение, какой знак судьбы!

Горячие слова метались по темной комнате, как угли, подбираясь к свежим, готовым вспыхнуть, поленьям.

— Он пользовался дурной репутацией, этот Медичи, да и вся семейка, включая французскую королеву-мать, не лучше, — Габри потер пальцами виски. Он вообще теперь касался своего лица чаще, чем раньше.

— О да! О да! Я буду отпрыск порочной крови интриганов, отравителей и клятвопреступников Медичи, — Феликс расхохотался, пребывая в восторге от этой идеи, — Габри, дорогой, ты даже не представляешь, до чего девы, чистые душою, падки на алхимическую микстуру злодейств.

— Алессандро умер лет сорок тому назад, — сказал Габри. — Кажется, у него и Маргариты Пармской не было законных детей.

— Странно, как это Габсбурги не захватили осиротевшую Флоренцию, — сказал Феликс. — Наша наместница Маргарита, сводная сестра короля Филиппа, была женой Алессандро. Черт, сколько детей императора Карла и поныне управляют Европой! Честное слово, Габри, эти Габсбурги, как свиньи у корыта, расталкивают всех, не дают власти никому, кроме своих поросят.

Тут уже и Габри затрясся от хохота, что вызвало удивление слуги, наконец-то принесшего лучину.

— Давай сегодня еще немного поработаем, — сказал Феликс, глядя на уютный свет нескольких толстых свечей из темного воска. — Но без ненужного рвения. Утро вечера мудреней.

— Когда дед мой, сын самого понтифика из рода Медичи, герцог Алессандро умер, его вдова, ставшая наместницей наших провинций, сама незаконная дочь императора Карла, увезла мою матушку в Нижние Земли, где дала воспитание и образование. Ее взял в жены мой отец, адмирал… как, вы не слышали об адмирале Горне? — в глазах Феликса блестели скорбь и упрек. — О, я все время забываю, как далеко судьба забросила меня, сына казненного графа Монморанси, потомка флорентийского герцога Алессандро из дома Медичи, родственника вашего короля Генриха Валуа! Вы видели короля, Александра? О! Нет?

И Феликс в мельчайших подробностях поведал юной княгине, как выглядел король и во что он был одет в тот единственный раз, когда Феликс действительно находился поблизости от польского и теперь уже французского государя. Из соседней комнаты, скриптория, доносились голоса наперсницы хозяйки замка и Габри. Феликс попросил Александру Гелену всего на два слова отойти в библиотеку, и теперь эти самые слова обернулись целой исповедью. Нежные розовые пальчики княгини коснулись густых волос ван Бролина, вставшего на колено.

— Простите этот горячечный бред изгнаннику, лишенному отчизны, — вдохновенно вещал Феликс. — Испанский король руками грозного герцога Альбы отнял у меня все, оставив лишь мою жизнь и честь. Клянусь вам, я смирился и помышлял о духовном поприще, у меня уже не осталось честолюбивых устремлений, пока я не увидел вас, ангела, посланного мне на муку, на беду, на погибель души моей!

— Зачем вы все это говорите мне? — Александра казалась растерянной, но не отходила от Феликса, который поднял на нее желто-зеленые глаза. Слезинка скатилась по его щеке.

— Потомок Алессандро Медичи встретил прекрасную Александру Заславскую! — воскликнул Феликс. — Не говорите мне, что не видите в этом тайного знака!

— Тише! — щечки княгини горели, влажные губы открылись, чтобы произнести что-то, как казалось Феликсу, важное, но, вместо этого, выкрикнули: — Беата! Беата! Нам пора!

Через несколько ударов сердца друзья остались в скриптории одни. Некоторое время Феликс молчал, стоя у окна, вдыхая аромат леса и бабьего лета. Наконец, повернулся, увидел нахальную ухмылку на рябом лице Габри.

— Замри! — сказал ван Бролин, будто они, как много лет назад в Антверпене, продолжали детскую игру. — Не говори ничего. Прошу!

* * *

Месть! Не один лишь Кунц Гакке был одержим этим порочным, замешанным на ненависти, сладострастием. Дама, сидевшая напротив него в их скудном антверпенском жилище, мыслила сходно с инквизитором, и это было ему отчего-то неприятно. Ценность жизни недоделанного юнца, сына госпожи Флипкенс, была не сопоставима с дорогим братом Бертрамом, покинувшим его два года назад. Правда, сам Кунц, узнавший о зверском убийстве компаньона всего лишь в конце прошлой осени, воспринимал это преступление как случившееся вчера.

— Мне жаль вас разочаровывать, но я не верю в то, что вы рассказываете, — инквизитор явно тяготился беседой. — Если бы в окрестностях Брюгге действительно орудовали оборотни, это давно стало бы известно Святому Официуму.

— Тамошний прево и городские синдики сплошь открытые протестанты! — пылко возразила женщина. Ее вид еще мог вдохновить Кунца на повышенное внимание год назад, но с тех пор многое переменилось. — Они схватили невинного, и будут всячески доказывать свою правоту, чтобы не кланяться людям епископа. Под пыткой мальчик оговорит себя, — лицо госпожи Флипкенс исказилось, — и свершится неправедный суд!

— Если действительно ваш сын невиновен, — Кунц отхлебнул воды из предусмотрительно принесенного палачом кувшина, — то преступления должны продолжаться. Стоит погибнуть хоть одному человеку, как всем станет ясно, что схватили не того.

— Во имя всех святых! — женщина снова начала рыдать вслух, Кунц поморщился. — Убийства происходили далеко не каждую неделю. Пока мы станем дожидаться следующего, мое дитя убьют, а если не убьют, уж точно искалечат.

— Он ваш единственный ребенок?

— Нет, у него еще есть младшая сестра, — сказала госпожа Флипкенс. — Она всего месяц назад была у первого причастия. Мы добрые католики, святой отец! Заклинаю вас о помощи!

Случаи, когда не совсем нормальных или даже совсем ненормальных, но безобидных сумасшедших тащили на костер, были не редкостью в те жестокие времена. Какое дело было Кунцу до неправедно обвиненного дурачка? Разве его спасение укрепит империю и римскую церковь?

На самом деле, да, подумал инквизитор. Если я найду настоящего убийцу, авторитет Святого Официума возрастет, люди поймут, что мы защищаем невинных и караем убийц. Прошло уже три года с тех пор, как я раскрыл последнее преступление, признался самому себе Кунц, навыки утрачены, к тому же в Брюгге я окажусь в лучшем случае спустя десять дней после убийства. Как начать следствие без помещения, без подозреваемых, без возможности провести официальный допрос, зная, что магистрат с его властными возможностями видит во мне занозу в заднице?

— Что вы говорили насчет вознаграждения? — спросил Кунц Гакке, будто был наемником, а не инквизитором. Срочно поехать в Камбрэ к архиепископу, покаяться, быть высланным в отдаленный монастырь простым доминиканским братом, забыть о трибунале, следствии, возможности охранять церковь и преследовать ее врагов. Забыть о брате Бертраме, убийцу которого я так до сих пор и не определил. Признаться, что следствие мне более не по плечу.

— Двести золотых гульденов, если спасете моего мальчика, — сказала женщина. — Сотню, если разыщете настоящих убийц, но спасти Доминика не успеете.

Какое правильное имя, Доминик, едва не улыбнулся Кунц, но, вместо улыбки, прокаркал хриплым голосом:

— Ступайте, наймите для нас лошадей. Думаю, на десять дней будет вполне достаточно. Мы спустимся, как только увидим троих оседланных под окнами. И еще, госпожа, — инквизитор поднял светло-серые глаза, — оставьте пятьдесят гульденов задатка, эта сумма пойдет на проживание в Брюгге, а остаток вычтете потом из гонорара.

Что скажешь, брат Бертрам, подумал Кунц, когда женщина ушла. Ты бы не простил мне, если бы я выгнал эту Флипкенс. Я найду оборотня, или того, кто хочет им казаться, а потом и твоего убийцу, брат. Я все еще лучший следователь Нижних Земель!

— Собирайтесь! — крикнул он, зная, что подчиненные находятся за дверью второй комнаты. — Быстрее, бездельники! Мы едем в Брюгге!

— Я не ослышался, святой отец? — дверь открылась, и на пороге возник Отто, босой, в одном исподнем, почесывающийся в неназываемых местах. — Мы заработаем немного денег и покинем этот злосчастный город, где вы постоянно пребываете в мрачном настроении?

— Не болтай! — прикрикнул Кунц, вновь убеждаясь, что безнадежно распустил подчиненных, которые напоминают скорее разбойников, чем служащих трибунала инквизиции. Вина за это когда-нибудь падет на меня, сознался самому себе Кунц, и, возможно, скорее, чем я ожидаю. — Одевайтесь оба немедленно!

В давние времена, благодаря шерстяной торговле, Брюгге был деловой столицей всей северной Европы, всего сотню лет назад Брюгге еще превосходил любой город Нижних Земель, но гавани его с тех пор обмелели, фарватеры заполнились мусором, стали непроходимыми для кораблей, и столица коммерческой жизни переместилась в город на Шельде. А что Брюгге? Он остался средоточием шерстяных мануфактур, но растерял блеск прочей торговли, и влачил неспешное и монотонное существование, со своими старинными церквями, каналами, зданиями темного камня и мощным беффруа над ратушей. Часы, украшающие этот величественный древний беффруа, пробили полдень, когда по мосту над крепостным рвом простучали копыта троих арендованных в Антверпене лошадей. Путники остановились на постоялом дворе «Благородный олень», куда под вечер должна была заглянуть госпожа Флипкенс, следовавшая в Брюгге отдельно от нанятых ею инквизиторов.

— Город небольшой, — сказал Кунц, — должны ходить слухи. Сейчас разойдемся по разным концам, потом соберемся здесь, в «Олене», поделимся новостями. Возвращайтесь сразу после вечерни.

С этими словами Кунц распределил между подчиненными по пять серебряных стюйверов, на которые можно было славно перекусить, да и уплатить, если придется, за важные сведения.

Госпожа Флипкенс еще не появилась, когда все трое собрались в «Благородном олене», заняв стол, равноудаленный от входа и от кухни, у стены, на которой висела картина, изображающая натюрморт. Даже в Антверпене было редкостью превосходное kuyt,[46] которое варил здешний хозяин. Пришедший первым, Кунц осушал уже третью за день кружку хмельного напитка.

— В жизни не видел еще подобных картин, — произнес он, придирчиво оглядывая нарисованный каравай хлеба на фоне кувшина и яблока. — Не удивлюсь, если вскорости рядом с такими видами появятся куски мяса, или рыбные кости.

— Я-то, пожалуй, не отказался бы от созерцания окорока рядом с хлебушком, — сказал Отто, мысленно представляя себе, как это вместе будет выглядеть. В то время живописцы, члены гильдии святого Луки, были весьма уважаемыми ремесленниками, труд лучших из них щедро оплачивался, и нередко картины разных мастеров оживленно обсуждались в Нижних Землях даже самыми простыми людьми. Живопись была предметом для споров, общения и выражения симпатий жителей Семнадцати провинций, в отличие от прочих стран, где произведениями лучших мастеров могли любоваться только знать, толстосумы и клирики. Разве что Италия могла посоревноваться с Нижними Землями в народной любви к живописи.

Первым докладывал палач, который ходил по лавкам и мастерским, представляясь то покупателем, то заказчиком, и, общаясь с разными людьми, переводил разговор на недавние убийства. Как и следовало ожидать, все в городе знали о трупах с рваными ранами на шеях. Мнения о Доминике Флипкенсе, как об убийце, существенно различались: часть горожан верила магистрату, взявшему под стражу дурачка, другие скептически относились к синдикам, решившим пойти по наиболее простому пути: обвинить самого безответного. Сколько таких решений принималось инквизицией, бывший председатель трибунала был осведомлен лучше других. Теперь он оказался на стороне защиты — ракурс необычный, но ситуация знакомая. Похвалив палача, который за прошедшие полгода вдобавок обзавелся квалификацией шпиона, осведомителя и агента-провокатора, Кунц велел продолжать фамильяру.

— В магистрате сидит некий Кирстен Биверманс, — сказал Отто со своей самодовольной улыбкой. Кунцу нравилось, когда у земляка было такое лицо — оно означало успешно выполненное задание. — Бургомистр еще и шерстяной торговец, владеет мануфактурой, считается одним из богатейших людей Брюгге. В молодости он мечтал жениться на Эрике ван дер Яннес, можно сказать, отказ девушки разбил ему сердце. Ныне ту Эрику зовут…

— Флипкенс, — узкая щель под вздернутым носом инквизитора приоткрылась, издавая каркающий смешок. — Эрика Флипкенс, мать этого злосчастного Доминика.

— Скотина Биверманс просто мстит вдове, ваша милость, — наклонил непокрытую голову фамильяр, потом водрузил на нее высокую шляпу, которую недавно приобрел в Антверпене. Это еще с Ирландии был условный знак, что обнаружено неожиданное внимание к их персонам, и следовало приготовиться. Кунц Гакке отставил подальше пивную кружку, подобрал ноги, чтобы моментально вскочить, руки в перчатках легли на эфесы кинжала и шпаги.

— Инквизитор Гакке! — раздался приветливый голос уверенного в себе человека. — Какая неожиданная встреча!

Кунц встал и оказался лицом к лицу с одетым в темные цвета кудрявым брюнетом. Черные усы и короткая подстриженная бородка вошедшего оттенялись белоснежным брыжжевым воротником, аккуратно наплоенным. На первый взгляд, человек не был вооружен, однако, за ним следовал высокий широкоплечий то ли слуга, то ли охранник, с короткой, окованной железом дубинкой в руке и длинным тесаком на поясе.

— Почтенный Симон Стевин! — в каркающем голосе инквизитора вроде бы даже послышалась теплота. — Не побрезгуйте выпить со мной пива.

— Не откажусь, — все так же улыбаясь, ответил Симон, усаживаясь за стол. На самом краю скамьи нашлось место и для охранника. — Вы пробовали здешних мидий с овощным рагу? Вижу, что нет. Эй, милейший! — подозвал он трактирного слугу и распорядился насчет ужина.

— Мой компаньон обожал это блюдо, — вспомнил Кунц, — сейчас вроде бы как раз сезон для мидий, а я и позабыл.

— Вы говорите так, будто отца Бертрама более нет, — Симон Стевин заглянул в глаза инквизитора. — Ох, примите мои глубокие соболезнования, как же это…

— Его убили, — Кунц поджал и без того узкие губы, — уже два года, как зверски убили в Антверпене.

Молчание повисло в воздухе, так что стали слышны разговоры и смех за соседними столами.

— Позвольте представить негоцианта Стевина из Брюгге, Симон, это мои помощники, Отто и Карл, — коротко произнес инквизитор. — Процветает ли до сих пор торговля шерстью?

— О, шерсть! — улыбнулся негоциант. — С ней давно уже все не так хорошо, как было в мирное время. Война требует нового подхода к ведению дел.

— Знаю, — сказал Кунц, — тебе только дай поговорить о делах. Как ты узнал, что я здесь, или скажешь, случайно зашел в «Оленя»?

— Вы слишком крупная рыба, мэтр Гакке, чтобы остаться незамеченным в нашем мелком пруду.

— Из того, что ты не называешь меня святым отцом, следует ли, что твой прежний грех впадения в ересь так и остался нераскаянным?

— Нижние Земли в наше время уже устали от разногласий между конфессиями, — приятный голос купца напрягся. — Давайте обойдем религиозный диспут хотя бы за этим столом.

— Ты, почтенный, сам находишь общество инквизитора, человека, который, даже просыпаясь от ночного кошмара, сразу вопит: «Где еретики?» Я подумал, что ты и впрямь хочешь покаяться.

— Не вы ли, мэтр, сегодня посетили место последнего убийства нашего горожанина? — Симон пропустил слова инквизитора мимо ушей.

— Это было уже четвертое убийство, — кивнул Кунц. — И у всех жертв разорваны шеи, как будто зубами. В оборотничестве подозревают юношу по имени Доминик Флипкенс.

— Я так и думал, что вы в Брюгге именно по этому делу, — кивнул Симон. — Вы уже допрашивали этого Флипкенса?

— Только сегодня мы добрались сюда, и еще не успели побывать в магистратской тюрьме. Насколько мне докладывали, этот юноша не отличается крепким рассудком.

— Именно! — подтвердил купец. — Это просто безобидный городской дурачок. Я, собственно, поэтому явился предупредить вас с отцом Бертрамом. — Симон Стевин замешкался, — предупредить вас о том, что мне не нравится, как быстро схватили сына госпожи Флипкенс.

— Ты хорошо знаком с ней?

— Ее муж был одним из нас, — ответил Симон. — Все заметные торговцы шерстью в городе давно знают друг друга. Новичков здесь почти не бывает, если не считать наследников.

— Что можешь сказать о покойном отце Доминика? В каких отношениях он состоял с другими коллегами?

— Томас был тихим и болезненным негоциантом, очень обязательным в делах. Для горожан всегда было загадкой, отчего Эрика предпочла его такому видному и энергичному молодому человеку как предлагавший ей в то время руку Кирстен Биверманс.

— Возможно, у тебя есть собственные соображения на этот счет?

Наконец, две служанки принесли еще один кувшин kuyt и чугунный котелок, только что снятый с огня, издающий неповторимый аромат. Повара Нижних Земель одними из первых в Европе начали готовить, не экономя на специях, в изобилии привозимых моряками. Разговор прервался на молитву, а после на еду. В считанные минуты котелок опустел, пиво закончилось, и здешний негоциант на правах хозяина заказал еще кувшин, потом, вспомнив, что так и не ответил на заданный вопрос, молвил:

— Госпожа Флипкенс женщина властная, возможно, ей предпочтительнее был мужчина спокойный, который не мешал бы ей управлять домом и делами семьи. Деспотичный характер Кирстена был ей не по нраву. — Купец широко улыбнулся. — Они оба старше меня на добрый десяток лет. Я лишь могу высказывать предположения, как и вы сами.

— Стало быть, есть иная причина, по которой ты поспешил оказаться в нашем обществе, — Кунц постарался тепло улыбнуться, но, как обычно, его лицо подчинилось не до конца. Теплыми улыбками в их паре всегда заведовал отец Бертрам.

— Я восхищен вашей проницательностью, — сказал Симон, протягивая руку ладонью кверху в направлении сидевшего рядом слуги. Тот извлек из кармана суконной куртки маленький замшевый мешочек, в котором горожане, женщины и дети, обычно хранили мелочь.

Купец развязал мешочек и вытряхнул на оструганную доску стола треугольный кусочек железа, размером с гульден. Или — с волчий зуб.

— Эта штука была найдена в шее убитого, — сказал Симон Стевин, глядя на инквизитора.

— О, вот так находка! — на сей раз Кунц улыбнулся совершенно искренне. — Получается, ты за прошедшие годы от механики и математики перешел к изучению медицины?

— Нет, мэтр, — покачал головой купец, — технические приспособления и абстрактные расчеты, как и прежде, составляют мой главный интерес. Вы даже не представляете, чертежи каких механизмов лежат сейчас в моем кабинете! Я не медикус, и никогда им не стану. Однако, здесь не нужно быть знатоком медицины, чтобы сделать некоторые выводы. Если бы я захотел создать впечатление, что убийство совершается зверем, то пошел бы именно по этому пути.

— Опасные вещи говоришь, сын мой, — произнес Кунц, — того и гляди, окажешься под подозрением.

— Ах, бросьте, — Симон не принял слов инквизитора всерьез. — Лекарь, осматривавший тело и нашедший этот острый зуб, на следующий день передал его мне, чтобы я, как механик, мог сделать свои выводы. Я сразу же прошелся по кузницам и оружейным мастерским, где спрашивал, не заказывал ли кто-нибудь изделие, в котором была эта самая деталь.

— И что же? — Кунц подался вперед. Умница Стевин сделал уже всю работу, которую должен был только начать Кунц.

— Ничего, — купец развел руками, — в городе не нашлось такой мастерской, так что можете не терять времени. Взгляните, это грубая поделка, — Стевин дал инквизитору минуту, чтобы внимательно рассмотреть зуб, потом продолжил: — Думаю, вы найдете ответ, если начнете объезжать кузнецов из окрестных деревень. Городские мастера, да и сам я, согласны во мнении, что это изделие обычной деревенской кузницы.

— Я забираю этот кусок железа и благодарю от имени Святого Официума за неоценимую помощь, — с достоинством произнес Кунц Гакке. — Когда настоящий преступник будет пойман, то я еще раз поблагодарю тебя, мой друг, от лица правосудия и закона.

— Собственно, за этим я и нашел вас, — широко улыбнулся Симон Стевин. — Надеюсь, вы, не откладывая, распорядитесь выпустить несчастного парнишку.

— А почему ты сам не поставил в известность о находке магистрат?

— Я это сделал на следующий день после того, как доктор передал мне этот кусок железа, — купец встал, слуга поднялся вслед за ним.

— И что же?

— Биверманс сказал, что на место Доминика Флипкенса должен сесть настоящий злодей, или по-прежнему считать убийцей будут парня. Надеюсь, что его, по крайней мере, больше не пытают. Тем более что он уже признался во всем в первый же день после ареста.

— Вот как? — удивился Кунц. — Его мать ничего мне об этом не сказала.

— Возможно, вы не согласились бы взяться за дело, зная об этом, — предположил Симон, водружая на голову шляпу с твердой тульей из черного атласа. — Честь имею, мэтр Гакке. Теперь судьба этого дела в ваших надежных руках.

Когда купец покинул их общество, Кунц вернул бесценную улику в замшевый мешочек, спрятал в карман, и, подняв глаза, встретился взглядом с фамильяром.

— Хочешь спросить что-нибудь?

— Надеялся, ты расскажешь мне об этом человеке, — молвил Отто негромко. — Виданое ли дело, чтобы инквизитор был столь доброжелателен к еретику.

Фамильяр понял, что нарушил субординацию, и последние слова произнес шутливым тоном. Но было поздно — Кунц резко ухватил его рукой в перчатке за ворот, а второй рукой дважды с оттяжкой ударил по щекам. На белой коже фамильяра сразу же выступила краснота, видимая даже в неярком свете свечей, укрепленных в настенных канделябрах из оленьих рогов.

— Простите, святой отец, — потупился Отто. Вся его бравада и нахальство мигом улетучились.

— Хороший мальчик, — прокаркал Кунц. — Опусти руки вниз.

И он еще дважды хлестнул Отто по щекам, потом немного подумал и отпустил воротник фамильяра.

— Знал бы ты, сын мой, как в доминиканском монастыре отроки познают слова Спасителя про левую и правую щеки, — Кунц вновь опустился за стол, презрительно рассматривая своего подчиненного. — В детстве очень больно получать удары ни за что.

Они посидели некоторое время в молчании. У противоположной стены харчевни подвыпившая компания затянула песню о неверной жене, которую любили мельник, пекарь, кузнец и рыцарь в то время, когда законный муж ее, рыбак, отправился в море.

— Расскажи нашему фамильяру, как ты растягивал Симона Стевина, — сказал инквизитор палачу. Тот, весь вечер молчавший, едва не расплескал кружку пива, поднесенную к губам.

— И ничего не растягивал, ваша милость, — торопливо сказал палач. — Только закрепить успел. Отец Бертрам, упокой господи его душу, не позволил.

— Слышал, Отто, — со злостью сказал Кунц, — брат Бертрам сказал мне, что преследовать такого человека, как Стевин, означает вызывать гнев Господень. Понимаешь, ничтожество? Нет?

— Нет, святой отец, — Отто так и не поднял глаза, — объясните, и я пойму.

— Разум таких людей как Симон Стевин, — уже спокойнее сказал Кунц, видя покорность фамильяра, — это милость Божья. Вот есть я, инквизитор недостойный, есть он, — кивок на палача, — есть ты, насильник, убийца и алчный пузырь. А есть, точнее, был, Эразм из Роттердама, Леонардо да Винчи, Карл Клузиус. По сравнению с ними мы, как простецы по сравнению с нами самими, и Симон Стевин — один из таких, одаренных божьей милостью. Теперь дошло до тебя?

— Да, ваша милость.

— На него, как обычно бывает, донесли. Сколько доносов поступает на состоятельных торговцев, ты даже представить пока не можешь. Воистину, зависть и злоба правят людьми. Доносчик рассчитывал получить свои десять процентов от имущества Стевина, как было прописано в королевском эдикте. Мы нашли при обыске у него десяток произведений из «Индекса»,[47] — продолжил инквизитор. — Этого, даже если бы он отрекся от ереси, хватило на передачу светским властям.[48] Я мог изломать его и уничтожить одним своим словом. Но Бертрам Рош сказал, что более не станет считать меня своим братом и покинет трибунал, если я не отпущу Симона Стевина.

— Ваша милость, эта женщина, — сказал палач, когда инквизитор замолк. От стола с певунами донеслись заключительные строки песни, равнявшей размеры селедок, вытащенных из моря мужем, с размерами орудий, удовлетворявших жену. Рыцарское копье в размерах не уступало самой крупной сельди. Все мужчины Нижних Земель знали эту похабную песенку, и Кунц усмехнулся, видя, что госпожа Флипкенс весьма недовольно поглядывает на поющих, пробираясь, сопровождаемая двумя слугами, в направлении их стола.

— Убирайтесь, — приказал Кунц подчиненным. Достал из кармана замшевый мешочек с уликой, передал ее палачу. — Завтра с рассветом отнесете это в кузницу, пусть там сделают пять штук точно таких же. Неотличимых. Понятно задание?

— Добрый вечер, — улыбнулся Кунц, вставая навстречу женщине. — Здесь несколько шумно.

— «Благородный олень» — лучшее заведение в городе, святой отец, — улыбнулась Эрика Флипкенс. — Но в такое время здесь, бывает, кричат и поют излишне громко.

— Так не стоит ли нам переместиться в другое место, где никто не потревожит наше уединение? — Кунц проводил взглядом подчиненных, которые как раз исчезли в проеме входной двери. Перевел взгляд на женщину, которая в молодости, он мог биться об заклад, представляла собой украшение Брюгге, и до сих пор сохранила немало из былой прелести.

— Я была бы польщена, если бы вы приняли мое приглашение, — на щеках тридцатипятилетней Эрики появились чудесные ямочки, глаза живо стрельнули в инквизитора и тут же потупились в тени длинных ресниц.

И как это в Антверпене я еще думал над тем, хороша ли она, удивлялся Кунц, следуя за Эрикой Флипкенс в сопровождении слуг. И вправду, путешествие есть лучшее средство для преодоления скорбей и благостной перемены духа.

Глава XXIV,

в которой приключения друзей продолжаются, и они слышат странное пророчество, а инквизитор Гакке готовится к разоблачению оборотня.

Леопарды не любят подолгу преследовать добычу. Обычно они сторожат в засаде, а добыча сама, ни о чем не подозревая, приближается к хищнику, пока до него не останется один или два прыжка. Феликсу в Темном облике пришлось отказаться от собственного стиля охоты, пока он старался не отстать от шляхтича, пребывавшего в Темном облике кабана, одного из гостей, собранных Янушем, князем Заславским, за своим столом. Габри наверняка бы развеселился, узнав, что читал вергилиевскую «Энеиду» свинье, думал Феликс, бесшумно следуя за кабаном. Не самый точный литературный выбор. «Метаморфозы» Овидия, или петрониевский «Сатирикон», повествующие о таких существах, были бы куда уместнее. Возможно, некоторые метаморфы даже воздержались бы от спячки за гостеприимным столом, при условии понимания латыни, разумеется, чтобы послушать про самих себя.

Впрочем, рассчитывать на то, что многие в этих краях знают латынь, не приходилось. Через некоторое время кабан выбежал к целому лесному лагерю, в котором горели два довольно ярких костра. И уже не зверь это был, а массивный голый мужчина с бритой налысо головой. Видимо, его тут хорошо знали — во всяком случае, часовые стали довольно громко перешучиваться с гостем, кто-то выдернул из-под одного из спящих попону, кинул ее метаморфу — прикрыться. Феликс, затаившийся в кустах у странного лагеря, в котором привечали оборотней, старался разобрать слова, звучащие у костра. К сожалению, местная речь была весьма далека от говора московитов, а уж прочие ведомые ван Бролину языки вообще не имели с ней общего.

С пятого через десятое, но кое-как Феликс догадался, что прячущийся в лесу казацкий отряд (местные выговаривали это слово через «о», «кОзацький») рассчитывает примкнуть к войску, собираемому князем Заславским для предстоящего похода. Куда выдвигался князь и против кого, Феликса не слишком волновало, да это и не обсуждалось в разговоре у костра. Больше говорили о деньгах, добыче и дележе каких-то будущих богатств. Пили медовую брагу, потом завели беседу про сельцо Моньки, не уплатившее в срок положенный ясак. То село и его непутевого старосту было решено проучить. Дальше разговор перескочил на моньковских баб, среди которых были сестры кого-то из кОзаков. Ван Бролин стал уже волноваться, что метаморф так и останется здесь до утра, но вскоре тот поднялся на ноги, скинул попону и сказал:

— Хоча ночи довгими тэпэр сталы, алэ ж пора мэни. Якщо не встыгну до утра повэрнутыся, пан сотнык лаяться будэ, а князь ще рыло розибье.

Феликс благословлял незнакомого сотника, из-за которого кабан теперь возвращался в замок. Не вернись он — и пришлось бы далее выбирать между слежкой и признанием самому себе, что драгоценное охотничье время потрачено впустую, к тому же, не успей он покинуть лес до рассвета, чем бы это обернулось для Габри? Отправившийся с наступлением ночи охотиться, Феликс не видел, как шляхтич выходил из замка — обратил внимание на него уже, когда человек подозрительно углублялся в темнеющие заросли. Окончательно понял, кто перед ним, когда тот начал раздеваться. Первоначальную мысль полакомиться метаморфом ван Бролин по некотором размышлении отбросил: секач был уж больно велик, да и в Человеческом образе аппетита не вызывал. Вопреки досужим измышлениям о кровожадности оборотней, Феликс в Темном облике никогда не находил вид и запах двуногих гастрономически привлекательными.

Следуя в обратном направлении, кабан то и дело оборачивался, недовольно хрюкал и нервничал — леопард крался за ним с наветренной стороны. Наконец, метаморф достиг места, где оставил одежду, перетек в Людской облик, оделся и пошел к замку. Отставший, чтобы не тревожить чуткий нос копытного запахом хищника, Феликс теперь вновь сократил расстояние. Утро еще не наступило, и небо было пасмурным, что позволило леопарду следовать буквально по пятам теперь уже широко шагающего мужчины. Вот его сапоги загремели по доскам, прилегающим ко рву. Мост был, конечно же, поднят.

— Эй, на воротах! — позвал метаморф, соединив руки у рта, чтобы направить звук. Некоторое время тишина, нарушаемая лягушачьим кваканьем да шорохом листвы окружающих деревьев, висела над крепостным рвом, заполненным водой. Вдалеке, где-то на подсобных дворах замка, прокукарекал петух.

— Эй вы, кто на воротах! — уже громче крикнул шляхтич.

— Шо такое? Хто там орет? — послышался сонный голос крепостного стража. — Не чую!

— Королева Анна Ягеллонка! — вымолвил метаморф.

— Ну, так бы и казав. — Послышались звуки шагов, что-то открывалось, щелкало, кто-то коротко выругался, потом раздался металлический звук разматываемой цепи, и деревянный мост начал опускаться, чтобы дать возможность шляхтичу, исполнявшему ночное поручение князя, вернуться в замок. Феликса, впрочем, уже не было рядом, — он услышал все, что ему было нужно, отбежал вбок по периметру рва туда, где еще днем заметил небольшое понижение крепостной стены, и, разогнавшись, великолепным длинным прыжком достиг ее зубца. Когда метаморф-кабан оказался, наконец, внутри крепости, Феликс в Людском облике уже кутался в одеяло, лежа на тюфяке в их комнате, а рядом ни о чем не подозревавший Габри видел предутренние сны.

В полдень этого дня прозвучали рога и трубы, и друзья, высунувшись в окно библиотеки, видели, как Януш Заславский выезжает из замка во главе не менее двух сотен пеших воинов и нескольких десятков кавалеристов, некоторые из которых даже были облачены в полный рыцарский доспех. Сердце Феликса, несмотря на усталость после бессонной ночи, забилось сильнее, когда он любовался княжеской армией, выступавшей в поход под красно-золотыми хоругвями. Жаль, подумал ван Бролин, этим людям предстоит настоящее мужское дело, а я занимаюсь унылой монашеской работой. Уж не завидую ли я солдатам, спохватился он? Нет, не настолько еще я поглупел.

Из размышлений Феликса вывело тихое покашливание — он резко повернулся и на пороге скриптория увидел наперсницу юной княгини Заславской. Феликс и сам не сказал бы, как оказался рядом с прелестной Беатой. Девушка поманила его вглубь помещения библиотеки. Кажется, она волновалась не менее чем он.

— Кое-кто хотел бы встретиться с вами, — заговорила она шепотом. Не всем латинским словам посчастливилось быть правильно произнесенными. Девушка явно заучила несколько фраз, и торопилась выговорить их. — Не спешите ложиться, когда отец Иероним отведет вас в опочивальню. Я появлюсь, как только он уйдет, и провожу вас.

— О, как тебя благодарить, вестница счастья! — воскликнул Феликс, по-латыни, повторил то же самое по-московски. Девушка, видимо, поняла его, улыбнулась и собралась уже уходить. Феликс наклонился в поклоне, рука княгининой посланницы коснулась его волос, а, когда он выпрямился, шатенка вдруг поцеловала его прямо в губы и со смехом отвернулась, уходя.

— Это просили вам передать, чтобы вы не скучали до ночи, — девушка, бросив через плечо последнюю фразу, уже скрылась из вида, а Феликс продолжал стоять, глядя на место, где она только что была, сгорая от нетерпения и страсти.

— Рано или поздно тебя ожидает страшная расплата, — вздохнул Габри, который, оказывается, прекратил работу над рукописью, и тихо подошел к низенькому порогу, за которым начиналась библиотека.

— Прикуси язык, — поморщился Феликс. — Ты просто завидуешь мне.

Сказанное прозвучало жестоко в отношении друга, на чьем лице, по местному выражению, «черт горох молотил». Но Феликсу были неприятны стариковские попытки мальчишки указывать ему, как себя вести. Пусть занимается своими делами, а в мои не лезет, не подглядывает и не подслушивает, со злостью подумал ван Бролин.

— Я не доберусь до Нижних Земель один, если с тобой что-то случится, — сказал Габри.

— А зачем тебе? — с вызовом спросил Феликс. — Здесь прекрасная работа, житье на всем готовом, еда трижды в день. Почему бы не остаться в таком замечательном месте? Уверен, что к весне тебя начнут выпускать во двор на прогулки.

— Мирка там одна, во Флиссингене, — тихо сказал Габри. — Мне надо возвращаться к ней.

— Что-то не часто до сих пор ты вспоминал о сестре, — напомнил Феликс, с подозрением глядя на друга.

— Раньше был отец, — пояснил Габри, будто объяснял очевидное ребенку, — теперь только она осталась из моей семьи.

— А из моей — вообще никого, — с горечью сказал Феликс.

— Ты неправ, — тихо возразил Габри, — мы тоже и твоя семья. Вдобавок, ты забыл о тетушке Марте. Она добрая женщина, и всегда думала о тебе как о сыне, которого у нее самой не было.

— Женщины, — вздохнул Феликс, — когда-нибудь ты поймешь, что из их множества для человека имеет значение только одна — его мать.

— Ты так быстро забыл об Аграфене? — потрясенно вымолвил Габри.

— Почему забыл? — Феликс немного расстроился из-за такой реакции друга. — Я помню ее, помню и Чернаву, еще буду помнить Александру Гелену Заславскую, а после нее десятки, сотни других, — самодовольно улыбнулся ван Бролин. — Моряк неизбежно покидает своих женщин, уходя в плаванье. Море ждет меня, Габриэль Симонс, никогда не забывай об этом.

— А я бы все отдал, если бы меня полюбила такая девушка, как Груша, — вдруг признался Габри. — Никогда бы не покинул ее, и долго оплакивал, если бы она умерла.

Ветер донес из отрытого окна голоса журавлиной стаи, рассевшейся на стенах замка, у крепостного рва, в котором водилось множество лягушек, и помещениях внутреннего двора под открытым окром скриптория. На пути из Московии на юг птицы выбрали не самое лучшее место для отдыха: мальчишки, бегавшие целый день по замку и двору, то ли князевы бастарды, то ли дети прислуги, камнями сшибли пару-тройку пернатых. Стая с криками поднялась в воздух, заслоняя небо, устало махая крыльями, и продолжила полет навстречу низкому солнцу.

— Не все журавли долетят, — сказал Феликс. — Опасности ждут моряка ежедневно, да и в этом нашем злосчастном путешествии, ничего не стоит потерять жизнь, вернуться искалеченным. Глупо привязывать себя к одной женщине, слишком тяжело придется в конце тебе, или ей. Зачем обрекать ее и себя на печаль и муку? Это ведь наш выбор. А мать одна, ее не выбирают.

На тыльной стороне пыльного фолианта его палец почти бессознательно вывел слова Kunz Hacke, подчеркнул написанное, потом резким движением стер.

— Мое лицо теперь выглядит очень страшно? — вдруг спросил Габри.

— Чепуха, — Феликс принудил себя улыбнуться. — Это вообще не имеет значения. В мужчине главное, чтобы язык был хорошо подвешен, голова производила мысли, а эта штука, — тут Феликс изобразил непристойный жест, — стояла безотказно. Тебе, мой друг, не о чем волноваться — красота лица нужна им, а не нам.

И все же Габри следил с жадной тоской, когда Феликс умывался вечером над тазиком, прихорашиваясь перед свиданием. Отец Иероним остался доволен их прилежанием, вручил по красному яблоку, провожая их до спальни, пожелал приятных сновидений и закрыл дверь, как только рассмотрел комнату в свете принесенной из скриптория свечи. Феликсу показалось, что раньше он не замечал за княжеским духовником такой бдительности.

— Оставь хоть немного напиться, — Габри слил уже почти всю воду, но Феликсу было мало.

— Напьешься из горшка, — грубо рявкнул он, потом решил, что чувствительный Габри еще воспримет, чего доброго, эту шутку буквально, и, рассмеявшись, потрепал друга по редким волосам.

Тот поставил кувшин на пол и разлегся на тюфяке, подложив руки под голову. Ван Бролин принялся ходить взад-вперед по комнате, не находя себе места.

— Почему она все не идет? — раскрыл створки окна, из которых уже выпрыгивал прошлой ночью, стоило Габри заснуть.

— Мало ли, — в голосе юного Симонса промелькнуло облегчение. — Вдруг вернулся князь, или прекрасной Александре Гелене подвернулся другой ухажер.

— Прибью я сейчас одного сопливого засранца! — зарычал Феликс, потом высунулся в окно, разглядывая темный двор.

— Побереги кулак для другого занятия, — Габри издал противный смешок. — Он погрубее будет княгининого лона, однако, тоже сгодится.

— Скажешь этой Беате, если она явится, что я не вытерпел, и сам отправился навстречу венериному зову, — с этими словами ван Бролин выпрыгнул с высоты пяти саженей и, как ни в чем не бывало, побежал к тому крылу, где располагались покои княгини.

Морфей уже заключил грустного Габри в свои утешительные объятия, но какой-то тревожный шум заставил его разомкнуть глаза. Свечу давно задул осенний ветер. Темный силуэт сидел в проеме по-прежнему раскрытого окна.

— Кто? — в страхе прошептал Габри. — Это ты?

— Нет, призрак императора Карла! — отозвался ван Бролин. — Проклятый поп затаился в темной нише прямо у двери покоев моей княгини. Наверное, из-за этого Беата не может ко мне прийти. Сукин сын прихватил чесночной колбасы, хлеба и вина, сидит там очень удобно и ждет. Убил бы негодяя!

— А ведь он совершает богоугодное дело! — прыснул Габри. — Спасает ее и твою бессмертные души.

— Я попытался сунуться со стороны окна, но там гладкая стена и закрытые ставни, — сказал Феликс, — а позвать ее означает неминуемо скомпрометировать.

— Твоими устами заговорило благоразумие, сын мой, — Габри сел на кровати. — Закрой уже окно, холодно.

— Ничего подобного, — сказал Феликс, — я подходил к нашим лошадкам, оседлал их и взнуздал. Ты знаешь, что их не удостоили места внутри конюшни, хоть она теперь и пустая наполовину?

— Нет, — сказал Габри. — Откуда бы мне об этом знать?

— Я немного оглушил тамошнего конюха, — сообщил Феликс, — и прихватил на конюшне несколько полезных вещей. Например, нож и веревку, которую я уже привязал, чтобы тебе было удобней спускаться.

— Ничего не вижу, — сказал озадаченный Габри. — Не понимаю. Что ты пытаешься сделать?

— Цепляй на себя все, что можешь нацепить, — скомандовал Феликс, проверяя кубики-амулеты в потайном кармане, вновь пришитом к исподнему. — Мы покидаем этот гостеприимный кров.

— Ты с ума сошел!

— Кто-то мне говорил, что мечтает вернуться к сестре, — Феликс стал у окна, выражая готовность снова выпрыгнуть. — Или мне ехать в Нижние Земли одному?

Из караульного помещения в башне у ворот появился гайдук с факелом в руке. За ним — еще один, уже без факела, но с пищалью. Правда, фитиль в ней не дымился.

— Королева Анна Ягеллонка, — решительно произнес Феликс, ведя татарского конька в поводу. Габри ехал в седле, чтобы не казаться мелким и несолидным.

— И куда ночью черт вас тащит, — проворчал недовольный гайдук, от которого несло брагой.

— Думаешь, мне самому спать неохота, — в тон ему ответил Феликс.

Ворота неспешно открылись, и неподкованные копыта глухо простучали по деревянному мосту. Далее, по сырой земле, их уже не стало слышно из крепости. Мост поднялся, будто большая ладонь, прощаясь то ли с гостями, то ли с беглыми рабами, скинувшими постылое ярмо.

— Холодно, — пожаловался Габри через пару часов медленного пути.

Феликс хоть и видел дорогу, но все равно ехать по ней приходилось шагом, к тому же, пасмурное небо не позволяло определить по звездам, в какую сторону они двигаются. Из леса по обеим сторонам от дороги нередко доносились странные и неприятные звуки. Пожалуй, это орудовала местная нечисть, склонялся к тревожной мысли Феликс, не зная, как отреагирует Габри, увидев перед собой хоть простого лесного упыря. Груша рассказывала ему про лесовиков и кикимор, но болотом здесь вроде бы не пахло, а с лешаками ван Бролин рассчитывал справиться, особенно, если нападать они будут поодиночке.

— Прижмись к лошади, — посоветовал Феликс. — Не замерзнешь. Ты ведь соображаешь, что нам следует максимально увеличить расстояние от замка, на случай утренней погони?

Габри, конечно, соображал. А вот что не укладывалось у него в голове, это легкость, с которой его друг отказался от свидания с прекрасной княгиней. Габри был уверен, что он сам пожертвовал бы свободой и даже самой жизнью за объятия столь совершенной женщины. Спрошенный Феликс никак не внес ясность:

— В какой-то момент я не мог решить, чего больше в моем отношении к ней — страсти, или желания отомстить ее мужу за то, что он сделал нас пленниками, — Габри не понимал, серьезно говорит его друг, или насмехается. — Я и решил покинуть княгиню, пока не случилось непоправимое. В какой-то момент просто почувствовал, что поступить таким образом будет правильно. Недостойно укладывать женщину на спину за проступок ее мужа, — Феликс еще немного поразмыслил и, наконец, сказал: — И пусть не думает, что ее чары действуют на всех и каждого. Ни одна соблазнительница не скажет: «Я поймала его в сети! Феликс ван Бролин мой!»

— Соблазнительница! — вскричал Габри, вмиг забывший о предутреннем холоде. — Но ты же сам крутился вокруг ее юбки, как котяра с поднятым хвостом!

— Пустое! — резко оборвал друга Феликс. — Ты ничего, ну совсем ничего не смыслишь в любовной игре. Если когда-нибудь тебе приглянется девушка, то лучшее, что ты сделаешь, это не будешь самостоятельно ухаживать за ней, а спросишь сведущего друга, как надлежит себя вести. В этих циркумстанциях друг проявит себя лучше, чем, например, в выборе направления, — Феликс кивнул в сторону пока еще не видного дневного светила.

В предутренних сумерках стало ясно, что все ночное время они двигались не на запад, а на юг. Как только перед ними возникла развилка, друзья выбрали тот путь, что вел западнее.

— Костер! — оживился Габри, когда они выехали из леса к полю, сиротливо чернеющему после сбора урожая. — Может, те, кто жгут его, поделятся с нами едой?

— Я бы на это сильно не рассчитывал, — зевая, ответил Феликс. — Хотя, там женщины, и это может изменить дело.

Габри удивленно пронаблюдал за метаморфозой, которая преобразила лицо и глаза ван Бролина, распрямила его спину и расправила плечи. Когда до костра оставалось не более десяти туазов, широкая улыбка озарила смуглое лицо с широким носом, чувственным ртом и желто-зелеными глазами. Озарила — но тут же исчезла. Феликс увидел бледное злое лицо длинноносой ведьмы, которая развернулась вполоборота к подъезжавшим всадникам.

— Хотел пожелать вам доброго утра, сударыни, — произнес Феликс растерянно, поскольку до него еще не полностью дошло, что из чана, поставленного на огонь, торчит макушка детской головы. Это не могло быть взаправду, Феликс не хотел верить глазам, в голове у него не укладывалось происходящее.

— Сало ребенка, погибшего насильственной смертью, — хладнокровно констатировал Габри. — Незаменимый ингредиент в колдовских мазях.

Феликс сразу вспомнил, где работал его маленький друг в Москве, потряс головой, будто бы отгоняя наваждение.

— Бачишь, Солоха, яки до нас чемни молодыкы завэрнулы? — ехидно обратилась ведьма к своей товарке, угрюмой толстой бабе, скоблившей маленькую черную шкурку коротким ножом. Руки у Солохи были в крови — Феликс понял, что кровь и шкурка принадлежали черному котенку.

— Шо вы у Моньках забулы? — грубо спросила толстуха. Феликс только сейчас обратил внимание, что вдалеке за полями виднеются домики села, да возвышается над ними крест сельской церквушки.

— В этом селе нас ждут невесты, — махнул рукой Феликс, все еще не зная, как разговаривать с колдуньями. Проехать мимо них? Остановиться? Растерзать? Попытаться нанести удар первому?

— Нема там никаких невест, хлопцы, — удрученно произнесла белолицая ведьма. — Со вчерашнего дня княжьи люди разорили Моньки, кого поубивали, а кого погнали татарам продавать. Шо ж вы думаете, мы сами деток на сало определили? Нет, мы мертвых уже нашли, да пользуем, шоб добро не пропадало.

— Я понял это сразу же, сударыни, — сказал Габри, слезая с лошади. — Мне самому пришлось в недалеком прошлом отрезать ненужные более органы у покойников и продавать их колдунам и знахарям. Правда, когда трупов много, настоящую цену никто не дает, а вот когда царь успокаивается, либо из Москвы отъезжает, сразу цена вгору бежит.

— Глянь, Солоха, на Москве страсти-то какие! — произнесла белолицая. — То-то слышу я, хлопчики по-москальски бухтят.

Все это время молчавшая третья женщина, крупная, в черных грязных отрепьях, вдруг раскрыла рот и расхохоталась, как безумная, показывая нечеловечески огромные зубы.

— Шо такое, Опанасиха? — с недовольством спросила белолицая. — Москальским духом повеяло? Захотелось москаленышем перекусить?

— Строго говоря, мы направлялись совсем в другую сторону, — сказал Феликс, так и не покинувший седла. Он уже понял, с кем имеет дело. Амброзия рассказывала ему про упырей. — Друг мой, поехали отсюда немедля, — добавил он по-фламандски.

— Да, мы не собирались вам мешать, — Габри, не отпускавший поводьев своего конька, стал забираться в седло, но тут молчаливая уродина встала и в мгновение оказалась рядом с ним. Двигалась она быстрее, чем обычный человек, но медленнее, чем Феликс ван Бролин. Носок его сапога с силой ударил в голову упырихе, и та, споткнувшись о белолицую, свалилась прямо в костер. Москва, уж на что невозмутим он был, от резкого движения хозяина попятился, вставая на дыбы.

Дальше все пошло еще быстрее: чан с ребенком, чье мясо и сало ведьмы собирались отделять от костей, перевернулся, ошпарив Солоху. Белолицая в ярости направила в сторону Феликса какое-то злое заклинание, но тот, успокаивая Москву, даже внимания не обратил на сгусток ведьминого проклятия. Габри, уже продев ноги в стремена, развернул Крыма в сторону, откуда они приехали, и, как мог, понукал его ускориться, молотя пятками по лошадиным бокам. Одежда на упырихе загорелась, немыслимые вопли боли, ругательства и стоны раздались вслед удиравшим друзьям. Они не оборачивались, пока не скрылись в густом лесу.

— Согрелся? — спросил Феликс, когда они уже основательно удалились по лесной тропе, и на лошадиных боках появилась пена.

— Пожалуй, — отозвался Габри, — теперь не мешало бы перекусить.

— Ты совершенно обезумел, друг мой, — сказал Феликс, отгоняя мысли о том, в каких условиях питался Габри на своем рабочем месте в Москве.

— Что именно показалось тебе безумным? — тропа сузилась настолько, что двум всадникам было по ней не проехать, и теперь Габри ехал позади, а нос Крыма едва не касался хвоста Москвы.

— Твоя попытка вести светский разговор, когда понятно, что мы столкнулись с чем-то опасным, и надо со всех ног уматывать.

— Странно, — сказал Габри. — Я думал, ты меня похвалишь.

— Я, похвалю?

— Конечно. Ведь я всего лишь попытался брать с тебя пример, — обиженно сказал Габри.

Феликс от этих слов смягчился и рассмеялся. Одному Богу известно, как бы изменила меня самого палаческая работа, подумал он. И все-таки я бы никогда не согласился заняться этим ремеслом добровольно. Не согласился бы сейчас, честно признался самому себе, но никуда бы не делся, если это был единственный способ пробраться к заключенному, которого хочу спасти.

В эту ночь им пришлось лечь спать полуголодными, едва заглушив аппетит несколькими случайно найденными грибами, обжаренными над костром на прутиках. По крайней мере, они весь день после бегства от ведьм и упырихи двигались на запад.

На следующий день они вышли к околице большого села, которое было почти целиком сожжено. Между домами лежали трупы, побитые и посеченные, старушечьи, мужские и собачьи. Коров, коз, птицы и овец в селе тоже не осталось, зато свиньи чувствовали себя весьма вольготно. На этом основании друзья сделали вывод, что виновники здешних бед — крымчаки.

В одном из домов, не до конца сгоревшем, удалось обнаружить кое-какую одежду, пахнущую пожаром и гарью. Эта находка была весьма кстати в преддверии наступающих осенних холодов. Тело одного из погибших защитников села скрывало под собой окровавленную саблю. Феликс вооружился и с одного удара уложил обгорелую свинью, поедавшую один из трупов. Освежеванную тушу зажарили на лугу, рядом с пасущимися лошадьми — жертвы татарского нападения уже начинали разлагаться, и Феликс решил совершить физическое усилие, чтобы не трапезничать в селе. Они набили желудки сочной свининой, завернули остатки в найденный кусок домотканого полотна, как вдруг лицо Габри вытянулось — он показал Феликсу на фигурку, выходящую из близлежащего леса.

— Этих ведьм тянет к нам, как магнитную стрелку компаса к северу, — лениво проговорил ван Бролин, не меняя позы.

Но изможденная грязная женщина в рваном платье не была ведьмой. За несколько шагов от костра несчастная упала на колени, протянула руки, и произнесла растрескавшимися губами:

— Прошу! Прошу! Все зроблю, шо прикажете!

— Чего ты хочешь? — спросил Феликс, жестом останавливая подползающую на коленях женщину в шаге от себя.

— Дайте поесть! Благаю!

— У нас только свинина, — сказал Феликс, отрезая кусок от вновь развернутого мяса. — Там в селе больше ничего не осталось.

— Татары ушли? — в глазах женщины впервые появилось что-то осмысленное. Она жевала и причмокивала, не заботясь о жире, стекавшем по подбородку.

Феликс кивнул на вопрос крестьянки, и отвернулся от неаппетитного зрелища.

— Дети у меня в лесу, — сказала женщина, поднимаясь на ноги. — Обещайте, что не тронете их. Если хотите, трогайте меня, только шоб они не бачилы.

— Ступай, — величаво махнул Феликс. — Никого не тронем.

— Мы студенты Ягеллонского университета в Кракове, — с гордостью добавил Габри. — Избавь нас от глупых речей.

— Что-то эта страна тоже не выглядит благополучной, — сказал Феликс, глядя в спину удаляющейся крестьянки, на ходу грызущей кусок мяса. — А поначалу, после парома на Десне, она мне глянулась.

— Есть ли вообще на свете уголок, где люди жили бы счастливо, не проливая кровь, не сгорая на кострах, не угнетая друг друга? — спросил Габри.

— В стране сновидений, — ответил Феликс, — хотя и сны могут быть кровавыми.

— Как это?

— Никогда не видел кровавых снов? — с улыбкой спросил ван Бролин.

— Когда я начинал работать подпалачиком, — вспомнил Габри, — кошмары преследовали меня и во снах. Сам не знаю, как достало у меня сил выдержать ужасы тех дней и ночей.

— Кровавый сон это не совсем ужас, — произнес Феликс, играя соломинкой во рту. — Это просто мир, где ты хищник, но жертвы умирают не взаправду. Как намек на то, что ждет всех нас впереди.

— Не совсем понимаю тебя, — сказал Габри, дотрагиваясь до рябого лица, кончиками пальцев исследуя вмятины и шрамы от прошедшей болезни.

— Собери-ка еще хвороста, — сказал Феликс, переводя разговор на другую тему, — придется нажарить еще немного мяса. А я пока вырежу кусочки полакомее. Они уже идут.

Габри поднялся на ноги, отряхнулся, и тоже разглядел давешнюю женщину, идущую к ним в сопровождении девочки, десяти примерно лет, и четырех-пятилетнего карапуза. Оба ребенка были грязны, как и их мать, но глаза девочки полнились каким-то удивительным спокойствием, в то время как ее брат не плакал только потому, что давно выплакал все что мог. Он судорожно всхлипывал, и был, казалось, на грани того, чтобы рухнуть и лишиться сознания, а то и самой жизни. Феликс не мог понять, как именно эти трое остались живыми и не плененными, тогда как все их односельчане потеряли родину или жизнь.

— Здравствуй, котик! — вдруг сказала девочка, приветливо глядя прямо Феликсу в глаза.

— А как тебя зовут? — опешивший Феликс только оглянулся, убеждаясь, что Габри удалился на достаточное расстояние, чтобы ничего не услышать.

— А Ясенькой, — улыбнулась девчушка. — Как хорошо, что мама к тебе вышла, славный котик. Мы поедим и поиграемся?

— Перестань называть меня котиком, — зашипел Феликс. — Я же не зову тебя человеческой девочкой? У меня есть имя — можешь называть меня Феликсом.

— Я никогда не слышала, чтобы кого-то так звали, — засмеялась Яся. — Кис-кис на конце имени! Давай лучше ты будешь Васькой.

— Тогда я назову тебя квочкой, глупая девчонка, — рассердился ван Бролин. — Меня не для того назвали Феликсом, чтобы всякая соплячка позволяла себе изменять имя, данное мне при крещении. Если ты веришь в Иисуса Христа и Деву Марию, тебе должно быть стыдно не знать, что именем Феликс были в свое время удостоены понтифики, восседавшие на престоле Святого Петра в Риме.

— Где это Рим? — спросила Яся и перекрестилась.

— Вы не католики, — констатировал ван Бролин, обращаясь к женщине, которая все это время шептала что-то на ухо сыну, вероятно, успокаивая его и обещая скорую пищу.

— Мы верим в Христа, добрый пан, — она тоже осенила себя крестным знаменем на манер греческих и московских схизматиков.

Феликс ножом отсек несколько кусков, вручил каждому по ломтю, и стал нанизывать сырые куски на ветку, прежде использованную им в качестве вертела. Тут подоспел Габри с охапкой хвороста, и мясные запасы вновь пополнились, пока от свиньи не остались одни кости, шкура и требуха.

— Ясенька повела нас в лес вчера утром, — сказала женщина, наконец, насытившись. — Я знала, ее надо слушаться, потому как все сбывалось, что раньше она говорила. А папка наш не послушался, с утра в хлеву кровлю подновлял, она говорит ему, идем, а он все усмехается, дурень, в усы. Не по-козацки это, детей малолетних слушать.

Тут крестьянка завыла негромко, обняв сына, который, не обращая ни на что внимания, чавкал мясом, пуская сопли.

— Можно тебя погладить? — спросила Яся, протягивая руку.

— Не вздумай даже! — Феликс не знал, как относиться к этой странной девочке, но на всякий случай решил держаться от нее подальше. — Никто не возьмет тебя замуж, если будешь гладить едва знакомых парней.

— Я выйду замуж за мельника, — сообщила Яся серьезным тоном. — Сейчас он, правда, только сын мельника, но его отец умрет через год после нашей свадьбы.

— И от чего же умрет старый мельник? — спросил Габри.

— Известно, от чего люди умирают, — сказала девочка. — От смерти. Но его смерть злой не будет. А ты, рябой, злыми смертями сам пропитался, как на очаге салом каша пропитывается. Не видишь больше ты в жизни радости, а долг тебе любовь заменил. Плохо без любви-то, жалко мне тебя.

Феликс изумленно глядел на маленькую ведунью. Чумазое лицо девочки было широкоскулым и высоколобым, с коротким носом, типичным для славян, и широким, немного лягушачьим ртом. Она не была особенно красивой, скорее, самой обыкновенной, каких десятками тысяч рожали, выдавали замуж, угоняли в полон, у самих принимали роды столько раз, сколько способно было плодоносить их тело, а в конце причащали, соборовали, укладывали в домовину. Что именно в этом ребенке необычного? Почему взгляд ее сине-серых глаз до странности спокоен и будто бы обращен вовнутрь? Феликс никогда не верил, что слухи, временами будоражащие католический мир, о какой-нибудь безграмотной крестьянке, которой явилась Мария Магдалина или сама Божья Матерь, содержат в себе хоть зерно истины. В просвещенном Антверпене образованные люди были убеждены, что все это лишь хитрости церковников, с целью прославить Римскую веру и собрать мзду с паломников. А в кальвинистской Зеландии подобные «чудеса» считались лютой ересью и католической пропагандой.

— Бойся открытой воды, бойся женщину, которая любит пить кровь, — сказала Яся, повернув чумазое личико к ван Бролину, — а пуще всего бойся одетого монахом мужчину, который жарит людей над огнем, вроде как ты жаришь это мясо.

* * *

— Подкопти его с обратной стороны, — обратился Кунц Гакке к палачу.

В этой фразе содержалось неслышное для испытуемых указание, что жертву следует жечь без фатального ущерба для ее здоровья и жизни. Во-первых, на полу кузницы сейчас валялся не колдун, не ведьма и вообще не злодей, а всего лишь единственный сын кузнеца. Во-вторых, условия обычного допроса, как и все последнее время, не были соблюдены, и мальчик был не распят на решетке или дыбе, а просто связан. Палач лишь собирался поднести к нему с тыльной стороны раскаленную в горне кочергу. Но главное внимание Кунца было приковано к отцу ребенка, которого Отто крепко прижимал к себе одной рукой, а другой — вдавливал в горло кинжал. Ноги у кузнеца подогнулись, и он упал на колени перед инквизиторами.

— Не трогайте сына, ваша милость, — взмолился этот большой и сильный мужчина. — Я скажу вам все, что вы хотите услышать, но я не знаю, что говорить. Это был человек примерно вашего возраста, одетый в плащ, на вид горожанин. Он мог быть лавочником, слугой, ремесленником, купцом, даже дворянином. Я мог бы узнать его, если бы увидел, но ни его имя, ни род занятий мне неизвестны.

— Почему, человече, ты сразу всего этого не сообщил, а грозился вот этому доброму мастеру, — Кунц указал на палача, — выбить зубы, да еще и вышвырнуть вон, будто он уличный попрошайка?

— Я сказал ему, что работа моя, когда он показал мне обломок, — лицо, покрытое потом и копотью, выражало крайнюю степень раскаяния. — Но на дальнейшие вопросы я просто не знал, как ответить, и вот, рассердился. Простите, ради Христа и всех святых мучеников, я ведь не со зла!

Кунц еще раз посмотрел на лицо палача, под заплывшим глазом у которого раздулся фиолетовый синяк.

— Что скажешь, Карл? Простишь ли сего простеца, или оставишь ему клеймо на память? Решать тебе.

— Христос велел прощать грешников, — смиренно произнес палач заранее оговоренную фразу. — Но завтра воскресенье, и мастер, во искупление греха, должен посетить с нами богослужения в городских церквях, опознать и указать нам заказчика.

— Слыхал, что сказал Карл? — Кунц нагнулся и поднял с пола заплаканного мальчишку, а палач быстро развязал узлы, которые только что сам затягивал.

— Да, ваша милость, конечно, слышал, и помогу, — черные от копоти щеки пробороздили слезы облегчения.

Прием следователя, который подводит испытуемого к порогу отчаяния и боли, а вслед за этим вдруг дарует освобождение, практиковался инквизиторами с неизменным успехом. Теперь палач будет работать не под принуждением, а охотно и радостно, — таковы были давно знакомые Кунцу струны человеческой души, на которых он играл с превеликим знанием и умением.

Главной проблемой оставалось найти преступника среди прихожан: все-таки в городе было несколько церквей, а лютеране и кальвинисты имели свои молельные дома, тайные прежде, в эпоху Альбы, но после правления дона Луиса де Рекесенса, который не давал проявиться усердию инквизиции, они едва скрывались.

В марте anno 1576 дон Луис де Рекесенс де Суньига покинул этот мир. Новым наместником по слухам король назначил своего сводного брата Хуана Австрийского, сына старого императора и прелестной немки Барбары Бломберг. Доблестный победитель турецкого флота при Лепанто, завоеватель Туниса, еще не достигший тридцатилетия принц из дома Габсбургов, пусть и незаконнорожденный, был надеждой и упованием Кунца Гакке. Он, правда, ни с кем не делился своими мечтами, полагая, что слухи могут остаться всего лишь слухами — прошло несколько месяцев со дня смерти старого наместника, но дон Хуан все еще не торопился покидать Италию, и причины этого не были никому во Фландрии ясны. Объяви тогда, что Хуан Австрийский не торопится принять бразды правления Нижними Землями, оттого что не хочет покидать будуар некоей прекрасной итальянки, немногие фламандцы поверили бы этой совершенно правдивой вести.

Что взять с этого народа, в жилах которого течет морская вода, а не алая кровь южан? Кунц внимательно смотрел на их единственного и такого важного свидетеля, а тот, в свою очередь, озирался по сторонам, стоя вместе с прочими простолюдинами, пришедшими на воскресную проповедь самого брюжского епископа Ремигиуса Дриутиуса, в миру прежде известного знатока теологии и права Реми Дрийе. Инквизитору был знаком этот человек со впалыми щеками и большими синими глазами, которые смотрелись бы превосходно на иконе святого мученика. Пять лет прошло после начала духовной карьеры бывшего доктора юриспруденции, как сам кардинал Гранвелла, коего земляк-бургундец кардинала Бертрам Рош почитал как умнейшего государственного мужа Испанской империи, вызвал отца Ремигиуса и, после трехчасовой беседы с ним, вручил в его руки диоцезию Леувардена. Вручил то, чего нет.

Кунц Гакке помнил то прекрасное время, когда в Нижних Землях планировалось учредить целых 18 диоцезий. Сколько надежд! Сколько потерь! Он сам говорил Гранвелле, что наведет порядок в Леувардене и всей Фрисландии, зажжет костры и приведет еретиков к повиновению. «Это дело армии, а не твое, сын мой», — отрезал кардинал и отправился в Италию, где посейчас купался в роскоши среди вывезенных из Нижних Земель картин, сокровищ и гобеленов.

А неприкаянный Дриутиус, отвергнутый протестантским Леуварденом, болтался между Брюсселем и Мехеленом, и, в конце концов, дождался, пока освободилось место епископа Брюгге. Пройдя рукоположение, Ремигиус выбрал себе скромный девиз «Spec mea Christ»,[49] и Кунц подумал, что эта лаконичная фраза очень подходят ясному и простому, несмотря на всю свою ученость, Ремигиусу. Почему бы мне не обратиться к этому почтенному прелату, а не к надменному аристократу Луи де Берлемону, епископу Камбрэ, которому я все еще формально подчиняюсь, спросил себя Кунц.

Он отвлекся, размышляя под епископскую литургию в храме Пресвятой Девы, где были похоронены бургундские герцоги, где покоилась Мария, дочь последнего из них, и сердце Максимилиана Габсбурга, императора, принявшего Нижние Земли вместе с любовью своей прекрасной жены. Пять счастливых коротких лет дала Мария Максимилиану, и наследника, Филиппа Красивого, отца императора Карла. А потом упала с лошади во время соколиной охоты и покинула сей бренный мир.

Сердце императора в соборе Брюжской Богоматери никогда не должно быть осквернено еретиками, подумал Кунц, ловя на себе нетерпеливые взгляды подчиненных. Да, вспомнил он, времени на другие храмы города остается все меньше. Впрочем, церковь святого Донатиуса, вокруг которой выстроили в давние времена резиденцию брюжских епископов, находилась в считанных минутах ходьбы.

Кунц остановился на площади Бург перед собором, из которого выходила по-воскресному нарядная госпожа Флипкенс в сопровождении двоих слуг.

— Это он, клянусь колесом святого Донатиуса![50] — вдруг сказал кузнец, тыча в одного из слуг черным пальцем. — Это точно он!

— Опусти руку! — зашипел Кунц. — Отто, заслони дурня, иначе она увидит!

На счастье, Эрика Флипкенс не смотрела в их сторону. Правда, высокий слуга с непокрытой головой мазнул по их группе недобрым подозрительным взглядом, но мгновением раньше фамильяр успел заслонить собой кузнеца, с которым был примерно одного роста, и преждевременного узнавания не произошло.

— Доложи мэтру Бивермансу, что его преподобие инквизитор первого ранга Кунц Гакке, председатель священного трибунала диоцезии Камбрэ, желает видеть главу магистрата Брюгге по неотложному делу.

Отпустив канцелярского чиновника, Кунц поправил свой доминиканский хабит, от которого уже успел отвыкнуть, и подошел к окну ратуши, за которой располагалась центральная городская площадь с конной статуей императора посредине. За прошедшие годы привычка к одежде наемника уже въелась в него настолько глубоко, что в церковном облачении, без пистолета и шпаги, Кунц чувствовал себя неуютно. Вера, успокоил он себя, моя вера со мной, привычно бормоча коротенькую «Credo». Даже ее закончить не успел — давешний чиновник пригласил его в кабинет главы магистрата Брюгге.

Кирстен Биверманс поднялся ему навстречу — сорокалетний седеющий муж с изрезанным морщинами челом, в темно-синем бархатном костюме с брыжжевым воротником и кружевными манжетами. Изрядное брюшко выпирало над ремнем, почти закрывая массивную пряжку.

— Чем обязан столь приятному визиту? — поинтересовался бургомистр после окончания положенных приветствий, когда оба расселись по разные стороны массивного рабочего стола, на поверхности которого красовались гусиные перья в углублении бронзовой чернильницы с закрытой крышкой, переплетенные параграфы каких-то городских законов и пара конвертов со сломанными сургучными печатями.

— Городская стража схватила человека, подозреваемого в ликантропии, — сказал Кунц. — Его преподобие епископ Ремигиус и ваш недостойный слуга хотели бы знать, почему под замком оказался именно Доминик Флипкенс, и никто другой?

— Уже года три, как в славном Брюгге не работает Святой Официум, и епископ вроде бы молчит, — сказал Биверманс, сомкнув ладони в замок на животе и вращая большие пальцы один вокруг другого. — Как видите, город способен самостоятельно проводить следствие и не нуждается в опеке инквизиции. Тем более, когда она появляется исключительно с целью пожать лавры успешно завершенного расследования.

— Вы ошибаетесь, упрекая Святой Официум в недостойных мотивах, — терпеливо произнес Кунц. — Сколько бы мы ни расходились в оценке деятельности светских и церковных трибуналов, а пойманный оборотень — всецело заслуга брюжских защитников порядка. Я не хочу забирать его из городской тюрьмы, не собираюсь и переподчинять процесс над нелюдем суду Римской церкви. Пусть уж идет как идет, городские власти обладают всеми необходимыми полномочиями. Но воспретить опытному специалисту допросить ликантропа? У вас нет ни единого основания, да и слухи после этого пойдут нехорошие: уж не вырваны ли признания невинного пыткой? Кому выгодно обвинение слабоумного сына уважаемой вдовы Флипкенс?

Инквизитор немного помедлил, пристально глядя на бургомистра, потом добавил:

— Когда я, выйдя из подвала, доложу вам и епископу о несомненности происков врагов рода человеческого, то авторитет церкви станет работать на городские власти Брюгге. Торжество правосудия вызовет народное одобрение, а поддержка горожан позволит Вам рассчитывать на дополнительный срок у штурвала власти. Кстати, каким образом городские власти получили указание на виновность именно этого несчастного Доминика?

— Его видели, убегающего от места преступления, — бургомистр откашлялся, — стража настигла оборотня, не дав ему скрыться в доме его матери.

— Простите, — на лице инквизитора появился намек на улыбку, — но свидетель видел человека, или зверя?

— Если бы видели зверя, — Биверманс нахмурился, — то как опознали бы, что это был именно молодой Флипкенс?

— В самом деле, — невинным тоном поддержал Кунц Гакке, — как свидетель определил, что человек, бегущий от места преступления, это именно сотворивший его оборотень? Вполне возможно, парнишка просто испугался вида растерзанного тела и бежал домой, где его могли защитить и успокоить. Ведь никто не видел, чтобы Доминик Флипкенс менял облик, а его собственных зубов навряд ли хватило бы для нанесения таких ран. Или у арестованного во рту железные клыки?

— Уж не хотите ли вы сказать, что магистрат Брюгге совершил ошибку? — с нескрываемой злостью в голосе спросил бургомистр.

— Считается, что ошибок не совершает лишь наместник святого Петра на римском престоле, — Кунц нахально посмотрел на сидящего напротив купца и вдруг подмигнул ему, — но, между нами, я вам приведу примеры не только ошибок, но и преступлений людей, владевших понтификатом. Так что правом на окончательную истину обладает лишь Христос. Может быть, сойдемся на этом, и договоримся, как разумные люди, о сотрудничестве? Разве раскрытие истины и наказание настоящего убийцы может повредить городу Брюгге? Почтенный мэтр Симон Стевин ведь уже приходил к вам, говоря те самые аргументы, которые я сейчас повторяю.

Биверманс немного подумал, но потом, оценив готовность инквизитора быть объективным, встал и кивнул ему:

— Пойдемте прямо сейчас, святой отец, вы сумели разжечь мое любопытство. Это ведь вы несколько лет назад сумели обезвредить целую стаю оборотней в районе Утрехта?

— Мы с отцом Бертрамом в те годы сумели составить себе репутацию не только грозных, но и справедливых борцов с духовными преступлениями. — Кунц уже поднялся, готовый следовать в подземелье ратуши, где содержались преступники. — Признаться, я рад, что вы, почтенный бургомистр, тоже видите незаурядность этих преступлений, и не спрашиваете, какое отношение имеет инквизиция к убийствам в Брюгге.

— Лишь глупец стал бы отрицать огромный опыт, наработанный веками Святым Официумом в отношении происков врага рода человеческого. — Они ступили на лестницу, достаточно широкую, чтобы идти по ней рядом. — Если бы Римская курия спокойно отнеслась к тому, что у последователей Лютера и Кальвина, так же, как и у католиков, не растут копыта на ногах, в Нижних Землях давно воцарился бы мир. Его величеству следовало бы сэкономить на жаловании войск и не присылать к нам Альбу.

— Весьма смело вы беретесь критиковать короля и давать ему советы, — Кунц удивленно взглянул на уверенное лицо бургомистра.

— Времена изменились, господин инквизитор, — с убежденностью произнес Кирстен Биверманс. — Когда слишком уж много людей начинают думать так, как я, верховным властям приходится отводить глаза, делая вид, будто они ничего не слышали. Да и кто сейчас эти самые власти в Семнадцати провинциях? Блистательный Хуан Австрийский, который не торопится почтить присутствием вверенные ему земли? Испанские коменданты городов, которые приказывают подчиненным не передвигаться менее чем отрядами по четыре-пять человек? Может быть, синьор Херонимо де Рода, который, оставшись единственным испанцем в Государственном Совете после смерти Хуана де Варгаса, самочинно провозгласил себя наместником Нижних Земель, ожидая, что поставленный перед фактом король утвердит его кандидатуру? Дона Херонимо при известном стечении обстоятельств даже могут утвердить, хоть я и сомневаюсь в этом, — они ступили на узкую лестницу, ведущую в подземелье, и бургомистр жестом пропустил инквизитора вперед, чтобы дальше обращаться к его лысому затылку. — Но кто наполнит казну налогами, святой отец? Кто запустит вновь торговлю и мануфактуры? Дон Херонимо излишне самонадеян, если полагает себя способным на это.

— Неужели нет никого, кто справился бы с этой задачей? — Кунц спросил затхлый полусумрак подвала, откуда возникли коричневые лица выступивших навстречу охранников.

— Если один такой человек, — Биверманс приказал открыть решетку, ведущую к камерам. — Собственно, этот человек известен всем. Если он прикажет платить налоги, народ заплатит. Если он прикажет собрать армию, армия соберется, и в море выйдет лучший в мире флот. Если он велит подняться на крепостные стены, горожане ценой собственных жизней не впустят испанцев, как они сделали в Лейдене и Алкмааре.

— Вы говорите о принце Виллеме Оранском?

— Кто я такой, чтобы рассуждать о принцах, королях и понтифике? — бургомистр указал на тщедушного беловолосого паренька, который морщился от света факелов в руках охраны. — Я говорю только о Доминике Флипкенсе, который перед вами.

— Прикажите отвести арестанта в комнату для допросов, господин Биверманс, — Кунц понял, что бургомистр сказал ему ровно столько, сколько сам считал нужным. — Пусть парня напоят и свяжут руки, а рядом пусть стоит палач. Я не предполагаю прибегать к пытке, но лучше, чтобы арестованный боялся. И, пожалуйста, распорядитесь пропустить туда же еще пятерых людей, которые как раз сейчас ожидают на площади. В течение ближайшего часа я надеюсь прилюдно изобличить оборотня из Брюгге, положив финал этой печальной истории с убийствами.

Глава XXV,

в которой трудный путь друзей на запад продолжается, Феликс ван Бролин встречается с той, кого ему пророчили остерегаться, а Кунц Гакке получает награду за труды.

В Лемберг, по-русски называемый Львовом, вошли через Галицкие ворота, сразу за которыми располагался бернардинский монастырь и деревянная церковь. Феликс, не заезжая на постоялый двор, отправился к исповеди, так он соскучился по католическому обряду, которого был лишен столько времени. Отец Иеронимус, заставлявший их работать в скриптории князя Заславского, мог в иных обстоятельствах удовлетворить жажду души ван Бролина, однако, исповедоваться человеку, удерживающему их в плену, даже не пришло в голову Феликса, на которой кудрявые волосы успели отрасти до ушей.

История двухлетних скитаний по русским землям была не столько перечнем грехов молодого ван Бролина, сколько дружеской беседой, повестью о диковинах и чудесах, последним из которых была встреча с маленькой провидицей Ярославой. Друзья проводили девочку вместе с ее матерью и братом до ближайшей не разоренной деревни, где их принял под покровительство поп-схизматик.

— Не выражай свое восхищение так уж непосредственно, сын мой, — увещевал Феликса львовский бернардинец. — Бывает, что планы Господа могут внезапно открыться невинному чистому существу, но верить в колдуний, гадалок и ясновидящих есть прямая ересь. Об этом весьма недвусмысленно говорится даже и в катехизисе, где доброму католику подобает уповать на Господа и Провидение, не доверяясь магии, пусть даже и направленной к добру.

Феликс и не ожидал каких-либо откровений из уст исповедника, поэтому решил, что не стоит заставлять оставленного с лошадьми Габри ждать его еще дольше. Услышав последнее ego te absolvo,[51]ван Бролин в последний раз перекрестился и выскочил на Глинскую улицу. Оказалось, его беспокойство о друге имело под собой основания — какие-то то ли подмастерья, то ли бездельничающие отроки окружили Габри, деловито роясь в седельных сумках. Эх, пошла насмарку моя исповедь, раздраженно подумал Феликс, сваливая ударом в ухо самого наглого из приставших к другу «молодыкив», как они звались на местном диалекте русского языка. Пришлось отвесить еще пару затрещин, свернуть кому-то челюсть и выбить несколько зубов, пока «молодыкам» не стало ясно, что расклад сил перестал им благоприятствовать.

— Давай покинем этот город, — тоскливо сказал Габри, когда пространство вокруг них, наконец, опустело, — вдруг они приведут пополнение, или папаша одного из этих мерзавцев — местный профос.

Феликс глянул в пасмурное небо, тяжело вздохнул и согласился: Габри было значительно тяжелее в этом путешествии, чем ему, поэтому следовало использовать каждую возможность двигаться на запад, не задерживаясь в городах с их дорогими постоялыми дворами, рынками и конюшнями. К тому же татарские лошадки не были знакомы с подковами, и Феликс боялся, что их копыта не выдержат булыжных и каменных мостовых. Он и так волновался, что в условиях постоянной осенней сырости копыта загниют, и время от времени проверял состояние лошадиных ног, срезая уведенным из замка ножом лишнюю роговую поверхность по периметру копыт. По счастью, глубоких трещин пока не появлялось, и неприхотливые мохногривые коньки не быстро, но уверенно приближались к встающим на западе лесистым горам. Дорога на Краков проходила в основном по невысоким предгорьям, и двое друзей, якобы следующих в Ягеллонский университет, как они говорили всем встречным и попутчикам, приближались к столице Польского королевства, но вскоре им повстречались киевские купцы, которые бежали на восток от свирепствующей в Кракове чумы. Феликс был готов снова рискнуть собственной шкурой, как он уже делал, опекая больного оспой Габри, но именно мысль о рябом друге остановила его, заставив повернуть к юго-западу, — если многие еще как-то переживали оспу, то победить чуму шансов у людей того времени не было. В горных лесах по слухам водились злобные и жестокие существа, вроде тех же упырей и кобольдов, но не обходилось и без добрых людей, несколько раз дававших приют путешественникам, особенно драгоценный в ненастные ночи.

Объясняться с крестьянами становилось все труднее, поскольку славянские наречия местных жителей очень сильно отличались от московского языка, усвоенного друзьями. Так же мало помогала латынь, поскольку в горных деревнях ею владели даже не все священники. Правда, однажды их приветливо встретили в замке, хозяин которого говорил по-немецки, а в другой раз жители маленького села, расположенного в скалах, кое-как сумели донести до них, что в округе по ночам шалят «неспокойные» мертвяки. Вроде бы недавно похороненная бабка приютившего путников хозяина в полнолуние наведывается в свой бывший дом, желая забрать с собой внучат, и одного из пяти уже успела похитить.

Друзья не сильно-то верили в россказни безграмотных крестьян, однако благодарили их за кров. Феликс нередко рассчитывался за гостеприимство тушкой тетерева или зайца, добытого накануне в ночь, когда им приходилось засыпать у костра. Это была весьма щедрая плата за ночлег в сенях или в хлеву, рядом со скотиной, за горшок похлебки или каши, да ломоть хлеба.

Каково же было их изумление, когда посреди ночи в дверь избы кто-то поскребся, и снаружи донесся вроде бы детский плач. Кошачьим зрением Феликс видел, как крестится и шепчет молитву Габри, прислонившийся к стене, видел и хозяйку, рвущуюся открыть дверь, над которой висел оберег — сплетенный из трав крест. Хозяин, молодой усатый крестьянин, держал изо всех сил жену, которая выла и билась в его сильных объятиях. Те, кто был снаружи, не произносили внятных звуков, они выли, плакали, скреблись и стонали, но наутро измученная хозяйка сказала, что слышала детский голос, который говорил ей, что его обладателю холодно, и она точно знала, что голос принадлежит похищенному мальчику, хотя на момент пропажи ребенок еще не умел разговаривать. Феликс разглядывал бледное после страшной ночи лицо женщины с жалостью и сочувствием. Материнская любовь была сильнее разума и рассудка, сильнее даже страха смерти. Единственное, чем могли помочь гостеприимной семье друзья, это позвать наутро ближайшего евангелического священника — в этих горах, оказывается, восторжествовала Реформация.

— До сих пор я думал, что, чем беднее и проще население, — удивлялся Габри, — тем сильнее оно держится за привычную церковь с ее знакомыми обрядами.

— Ты был бы прав, — сказал Феликс, внимательно глядя на тропу, ведущую в долину, — если бы выбор зависел от самих крестьян. На деле же они просто следуют за выбором господина этих земель, как то вытекало из Аугсбургских принципов.[52]

— Точно, — Габри со значением посмотрел на друга, будто бы оценивая и взвешивая его правоту, — ты молодец. А я уже почти забыл об этом после Московии. Такое чувство, будто в моей памяти наделали дыр тем самым каленым железом, которым…

Габри осекся и больше не продолжал, хотя Феликс и так прекрасно понял, что за железо имеет в виду его друг.

— Ты прекрасно справлялся с декламированием Вергилия, — сказал Феликс, чтобы ободрить загрустившего друга. — Я бы не отказался от повторения того выступления в замке хозяина здешних земель. Как там называли его те пейзане? Нашдади? Надашди?

— Ференц Надашди, — механически произнес Габри.

— Сам черт язык сломит на здешних именах, — пожал плечами ван Бролин.

— Мадьярское имя, — кивнул Габри. — Говорят, этот язык не понимает никто в Европе. Их славянские подданные говорят с ними на латыни, или по-немецки. Это уже не Польша, а Священная Римская империя. Где-то в горах мы пересекли границу.

— Снова мы во владениях Габсбургов, — вздохнул Феликс. От осознания этого будто бы повеяло холодом еще сильнее.

Феликс поежился — в ущелье гулял пронизывающий ветер. За большим камнем впереди, возможно, осколком скалы, кто-то притаился. Спрыгнув с Москвы, ван Бролин перекинул повод через конскую голову и передал его Габри, жестом показывая другу, чтобы он продолжал ехать вперед. Сам же Феликс обогнул валун с едва проходимой стороны горного склона, заходя в тыл тому, кто сидел в засаде. Однако оказалось, что спрятавшийся человек, бродячий немец-лудильщик, испугался их самих, уже в который раз обманувшись видом татарских лошадей. Войска турецкого султана, в которые входили кавалеристы-крымчаки, оккупировали почти всю равнинную Венгрию, и татарские разъезды встречались даже в горах, расположенных севернее. Здесь, правда, захватчики получали отпор, хозяева здешних гор по вполне понятным причинам не благоволили к воинам султана. Бродячий от деревне к деревне лудильщик показал друзьям Чахтицкий замок, стоящий на далеком холме. Габри даже не посмотрел на древние стены, целиком увлеченный общением с мастером неизвестной профессии — лишь в некоторых землях Австрии да Германии умели обрабатывать оловом покрытые коррозией или окисью металлические поверхности. Габри пришлось несколько раз окликать друга, пока Феликс, наконец, передал Габри трофейные ножны, снятые с оглушенного княжьего конюшего в Изяславском замке. Расположившись у горного ручейка, Габри с интересом смотрел, как мастер достает из сумки винный камень, олово и какие-то порошки. Громада Чахтицкой твердыни с узкими бойницами притягивала взгляд Феликса, вызывала тревогу и недобрые предчувствия.

— Можно ли проехать на Вену, минуя Чахтицы? — спросил Феликс у лудильщика.

— Только по бездорожью, — ответил мастер, втирая порошок, чтобы на металле образовалась полуда. — Да стоит ли? Чета владельцев этого замка лишь год назад обвенчалась, и в округе они слывут могучими и щедрыми господами. Если вы не султановы люди, а добрые христиане, тем более, студенты, у вас нет никаких причин избегать Чахтиц.

В чахтицком посаде друзья убедились, по крайней мере, частично, в правоте лудильщика: на площади, расположенной немного ниже замкового холма, казнили турецких пленных. Толпа из нескольких десятков местных жителей привычно, без особенного потрясения смотрела, как двоих воющих на чужом языке кривоногих мужчин со связанными за спиной руками насаживают на тупые колья, еще одного, привязанного к деревянному колесу, палач калечит железным ломом, дробя конечности, начиная с кистей и ступней, а четвертый, привязанный к столбу, вероятно, командир, вынужден взирать на это и готовиться к собственной участи, едва ли менее плачевной. Лицо турка на столбе было искажено предчувствием страданий, губы шептали что-то, наверное, молитву, в которой несчастный просил Всевышнего забрать его к себе.

— Помнишь то село, у которого мы встретили Ясю? — тихо спросил Габри у Феликса. Тот кивнул в ответ, не отрывая глаз от казни.

— Жестокость ходит кругами, и никто не желает положить этому конец.

— Как? — спросил Феликс, мельком взглянув на друга. — Отказаться от мести? Подставить другую щеку и подарить врагу то, что должны унаследовать твои дети?

— Кажется, на нас вновь обратили внимание, — сказал Феликс после некоторой паузы, когда Габри молчал, и крики казнимых поднялись до каких-то совсем уже нечеловеческих обертонов. — Краков остался у нас за спиной. В какой университет мы едем на этот раз?

— Гейдельберг, — мигом бросил Габри. — Там, кажется, центр евангелизма, а здешние, как я понимаю, следуют этому реформатскому течению.

— Кем будете, куда и откуда? — вопрос задал наполовину седой воин, подпоясанный саблей в украшенных чеканным серебром ножнах, одетый в серый кунтуш поверх терракотового парчового жупана.

Несколько гайдуков, одетых значительно скромнее, но вооруженных до зубов, уже взяли их в клещи, отрезав пути к бегству. Можно подумать, они преступники, или им было, что скрывать. Проверка продолжалась не менее получаса, причем включала даже заголение интимных частей тела: оказывается, турки нередко использовали в качестве лазутчиков обращенных в ислам бывших христиан. Только после всего этого им было разрешено приблизиться к деревянному помосту, на котором сидела волнующе прелестная молоденькая брюнетка с ногами, укутанными в волчью шкуру, и ее муж с острым, обращенным книзу носом, черными глазами под густыми бровями и мыском волос, выдающимся на половину лба, будто бы следуя вдогонку за носом. Красотой, в отличие от пани Алжбеты из старинного графского рода Батори, ее супруг, менее родовитый Ференц Надашди, не отличался. Как некоторым удается заполучить в жены не только родовитую и богатую, но и красивую девушку, подумал ван Бролин. Не это ли древние называли милостью богов?

— Если вы действительно студенты, то милости просим в Чахтицы, — неожиданно высоким голосом произнес Ференц Надашди после того, как друзья представились.

— Мы с другом готовы оказаться на месте турок, если мы не те, за кого себя выдаем, — Феликс изобразил куртуазный поклон. Со времен пажеской службы в замке Белёй он чувствовал себя раскованно в обществе аристократов. Но именно в этой паре, сидящей перед ним, чувствовалось что-то тревожащее. Ван Бролин не мог выделить, что именно его беспокоит, и это было пугающе-непривычно.

— Мы отблагодарим благородных хозяев за гостеприимство, — пришел на помощь Габри, — продекламировав сочинения Вергилия, Петрония, Овидия и наиболее модное сейчас среди знати — похождения обращенного в осла юноши, пересказ бессмертного творения Апулея.

— Мы имели удовольствие читать Апулея, — голос Алжбеты Батори оказался низким, бархатным, его хотелось слушать и слушать, тем более что латынью графиня владела превосходно. — Возможно, нам больше понравится не история оборотня, а правдивый рассказ о путешествиях неких студентов по разным далеким землям.

— Хорошая мысль, — хихикнул Надашди своим тенорком.

— Как вам будет угодно, — Феликс вновь склонился в поклоне. Она вдобавок умна и образованна! Как счастливы должны быть мужья таких женщин, как Александра Гелена Заславская, как Алжбета Батори! — Мы готовы служить вашим светлостям в любом качестве, которое вы изберете.

Крики страдальцев за спинами друзей сплелись в невероятное крещендо — Феликс увидел, как взгляд больших черных глаз Алжбеты поверх его головы становится томным, а ноздри графини раздуваются в экстазе. Ван Бролин склонил голову еще ниже, чтобы не мешать хозяйке Чахтиц получать удовольствие.

Продолжилась традиция, по которой в новых замках друзьям выдавали чистое белье и портянки после купания. К хорошим вестям следовало также отнести аппетитные ароматы, проникающие в расположенную поблизости от кухни коморку, где приютили Феликса и Габри. На этом хорошее исчерпалось, и начались менее приятные новости: провожатые специально показали им пыточную комнату в подвале и «кобылу», сколоченное из грубых досок сооружение с острым углом наверху, на которое сажали провинившихся слуг. Впивавшаяся между ног кромка делала пребывание на «кобыле» невыносимым уже в течение первого часа, а привязанные «верхом» на целые сутки, люди нередко становились калеками. Все это будничным голосом изложил сопровождавший друзей гайдук, сносно владевший немецким языком. На вопрос, зачем он все это рассказывает, гайдук ответил, что лишь в точности выполняет хозяйский приказ. Дескать, спросите хозяина сами, если он позволит.

Конечно, спрашивать никто никого не стал. Когда в обеденной зале, где собрались хозяева и немногочисленные гости, раздался голос графини Батори, повелевающей накормленным «студентам» приступить к обещанному рассказу, Габри Симонс встал и отвесил длинный поясной поклон.

— Щедрые и могущественные господа, — начал Габри по-латыни, — сегодня вы услышите чудесный и правдивый рассказ о путешествии на восток, в пределы Московского княжества. Это будет хроника бездомности, ибо что есть бастарды, как не дети, выросшие с обидой на отсутствие любви обоих родителей, лишенные отцовского крова?

Габри стоял у нижнего края широкого стола, и хозяева Чахтиц располагались на расстоянии не менее десятка туазов, на возвышении. Пожалуй, они должны были неплохо слышать, но многие из гостей тихо переговаривались, стучали кубками и обглоданными костями, звук жующих челюстей также отвлекал внимание, и Габри немного возвысил голос, глядя исключительно на графиню Алжбету. Она внимательно слушала, вертя ножку золоченого кубка длинными пальцами в перстнях. Платье из алой парчи изумительно сочеталось с черными волосами, убранными под сеточку из рубинов, стоимостью, как минимум, в деревню вместе со всеми крестьянами и домашним скотом.

— Я спрошу у вас, господа и дамы, когда начинается, и когда заканчивается путь человека? Возможно ли говорить о судьбе совсем молодого юноши, который не пережил на своем веку ни лишений, ни войны, не познал любовной горечи? Или наши судьбы не начинаются нами самими, и тогда мне придется взойти к тем временам, когда папа Климент VII еще не принял понтификат, а звался Джулио Медичи, будучи племянником известного всему миру Лоренцо Великолепного, герцога Флоренции, покровителя великого Леонардо да Винчи.

Свободно вылетающие изо рта рябого юноши имена знаменитых людей столетия привлекли внимание присутствующих. Хотя не все из них понимали латынь, но в зале будто бы стало тише — европейская глушь с пиететом внимала высоким речам, приобщаясь к величию и блеску истории.

— Джулио, будущий папа римский, вступил в греховную связь с темнокожей женщиной, дав жизнь Алессандро Медичи, следующему флорентийскому герцогу. Вся Европа знала этого жестокого темноликого владыку, который под конец короткой жизни стал супругом внебрачной дочери нашего общего великого императора Карла Пятого. У них не было своих детей, но Алессандро, через год после свадьбы сраженный рукой наемного убийцы, оставил молодой вдове Маргарите совсем юную внебрачную дочь, которую та воспитала в Нижних Землях, будучи, волей своего брата, короля Филиппа II Габсбурга, полновластной наместницей.

Феликс увидел, как Ференц Надашди кивает, будто хищная птица клюет, своим острым носом. Понимает ли он все, что говорит Габри? Сумасшедший мальчишка! Алжбета Батори точно понимала, по-прежнему играя кубком, который время от времени наполнял слуга.

— Я говорил о бездомности, господа и дамы, об уделе незаконнорожденных детей, пусть даже отпрысков великих родителей. Темнокожая воспитанница Маргариты была нефритовой звездой брюссельского двора, и в нее влюбился граф Горн, знаменитый адмирал флота, происходящий из знатнейшего дома Монморанси. Как это часто бывает, их любовь осуществилась прежде, чем было получено августейшее согласие на брак, и плодом этого союза явился мальчик, названный…

Габри сделал паузу, поднял глаза к потолку. Прибью сукина сына, решил Феликс, едва не спрятавшийся при этих словах под стол для гайдуков, пажей и музыкантов. Большие глаза графини Батори остановились на нем.

— Мальчика назвали Филопон, в честь одного из отцов церкви, как вам, без сомнения, известно.

Судя по скучающим взглядам большинства гостей, имя Иоанна Грамматика из Александрии вовсе ничего никому здесь не сказало, но Габри, нимало не смущаясь, продолжал:

— Когда король прислал в Нижние Земли герцога Альбу, отец Филопона, благородный Филипп де Монморанси, граф Горн, расстался с жизнью на эшафоте в 28 лет, и его возлюбленная также не пережила этой чудовищной трагедии. Маргарита, к тому времени уже герцогиня Пармская, покинула Нижние Земли, увозя сироту, который оказался весьма способным к языкам и отличался любовью к учебе.

Погоди у меня, думал Феликс, пряча глаза и от волнения набивая живот кровянкой с гречневой кашей и местными сосисками, чрезвычайно вкусными. Обожди, я живого места не оставлю на твоей тощей заднице!

— Заглянув к своим габсбургским родственникам в Вену, Маргарита Пармская оставила юношу при императорском дворе, где он был включен в состав посольства к Московскому великому князю, которого некоторые называют, в честь кесаря Византийской империи, ныне погибшей, царем. Вместе с ним поехал и его близкий друг, сведущий в языке московитов, сын бежавшего от царской опалы боярина. — Габри еще раз поклонился, чтобы понимающие латынь слушатели смогли сообразить, о ком идет речь. — Вероятно, вы знаете, что посольство возглавляли Даниил Принц из Бухау и Ганс фон Просек, и целью его было согласие московского царя на избрание эрцгерцога Эрнста, сына покойного императора Максимилиана II, на польский престол. Как вы знаете, ключи от Вавеля находятся не в Москве, посольство императора было составлено из уважаемых и верных людей, однако не из первых вельмож Венского двора, что имеет огромное значение в дипломатии. Ныне престол Польско-Литовского королевства занял достойнейший дядя присутствующей здесь графини Стефан Баторий.

С этими словами Габри склонился едва ли не до самого пола, покрытого речным тростником, издающим приятный свежий запах. Алжбета Батори согласно прикрыла глаза, потом опять распахнула их черные озера, окаймленные длинными ресницами.

— В задачу посольства, помимо переговоров о судьбе польской короны, входил сбор всевозможных сведений о загадочной Московии, ее укладе и нравах, о личности тамошнего государя по имени Иван из дома Рюриковичей, правящего русскими землями испокон веков. Пока фон Просек и фон Бухау вели переговоры в московском Кремле, менее заметные члены посольства занимались сбором сведений о положении дел Московского княжества. Задачей было выведать, сколько пушек отливают московиты и сколько лошадей отбирается под седло для армейских нужд, сколь долго способно хозяйство Московии кормить стотысячное войско, и какую часть из этих вооруженных сил формируют превосходные рейтары, которые, вопреки указам императора и польского короля, проникают, соблазненные высоким жалованьем и обещанием земель, крестьян и почестей, на службу царю Ивану.

Габри перевел дыхание, подставил пустой кубок проходящему слуге, чтобы тот наполнил его напитком из вареных слив и груш с добавлением меда, очень вкусным, к слову сказать. Феликс понял, что его друг избрал весьма неглупую нить рассказа, чтобы подчеркнуть их высокий и необычный статус. В самом деле, лазутчики сюзерена самих чахтицких господ, возвращающиеся после важной миссии на востоке, связанные узами привязанности не с кем-нибудь, а с семейством пармского герцога, одним из влиятельнейших имперских родов, это, право, не те люди, которым следовало демонстрировать «кобылу» в чахтицком подземелье.

— Возможно, вам, живущим ближе к пределам Московии, уже давно было известно многое из того, что покажется странным и необъяснимым в пределах земель просвещенной Европы. Например, удивительная покорность знатнейших московитов, которым время от времени царь велит являть своих девственных дочерей на, так называемые, «смотрины». Присутствие здесь высокородных дам и благородной графини Батори не позволяет моему языку описать сей нечестивый обряд, которому предается повелитель Московии…

— Говорите, юноша, — чувственно улыбнулась Алжбета, — нам интересны подробности. Здесь все люди достаточно взрослые.

Феликс дал бы графине немногим больше лет, чем было ему самому, но все остальные за столом и вправду казались старше.

— До двух сотен красавиц собирают в кремлевском тереме со всей огромной Руси, и из оставшихся царь в несколько дней отбирает наикрасивейшую.

— Да может ли такое быть? — возмущенно спросил Ференц Надашди. — Царь не женат?

— Ваше сиятельство, — Габри тут же воспользовался случаем, — несомненно, высокая нравственность и непримиримость к нечестию говорят вашими устами. Благородный человек видит мир, исполненным высокими идеалами, мир, в котором нет места низости и компромиссам со скверной.

Алжбета при этих словах прошептала что-то на ухо мужу, и тот улыбнулся настолько широко, что Феликс не усомнился в превосходном настроении хозяина Чахтиц. Правда, самому ван Бролину в этот вечер были уготованы тяжкие испытания. Он и не подозревал до этого друга в таком злокозненном коварстве.

— Царь был женат уже столько раз, что его новые союзы с дочерями Евы даже церковь схизматиков не решается признавать законными браками. — Голос Габри вдруг стал еще выразительнее, в нем зазвучала скорбь. — Что царь! Что его покорные холопы! Что его верные псы! Московские девушки испокон веков блюли невинность, а замужним считалось предосудительным выставить напоказ даже собственные волосы. Декольте, принятое, как говорят, во Франции и Италии, у порядочной московитки вызвало бы обморок. А теперь представьте чувства невинной, нетронутой знатной девушки, чью честь вот-вот сокрушит московский тиран!

Гости Чахтиц вряд ли хорошо владели латынью, да и те, что знали несколько слов, не понимали всех речей Габри. Но то ли внимание хозяйской четы, то ли страх показаться невеждами, как было в Изяславском замке, привели к тому, что в зале установилась тишина, нарушаемая разве что разносящими яства слугами, да собаками, которые грызли брошенные им кости у стола. Феликс почувствовал недоброе, едва в этой тишине Габри набрал воздух в легкие.

— Ее звали Аграфена, господа и дамы! Ее юность, красота и благородство были столь велики, что она скорее наложила бы на себя руки, чем стала наложницей тирана, который умертвил ее отца, зашив его в медвежью шкуру и затравив собаками. В час отчаяния судьба Аграфены стала известна Филопону, который влюбился без памяти в прекрасную московитку, и предложил увезти ее в империю. К тому времени посольство давно уже покинуло Московию, и лишь двое знающих русскую речь друзей остались под вымышленными именами, чтобы продолжать сбор сведений для императора Рудольфа, сына Максимилиана II, который успел за время этой миссии расстаться с бренным миром.

Зачем он это делает, лихорадочно думал Феликс, впервые отказываясь понимать друга. Зачем? Он подсматривал за нами, вспомнилось вдруг. Он любил Грушу! Это было как озарение, которое объясняло все. Габри, бедный, изуродованный оспой мальчишка, что ты творишь?

— Они бежали в ночь, перелезли через плохо охраняемый земляной вал вокруг Москвы, я ждал снаружи с лошадьми. Узнав о бегстве одной из двенадцати оставшихся претенденток на роль наложницы, царь снарядил погоню, но мы на полдня опережали самых быстрых казаков московского царя. Несмотря на то, что Аграфена прекрасно держалась верхом, расстояние между нами и преследователями сокращалось, — продолжал Габри, сверкая глазами. — Напряжение погони было настолько сильно, что кони пали, а свежих у нас не было. Нас почти настигли, но мы уже настолько удалились от Москвы на юг, что оказались в Диком Поле, где летом хозяйничают татары и прочие племена магометан, почитающие своим владыкой турецкого султана.

Габри, помнивший об отношении хозяев к туркам, при этих словах не забыл сплюнуть. Феликс, легко приходивший на выручку другу в Изяславском замке, здесь даже не мог представить, что будет говорить, если Габри вдруг запнется, или запутается в небылицах. Но того несло на крыльях вдохновения — он выдумал свою первую любовь, пережил ее, и теперь прощался:

— Представьте поле, степь, летние травы, которые волнами колышутся под ветром. За нами скачут разъяренные казаки, а впереди из-за холма вдруг наперерез выскакивает татарский разъезд. Начинается яростная сеча, и мы, пешие, оказываемся без всякого оружия в ее центре. Наделенный силой Геркулеса, Филопон сражается дубиной, как античный герой, выбивая из седел то казаков, то татар. Повинуясь его приказу, я выношу из боя девушку, но тут чернооперенная татарская стрела пробивает ее грудь и лишает милую Аграфену жизни. Последними ее словами была благодарность богу и возлюбленному, не оставившему ее в плену бесчестия. Она сказала, что за шесть последних дней своей короткой жизни испытала счастье, которое не изведала бы, проживи она в Москве хоть сто лет.

Габри снова отпил из оловянного кубка, вытер губы рукавом.

— После боя, в котором победителем оказался Филопон, остальные сражавшиеся перебили друг друга и сгинули, нам остались лошадки, на которых мы и доехали до самых владений польского государя и далее, до славных Чахтиц. Помяните же, господа и дамы, бедную Аграфену, которую мы похоронили под белой березой у поля, где стрела врагов Христовых оборвала ее жизнь. Друг мой оставил крест над ее могилой со словами Горация «Мы лишь пыль и тень». Но даже пыль и тень, господа и дамы, способна страдать и любить.

— Налейте всем вина! — воскликнул Габри. — Выпьем за упокой души прекрасной Аграфены из Московии!

Габри был младшим из всех сидящих в обеденной зале под чахтицким кровом, в сущности, бесправный чужак, и, тем не менее, каждый из гостей, включая могущественных владельцев Чахтиц, послушно выпил, повинуясь желанию рябого мальчишки.

— Ты столь красноречив, — промолвила Алжбета Батори, опуская золоченый бокал, — что создается впечатление, будто Аграфену любил именно ты, а не молчаливый… — она чуть наморщила высокий лоб, вспоминая, — молчаливый Филопон.

— Это оттого, ваше сиятельство, что ему до сих пор слишком тяжело упоминать об этом, — Габри опустил голову. — Простите вашему слуге, присвоившему право говорить о чувствах, которые испытывали другие.

Возвращались в свою каморку молча — Габри был вымотан донельзя вдохновенным выступлением, а Феликс не желал, чтобы его раздражение и гнев стали достоянием чужих ушей. Погоди, думал он, дай только выбраться отсюда!

Как бы ни так — дебелая служанка, состоявшая при графине, заступила ему дорогу рядом с каморкой.

— Проходи! — велела по-немецки остановившемуся Габри, дождалась, пока он отойдет и прошептала: — Вам велено следовать за мной, сударь.

— Куда? — если бы за ним пришел кто-то из давешних гайдуков, Феликс понял бы, что приказ исходит от хозяина замка. Служанка, которая мелькала несколько раз в близости от прелестной Алжбеты, оставляла мало вопросов о том, кто хочет его видеть. Феликс улыбнулся и наклонил голову. Я рискую жизнью, подумал он, и сразу вслед за этим: она красавица!

Ван Бролин успел задремать в покоях, расположенных на самом высоком уровне одной из башен. Снаружи грохотал осенний гром и лился дождь, но в камине весело трещали поленья, и служанка, проводившая Феликса сюда, несколько раз уходила вниз и вновь поднималась, натаскивая дров. Проснулся он, когда дебелой бабищи уже не было видно, зато на его грудь легонько ступила босая ножка, а ноздри затрепетали от аромата мускуса, лаванды и розового масла. Чувствительный к запахам женственности, Феликс не придал значение тому, что маленькая ступня была ледяной. Освещенная пламенем камина, Алжбета Батори распустила шнуровку платья и вынырнула из него, юная, гибкая, обольстительная. Феликс взрычал от возбуждения и сжал ее в объятиях. Холодная, как ледышка, белокожая графиня принимала его ласки, будто языческая богиня, снизошедшая к смертному. Феликс не заметил, как в тот момент, что его страсть взорвалась внутри ее лона, зубки Алжбеты впились в его шею. Она отпрянула с криком. Феликс увидел кровь на ее подбородке, запоздало понял, что кровь — его собственная.

— Тьфу! — графиня Батори отплевывалась, будто вместо доброго токайского вина, выпила уксус. — Никогда подобного не встречала.

— Я знаю, госпожа, — Феликс сел, выставив колено вперед, — кровь Медичи отравлена, разве вы не слышали?

— Правда? — Она распахнула огромные глаза, пытаясь понять, серьезно он говорит, или насмехается.

— Будет лучше, если вы не станете повторять попытку, — твердо сказал ван Бролин. — Мы с другом не годимся для удовлетворения жажды: он только что едва выжил после оспы, а я, сами видите, из породы хищников, а не травоядных. Взамен одному удовольствию, мы найдем другое, да такое, что наслаждение будет взаимным.

С этими словами Феликс вновь придвинулся к Алжбете и легонько тронул губами ее порозовевшую щечку. Руки и ноги графини все еще были холодны, но лицо и грудь уже согрелись. Она была странным существом, не вполне человеком, как и он сам.

— Ты не боишься, — сказала она, скорее удивленно.

— И ты не боишься, — ответил Феликс, — надо думать, твой муж вскоре найдет какое-нибудь занятие за пределами Чахтиц. Например, возглавит военную кампанию против турок.

— Я найду замену, — пообещала Алжбета. — Ты ведь тоже ее нашел, если принять, что рассказ твоего друга содержал хоть сколько-нибудь правды.

— Не менее чем любой рассказ, записанный на бумаге, из тех, которыми порой зачитываются женщины.

— Почему именно женщины?

— Право, не знаю, но тетушка Маргарита велит читать себе такие произведения на ночь, — он помнил, что несколько раз сам вслух читал какие-то любовные новеллы Маргарите де Линь. Отчего бы ее тезке, Пармской герцогине, также не следовать этой безобидной привычке? Тем более что авторы были, кажется, итальянцами.

— Значит, история была не более правдивой, чем любовные новеллы, — глубокий голос Алжбеты скрывал нотки разочарования.

— Ваше сиятельство, — возразил Феликс, — есть правда жизни, которую никогда не передаст любая новелла, или даже хроника. Эта правда состоит в том, что люди действуют непонятно зачастую даже для себя самих, они непоследовательны, ленивы, склонны изменять своим чувствам и убеждениям. Если писать об их жизни правдиво, получится скучно и не более интересно, чем, если вы возьметесь описать целый день из жизни вашей служанки. Даже лучшие из людей часто совершают неблаговидные поступки, а те, кого считают худшими, могут творить добро. Читателю же надобно, чтобы благородный герой вечно стремился к высокой цели, не отвлекаясь даже на вкусный обед, а злодей — совершал злодеяния. — Феликс перевел дыхание. — Но ведь и злодей для кого-нибудь может быть прекрасным отцом и мужем! Говоря об истории, рассказанной Габриэлем, я лишь намекну вам, что наше бегство было более длительным и наполненным заботой о раненных и больных, наши же преследователи вовсе не отличались чрезмерным рвением и…

— Я поняла, что ты говорил о литературе и жизни, — сказала графиня, оперев голову на руку, согнутую в локте. — Они разнятся, как солнце и луна.

— Скорее, как солнце на безоблачном небе Италии и за хмурыми облаками северной Европы. Изредка ведь и на крайнем севере светило выходит из-за туч? Я это к тому, что конец истории был почти таким же, как рассказал мой друг.

— Она была очень красивой, эта Аграфена? — вдруг спросила Алжбета.

Черт побери, расстроился Феликс, почему она опустилась до настолько лишнего вопроса?

— Ты прекрасна, — прошептал Феликс, борясь с отвращением, — а ее давно нет в живых.

— Если Ференц узнает о нас, то прикажет живьем содрать с тебя кожу, — графиня Батори опрокинулась на спину, расставляя ноги.

— Завтра мы с другом покинем Чахтицы, — прошептал Феликс, лаская влажные складки под черным треугольником волос. — Иди ко мне, кровавая графиня.

Она, наконец, потеплела и внизу, в первый раз Феликс и не задумался над этим, разогретый собственным жаром.

— Как, как ты меня назвал? — она обхватила его холодными ногами.

— Если бы ты могла видеть кровавые сны, как видел их я, — Феликс вбивал ее тонкое тело в ковер на полу. — Столько крови, теплой и соленой, только это все сон, просто сон, не более чем пережиток времен, когда такие как мы еще жили, не обуздывая страстей. Но пришел сын человеческий и установил новые правила, по которым даже король, царь или император не более чем помазанники милостью его. Ты можешь прожить доброй госпожой, и о делах твоих будут вспоминать в церквях, а можешь стать кровавой графиней, и тогда даже тебя рано или поздно настигнет суд, а именем твоим станут пугать детей. Выбор за тобой, Алжбета!

— Нет, я никого не боюсь! — выкрикнула она, извиваясь под Феликсом.

— Жаль, — выдохнул Феликс, поцелуем закрывая рот, в котором сверкали острые длинные клыки. Алжбета со стоном просунула свой теплый хищный язык едва ли не в глотку ван Бролина, и он взвыл, второй раз отдавая ей семя.

— Госпожа графиня, — послышался шепот служанки, от проема лестницы, ведущей вниз. Она добавила несколько слов на непонятном языке, наверное, мадьярском, и прошуршала юбками вниз.

— Ференц проснулся и разыскивает меня, — пояснила Алжбета, вставая и через голову набрасывая платье. — Через несколько минут Дорота поможет мне привести себя в порядок и поднимется за тобой, чтобы отвести тебя к другу. Вы вдвоем неплохо развлекли меня, но все же я надеюсь, проснувшись, узнать, что вы навсегда покинули Чахтицы.

Ван Бролин встал и обнял холодные плечи графини.

— Я буду хранить в сердце ваш милый образ до конца моих дней, — пообещал он. — И если ваш муж одарит двух верных подданных Габсбургской семьи чем-нибудь ненужным из своего гардероба, чтобы мы смогли достойно явиться к венскому двору, благодарность наша не будет знать границ, ваше прекрасное сиятельство!

Алжбета Батори выскользнула из его объятий и с легким смешком исчезла в темноте. Дорота через некоторое время свела Феликса вниз, а наутро их с Габри ожидали не самые новые, но подходящие по размеру одежды европейского покроя, да мешочек серебряных монет. Наконец, они почувствовали себя не совсем иностранцами, тем более что впереди уже лежали австрийские земли, где говорили на далеком от фламандского, но все же диалекте немецкого языка.

* * *

— В свое время на многих церковных и университетских диспутах клирики обсуждали природу сверхъестественных существ — бесов, демонов, магов и оборотней. Ты, верно, как доминиканец, изучал еще труды Альберта Великого, — говорил Ремигиус, епископ брюжский, благосклонно улыбаясь Кунцу Гакке, сидевшему напротив с кубком французского вина в руке. Отец Бертрам сходу определил бы провинцию, в которой выращивали белый виноград для этого сорта вина, но сам председатель трибунала не являлся знатоком слишком кислого, как на его вкус, напитка.

Была пятница, и угощение у прелата составляли блюда из морской и речной рыбы, свежей и копченой, с гарниром из тушеной капусты, лука и спаржи.

— Преступника помогло изобличить не штудирование древних фолиантов, ваше преосвященство, — мягко поправил Кунц, — но ценнейший опыт, приобретенный мной за многолетнюю практику расследований.

— Да, разумеется, простите мне слабость ученого книжника, вечную любовь к теоретизированию, — епископ улыбнулся одной нижней частью лица, его большие синие глаза оставались странно-неподвижными, — расскажите мне в подробностях, как вы проводили дознание.

— К тому времени, как в комнате для допросов собрались все те, кого я хотел видеть вместе, за исключением главного свидетеля, — начал инквизитор, — в моей голове уже сформировалась картина последнего убийства, и это облегчало задачу сбора необходимых сведений и доказательств. Доминик Флипкенс волновался, смущенный десятком факелов и присутствием множества людей. «Расскажи, сын мой, от кого ты бежал к дому в тот скорбный день, когда тебя приволокли в сие узилище?» — спросил я его. «Там был страшный волк, — всхлипнул сын стоящей тут же Эрики Флипкенс. — Я испугался и побежал домой». «Разве ваша почтенная матушка выпускает вас на прогулки одного, без слуг?» — спросил я. Но молодой человек, привязанный к дыбе, расплакался, а я обратился к его матери. «Что поведал вам слуга, вернувшись домой без молодого наследника?» «Йорг сказал, что Доминик скрылся от него, как он и прежде временами делал, на что-то обидевшись, или вовсе без причины. Через час после возвращения Йорга явились люди из городской стражи, доложившие о схваченном Доминике, которого подозревают в том, что он оборотень».

— Слуга не понес наказания за оставление подопечного без присмотра? — спросил епископ.

— Вы замечательно ухватили суть, ваше преосвященство, — наклонил голову Кунц Гакке. Он не любил и не умел льстить, и оттого его редкие похвалы воспринимались собеседниками, как настоящие, честные. — Никто не обращает внимания на простого слугу, он практически незаметен, либо о нем думают, что за ним стоит воля его господина. Вы наверняка знаете Доминика Флипкенса, красноглазого альбиноса с ущербным разумом семилетнего ребенка, но попытайтесь вспомнить его слугу по имени Йорг…

Епископ покачал головой, улыбаясь, а инквизитор продолжил:

— А ведь слуга этот высокий видный мужчина, обладающий недюжинной силой и злокозненным разумом. Идея оставить в шее убитого стальной зуб могла усложнить следствие, когда нам не удалось бы установить кузнеца, выполнившего странный заказ. К счастью, и благодаря помощи купца и механика Симона Стевина, розыски нужной кузницы заняли не более двух дней поездок по окрестным деревням. Тогда-то я и понял, что не человек хотел свалить преступления на несуществующего оборотня, но оборотень запутывал следствие, отводя внимание от волчьего прикуса на шее жертв. Несколько лет назад похожие преступления совершались в округе Дамме неподалеку отсюда, и тогда виновным оказался местный рыбник, вовсе не оборотень, а до того верный слуга инквизиции, исправно доносивший на еретиков и колдунов.

— Какая жалость, что слуга церкви оказался замешан в чудовищных убийствах, — вздохнул Ремигиус. — И преступления раскрыл вовсе не инквизитор, а один из местных, кажется, сын сожженного на костре еретика. Я помню об этом случае.

— Между нами, Петер Тительман, в чьем ведении находился округ Дамме, не слишком-то усердствовал в раскрытии настоящих преступлений, — вновь наклонил голову Кунц.

— Вот поэтому я и не спешу обзаводиться в Брюгге отделением Святого Официума, — сказал епископ. — Народ вряд ли одобрит его деятельность после того, что натворили такие инквизиторы, как отец Петер.

— Народ, возможно, и одобрит, — сказал Кунц, — но наиболее преуспевающие горожане уже охвачены кальвинистской ересью, а в их руках деньги, должности, политическое влияние. Понимаю ваши сомнения, но вынужден напомнить, что, видя бессилие Римской церкви, отток прихожан в пользу протестантов будет продолжаться.

— Закончите ваш рассказ, — Ремигиус Дриутиус мягко вернул инквизитора к предыдущей теме, давая ему понять, что спора не будет. Брюжский епископ уже все для себя решил.

— Вправду любопытно, что тогда, в Дамме, вафельница с металлическими зубцами, найденная людьми профоса, была орудием преступлений, а сейчас орудием убийств был сам оборотень, использовавший металлические зубы, как отвлекающую уловку. — Кунц прищурился, разглядывая епископа. — Никогда не знаешь наперед, как обернется следствие, пока оно не заканчивается. Когда в пыточную камеру мой человек привел кузнеца, преступник не выдержал. Мы были наготове с цепями и оружием, но оборотню удалось ранить магистратского палача и моего фамильяра, прежде чем тварь окончательно не обезвредили. Столько лет исчадие ада жило под кровом почтенной вдовы Флипкенс, и ни разу себя не проявило. Домочадцы и сама госпожа Эрика пребывают в смятении чувств. Правда, возвращение домой оправданного сына послужит ей достаточным утешением.

— О да! — сказал прелат. — Воистину, это испытание для бедной женщины. Она одна из верных моих прихожанок. Возможно, вы удивитесь, преподобный Гакке, но именно я посоветовал Эрике обратиться к вам. Да-да, представьте, вы с отцом Бертрамом составляли лучшую голову трибунала священной инквизиции из всех, кого я когда-либо знал.

— Благодарю вас за эти слова, — без всяких внутренних усилий Кунц встал на колено и поцеловал епископский перстень. Кто бы мог подумать, что неудачник, будто бы в издевку назначенный Гранвеллой в Леуварден, с которым они общались без всякого пиетета много лет назад, сохранит высокое мнение об их трибунале. Они пересекались считанные разы в Нижних Землях, и вот тебе на… Кунц был почти растроган, и кошель с двумястами золотыми гульденами, отягчающий его пояс, показался ему незаслуженной взяткой. Правда, лишь на несколько мгновений.

— Еще я дам вам письмо с самой высокой оценкой вашей миссии в Брюгге, чтобы вы отвезли его к Луи де Берлемону, архиепископу Камбрэ. — Ремигиус улыбался теперь уже всем лицом. Необычный прелат. Действительно, похожий на святого. — Не думайте, что смерть вашего компаньона, отца Бертрама, оставила равнодушными клириков Нижних Земель. Епископ Утрехта плакал, когда узнал об этой потере, скорбели все, кто знал и помнил Бертрама Роша. Я в том числе, разумеется, и архиепископ Камбрэ вместе со мной, вот в этой самой комнате, где мы сидим, пообещал сделать все от него зависящее для поимки и наказания преступников.

Как он мог забыть? Как мог усомниться? Римская церковь всей своей мощью, вкупе с испанской инквизицией, стояла за его спиной. Он никогда не был один. Империя и вера ждали от него дальнейшего служения.

— Поезжайте в Камбрэ, инквизитор, — еще раз улыбнулся прелат. — Поезжайте к монсеньору де Берлемону, вашему архиепископу. Отправляйтесь сразу после сожжения оборотня. На церемонии народ непременно должен видеть и приветствовать вас, героя этого расследования, спасителя невиновных и бесстрашного охотника на кровавых порождений преисподней.

— Мы должны стоять рядом на площади, — кивнул Кунц. — Я буду за спиной вашего преосвященства, как был за спиной кардинала Гаспара де Кироги, архиепископа Толедского, на аутодафе в Кастилии.

— Вам нравятся эти церемонии? — вопросил прелат, подняв на Кунца кроткие синие глаза.

— Мне по душе все, что служит благу моего короля и святой католической церкви, — ответил Кунц Гакке.

Оборотень, примотанный цепями к столбу, выл и рвался, охваченный клубами дыма и языками пламени. Справедливость и правосудие торжествовали на площади Бург, напротив епископской резиденции. Кирстен Биверманс и Ремигиус Дриутиус на трибуне для зрителей были безукоризненно вежливы и обходительны друг с другом и с инквизитором в новеньком доминиканском облачении. Толпе из нескольких тысяч горожан не удалось вместиться на площади, где казнили нелюдя, но те, кто видели сожжение, потом рассказали остальным, после чего каждый житель Брюгге почувствовал себя сопричастным расправе над оборотнем.

Глава XXVI,

в которой путешествие на запад продолжается, друзья, оставшись без денег, берутся за опасное задание, а прелат Камбрэ наказывает Кунца Гакке за пренебрежение дисциплиной.

В те времена через Дунай вел один-единственный мост, который был построен уже после отражения турецкой осады без малого полвека назад. С тех пор древняя столица австрийских герцогов, а на протяжении последнего столетия вотчина Габсбургов только укреплялась и прирастала изумительными сооружениями, такими как дворец Хофбург, или каменный мост Грабенбрюке, украшенный статуями львов и гербами самого могущественного дома Европы.

Феликс отстоял воскресную литургию в соборе святого Стефана, а после ходил с раскрытым ртом по столице Священной Римской Империи, любуясь богатыми зданиями, дворцами и церквями.

— Хозяин, будь добр, смени-ка масло на противне! — распорядился ван Бролин, заказывая ужин. — Прогорклым жиром пахнет в самой столице империи, — обратился он к Габри, который простудился под осенними дождями и целый день провалялся в теплой комнате на постоялом дворе. — Непорядок!

— Я еще днем спускался вниз, чтобы выпить теплого гипокрасу[53] с имбирем и корицей, — сказал Габри, шмыгая носом. — Так люди болтали, что все не столь уж благостно в Вене. Гильдии разоряются, вместо них власти привечают избранных негоциантов, которым дарят льготы и всячески поддерживают, освобождая от налогов. Придворные поставщики выстраивают дворцы, а разорившиеся мастера идут к ним в наемные работники. Так ли должно выглядеть справедливое устройство государства?

— Я все хотел тебя спросить, — Феликс проглотил слюну, принюхиваясь к запаху говяжьей печени с гвоздикой и шафраном, которая шкворчала на свежем сливочном масле. — В чахтицком замке ты вдруг стал говорить о каком-то посольстве из Вены в Москву, да еще с именами и подробностями.

— Допрос, — ответил помрачневший Габри. — В Разбойный приказ попал парень, примерно твоего возраста, который приехал с фон Принцем и фон Бухау для сбора сведений о Московии. На его месте могли бы оказаться и мы, — Габри Симонс передернул плечами. — Давай больше не вспоминать об этом. Я только начал отходить…

— Ладно-ладно, — согласился Феликс. — Как думаешь, будет вкусно, если окунуть эту печенку в сметану?

Они досыта наелись и, совершив прогулку на двор, поднялись в комнату, где разделись и помолились перед сном.

— Все же Вена по сравнению с другими германскими городами, через которые мы проезжали, выглядит, как королева среди фрейлин и служанок, — зевнул Феликс. — Мы бы без труда сбыли здесь брабантские кружева по хорошей цене.

— Ты забываешь, что здесь торгуют десятки наших земляков, у которых и склады, и налаженные связи на местных рынках, — возразил Габри. — Надо ехать туда, где есть спрос, а конкурентов нет. Хотя не уверен, что такие места в Германии существуют, хоть в католических, хоть в реформатских герцогствах.

— Не совсем понятно также, что реформатские герцогства испытывают в отношении тех, кто остался верен Риму, — задумчиво произнес Феликс, укладываясь на тюфяк. — Нам говорили еще в школе, что германские народы постоянно враждуют друг с другом, ослабляя мощь империи еще со времен наследников Карла Великого.

— Европа подожмет хвост в ужасе, если германцы когда-нибудь объединятся, — кашлянул Габри, попытавшись усмехнуться. — Впрочем, видя их расхождения в вопросах веры, это не представляется реальным, пока в Европе не изменится отношение к религии.

— Тебе уже немного лучше? — спросил Феликс.

— Да, кажется, — ответил Габри. — Завтра, надеюсь, сможем двинуться в дальнейший путь. Вена чертовски дорогой город.

— Самый дорогой из всех, где мы побывали, — согласился Феликс. — Королева городов, как я уже сказал. Фазанье перо на берет стоит вдвое против цены, отданной в Нижних Землях.

— Подозреваю, что тебя это не остановило, — вздохнул Габри. — Расточитель.

Феликс ничего не ответил. Он уже спал.

Наутро выехали, направляясь на запад, свернули к северу, не доезжая до швейцарских кантонов, уже в виду укрытых снегом отрогов Альп. Здесь начинались земли баварского герцогства, католического союзника и верного вассала Габсбургов, несмотря на то, что еще пару столетий назад Виттельсбахи и Габсбурги враждовали. На день святого Юберта в воздухе закружили первые в году снежинки, и друзья решили не заезжать ни в столицу герцогства Мюнхен, ни в Нюрнберг, в котором они уже успели побывать на пути в Московию.

Вюрцбург встретил их кострами на площади, где казнили ведьм, а разговоры со случайными людьми в толпе дали понять: гонения на врагов католической веры в этой части Германии приобрели невиданный размах. Альбрехт V Виттельсбах окружил себя советниками-иезуитами, и всем, кто был недостаточно усерден в поклонении Господу по католическому обряду, приходилось теперь опасаться за собственную жизнь и имущество.

— Опять мы вернулись в наш мир, — с грустью сказал Феликс, глядя, как кричат, задыхаясь в дыму и пламени, молодые и старые женщины. — Почему-то в Польше такое не принято.

— Из того, что мы не видели аутодафе в Польше, еще не значит, что их там не бывает, — сказал Габри. — Давай убираться из этого города.

Они отъехали на несколько лье, остановились на ночлег на постоялом дворе, а в полдень следующего дня поравнялись с повозкой, которая следовала в том же направлении, что и друзья. Управлял лошадью седой, будто выцветший, человек в войлочной шляпе, заводной мерин был привязан к задней раме, а рядом с понурым возчиком сидела красивая молодая женщина с маленькой спящей девочкой на руках. Вид прелестного лица заставил Габри придержать Крыма. Феликс удивленно смотрел на друга, рассыпавшегося в сложных приветствиях, чтобы незнакомцы сразу оценили просвещенность юноши, не приняли его по ошибке за проходимца или злодея.

— Судя по вашей речи, вы из Нижних Земель, молодые люди, — поднял морщинистое лицо возчик. — Меня зовут Арнхольд, а это моя дочь Гретель и внучка Паулина. Мы также родом из ваших мест, из Гронингена, если быть точнее.

— Давно оттуда? — вставил, наконец, Феликс. — Как поживает его светлость, статхаудер Жиль де Берлемон?

— Семь лет прошло с тех пор, как мы покинули Гронинген, — сказала женщина, глядя на смуглолицего всадника в берете с фазаньим пером.

— Если вы из Зеландии, то уместно ли предположить, что молодые господа принадлежат к реформатам? — спросил Арнхольд.

— Молодые господа принадлежат к христианам, которые весьма вольно относятся к вероисповеданиям других людей, — сказал Габри. — Нам едино, католики вы, лютеране, евангелисты, анабаптисты или московские схизматики. Среди всех этих направлений попадаются достойные люди.

— Такая терпимость делает честь молодым людям, — сказал Арнхольд с облегчением в голосе. — Я только хотел бы напомнить, что в землях баварского герцога становится весьма опасно быть кем-либо иным, кроме как верным папистом.

— Это обидное слово, — заметил Феликс. — Говорите лучше «верным католиком».

— Да, господин, — Арнхольд потупился, ссутулив плечи, а Габри метнул на Феликса гневный взгляд.

— Простите моего друга, — сказал Габри, глядя на Гретель. — Он не вполне отдает отчет в различиях между сорвавшимся изо рта словом и преследованиями тех, кто желает напрямую молиться Христу, минуя Деву Марию и святых.

— Ваш друг прав, — сказала Гретель, недовольно взглянув на Габри. — Нельзя никого ненавидеть и обижать.

— Благодарю вас, госпожа, за заступничество, — поклонился Феликс в седле. — Сей юноша едет в университет, где, возможно, его скверные манеры когда-нибудь исправят.

Гретель рассмеялась, обнаружив чудесные ямочки на щеках и жемчужные зубки.

— Поскольку знаменитый университет Гейдельберга остался на юге, я не ошибусь, если предположу, что вы направляетесь в Лейден? — уточнила она. — В новый реформатский университет?

— Расскажите нам о Лейденском университете, — попросил удивленный Габри, впервые услышавший об этом учебном заведении.

— Что мы, бедные изгнанники, можем знать об этом? — удивился возчик. — До нас дошел слух, что принц Оранский подарил Лейдену университет в память о стойкости, проявленной его жителями в испанской осаде. Это первый университет в Голландии, если я не ошибаюсь.

— Вы также направляетесь в Нижние Земли? — спросил Феликс, пока Габри замолчал, усваивая важную новость.

— Рассчитываем до зимы прибыть в провинции, присягнувшие на верность принцу, — кивнул Арнхольд после недолгого раздумья.

— Следуете догматам Кальвина? — поинтересовался Феликс мягким голосом — уж больно часто в то время с подобных вопросов начиналась неприязнь и ненависть.

— Нет, — решительно ответила Гретель, — не его. Мы меннониты, веруем в учение Менно Симонса.

В голосе женщины слышались напряжение и даже страх. Феликс постарался развеселить ее:

— Ну, а перед вами Габриэль Симонс собственной персоной, — сделал жест рукой в сторону друга. — Меня же зовут Феликс ван Бролин, к вашим услугам, сударыня.

— Феликс католическое имя, — заметил Арнхольд с тревогой в голосе.

— Пусть вас это не смущает, — снова поклонился Феликс. — Если угодно, мы тут же опередим вас, и через минуту скроемся в роще, которую я вижу впереди. А если хотите, поедем рядом, чтобы вы с девочками не оказались без охраны перед лицом тех, кто, возможно, засел у тропы с целью собрать дань с беззащитных путников.

— Вы знаете что-то, чего не знаем мы? — еще больше встревожился Арнхольд.

— Откуда, почтенный? — пожал плечами Феликс, чьи уши, кажется, различали крики и звон стали на грани слышимости. — Мы едем с востока, от самой Вены. Так что же, скачем вперед, или остаемся рядом?

— Останьтесь, прошу вас, — вымученная улыбка Гретель была красноречивей слов.

— Если у вас есть под рукой оружие, — сказал Феликс вознице, — а оно наверняка есть в соломе, где вы шарили рукой при нашем приближении, будет лучше, если вы кинете его мне при первых признаках опасности.

Но опасность, как выяснилось, уже миновала. Сурового вида вооруженные люди как раз заканчивали расправу над другими вооруженными людьми, на вид более оборванными, грязными и вызывающими жалость. Правда, это могли быть также разбойники, победившие людей местного барона, ведь проигрывающая сторона всегда имеет более жалкий вид. Пока Феликс рассуждал об этом, Арнхольд натянул вожжи, а к ним подъехал всадник в неполном доспехе с покрытым чеканкой морионом на голове. Шпага с витым эфесом была обнажена, незнакомец держал ее поперек седла, что выглядело угрожающе, хотя, скорее всего, всадник просто не успел вытереть клинок, а потом увидел новых людей и подумал: «Вдруг придется еще кого-нибудь проткнуть?»

— Мы следуем из Вены в Нижние Земли, — сообщил Феликс, кланяясь, как дворянин дворянину. — А вы, как я понимаю, охраняете безопасность путников в этой части княжества баварского?

— Вы уже в пределах Гессена, господа и дамы, — низким хриплым голосом сказал незнакомый рыцарь. — Разве не видели вы на замке в миле отсюда красно-белое знамя со львом, вместо бело-голубых шахматных полей Виттельсбахов?

— Простите нашу невнимательность, господин, или к вам следует обращаться ваша светлость? — спросил Феликс, который последний час разглядывал прелестное лицо Гретель и мало обращал внимание на окрестности. Теперь ван Бролин отдал должное украшенному гербом плащу воина, бархатному дублету с серебряным шитьем и высоким ботфортам светлой кожи.

— Позвольте представиться, я капитан Пауль фон Дармштадт, со мной стражники магистрата Бад-Хомбурга, и мы действительно понемногу очищаем дороги Гессена от разбойных шаек, — рыцарю было меньше тридцати лет, он цепко вглядывался в лица путешественников серыми глазами из-под рыжих бровей. Борода и усы у него были того же медного цвета. Необычный для здешних мест вид Феликса привлек внимание фон Дармштадта, и вызвал несколько избыточное любопытство последнего. Впрочем, намек на родство с флорентийским герцогом Алессандро Медичи, знакомство с Маргаритой Пармской и недавнее посещение Вены произвели впечатление на гессенского командира стражи.

— Просим прощения, что разговаривали недостаточно почтительно со столь знатными особами, — сказал возчик, краем уха слышавший разговор, когда фон Дармштадт, наконец, отъехал распорядиться, кого из пленных прикончить на месте, а кого везти в Бад-Хомбург на публичную казнь.

Спешившийся Феликс подошел к повозке, на которой девочка, внучка Арнхольда, сидела с раскрытыми глазами. Малышка улыбнулась Феликсу и протянула руку, чтобы погладить его, ван Бролин позволил ребенку дотронуться до темных кудрей.

— Не за что просить прощения, почтенный, — сказал он, глядя на улыбающуюся Гретель. — Едем за этими господами до их города. Нам пока по пути.

Остановились на постоялом дворе, рекомендованном все тем же фон Дармштадтом. Трактирщик был его добрым знакомым и выказал друзьям и семье Арнхольда особенное отношение, поместив их в хорошие чистые комнаты со свежим бельем, накормив превосходным ужином с тушеной бараниной и пирогом с капустой.

— Деньги наши на исходе, — сказал Габри Феликсу после трапезы, когда Гретель с дочерью поднялась наверх, и друзья остались одни.

— Черт, не дотянули до Семнадцати провинций совсем немного, — вздохнул ван Бролин. — А впереди зима, дороги развезло после дождей и, возможно, разливов. Даже боевые действия в эту пору года обычно не ведутся.

За окном, в раму которого была вставлена слюдяная пластина, оплывал пасмурный дождливый вечер, чужой германский город, чьи-то законы, молитвы, страсти, сражения. Габри очень кстати заговорил о бездомности в Чахтицком замке, вспомнил Феликс, вся моя жизнь стала теперь бессмысленным скитанием, затянувшимся визитом к чужим людям, я оставил свой дом во Флиссингене, бросил дом в Антверпене, я должен был уже давно отплыть от берегов холодной и злой Европы, где людей убивают за веру, за мысль, за недостаточно низкий поклон. «Меркурий» станет моим плавучим домом, с его палубы мне откроются страны, где люди живут как-то иначе. Может быть, их жизнь не наполнена страданием, болезнями, страхом голода? Или жить счастливо люди вообще нигде не умеют?

— Сюда идут, — Габри отвлек его от раздумий. — Судя по ботфортам и плащу, это наш гессенский друг фон Дармштадт и еще кто-то с ним.

Командир городских стражников успел сменить боевой морион на обычную шляпу с полукруглой тульей и белым пером цапли. Капитана сопровождал совсем молодой дворянин, чьи розовые щеки едва покрывала первая шелковистая бородка. Феликс надеялся, что его собственная темная растительность на лице выглядит более мужественно. Из оставленных им в прошлом вещей более всего он скучал по венецианскому зеркалу в антверпенском доме на улице Мэйр.

— Приветствуем господ студентов из Нижних Земель, — улыбнулся Пауль фон Дармштадт, жестом показывая хозяину, чтобы нес пива на всех. — Позвольте представить вам Дитриха Майринка, потомка графа Хоэнберга, чей род считается пресекшимся на предке Дитриха, не оставившем законных сыновей.

На нежных щечках бастарда вспыхнул румянец, Феликс представился ему и не забыл представить Габри, соблюдая всю возможную учтивость, поскольку сам часто изображал бастарда, и воображал себя на месте гордого и уязвленного потомка флорентийских герцогов, обреченного бороться с запятнанной от самого рождения судьбой.

— Чем обязаны чести вашего визита? — спросил Феликс, отхлебывая свежее пиво, так что пенка оставалась на его верхней губе. — Или вы покинули в такую погоду свой кров лишь для того, чтобы провести время в нашем скромном обществе?

— Вы употребили слово «кров», сударь, — ответил Пауль, сделал паузу, раздумывая над продолжением, и добавил: — хотя один из нас уже несколько лет не может обрести его под крышей родового замка.

— Вот как? — Феликс не собирался любопытствовать. Что надо, ему расскажут и так, не зря же эти двое притащились сюда в дождливый вечер, а фон Дармштадт — еще и после сражения на дороге.

— Старый замок Хоэнберг заколдован, — выпалил Дитрих звонким голосом, — в нем никто не может заночевать, а оставленные на ночь по собственной воле за немалое вознаграждение, находятся поутру мертвыми.

— Отчего же они умирают? — спросил Феликс. — И много ли было попыток провести ночь в замке?

— Никто не погиб от стали, — сообщил Пауль, — не было также другого кровопролития — от свинца, или, — тут воин перекрестился, — зубов и клыков. Некоторые оказывались в петле на большой высоте от пола, и неведомо, как они туда попадали, иных находили мертвыми вообще без всяких видимых причин, а кое-кто обнаруживался с поломанной шеей, вроде как после падения с лестницы. Хотя никаких следов на толстом слое пыли, кроме следов самих убиенных, при дневном осмотре не находят.

— Пробовали вызывать священника? — впервые раскрыл рот Габри. — Возможно, монаха, известного особенной святостью, или отшельника?

— Самое меньшее половина из тех усопших в Хоэнберге и были клирики, монахи да попы! — едва не выкрикнул Дитрих. — Теперь уже никто не хочет судьбу испытывать, хотя и предлагаю я немало.

— Сколько? — спросил холодно Феликс, стараясь не выдать интерес.

— Двести рейхсталеров, если просидите там ночь, непрерывно читая молитвы, и утром Хоэнберг очистится от скверны, — сказал Дитрих.

— А если мы просидим, а замок все равно не очистится? — усомнился Габри. — Почем нам знать, что заклятие уже снято? Вы скажете, надо подождать, день, два, неделю, месяц. Оказанная услуга за это время перестает казаться таковой, и начинает обременять человека, некогда и впрямь полагавшего, что сдержит обещание.

— Вы не доверяетесь моему честному слову? — холодно спросил фон Дармштадт. — Его еще никто не смел ставить под сомнение!

— Тогда почему бы вам самим, господа, не засесть с Библией в руках у замковой часовни, или внутри нее? Почему вы снаряжаете на это дело чужаков, которых не жалко? С какой стати вы полагаете нас подходящими для успеха в экзорцизме, если даже опытные в чтении Священных книг клирики оказывались наутро мертвыми?

— Это пустой разговор, Пауль, — молодой Майринк поднялся с трактирной скамьи, — почему ты вообще подумал, что эти молодые люди справятся?

— Они произвели на меня впечатление, — фон Дармштадт выглядел немного обескураженным. — Почудилось в них отсутствие страха, глубокая вера в собственные силы. Прости, что ошибся и тебя напрасно сюда привел.

— Двести рейхсталеров вперед, и мы согласны, — сказал Феликс.

— Столько вперед не берут и наемные убийцы! — воскликнул Пауль фон Дармштадт, теперь оба германских дворянина нависали над друзьями.

— Вот пусть наемные убийцы тогда и справляются с этим простым заданием, — усмехнулся Феликс. — Им, кажется, платят за то, чтобы они кого-то прикончили, а не сами шли погибать? Не правда ли?

— К тому же, в случае неудачи, наутро вы возьмете ваше золото прямо у наших охладевших тел, — добавил Габри. — Вручите нам двести талеров, когда мы останемся в замке перед полуночью, не раньше.

Пауль и Дитрих переглянулись. Бастард последнего из графского рода Хоэнбергов кивнул головой.

— Что вам еще нужно для ночевки в замке?

— Еды побольше, — отозвался Феликс. — Холодная пулярка, хлеб, малый бочонок здешнего белого вина, укроп, чеснок и мешочек соли придутся в самый раз.

— Освященная Библия из главной церкви Бад-Хомбурга, — добавил Габри, — да пять-шесть одеял. Ночи пошли холодные, поэтому мы не откажемся и от нескольких связок дров.

Сквозняки в полуразрушенном замке задували такие, что друзья не могли согреться даже у яркого огня, разведенного в очаге. Поначалу им казалось разумным провести ночь в часовне, но разводить костер на полу в ней не хотелось, и выбор пал на малый обеденный зал. Феликс попросил разбудить его ближе к полуночи и заснул, свернувшись на одеялах у очага. Габри пытался бороться с волнением, читая псалмы и время от времени оглаживая тугой замшевый кошель, висевший у пояса. Двести талеров успокаивали не хуже священных текстов, оставалось только дожить с ними до утра. В глубине души молодой Симонс понимал, что это будет непросто. Такие деньги на дорогах того времени точно не валялись.

— Что-то приближается, — сказал Феликс, садясь с раскрытыми глазами. — Тебе пора убираться отсюда.

— Что ты такое говоришь? — жалобным голосом спросил Габри. — Куда мы влезли по твоей милости?

— Не ной! — прикрикнул Феликс на друга. — Сейчас я провожу тебя до полуразрушенной стены этого курятника, и ты помчишься на постоялый двор. Только не попадись никому на глаза, особенно трактирщику. Старый Арнхольд снял для своих девочек комнату, а сам лег рядом с лошадьми. Я хочу, чтобы он вместе с нашим золотом тронулся в путь еще до рассвета. Пусть не торопится — мы нагоним его у Висбадена, если останемся живы. Висбаден уже владение дома Нассау. Верю, что мы будем в безопасности там, где правит младший брат нашего принца. Иначе, даже если переживем эту ночь, фон Дармштадт отберет золото где-нибудь на дороге, возможно, изобразив разбойное нападение.

— Он произвел впечатление благородного человека, — заметил Габри, вставая и разминая ноги.

— Если он и вправду такой, то ему даже не станет известно о нашей предосторожности, — ответил Феликс. — И дворянская щепетильность не пострадает. Как бы ни было, а такая мера лишней не окажется, в особенности, когда речь идет об испытании малознакомого человека столь сокрушающим средством, каковым является алчность.

Феликс шел впереди с факелом в руке, Габри старался не отстать, спотыкаясь на вывалившихся из кладки камнях и прочем непонятном мусоре, в изобилии разбросанном по щербатому полу. У выхода Феликс потушил огонь в луже, оставшейся от недавно прошедшего дождя.

— Они могут притаиться снаружи, чтобы не дать нам сбежать, — прошептал Феликс, придерживая друга в темноте. — Сейчас иди за мной, как слепец за поводырем.

— Под «ними» ты имеешь в виду…

— Наших заказчиков, конечно. Тех, кого по-настоящему следует бояться, ты только что оставил за спиной.

Габри судорожно вздохнул, но продолжал осторожно шагать к наружной ограде, аккуратно поддерживаемый другом. Наконец, дошли до обвалившейся кучи камней, над которой кошачье зрение Феликса различило широкую трещину. Стояла кромешная тьма, ветер гнал тучи поздней осени по пасмурному небу.

— Протискивайся вверх по насыпи, — шепнул Феликс, — и беги вниз, тихо-тихо. Время у тебя есть. Вернешься с первыми лучами солнца, только так, чтобы тебя не видели, этим же путем. К тому времени здесь будет безопасно.

— Береги себя, — Габри обнял друга. В голосе слышалось облегчение от того, что ночное испытание для него закончилось. — Не рискуй без нужды!

Феликс услышал шорох подошв по камням, потом Габри спрыгнул с наружной стороны ограды и вскоре звуки его шагов растаяли в шуме ветра и шорохе веток, с которых облетели уже почти все листья. Ван Бролин вернулся по своим следам в замок, раздул прогоревший было очаг, зажег пару свечей и открыл в их свете Библию.

— Не делай этого, существо! — послышался шипящий голос из дверного проема. Феликс не увидел говорившего, расстегивая одежду, развязывая тесемки, ногой об ногу стаскивая сапоги.

— Сам ты существо! У меня есть имя! — рыкнул он, скрывая волнение. Кошачьи любят наблюдать за другими из темноты, но им не нравится, когда неизвестно кто следит за ними. — Я готов представиться, если угодно.

Сгусток мрака заполз в освещенную комнату, казалось, даже огонь в очаге съежился. Феликс снял рубаху, в потайном кармане которой хранились материнские амулеты, бережно свернул ее, укладывая на ранее снятую одежду.

— Что ты такое? — вкрадчивое змеиное шипение совсем рядом.

— Я сын своих родителей и добрый католик, — с достоинством ответил он. — Мое имя Феликс ван Бролин, а ты кто такой?

— Зачем разделся, Феликс ван Бролин? — голос из тьмы катал его имя, будто сливовую косточку во рту. — Когда ты закрыл ту зловредную книжку, нужда в смене облика отпала. Меня не радуют смерти адских созданий, таких как ты. Бормочущие слова той книги людишки — иное дело. Они умирают из-за собственной глупости.

— Мой отец очень ценил книжку под названием «Похвала глупости», — сказал Феликс. — Она не такая священная, как та, что лежит на подставке, где горят свечи, но забавней ее я ничего не читал. Глупость не должна никого убивать — она и без того правит всеми нами. В частности, разве не глупость с моей стороны общаться с некоей тенью, у которой даже имени нет? Пожалуй, не меньшая, чем глупость того, кто зовет меня без всяких причин адским созданием.

— Называй меня Райнхард Хоэнберг, Феликс ван Бролин. Ты сам разве полагаешь себя человеком?

— Вы последний граф Хоэнберг? — удивился Феликс.

— Не последний. Его дед, — голос посерьезнел. — Ты не ответил на вопрос.

— Человек я, или нет, вопрос несущественный, господин бывший граф. Я не требую у Господа исключительности, стараюсь жить так, чтобы не сеять лишнего зла, и, если кого-то убивал, значит, на то была веская причина.

Хохот, исходивший из мрака, потряс своды старого замка. Феликс подумал, что если кто-нибудь прячется у ограды, чтобы удостовериться в честном выполнении молодыми людьми взятых на себя обязательств, то сейчас он получил хороший повод замарать исподнее.

— Наверное, и я, с такой-то логикой, могу считать себя человеком, — произнес гулкий голос, отсмеявшись.

— Вне всякого сомнения, господин граф, — уверенно ответил Феликс. — Ведите себя, как один из людей, если хотите быть человеком, как по мне, это совсем несложно.

— Как один из людей! — отозвался голос. — А что это значит? Давай ты скажешь, Феликс, только не ошибись.

— О, здесь невозможно ошибиться, — легко ответил он, — соблюдай заповеди, живи так, будто бы за твоими поступками наблюдает сам Христос, и тогда в конце уверенно отнесешь себя к людям.

— Тогда те, кто убивают, жгут по вымышленным обвинениям, отбирают последнее у крестьян, — подхватил голос из тьмы, — те, кто ведут на гибель войска, кто выходит в море, зная, что не весь экипаж вернется, кто подписывает приговоры, зная, что перед ним просто доведенный до отчаяния бедняк, ты готов отказать тем, кого я перечислил, в человечности?

— Да кто я такой, чтобы выступать судьей? — Феликс дрожал, обхватив себя руками. Дрова в очаге почти прогорели, и в зале стало существенно холоднее. — Люди, или нет, пускай святой апостол Петр оценивает их жизнь.

Наскучив трястись от холода, Феликс бросил в очаг остаток дров и раздул вновь пламя своим беретом. Убедившись, что все дрова загорелись, он отошел к Библии, положил на нее руку, намереваясь открыть.

— Насколько я понимаю, вашу светлость вполне бы устроило общение до самого утра, лишь бы я не читал псалмы вслух?

— Ты мыслишь в правильном направлении, оборотень, — с тяжестью в голосе сказал мрак. — Только недостаточно глубоко. Если начнешь читать то, что задумал, я сразу же тебя убью.

— Те, кто погиб здесь раньше, кто хотел очистить вашу вотчину от зла, — намеренно напомнил графу, что когда-то он был живым, и замок Хоэнберг был наверняка ему дорог, иначе он не задержался бы в нем после смерти. — Вы каждого ставили перед выбором, читать или не читать священный текст, или это только меня вольно вам искушать бездействием?

— Те меня вовсе не слышали, — сказала тьма. — Я убивал их, как только они переворачивали титульную страницу. Глупо сразу сворачивать шею тому, кто может с тобой говорить. Впрочем, если попытаешься открыть и начать читать, у меня не останется выбора. Я не хочу покидать Хоэнберг, мне больше некуда податься.

— Бездомность, — проговорил задумчиво Феликс, — нас роднит это ощущение, ваша светлость. Но как быть с конфликтом наших интересов? Ведь наутро окажется, что я не справился с заданием, и должен буду вернуть золото, которое уже взял и даже переправил за пределы Бад-Хомбурга.

— Бастард моего внука настолько глуп, что раздает деньги всяким проходимцам, — без тени юмора произнес сгусток мрака.

— Он так же страдает от бездомности, как и мы с вами, — возразил Феликс. — Это ваш единственный родственник на свете.

— Рожденный вне брака. Он даже не граф. Не настоящий Хоэнберг.

— Другого у вас нет, — сказал Феликс. — И, простите меня, никогда уже не будет. Я не знаю, деликатно ли будет обратиться к призраку с просьбой проявить себя, но я бы хотел взглянуть на то, каким вы были, чтобы сравнить с правнуком, которого я видел этим вечером.

Странный звук испустила тьма, то ли стон, то ли вздох. Вслед за этим явился лик, одетый в черный сюрко с золотым гербом, алый шаперон и туфли с длинными носами, какие носили лет сто назад. Ван Бролин видел похожие образы на картинах старых мастеров из Нижних Земель.

— Одно лицо, — произнес Феликс, раскрыв рот в притворном изумлении. Граф Хоэнберг выглядел значительно старше правнука, черты лица его были суровыми и юношеская мягкость Дитриха Майринка давно уже покинула лицо призрака, даже если допустить, что у живого Райнхарда она когда-нибудь была. Но Феликсу не было до этого дела. Он не мог позволить себе лишь одного — оставить все как есть.

— Позвольте ему восстановить Хоэнберг, — попросил ван Бролин. — Замок достаточно велик для вас обоих. Когда-нибудь Дитрих женится, и под этим кровом зазвучит детский смех. Это будут ваши потомки, господин, и я верю, их появление смягчит вашу суровую душу. Вы не один в этом мире.

— Что ты мелешь, проклятый оборотень! — Образ графа Хоэнберга втянулся в сгусток мрака, и щупальца тьмы выстрелили в то место, где только что находился Феликс.

Тот отпрыгнул. Самое время было перетекать, но в Темном облике Феликс не мог бы декламировать псалмы — он помчался по замку, прижимая Библию к обнаженной груди, как единственную защиту.

— Dominus reget me et nihil mihi deerit, — кричал Феликс, перескакивая по разбитым ступенькам, — in loco pascuae ibi, me conlocavit super aquam refectionis educavit me, animam meam convertit deduxit me super semitas iustitiae propter nomen suum, nam et si ambulavero in medio umbrae mortis non timebo mala quonam tu mecum es virga tua et baculus tuus ipsa me consolata sunt.

Человек, забравшись так высоко по разрушенной лестнице, оказался бы в ловушке, но Феликс, не задумываясь, прыгнул вниз, мимо сгустка тьмы, поднимавшегося по его пятам, оказался внизу, перевел дыхание, побежал, вдоль нижней галереи, выкрикивая:

— Parasti in cospectu meo mensam adversus eos qui tribulant me inpinguasti in oleo caput meum et calix meus inebrians quam praeclarus est, et misericordia tua subsequitur me omnibus diebus vitae meae et ut inhabitem in domo Domini in longitudinem dierum.[54]

Закончив 22-й псалом, Феликс обнаружил, что преследователь не успевает за ним. Призрак Хоэнберга слабел, пока звучали стихи на церковный распев. Не зря, не напрасно Феликс выстаивал песнопения и литургии в Ольнском аббатстве! Теперь это могло спасти ему жизнь и помочь выполнить задание, только бы не устать до рассвета!

Выносливость не относится к достоинствам кошачьих метаморфов. Тяжелое дыхание сдавливало грудь, вырывалось наружу клубами пара. По одному дыханию его легко было выследить. Еще Амброзия много лет назад готовила Феликса к тому, чтобы он не затягивал поединка с волками, или вервольфами, если таковой случится в его жизни. О призраках, впрочем, она отзывалась вообще, как о безвредных духовных существах, не способных нанести физический ущерб. Опасность выстреливших рядом с ним щупальцев тьмы Феликс ощутил всей обнаженной кожей. Немного переведя дух, он запел 21-й псалом, который когда-то в лесу под Льежем декламировал монастырскому пастуху Клоду, чтобы тот не боялся.

Еще один псалом, 19-й, и вверх-вниз по замковым переходам, полуразрушенным лестницам, на самом верху, под завывания ветра, заканчивается 26-й псалом:

— Expecta Dominum veriliter age et confortetur cor tuum et sustine Dominum.[55]

Сосредоточившись на пении, Феликс отвлекся и не заметил, как призрак не стал преследовать его, а затаился, поджидая, когда ван Бролин вернется к месту, где затаился сгусток мрака.

Он едва не пропустил выстрел щупальцев тьмы, пронесся, едва не задев, потом прыгнул, оставляя преследователя на лестничном пролете между уровнями замка. Подушечки ног, сбитые в кровь, болели невыносимо. Белое дыхание, казалось, заполнило весь замок. Хрипы разрывали тяжело поднимавшуюся грудь. Псалом 27 начал рядом с очагом, где было хоть немного, но теплее. Не надолго: после этого призрак загнал его под самую кровлю, где Феликсу ничего не оставалось, как шагнуть на уцелевший фрагмент крыши. Оттуда спрыгнул на балку, продолжая 30-й псалом. Вдалеке, в центре города, прокукарекал петух.

— Veritates requirit Dominus et retibuit abundanter facientibus superbiam,[56] — слезы покатились из глаз Феликса при этих словах. Он почти победил, и Господь воздавал ему с избытком. — Viriliter agite et confortetur cor vestrum omnes qui speratis in Domino![57] На этот раз Феликсу едва удалось выскочить из тупика под крышей — помогло то, что призрак действовал уже вяло, преодолевая слабость и медлительность, готовый вот-вот развоплотиться.

Изможденный Феликс из последних сил свалился на одеяла, закутался и уже сквозь сон услышал, как в обеденный зал входит Габри, громко читающий по очереди все молитвы «розария».

* * *

Расположенный у самых рубежей Франции, Камбрэ в своей древней, начатой еще римлянами, истории был попеременно собственностью Лотарингского дома, английских королей, французских монархов и бургундских герцогов. Император Карл V стал последним завоевателем, отобравшим город у Франции. Отец Филиппа II приказал выстроить укрепленную цитадель на месте церкви Гроба Господня, весьма нетипичный поступок для благочестивого государя, защитника католической веры. Вероятно, французская угроза представлялась рациональному фламандцу Карлу опаснее ущерба, наносимого душам паствы архиепископа Камбрэ.

Кунц Гакке слез со спины мула, одолженного ему для путешествия епископом Брюгге. Лошадей, на которых инквизиторы приехали из Антверпена, Эрика Флипкенс давно вернула хозяину в город на Шельде. У ворот резиденции Луи де Берлемона стояли вооруженные охранники в архиепископских цветах, статные воины с алебардами в руках проводили внимательными взглядами одинокого доминиканца. Раненый Отто был оставлен лечиться в Брюгге, а ухаживать за ним Кунц поручил палачу. Карл обучался в свое время не только наносить увечья и причинять боль — залечивал раны он ничуть не менее умело. В конце концов, вредить человеческому телу намного легче, нежели возвращать ему здоровье. Палач трибунала инквизиции обязан делать то и другое так, чтобы обвиняемые доживали до публичной казни.

Молодой секретарь проводил инквизитора в преддверие рабочего кабинета Луи де Берлемона и оставил дожидаться приглашения, взявшись скрипеть пером над какими-то бумагами, лежавшими на столе у самого застекленного окна. Прошел час ожидания, потом второй. Кунц, отвыкший от небрежения со стороны высоких иерархов церкви, чувствовал, что его унижают намеренно. К тому же он сильно проголодался, даже не остановившись в дороге у какой-нибудь харчевни, чтобы поесть. Оказалось, что прелата вообще все это время не было в кабинете — он вошел, высокий, пышущий здоровьем и силой, в сопровождении каноника церкви Антверпенской Богоматери, лица обоих клириков излучали скорбь и мысли о вечном. Гакке, не умевший притворяться, заскрипел зубами, припадая к перстню на холеной руке прелата.

— От нас ушел епископ антверпенский, — сказал Луи де Берлемон, — Франциск Зонниус оставил сей мир.

— Когда? — опешил инквизитор. — Я покинул Антверпен всего две недели назад, и…

— Семь десятков лет было этому великому благочестивому мужу, с которого все мы должны брать пример, — сказал прелат, воздев горе светло-карие очи. — Он умер без мучений, во сне.

— Когда отпевание и похороны, ваше преосвященство?

— Пускай это не волнует тебя, Кунц, — взгляд, обращенный Берлемоном на Кунца Гакке, не выражал никаких теплых чувств. — Я не намерен терпеть твое общество, направляясь в Антверпен.

— Прошу прощения у вашего преосвященства, — Кунц склонился в поклоне. — Потеря моего компаньона, с которым я проработал вместе двадцать лет, была слишком тяжелым ударом.

— Его нет уже два года, Кунц, целых два года! — прикрикнул Луи де Берлемон. — Мы же не малые дети, чтобы так долго предаваться скорби!

— Дело в том, что именно два года назад, возвращаясь из Кастилии, мы с палачом и новым фамильяром моего трибунала попали в плен к англичанам. Около полутора лет заняли у нас освобождение и последующее бегство с островов. Так что я узнал о гибели отца Бертрама только полгода назад…

— Только полгода! — с деланным сожалением произнес архиепископ. — Целых полгода, в течение которых вы не удосужились уведомить меня о том, что вы живы и обретаетесь в Нижних Землях! Возмутительное пренебрежение!

— Возможно, мнение епископа Брюгге способно несколько смягчить ваше справедливое негодование, — сказал Кунц, протягивая прелату конверт с письмом от его коллеги.

— Ремигиус! — поджав губы, протянул вельможный клирик, и в одном этом слове Кунц уловил все отношение де Берлемона к человеку, уступающему по родовитости и близости к властям Семнадцати провинций. Точно так же архиепископ Камбрэ относился к нему самому, или к тому же покойному Франциску Зонниусу. Для Луи де Берлемона ровней были только такие же аристократы, кардиналы, короли, да римский папа.

Они прошли в кабинет, где сам архиепископ и антверпенский каноник заняли кресла по разные стороны от стола, а Кунц был вынужден стоять, как провинившийся школяр, со склоненной головой. То, что голова была лысой, только усугубляло унизительность ситуации, в которую, чего уж там, Кунц Гакке сам себя загнал.

— Читал письмо? — вопросил де Берлемон, бросив конверт на стол.

— Нет, ваше преосвященство, — ответил Кунц, — хотя епископ Брюгге и обсуждал со мной за обедом его содержание.

Намек подействовал совсем не так, как ожидал голодный инквизитор. Слишком уж долго он избегал общества людей, для которых все, кто ниже их по положению, не воспринимаются достойными внимания и сочувствия.

— Слуги Господа не должны ставить плотские желания впереди потребностей духа, — произнес Луи де Берлемон. — Кунц Гакке, я отправляю тебя на полугодичное покаяние в монастырь Хет Панд в Генте. Надеюсь, общество других доминиканских братьев напомнит тебе о порядках и дисциплине в ордене и святой церкви в целом. Жди внизу, пока секретарь передаст тебе письмо от меня для тамошнего настоятеля.

Кунцу ничего не оставалось, как склониться в поклоне, целуя рубиновый перстень на белой руке прелата.

— Ваше преосвященство, — слуга в епископской ливрее отворил дверь кабинета и сообщил: — Ее величество передает, что непременно будет на обеде в летнем павильоне.

— Ступай уже с Богом, сын мой, — поморщился Луи де Берлемон. — Ты у меня далеко не первый в очередности дел.

Унижение от того, что им помыкают, голод и любопытство буквально разрывали Кунца на части: кто была загадочная королева, которая обедала с Берлемоном? Вероятно ли, чтобы самые известные в Европе жены французского или испанского королей вдруг оказались в Камбрэ? Нет, невозможно. Даже одна из них не покинет столичный двор без того, чтобы это стало известно всему миру. Английской королеве также нечего делать в гостях у католического прелата, да и со времени службы на островах Кунц помнил, что Елизавета I никогда не покидала Британию. Кто остается? Возможно, королева-мать, знаменитая отравительница Екатерина Медичи пробралась сюда, чтобы интриговать для своего сына, Генриха III французского?

Это казалось наиболее вероятным объяснением услышанному. Кунц был вынужден подчиниться прямому архиепископскому приказу, он не мог жаловаться или проигнорировать распоряжение начальствующего над ним прелата, это означало бы разрыв с церковью, меру, на которую Кунц Гакке не пошел бы никогда, какие бы блага ему ни сулили. Но написать письма влиятельным церковным иерархам, которые давно его знают и не сомневаются в преданности инквизитора Гакке делу короны и церкви, он мог, и даже был обязан это сделать.

Горе Луи де Берлемону, если он задумал плести интриги с Парижем за спиной у своего сюзерена, испанского короля!

Глава XXVII,

в которой все герои возвращаются в Антверпен после «испанской ярости», друзья после смертельных испытаний добираются до Флиссингена, а Кунц Гакке получает новое назначение.

Сбывался дурной сон, напророченный самим Феликсом: лесную дорогу преграждали знакомые стражники Бад-Хомбурга, впереди них гарцевал на давешнем высоком гнедом коне капитан фон Дармштадт в чеканном морионе и гербовом плаще.

— Будто бы время повернуло вспять, — вместо приветствия процедил ван Бролин, глядя без улыбки перед собой. Он не выспался, ночное напряжение сил делало трудными жесты, речь, мир вокруг виделся совершенно безрадостным, да он, впрочем, таким и был. Безумно хотелось заснуть прямо в седле, или на земле, свернувшись, или на дереве. Все равно.

— Я не мог уснуть всю ночь, — разглагольствовал командир стражи. — Дитрих неплохой и весьма щедрый молодой человек. Он бы не простил меня, если бы я настаивал на возвращении всего. Половины будет вполне достаточно, сотня и так огромная сумма для никому не известных бродяг из Нижних Земель. Незаконным происхождением от иных, покойных ныне, аристократов, если задуматься, может похвастаться любой европеец.

— Вам, наверное, виднее, — мрачно произнес Габри. С него-то и начали.

Когда выяснилось, что его поясной кошель и все карманы хранят от силы несколько серебряных монет, настал черед Феликса. Въедливый пожилой стражник нашел даже кубики-амулеты, но по счастью, занятый розысками золота, не обратил на них внимания. Наверное, принял за обычные игральные кости.

— Ничего нет, капитан! — крикнул он Паулю, уже сообразившему, что мальчишки его как-то провели.

— Раздевайтесь полностью! — скомандовал фон Дармштадт. — Проверим ваши задницы!

— Вы совсем рехнулись, капитан! — Феликс забыл про сон, ощутив звериную ярость. — Сколько золотых вы намереваетесь найти в дерьме? Три, пять? Больше туда не влезет даже у такого знатного содомита, как вы!

Ван Бролин поостерегся бы сердить вооруженного противника, но уже некоторое время он слышал звук приближающейся группы конных, не менее полуэскадрона. Когда фон Дармштадт, покрасневший как рак, вытянул из седельной кобуры пистолет, Феликс уже запрыгнул на ближайший к дороге дуб, и карабкался по ветвям. Он успел спрятаться за толстый ствол, когда прозвучал гулкий выстрел, пуля вошла в дерево, и почти сразу же зазвучали предостерегающие крики и звон стали, доставаемой из ножен — новая волна вооруженных людей окружила бад-хомбургских стражников.

— Шпаги в ножны, господа! Не стрелять! Шпаги в ножны!

— Что тут происходит, черт возьми!

— Спрячьте пистолет, или вас пристрелят за нападение на герцога!

— Кто вы такие, дьявол вас побери!

— Полегче, полегче, или я укорочу ваш язык, сударь!

На фоне всех этих выкриков, уместных и при какой-нибудь придворной стычке враждующих партий, особенно гнусно прозвучал чей-то грубый немецкий бас:

— Только шевельнись, и я вобью твою шпажку в твой раздолбанный зад, дерьмак!

Суматоха, шум и разговор на повышенных тонах продолжались, пока не показались высокие офицеры, не ниже начальников стражи, судя по золотому шитью, гербам, прекрасным лошадям, доспехам и шляпам с перьями.

— Что здесь происходит, господа? — Феликс выглянул из-за ствола, услышав детский голос, который, однако, звучал уверенно и твердо.

Высокий рыжий мальчишка на статном вороном жеребце гарцевал в окружении своих дворян. Вопрос адресовался фон Дармштадту, который несколько поник, осознав, что его должность и положение в этом обществе перестали котироваться.

— Вот эти господа, стражники Бад-Хомбурга, по ошибке устроили проверку двоим путникам из Нижних Земель, которые возвращались домой.

— Двоим? — переспросил рыжий мальчик. Судя по лицу, ему еще не исполнилось и десяти лет, хотя, ростом и статью он уже превосходил четырнадцатилетнего Габри.

— Феликс ван Бролин из Зеландии, — Феликс покинул спасительное дерево, сразу же перетек в изящный поклон, чтобы расположить к себе знатного мальчугана. — А это Габриэль Симонс, мой младший друг. Мы возвращаемся домой, и желали бы знать, кого нам благодарить за своевременное появление, спасшее нам жизни.

— Ты говоришь с его светлостью Морицем Нассау, сыном твоего статхаудера, если вы действительно из Зеландии, — вмешался один из офицеров.

— Из Флиссингена, если быть точнее, — низко поклонившись, Феликс выпрямился, с любопытством глядя на сына и наследника принца Оранского. Строго говоря, Мориц был не старшим сыном Виллема. Но старший пребывал заложником в Мадриде, при дворе Филиппа II, который за много лет не преминул сделать из наследника своего врага настоящего кастильца, который никого в Семнадцати провинциях не знал и даже не говорил на их языке. Так что сейчас девятилетний мальчишка, нависающий над Феликсом с высоты конской спины, представлял собой надежду Нижних Земель, если бы вдруг с принцем Виллемом Оранским что-то случилось.

— Ты недурно лазаешь по деревьям, — улыбнулось рыжее веснушчатое лицо.

— Я бы научил и вас, ваша светлость, — рассмеялся в ответ Феликс, — если бы вам требовался этот навык. Вообще-то я сын капитана ван Бролина, и вскоре собираюсь выйти в море на корабле моего отца под трехцветным знаменем вашего.

— Сюда идет герцог! — объявил один их офицеров. Из остановившегося не поодаль вагена, окруженный свитой, шел полноватый мужчина с добродушным круглым лицом и короткими усами. Ван Бролин вздохнул, рассматривая золотой шнур, украшавший дублет, одетый под обитый соболиным мехом плащ. Пышный плюмаж на бархатной шляпе напомнил Феликсу о Людвиге, их с принцем Оранским младшем брате, погибшем в битве на Моокенхайде. Он пока еще не знал, что вместе с Людвигом в той самоубийственной атаке погиб и Анри, самый младший брат, а еще раньше, в битве под Хейлигерлее, от руки Жана де Линя пал Адольф Нассау. Лишь двое старших братьев остались в живых после многолетнего противостояния дома Нассау и могущественного Филиппа II Габсбурга.

— Что здесь происходит? — спросил Иоханн, герцог Нассау.

— Эти двое молодых людей подверглись нападению капитана стражи Бад-Хомбурга, дядюшка, — четко доложил девятилетний Мориц. — Они подданные моего отца, зеландцы с островов, и я объявляю их под своей защитой.

— Постой, Мориц, — герцог Нассау не сердился на племянника, но преподавал ему урок. — Возможно, у стражи гессенцев есть обвинение против этих молодых людей. Было бы опрометчиво с твоей стороны оказывать покровительство преступникам. Разбирая спор, ты обязан внимательно выслушать обе стороны.

— Простите, ваша светлость, — фон Дармштадт уже спешился и стоял в пяти-шести шагах от герцога с морионом в руках. — Никаких обвинений, мы просто проверяли всех путников на этой дороге, а этот вот смуглый молодой человек вдруг стал карабкаться на дерево.

— Ты стреляешь во всех детей, которые лазят по веткам? — мальчишеский голос рыжего Морица звенел от гнева. Настанет день, и этот парнишка поведет в бой армию своего отца, понял Феликс, он тоже из породы командиров, как и тот Иоханн, сын графа Тилли. Когда-нибудь мне предстоит решать, встать рядом с этим рыжим, или бежать от всего этого.

— Простите, ваша светлость! — Пауль фон Дармштадт низко склонился перед герцогом. Формально он подчинялся гессенскому ландграфу, и на своей территории не был обязан давать отчет правителю соседнего герцогства. Но на практике любому служаке на месте фон Дармштадта пришлось бы оправдываться — графы и герцоги всегда договорятся между собой, и, если они ценят добрососедские отношения, то средней руки дворянин, проявивший непочтение к сильному мира сего, рисковал быть осужденным, казненным, или просто убитым на поединке — благо, в свитах германских правителей всегда находили себе место превосходные бойцы.

День закончился для друзей как нельзя лучше — они расстались со свитой герцога Иоханна Нассау перед Висбаденом. Дядя и племянник возвращались домой, в Диллингенскую резиденцию, после визита в Гессен, а Феликс и Габри стали обходить постоялые дворы Висбадена, почти сразу же столкнувшись со старым Арнхольдом, который искренне обрадовался молодым людям и даже обнял обоих от полноты чувств. Но еще большей была радость Гретель при виде Феликса, здорового и невредимого, если не считать сбитых ног, которые, впрочем, не были видны. За общим ужином среди местных ремесленников и бюргеров Феликс пожаловался на боль в ступнях, и, когда друзья уже располагались ко сну в своей комнате, раздался тихий стук в дверь.

— Где твой друг? — спросила Гретель открывшего Габри.

— Он уже разулся, лежит лапами кверху, — сказал Габри.

— Если ты позволишь, — шепнула Гретель, подойдя к лежащему ван Бролину, — у меня есть превосходная мазь для сбитых ног.

Под недовольным взглядом младшего друга Феликс проковылял на пятках в соседний номер, где маленькая Паулина тихо посапывала на кровати. Пришлось возвращаться в комнату друзей и перетаскивать оттуда тюфяк, чтобы расположиться на полу. Завернутый в шерстяное одеяло, Габриэль Симонс делал вид, что спит и не замечает маневров друга. Гретель в ночной сорочке втерла мазь из каких-то трав в горящие ступни ван Бролина, после чего он привлек молодую женщину к себе, приспустил ее белую рубашку, целуя плечи и грудь. Она была совсем не такой, как предыдущие женщины Феликса, опытные и активные.

— Что случилось с твоим мужем, отцом Паулины? — спросил, уже засыпая, смертельно усталый после всех приключений.

— Он стал ландскнехтом, когда я была беременна, — сказала Гретель. — Потом ему, кажется, понравилось. Добыча, жалованье, все такое. Между кампаниями он трижды возвращался ко мне, привозил деньги, подарки. Два года назад парень, с которым он уходил вербоваться, вернулся без руки, сказал, что Герхард пал в сражении.

Если бы Феликс был не такой уставший, он спросил бы, не в сражении ли при Моокерхайде пал муж прелестной Гретель, но он уже спал, когда женщина окончила свой рассказ.

Наутро выехали позже, чем обычно. Нижние Земли были уже близко, и с каждым днем приближались, несмотря на дожди поздней осени, ужасное состояние дорог, реки и болота на пути. К счастью, им по средствам было проводить ночи на лучших постоялых дворах, где им подавали вкусные блюда, и ночами ван Бролина согревала изумительная женщина, приверженность которой к меннонитской вере не делала ее ни менее нежной, ни менее искренней.

Нижние Земли, как награда за долгий путь, открылись провинцией Лимбург и ее столицей, Маастрихтом. Два с половиной года назад в этом городе Феликс купил рыбацкую лодчонку, чтобы спуститься вниз по Маасу. Теперь достаточно было переправиться через реку — и перед ними открывался прямой путь на Антверпен. Милая родина, это была уже одна из Семнадцати провинций, славная сырами, тучными пастбищами, торговлей и мануфактурами. Ночью Феликс принес в комнату Гретель большущее блюдо из разных нарезанных сыров, а к нему — кувшин превосходного вина из Франции, доставленного по Маасу, по-прежнему открытому для торговли. Феликс не нашел того хозяина баржи, с которым спускался два с половиной года назад из Льежа, но ощущение де жа вю в речном порту Маастрихта едва не вызвало слезы в его глазах. Он рассказал об этом чуткой, все понимающей Гретель, и та призналась ему, что плакала бы навзрыд, оказавшись снова в Гронингене.

— Моей первой любовью был один юный фриз, единственный сын трактирщика, чье заведение находится рядом со знаменитым собором святого Мартина, — прошептала в темноте Гретель. Феликс нашел ее губы, пахнущие сыром и вином, нежно поцеловал их. Когда поцелуй закончился, Гретель добавила: — Этот трактирщик предупредил отца накануне того дня, когда инквизиция уничтожила всех меннонитов Гронингена. Мы узнали об этом уже в Германии — жестокая слава председателя трибунала Гакке добралась даже туда.

— Кунц Гакке? — Феликс приподнялся на локте, вглядываясь в правильные черты Гретель. Ночная темнота не была помехой для кошачьего зрения.

— Ты тоже знаешь это имя? — удивилась женщина.

— Кто в Нижних Землях не знает инквизитора Гакке! — Феликс дрожал, обнимая белое тело возлюбленной, и та тихонько рассмеялась, думая, что так выражает себя его молодое желание.

Казалось, ничего не изменилось за более чем двухлетнее отсутствие друзей в Нижних Землях — испанские войска по-прежнему прозябали без жалованья, и солдатские шайки рыскали по окрестностям городов и деревень, которые обреченно делились фуражом и провиантом с чужими никчемными людьми. В некоторых провинциях жители уже страдали от голода из-за постоянного присутствия вооруженных нахлебников. Беспокойство друзей нарастало — по мере продвижения к Антверпену вероятность наткнуться на испанцев росла, и риск в лучшем случае быть ограбленными становился все выше.

В последние дни осени навстречу стали попадаться повозки с беженцами из Антверпена. Рассказанное ими не умещалось в сознание. Королевские солдаты, пусть и взбунтовавшиеся из-за регулярных задержек жалованья, не могли поступить таким образом с городом, который со времен императора Карла был самой яркой драгоценностью габсбургской короны.

Выслушав очередных беженцев, Феликс подвел Москву в поводу к Арнхольду. Гретель, сидевшая рядом с отцом на облучке, подняла на него глубокие синие глаза.

— Вам нельзя ехать дальше, — сказал ван Бролин. — Слишком опасно. Поезжайте на север, к Бреде, и далее, на Дордрехт. Там уже не встретите испанцев, войска принца не дают им пройти в Голландию.

— Почему бы вам не отправиться с нами? — спросила женщина. — Нам сопутствовала удача с того момента, как мы встретились на дороге после Вюрцбурга. Нечего делать в Антверпене.

— Говорят, горожане бегут оттуда без пожитков, спускаясь по веревкам с крепостных стен, — сказал Феликс, — говорят, испанцы не оставили ни одного дома целым, ни одну девушку нетронутой. Говорят, собаки лакают кровь из луж на мостовых.

— Тем более, зачем туда ехать? — Феликс глядел на красивое лицо, на губы, идеально устроенные для его блаженства, из которых вдруг стали слетать ненужные слова.

— Это мой город! — сказал Феликс глухим голосом. — Я не проеду мимо него как трус. Не отвернусь, если эти беженцы рассказывают правду.

— Я с тобой, — сказал Габри. — Это и мой город тоже. Мы полмира проехали, чтобы вернуться в него.

На перекрестке они расстались, некоторое время постояли, провожая взглядами повозку, медленно катящуюся на север по грязной осенней дороге.

— Не будем ничего говорить, пока сами не увидим, — сказал Феликс и дал шенкеля Москве.

На распахнутых Императорских воротах, куда подводил восточный тракт, стояли не городские стражники, как обычно, а испанцы. Половина из них была пьяна, и непривычный вид татарских лошадок стал поводом для шуток и насмешек солдатни. Еле сдерживаясь, чтобы не нагрубить, друзья уплатили по серебряному стюйверу за въезд.

— Кто управляет городом? — спросил Феликс, стараясь не обращать внимания на хамоватое отношение, обычное со стороны кастильских воинов к чужакам.

— Наш командир Санчо д'Авила! — с гордостью произнес один из испанцев.

Круги, судьба кружит меня, Феликс увидел перед собой поле Моокерхайде, речной туман, в котором он влетел прямо в испанский наплавной мост. Невысокий, с вдавленной переносицей, командующий армией д'Авила приговорил его к повешению, а его город — к разграблению. Не многовато ли на вас фламандской крови, синьор?

Жители Антверпена были не похожи сами на себя — что осталось от уверенных и обстоятельных горожан торговой столицы мира? Бледные тени ходили под стенами домов, на многих из которых были следы пожаров, почти у каждого — выбиты окна или двери. Мастерские закрыты, не слышно ни стука молотков, ни шороха гончарных кругов, ни перестука подкованных копыт. Мертвый, изнасилованный, поруганный Антверпен. Феликс едва сдерживал слезы — призрак замка Хоэнберг был живее, чем женщины его города, ни одна из которых не избежала «испанской ярости». Название появилось сразу же, чтобы пережить века, как память о том, что тирания может сделать с гордым городом торговцев, мастеров и мореходов.

— Проклятие ходит за мной, — тихо сказал Габри. — Отсюда мы выехали в Новгород. Из Новгорода вернулись сюда. Будь они все прокляты!

Их дом на улице Мэйр онемел, ослеп и оглох. В нем никто не жил, не осталось и воспоминаний о знаменитой на все Нижние Земли кофейне, которую открывала по утрам Амброзия ван Бролин. Матушка! Ставни были разбиты в одном месте, но Феликс, запрыгнувший вовнутрь по следам грабителей, не нашел ничего и никого. Оставалось надеяться, что тетушка Марта успела покинуть город еще до мятежа Фландрской армии, увезя все ценное во Флиссинген.

Можно было долго грустить об опустелом доме в пропащем городе, о былой жизни, которая не задалась, только это все равно ничего не меняло. Из Антверпена в Зеландию путникам, не обремененным грузом, удобнее всего было добираться по реке.

Капитан и одновременно хозяин весельного баркаса, отплывавшего во Флиссинген, не спешил: стоило подождать еще пассажиров, чтобы перевозка была более выгодной.

— Что будем делать с лошадьми? — спросил Габри. — Они прошли под нами всю Европу, ни разу не подвели.

— Знаю, — сказал Феликс. — Надо найти Петера, может, у них с отцом есть место в конюшне?

Похороны капитана городской стражи, оказывается, состоялись накануне их приезда. Он, вместе со старшими сыновьями и еще горсткой храбрецов, пытался защитить район кальвинистов, наиболее пострадавший от «испанской ярости». Оказывается, Петер скоро год, как ушел в армию принца. Сделал свой собственный выбор. В те времена 14–15 летние уже содержали семьи: напрягая все силы, шли за плугом, выходили в море на рыбацких лодках, стояли в строю под свинцовым дождем неприятеля.

— Петер теперь единственный наследник, — сказала его овдовевшая сестра, качая на руках младенца. — Мой Клаас тоже взял в руки топор, чтобы защитить нас. И как теперь мне жить дальше?

— Ты расскажешь вот ему, — кивнул Феликс на ребенка, — какими были его дед и отец. Он будет ими гордиться, поверь мне, Лаура. — Эта сестра была старше Петера лет на пять, Феликс помнил, какой милой и веселой хохотушкой она была, как угощала его парным молоком, когда он совсем еще ребенком прибегал к Муленсам после игр.

Теперь на него подняла пустые глаза старая женщина, чья жизнь отгорела, отцвела. Найдет ли она в себе силы пережить утрату?

— Твой Клаас, если я правильно помню, был шталмейстером антверпенского магистрата? — спросил Феликс.

— Да, он был помешан на лошадях, — без выражения ответила Лаура. Ее дитя заплакало, совсем мелкий, подумал Феликс, только голову начал держать. Вряд ли выживет после всего, что случилось с его родителями. Скорее всего, у матери не осталось средств, чтобы выкормить ребенка.

— Возьми наших лошадок, — сказал ван Бролин. — Они невзрачные на вид, и ковать себя не дают. Но им достаточно одного сена, и они выносливые, как… — ничего не приходило в голову, — как наши фламандцы. Под нами прошли от самой Московии, представляешь?

— Издалека, — кивнула женщина, чуть приподнимая уголки губ, — заводите их в конюшню. Там сейчас пусто. Испанцы всех лошадей свели, проклятие на их головы!

— Благодарю, Лаура, вот держи! — улыбнулся Феликс, загреб горсть золотых в поясном кошеле и ссыпал их в свободную руку Лауры. — Петеру, когда он появится, скажешь, что я во Флиссингене, собираюсь в море, как только вернется «Меркурий».

Женщина с пустыми глазами механически кивнула в ответ. Был конец осени, и сумерки рано укутали город, в котором трупы жителей продолжали свозить на кладбища, чтобы сбрасывать в общие могилы. Над некоторыми читали молитвы католические священники, над другими — реформатские пасторы. Иногда священнослужители разных конфессий сталкивались, отводили глаза, испытывая страх или стыд.

Кое-где, в опустевших комнатах, лестницах и на чердаках чьи-то тела продолжали разлагаться, всеми забытые — уж слишком много оставалось непогребенных, больше, чем живых, не раненных и не изувеченных, способных озаботиться поисками умерших.

— Ратуша! — Габри схватился руками за голову. — Что они сделали с красивейшим зданием Антверпена!

Феликс некоторое время рассматривал выбитые стекла, следы поджогов и надписи по-испански, выполненные факельной сажей.

— Jorje de Valladolid! Viva la Espana! Miguel y Diaz estaban aqui,[58] — прочитал Феликс, как старательный ученик, глядя на доску, на которой только что учитель мелом вывел новые слова.

— Иди в порт и скажи тому хозяину баркаса, чтобы не уплывал без меня, — сказал Феликс. — Пообещай золотой сверху, если дождется.

— Куда ты собрался? — с подозрением спросил Габри, отводя взгляд от изуродованной ратуши. Вечер постепенно укутывал совсем недавно красивейший магистратский дом Европы, будто бы сожалея о нем.

— Осталось небольшое дельце, — сказал Феликс, искривив губы в зловещей улыбке. — Не могу отсюда уплыть, не уладив спор с моим дружком Филиппом.

— Какой такой Филипп? — спросил Габри. — Сын глиппера де ла Порта?

— Нет, мой друг, — оскалился Феликс, — не гадай. Ты его не знаешь. По правде, и я до сегодняшнего дня не был с ним так уж хорошо знаком.

Он каждый день, тысячи дней, раздевался в этой комнате перед сном, и сотни раз — собираясь перевоплотиться. Каковы они, эти хваленые кастильцы и арагонцы, галисийцы и баски, каталонцы и андалузцы? Каковы лучшие воины мира на вкус?

* * *

Ловкие пальчики девятилетней Марии не отрывались от вышивки. Они будто бы сами по себе продолжали управляться с иглой и наперстком, когда девочка подняла голову и спросила:

— Тетя Марта, почему ты плохо думаешь об англичанах?

— Неправда, душенька, — уютно хихикнула полненькая зеландка с пяльцами на коленях. — Господь велит нам думать обо всех христианах равно хорошо, и я не делаю исключений ни для немцев, ни для англичан, ни для шотландцев, которых нынче набилось во Флиссинген, как сельдей в бочку.

Протерла белыми кулачками усталые глаза, потом продолжила:

— Я понимаю, что наемники нужны нашему принцу, чтобы охранять от королевской армии Зеландию и Голландию. Но ты уже большая девочка, и я признаюсь тебе, что глядя на этих унылых, пьющих пиво протестантов, распевающих псалмы, я жалею, что мы вынуждены прозябать под их покровительством, а великолепные гордые испанцы — наши недруги.

— Почему это испанцы великолепны? — с сомнением спросила девочка. — Говорят, они только что разорили и разграбили Антверпен, где убивали мужчин и бесчестили женщин.

— Всякий солдат опасен, дитя мое, — вздохнула Марта Эспиноза, вдова, вернувшая себе девичье имя, поселяясь в реформатском Флиссингене, — особенно если ему не платить жалованье и кормить впроголодь. Дай-то бог, чтобы у наших Генеральных Штатов хватило средств на содержание наемников-реформатов. Я же говорю не о солдатах, которые все бывают жестоки, а о народах, из которых они происходят. Немец или наш фламандец мало способен к любви. Возлюбленная для них, что корова в хлеву, рожает телят, да приносит пользу по хозяйству. Кто подарит корове цветы, кто признается ей в страсти, кто будет жить ради коровы?

— А что испанцы, они не такие? — пальчики Марии замерли, чистый лоб пробороздила морщинка — девочке теперь стало по-настоящему любопытно.

— Испанец убьет тебя в порыве ревности, но никогда не унизится до тумаков и оскорблений, — мечтательно произнесла тетушка. — Он живет страстью, а не расчетом, поэтому королевские солдаты никогда не отступают и не сдаются.

— Это изменнические речи, тетя, — серьезно сказала девочка. — Мы, зеландцы, не хотим над собой испанского тирана и его немытую солдатню.

— Ты еще маленькая дурочка, — махнула рукой тетя Марта. Она была незлобивая женщина и не умела по-настоящему сердиться. — Принц Оранский сам изменник в глазах своего сюзерена-короля. Когда сюда явятся испанцы, чтобы призвать наши острова к повиновению, я буду молиться, чтобы милосердие католических солдат не уступало их мужеству и благородству.

* * *

Он чудом не потерял сознание, еле добрался до своего бывшего дома на улице Мэйр, чьи выломанные ставни чернели в ночном сумраке Антверпена. Свернулся в углу, чтобы не так продувал сквозняк, уткнулся носом в хвост, предоставляя крови Темного облика остановиться и начать исцеление.

Только один из воинов испанского короля онемел от ужаса и позволил растерзать себя, прочти не сопротивляясь. К своему стыду, Феликс не мог позабыть почти детские глаза новобранца, возможно, младшего, чем сам ван Бролин. Другой, пожилой ветеран, даже мертвецки пьяный, чья шпага была первым делом отброшена далеко в сторону, угостил Феликса навахой, которую сумел раскрыть, будучи уже схваченным за горло. Третий сражался, как лев, нанеся метаморфу еще две довольно глубокие раны, и на его крики прибежал четвертый, чей пистолет, к счастью для Феликса, дал осечку.

Ван Бролин был бы уже мертв, если бы не случайность. Он прекрасно осознавал это, страдая от ран и собственной никчемности, лежа в темноте дома, некогда принадлежавшего их семье на правах долгосрочной аренды. Бесполезный, никому не нужный кусок плоти в дырявой шерстяной шубе, он вспоминал каждого из четверых испанцев, чьи веки навсегда смежил этой ночью. Убийцы и насильники, руки которых были наверняка обагрены фламандской кровью, они не изменили хваленой испанской доблести, коею гордились больше, чем золотом и женщинами, добытыми выкованными в Толедо клинками. Ни один из них, даже самый младший, не побежал, ни один не попросил пощады. Как можно было сражаться против таких врагов? Как можно было их победить? Если бы задать этот вопрос принцу Виллему Оранскому! Да знает ли ответ статхаудер Зеландии и Голландии, если никто в Европе до сих пор его не нашел?

В предрассветном сумраке Феликс перетек, убедился, что раны не раскроются, если их не слишком тревожить, и поднялся в свою бывшую комнату, где оставил одежду. На ней лежал старый полосатый кот. Услышав человеческие шаги, зверь поднял широкую голову, обнаружив рваное ухо и выбитый кем-то глаз.

— Тигрис! Бедный Тигрис! — произнес ван Бролин, покачиваясь, еще слабый от потери крови.

Кот подошел к его ногам и потерся о них, как некогда терся о ноги Амброзии. Правая передняя лапка его была неестественно подвернута.

— У меня ничего нет, — сказал Феликс, одеваясь. — Совсем ничего.

Полностью собранный и обутый, ван Бролин подхватил Тигриса на руки и спрятал его под плащ. На улице уже начиналось какое-то утреннее движение — откуда-то издалека до Феликса донесся даже запах выпечки. Улица Мэйр была некогда слишком полна жизни, чтобы вот так быстро и без борьбы сдаться на милость «испанской ярости».

Баркас, на который последним пассажиром запрыгнул Феликс ван Бролин, был уже полон возмущенного народа. Фламандцам и зеландцам не терпелось оставить позади пристань, на которую могли неожиданно нагрянуть недограбившие и недонасиловавшие солдаты. Потерянная уверенность — вот что было главным последствием мятежа королевских войск. Теперь люди будут шарахаться от испанцев и не доверять властям, поставленным Филиппом II. Это, возможно, и неплохо, подумал Феликс, устроившийся рядом с Габри на носу идущего под парусом судна: если король захочет вновь завоевать доверие народа Нижних Земель, ему придется доказать свое расположение их жителям, вешая и карая собственных солдат — нарушителей дисциплины. Если же сидящий в Мадриде Габсбург не пойдет на такие меры, Семнадцать провинций отложатся от него за несколько ближайших лет.

Слезы туманили взгляд ван Бролина, когда после пятилетнего отсутствия он вновь увидел встающие из моря стены города, где началась его жизнь. Форт Флиссингена ощетинился жерлами пушек, над которыми реяли георгиевские кресты Тюдоров и триколор Генеральных Штатов с оранжевым полем принца Виллема наверху.

— Мы уже дома, Тигрис, мы дома! — голос Габри дрожал от волнения. Полосатый кот, которого на старости лет подвергли испытанию водным путешествием, выражал крайнюю степень возмущения, мяукал, хвостовал и пытался вырваться. Швартовы упали на пристань, начинался дождь, кажется, бесконечный на этом северо-западном окончании Европы. Моряки в грубых сапогах перешучивались, привычные к этой погоде, пеньковым тросам, причальным кнехтам, камням и соли.

Феликс не помнил, как он оказался на рыночной площади. Молчаливый Габри шел рядом с ним, неся за пазухой кота. Четверо повешенных болтались на перекладине в пяти десятках туазов от родного дома, в котором Феликс явился на свет. Измученное родами, лицо его матери впервые улыбнулось, услышав плач крепкого малыша, наследника капитана Якоба. Боже, как давно это было! Висельники не давали ощутить в полной мере возвращение домой.

— Проклятье! — сказал Феликс ван Бролин. — Кто это такие?

— Паписты, кто же еще! — задорно откликнулись из ближайшей лавки.

Габри схватил бронзовое кольцо на двери дома капитана ван Бролина и яростно заколотил, будто надеялся, что напуганная бездомность убежит и сгинет навсегда в пучине Северного моря.

* * *

Несмотря на то, что Антверпен представлял самое печальное зрелище за всю свою долгую историю, начатую еще древними римлянами, центр города постепенно обретал прежний вид, и первым делом порядок навели в бывшем дворце бургграфа, который занял новый статхаудер Брабанта и Гельдерна — Жиль де Берлемон, царедворец, политик, воин с пышными каштановыми волосами и глазами цвета меда, как и у его отца, впервые в истории употребившего слово «гёзы» в отношении пришедших с петицией дворян в приемной у Маргариты Пармской. Такого же цвета глаза Шарль де Берлемон передал и второму своему сыну — архиепископу Камбрэ.

В те времена паралич королевской власти нередко приводил к тому, что высокий вельможа мог выбирать сторону, вдумчиво взвешивая выгоды и уязвимые стороны своего положения. Король Филипп только что доказал неспособность управлять собственной армией, расположенной во Фландрии, его Совет по делам Мятежей, куда входил и Шарль де Берлемон, разбежался кто куда, причем даже единственный оставшийся в нем испанец Херонимо де Рода срочно засобирался на родину, осознавая, что после «испанской ярости» и подписания «Гентского умиротворения»[59] делать в Нижних Землях ему нечего. Новый наместник Нижних Земель, Хуан Австрийский, все еще отсутствовал, не спеша принять Семнадцать провинций под свою руку, и Жиль де Берлемон решил, что раз ни один чужак не решается властвовать над разгневанным народом Фландрии, то следует выполнить волю этого народа и присоединиться к принцу Оранскому, благо Берлемоны, в отличие от прочих претендентов на власть, Нижним Землям были не чужие. «Испанская ярость» была ужасна и бесчеловечна — Жиль осознавал это, сочувствуя горожанам Антверпена. С другой стороны, он происходил из старинного католического рода, сражался за короля Филиппа при Валансьене, Рубэ и Моокерхайде, был награжден, как и его отец, орденом Золотого Руна, высшим отличием империи Габсбургов.

Увлекшись и поверив посулам голландских эмиссаров, он позволил себе принять участие в осаде Вреденбурга вместе с графом Боссю, и завоевал сей важный укрепленный пункт для Генеральных Штатов и принца Оранского. Хоть это и могло считаться актом измены, именно Жиль де Берлемон настоял на том, чтобы испанский гарнизон Вреденбурга без ущерба покинул город, то есть, сохранил для короля его обреченных, казалось бы, солдат.

Он уже дважды за день сгонял злость и раздражение на нерадивых подчиненных, неспособных навести порядок в антверпенских делах. Его бледный, страдающий в последние дни лихорадкой, секретарь, робко просунулся в резную высокую дверь:

— Ваша светлость, к вам какой-то доминиканец с письмом от вашего брата-архиепископа, — доложил слабым голосом секретарь.

Тепло одетый монах поднял голову, на которой лишь кое-где по бокам сохранялись остатки соломенного цвета волос, устремил взгляд на статхаудера и прокаркал положенные приветствия. Потом сказал:

— Я привез вам послание от архиепископа Камбрэ, ваша светлость, но не только его. В самые трудные моменты, когда империя раздираема смутами, мятежами и бедствиями, враг человеческий поднимает голову и проявляет себя особенно жестоко, ибо ведомо ему, что те, кто назначен для противостояния с ним, заняты другими заботами.

— Вы бывший инквизитор, если не ошибаюсь? — Жиль де Берлемон вертел в руке письмо от брата, пока не вскрывая его.

— Инквизиторы не бывают бывшими, — поклонился Кунц Гакке. — Тот, кто однажды двинулся стезей служения Господу, сходит с этой стези, лишь заканчивая свой земной путь.

— А бывали случаи, чтобы служитель Господа вдруг на время, как бы это получше выразить, — статхаудер сощурился, выбирая выражение, — менял сторону, а после вновь возвращался в стан божьего воинства, где и заканчивал свои дни в почете и славе?

— Несомненно, ваша светлость, — Кунц ни на миг не замешкался с ответом. — Ибо человек слаб, а Господь всепрощающ. Если угодно, я приведу примеры хотя бы даже из житий святых.

— Не стоит, — отмахнулся Жиль де Берлемон с улыбкой, — вы быстро схватываете чужие мысли, а также умеете подбирать ответы, которые вашему собеседнику угодно слышать. Пожалуй, не все инквизиторы отличаются подобными качествами. Скорее, это черты людей, искушенных в придворной жизни.

— Ваша светлость извинит меня, если я признаюсь, что действовал не полностью бескорыстно? — Кунц поддержал интонацию статхаудера, придав лукавство собственному вопросу.

— Вот как?

— Я имею в виду, что всю свою долгую службу в Святом Официуме специализировался на необычных и незаурядных происшествиях, проявлениях колдовства, магии и других непотребств из арсенала Князя Тьмы. Также я не погрешу против истины, назвав себя лучшим в Нижних Землях экспертом по ликантропам, вампирам и существам, имеющим полностью нечеловеческую природу, таким, как бесы, демоны…

— Достаточно, хватит! — воскликнул с недовольством Жиль де Берлемон, не веривший во всякую чертовщину. — Сейчас вы испортили впечатление, достигнутое началом разговора.

— Мне прискорбно слышать это, ваше сиятельство, — сказал Кунц Гакке по-прежнему настойчиво, — но все мною сказанное должно было всего лишь подвести к мысли, что мне следует поскорее увидеть трупы со следами от укусов, слухи о которых распространились отсюда до самого Камбрэ. Хоть сейчас и прохладно, однако каждый день промедления грозит тем, что жертвы придут в негодное для осмотра состояние, и это сделает поимку преступника практически невозможной, покуда он вновь не начнет убивать.

— Ах, это! — Жиль де Берлемон поджал губы под жесткими рыжеватыми усами, провел свободной рукой по кудрявой шевелюре. Он, втянутый в круговорот интриг, неверно истолковал слова доминиканца, и теперь не желал показывать, что признает ошибку. — Вы бы могли уже быть в пути, если бы не были столь многоречивы.

— Простите, ваша светлость, — Кунц понял, что его собеседнику, как и большинству людей высокого положения, нужно непременно оставить последнее слово за собой.

— Позовите кого-нибудь из моих офицеров, любого из тех, что найдете в приемной, или на лестнице.

Кунц, не медля более, вышел и вскоре вернулся в сопровождении одноглазого валлона в зимнем плаще до колен, из-под которого воинственно торчали ножны длинной шпаги. Жиль де Берлемон, к этому времени углубившийся в чтение письма от архиепископа, кратко отдал распоряжения, после чего велел инквизитору как можно скорее вернуться во дворец и сообщить результаты осмотра мертвецов.

За окнами дворца успели сгуститься сумерки, когда Кунц Гакке вновь появился в бургграфском дворце. На сей раз Жиль де Берлемон милостиво указал ему деревянный стул с резной спинкой, приглашая сесть.

— Я уже встречал такие трупы, ваша светлость, — сразу доложил инквизитор, который не желал повторно услышать от статхаудера, что он зря занимает его время. — Это было около десяти лет назад, во Флиссингене.

— И кто оказался убийцей в тот раз? — поинтересовался Жиль де Берлемон. — Он был пойман?

— Оборотень, ваша светлость, — уверенно сказал Кунц. — Преследование и поимка заняли тогда не один год, но увенчались, в конце концов, успехом.

— Брат пишет, что сожженный полгода назад в Брюгге оборотень — тоже ваша заслуга. Если бы не вы, мог пострадать невинный человек.

— Архиепископ Камбрэ мудр и очень добр ко мне.

— Можете ли вы быстро обезвредить антверпенского оборотня? — спросил статхаудер Брабанта, не потрудившись скрыть скепсис в интонации.

— Только если он проявит неосторожность, — покачал головой инквизитор. — Возвращаясь к дворцу, я счел нужным по дороге осмотреть дом на улице Мэйр, где жили прежние подозреваемые. Дом оказался заброшен и пуст, ваша светлость, однако я не удовлетворился поверхностным впечатлением и проник, с помощью вашего офицера, вовнутрь. Мы раздобыли факел и осмотрели оба этажа.

— Нашли что-то интересное?

— Ничего особенного, ваша светлость, — признал Кунц. — Там давно никто не живет, все покрыто пылью и паутиной. Однако на лестнице мы обнаружили следы босых ног, которые вели вверх, а вниз этот человек спускался, уже обутый. Довольно странная находка, не правда ли? Кому понадобилось вдруг разуваться в таком неуютном месте, оставлять обувь наверху? Это нельзя назвать веским доказательством, но я бы отдал распоряжение своему бывшему фамильяру вновь отправиться во Флиссинген. Не исключено, что мы имеем дело с уже известным оборотнем, проявившим себя много лет назад, или, точнее, с потомком того оборотня.

— Вот как! — усмехнулся статхаудер. — Похоже, вы чрезвычайно компетентны в делах подобного рода, святой отец. Вся нечисть Семнадцати провинций занесена в ваши церковные реестры, разве что податей не платит.

— Бывает, что и платит, ваша светлость, — без тени улыбки ответил Кунц. — Незачем той нечисти воевать, кроме нас, еще и с мытарями. Вполне достаточно уплатить, сколько положено, в казну и сидеть тихонько — вдруг-да Святой Официум не заметит.

— А почему вашего фамильяра вы назвали бывшим?

— Ваш брат приостановил функционирование трибунала инквизиции Камбрэ, — Кунц не смог сдержать тяжелый вздох.

— Он это делает не по своей воле, — живо отозвался статхаудер. — Даже в самом Камбрэ кальвинисты захватили уже большинство в магистрате. Как видите, ни ваши костры, ни ночь святого Варфоломея во Франции не смогли сдержать распространения ереси.

— Мы не собираемся мириться с таким положением дел, — прокаркал Кунц, сжимая кулаки.

— Никто из нас не собирается, — одобрил Жиль де Берлемон. — Однако, сегодня мы не можем действовать так же безоглядно, как десять лет назад принялся за наведение порядка герцог Альба.

Кунц молча глядел на аристократа, ожидая, что Берлемон скажет сейчас что-то весьма важное. И тот продолжил:

— Брат рекомендует вас как опытнейшего следователя, советника и специалиста по тайным поручениям. В Нижние Земли наконец-то прибыл наместник.

— Его высочество Хуан Австрийский здесь?! — Кунц едва не вскочил от волнения.

— Титулование высочеством по принятому в Испании этикету может относиться лишь к принцам крови, — поморщился Жиль де Берлемон. — Хуану Австрийскому полагается лишь «сиятельство», святой отче. Брат пишет, что вы располагаете богатым опытом общения с высокородными господами и князьями церкви, даже с кардиналами. Надеюсь, он не преувеличивает?

— Мне приходилось по долгу службы общаться и переписываться с некоторыми из них, — поклонился Кунц Гакке. — Благодарю вас за наставление касательно титула королевского наместника.

Де Берлемону, похоже, пришелся по душе такой ответ. Он сложил пальцы обеих рук на уровне ордена Золотого Руна, висящего на широкой цепи, золотой, украшенной рубинами.

— Вас только что посвятили в государственную тайну, — сказал статхаудер Брабанта и Гельдерна, — я сделал это, зная вашу непоколебимую преданность испанской короне и святой католической церкви. Дон Хуан втайне пробрался через Францию, где его могли арестовать или убить, если бы узнали. Всего с двумя спутниками из ближайших дворян его сиятельство явился к моему брату в Камбрэ.

— Мужество принца Хуана подтверждает его репутацию лучшего полководца нашего времени! — сказал Кунц, пытливо глядя на Берлемона, который и сам водил в бой войска. Как-то отнесется статхаудер к похвале бастарду Карла V? — Теперь ему надо собирать армию и двигаться на север.

— Для этого необходимо выплатить долги нашим солдатам и офицерам, — спокойно сказал де Берлемон. Возможно, он и ревновал других военачальников к их славе, но мнение, высказанное простолюдином и клириком, его совершенно не волновало. — Как только деньги из Испании поступят, можно будет сказать, что Нижние Земли наконец-то снова в руках короля. Немедленно отправляйтесь с письмом от меня в Эно, где встретитесь с принцем Хуаном и сопроводите его к войскам, стоящим под Люксембургом. Вы будете глазами и ушами Берлемонов в ставке Хуана Австрийского, будете следить, чтобы с деньгами ничего не случилось, и чтобы все они до последнего эскудо поступили по назначению. Также вы станете оберегать наместника, чтобы враги короля не могли причинить ему вред, ни обычным оружием, ни посредством ядов и колдовских чар. А фамильяра вашего пошлите пока в Зеландию, — добавил статхаудер Брабанта. — Пусть версия о том, что оборотень из Флиссингена убивает испанских солдат, как и десять лет назад, способствует укреплению дисциплины в армии.

С этими словами Жиль де Берлемон извлек из ящика стола мешочек, набитый звонкой монетой, и кинул его инквизитору.

— Я жду от вас обстоятельных писем каждую неделю, а брат — каждые три дня. Не благодарите, просто помните, что в наше неверное время лишь семейство Берлемонов озаботилось вашей судьбой и дает вам шанс взлететь высоко. Очень высоко!

Едва Кунц Гакке покинул рабочий кабинет статхаудера Брабанта, как портьера, драпирующая проход в заднюю часть кабинета, отодвинулась, и появился человек, чей черный наряд с серебряным шитьем и белый брыжжевый воротник в сочетании с острой клинообразной бородкой и темными волосами мог бы вызвать у постороннего наблюдателя предположение, что перед ним испанец. Однако это был чистокровный фламандец из Брюгге, купец и ученый по имени Симон Стевин.

— Что скажете, почтенный Симон? — вопросил статхаудер, прохаживаясь вдоль двух окон, за которыми царствовали темнота и дождь.

— Я по-прежнему скептически отношусь к вашей идее, — сказал он. — Кунц Гакке не может быть орудием ни в чьих руках. Он сам использует других людей в этом качестве.

— Церковная иерархия управляет такими людьми, как этот инквизитор, — возразил Жиль де Берлемон. — А по ней он непосредственно подчинен моему брату.

— Слыхивал я краем уха, что Ремигиус, епископ Брюгге, очень тепло и доверительно отзывается об инквизиторе, разоблачившем оборотня среди его паствы.

— Ремигиус Дриутиус не та фигура, чтобы принимать ее всерьез в политических комбинациях.

— Будь по-вашему, ваша светлость, — Стевину было недосуг задевать фамильную спесь аристократа из дома Берлемон. Склонив голову, купец и тайный посланник ожидал распоряжений.

— Поезжай в Голландию, Симон, передай принцу Виллему на словах все, чему ты был сегодня свидетелем. Попроси его от моего имени пролонгировать кредит, выданный Генеральными штатами при осаде Вреденбурга. Видит бог, я отплачу этим голландским банкирам ценными сведениями, или какими-нибудь другими услугами. В наше время следует держать в голове любой вариант развития событий и быть готовым ко всему.

— Золотые слова, — Симон Стевин вновь склонил темноволосую голову на фоне пышного белого воротника. — Это, пожалуй, следует считать высшей государственной мудростью.

Жиль де Берлемон, оставшись в одиночестве, некоторое время раздумывал над тем, не послышалась ли ему насмешка в голосе фламандского негоцианта, потом явились другие посетители, наступило время ужина, и позже вечером статхаудер Брабанта и Гельдерна уже не вспоминал ни Симона Стевина, плывущего на север, ни Кунца Гакке, пробирающегося в компании бывшего палача по имени Карл на юг.

Глава XXVIII,

в которой выясняется, что мира и покоя нет нигде, даже дома, друзья расстаются, Кунц Гакке служит новому наместнику Нижних Земель, а Феликс ван Бролин выходит в море, как и мечтал.

Капли непрерывного дождя стекали по тонзуре молодого священника, по его лбу и щекам, смешиваясь со слезами и кровью, текущей из рассеченной брови. Веревка, перерезанная Феликсом, свисала на спине до поясницы, растерянный католик, уже попрощавшийся с жизнью, так и не снял петлю с шеи, являя жалкое и нелепое зрелище.

— Так-так, — сказал самый тяжелый и сильный из вешателей, — вместо одного, у нас болтаться будут два папежника.

— С каких пор во Флиссингене вешают людей без суда и обвинений? — отозвался Феликс, недобро оскалившись.

— Ван Бролин не появлялся в Зеландии много лет, — ухмыльнулся другой вешальщик, вроде бы смутно знакомый. — Видать, он уже и забыл, что сделали паписты с его матерью.

Феликс опустил вниз руку с ножом, только что разрезавшим веревку. Провел рукой по мокрому от дождя лицу, спросил:

— Я должен помнить тебя?

Пока мужчина, к кому он обратился, открывал рот для ответа, Феликс боковым зрением заметил быстрое движение и махнул ножом, отгоняя того, кто хотел расправиться с ним исподтишка. Зажимая окровавленную кисть, с которой на полоске кожи свисал большой палец, наносивший удар в спину дико завыл. Теперь толпа на площади сгустилась, надвинулась, сомкнулась, и Феликс в ужасе понял, что даже в самые тяжелые моменты их с Габри путешествия он не был в такой близости от смерти, как перешагнув порог своего родного дома во Флиссингене.

— Что стало с вами, зеландцы? — выкрикнул он. — Больше нет правосудия на островах?

— Видит бог, заступаясь за идолопоклонника, ты ставишь себя вне городской общины! — заявил смутно знакомый человек, ранее назвавший его по имени.

— Кто ты, черт побери, таков?

— Не узнаешь меня, Феликс, — покачал головой мужчина в черной одежде с белым отложным воротником. — Совсем чужой нашему городу вернулся.

Феликс так и не припомнил, с кем именно ведет он спор, зато десятилетней давности бунт иконоборцев встал у него перед глазами, и он замер на мгновение, вспоминая отца, его красное от гнева лицо, непреклонную волю, отпугнувшую погромщиков от церкви святого Якоба. За прошедшие годы иконоборцы перешли от истребления образов к уничтожению инакомыслящих. Оправдывала ли их жестокость, с которой самих протестантов уничтожали католики?

— Кто ты такой, чтобы называть меня чужим? — Он поднял руку с ножом, указывая: — Вот мой дом, в котором рождались и умирали ван Бролины, веками уважаемые люди в городской общине.

— Флиссингенцы! — звучный голос раздался в нескольких туазах, и Феликс узнал в приближающемся мужчине Дирка ван Кейка, высокого, светловолосого, в серых сапогах с серебряными пряжками и сером бархатном вамсе под черным плащом. — Что здесь происходит?

Толпа расступалась перед молодым, уверенным в себе человеком, пока Дирк не оказался перед сидящим на земле католиком с обрезанной пеньковой петлей на шее.

— Господин ван Кейк! — выкрикнул тот, кто называл Феликса по имени. — Давеча вернувшийся неизвестно откуда молодой ван Бролин, препятствовал исполнению воли городского совета и пытался освободить вот этого приговоренного.

— Здравствуй Дирк! — улыбнулся Феликс, немного расслабляясь. — Приговоренными называют тех, чьи дела разобрал справедливый и беспристрастный суд, найдя доказательства обвинения весомыми. Так, по крайней мере, вершилось правосудие в Нижних Землях еще со времен, когда мы были частью Бургундии. Этого же человека, насколько я видел, тащили вешать без всякого судебного разбирательства, едва узнав о его вероисповедании.

— Этого достаточно, Феликс, — сказал Дирк без тени улыбки. — Одного этого достаточно.

— Ты не шутишь? — Феликс выпучил глаза. — Серьезно говоришь? Выходит, мы теперь сами ничем не лучше Испании, перестали от нее отличаться?

— Сей служитель римской блудницы мог принять догматы Кальвина, — важно сказал ван Кейк под одобрительный гул толпы. — Однако, он не пожелал. Сам выбрал свою участь. А мы, зеландцы, не можем позволить нашим жертвам, пострадавшим от испанских инквизиторов и солдат, оставаться неотмщенными.

— Это ты называешь местью? — скривил губы Феликс. — Бедолага не инквизитор и не военный.

— Человек, у которого паписты убили мать, мог бы быть менее щепетильным в вопросах мести, — усмехнулся Дирк ван Кейк. Отвернулся от потерявшего дар речи ван Бролина и скомандовал: — Кончайте с этим!

Толпа восторженно взвыла на разные голоса, окружила несчастного латинского попа и начала избивать его и колоть всем, что подворачивалось под руку. Некоторое время слышались жалобные крики и стоны, потом они затихли, и перепачканные кровью зеландцы стали расходиться со свирепой радостью на лицах. Феликс всегда гордился своей принадлежностью к сплоченной общине рыбаков, строителей дамб, мастеров, мельников, кораблестроителей и мореходов. Теперь ему хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Но слишком уж добросовестно его предки намывали эту землю из моря, слишком усердно впечатывали в нее камни флиссингенских укреплений и мостовых, городских стен и артиллерийских бастионов, — ноги ван Бролина прочно вросли в булыжник и не желали двигаться. Застывший, как изваяние, смуглолицый парень с понуро опущенными плечами привлек внимание кое-кого из распаленных ненавистью горожан. Некоторые из них переговаривались, глядя на ван Бролина и постепенно надвигаясь на него.

— Тебя могут убить! — маленькое хрупкое существо набросилось на Феликса, обняло его, потянуло, едва не плача. — Тебя могут убить! — завязанный в спешке чепчик едва не слетал с белокурых локонов, сине-серые глаза затуманились слезами, но девочка упрямо тянула его к близкому дому, пока они не оказались на пороге.

— Я думал, у меня оставался друг, — сказал Феликс, прислоняясь к закрытой, наконец-то, двери.

— У тебя не один друг, — Мария задвинула мощный засов, сопя, перевела дыхание. — Мой брат и я твои друзья.

— Вы моя семья, — улыбнулся Феликс, глядя сверху вниз на девочку.

— Хорошо, — серьезно сказала Мария, поправляя выбившиеся локоны. — Я стану твоей женой, когда немного подрасту и смогу рожать. Тогда уж точно мы будем семьей и родственниками, а пока что мы только друзья.

Феликс не думал, что сможет рассмеяться после того, что случилось несколько минут назад, но поразительная серьезность маленькой белокурой девчонки с тонкими ручками и ножками на время отвлекла его от ужасов, творившихся у самого порога родного дома. На очень короткое время, потому что грозно и требовательно зазвенела бронза дверного кольца. Раз, другой, третий…

— Беги наверх! — скомандовал Феликс пересохшим ртом. — Они не тронут тебя. Пришли только за мной.

— Нет! — помотала головкой в чепчике девочка.

Феликс приоткрыл решетчатое дверное оконце, чтобы увидеть, кто стоит на крыльце. Выражение его лица вмиг переменилось. С радостным воплем он распахнул дверь и оказался в объятиях Виллема Баренца. Бородатый коренастый моряк с широко посаженными глазами обхватил ван Бролина сильными руками, приподнял его над землей. Человек, коего Феликс почитал за старшего брата, тоже вернулся, наконец, домой. Четверо крепких с обветренными лицами матросов за спиной капитана Баренца, поставив на булыжную мостовую мешки и сундуки, улыбались, глядя на долгожданную встречу своего шкипера и наследника Якоба ван Бролина.

* * *

Фландрская армия покидала Нижние Земли. Брела по распутице лучшая в мире пехота, устало тащились стрелки, взвалив на плечи длинные тяжелые мушкеты и сошки. Понурые артиллерийские кони везли на лафетах чугунные пушки, пикинеры и алебардисты месили фламандскую грязь, мечтая о зимних квартирах в далекой Италии. Добираться до апеннинского рая приходилось об это время года больше месяца, да еще следовало не отстать, не заблудиться, увлекшись фуражировкой, не стать жертвой разбойников из немецких княжеств (а нередко под разбойников рядились и отряды умелых воинов, подчинявшихся германским курфюрстам, герцогам и ландграфам). Габсбургской кавалерии, даже редких ее эскадронов, на «испанской дороге»[60] не наблюдалось.

Кавалерию под командованием Алессандро Фарнезе, племянника и близкого друга, Хуан Австрийский держал при себе. Оставалась в Нижних Землях и валлонская пехота, ведь здесь была ее родина, оставались и три-четыре испанские терции, из тех, что менее всего скомпрометировали себя «испанской яростью». Зато Генеральные Штаты севера и дворяне, подписавшие «Гентское умиротворение», были удовлетворены: Хуан Австрийский, как и обещал, выводил из Семнадцати провинций мародеров, насильников и убийц. Брюссель, растроганный достигнутым, наконец, согласием, готовил наместнику Филиппа II, подписавшему лояльный к мятежникам «Perpetual edict»,[61] торжественную встречу.

Кастилец Хуан де Эскобедо, пару лет назад назначенный секретарем принца, больше времени проводил в Мадриде, чем в Нижних Землях, выбивая финансирование для войск, пытаясь получить королевское одобрение честолюбивым замыслам сводного брата Филиппа II, он время от времени появлялся с докладами в Люксембургской ставке принца Хуана. Там секретарь-дипломат неизменно натыкался на новых пассий самого галантного принца эпохи, проводившего время в компании Алессандро, сына Маргариты Пармской, за итальянским вином и сочинением мадригалов.

Деловую же переписку принца в отсутствие испанского секретаря теперь вел не первой молодости лысый баварец, в совершенстве владевший фламандским, испанским, английским и латынью. Наведя справки, де Эскобедо узнал, что заменивший его секретарь был доминиканским братом и в прошлом председателем трибунала инквизиции Утрехта и Камбрэ. Архиепископ Камбрэ и рекомендовал этого безродного инквизитора со странной судьбой в ближайшие помощники наместника Нижних Земель. Будучи кастильцем, Хуан де Эскобедо с великим почтением относился к Святому Официуму, а, приставленный в свое время к принцу, чтобы шпионить за ним по поручению самого короля, испанский секретарь был далек от того, чтобы ревновать принца к новому назначенцу. Дело в том, что де Эскобедо успел искренне привязаться к дамскому кумиру, бесстрашному воину, завоевателю Алжира и Туниса, разбившему при Лепанто огромный флот самого султана, доселе считавшийся непобедимым и наводивший ужас на европейских государей. Обаяние принца Хуана было столь велико, что де Эскобедо втайне мечтал, чтобы Хуан Австрийский, статный и рыцарственный, как прежний император, когда-нибудь занял место невзрачного и никогда не водившего в бой войска Филиппа, чей пока что единственный наследник мужского пола дон Карлос то ли отравился фигами, то ли, как поговаривали, был умерщвлен собственным отцом, узнавшем о заговоре, который полоумный дон Карлос попытался составить против Филиппа II.

— Хороши ли столичные новости? — де Эскобедо заметил, что Кунц Гакке всегда жадно прислушивается ко всему, что исходит из двора повелителя империи, над которой никогда не заходит солнце.

— В Толедо, который некоторое время назад потерял свою былую славу, мне довелось повидать картины художника-киприота, который перебрался в Испанию, благодаря победам нашего принца, — сказал Эскобедо с тонкой улыбкой. Он не думал, что доминиканец хоть сколько-нибудь сведущ в живописи.

— И что же? — спросил Кунц.

— Это нечто новое в изобразительном искусстве, клянусь честью! — заявил кастилец. — Художник взял себе имя Эль Греко, в честь оставленной родины. Если вам посчастливится когда-нибудь побывать в Испании, непременно взгляните на его работы. Этот Эль Греко владеет искусством изливать божественный свет на полотна, где действуют Спаситель, Дева Мария и святые. Невероятное зрелище!

— Надо будет при случае полюбоваться, — кивнул Кунц. — В Нижних Землях, впрочем, я тоже смогу подсказать вам живописцев, на которых следует обратить внимание: Ян Ван Эйк, Рогин ван дер Вейден, Питер Брейгель, Иероним из Хертогенбосха и еще десятки имен известны каждому, знакомому с искусством в Семнадцати провинциях. Ни кто иной, как здешний уроженец Антонис Мор, протеже кардинала Гранвеллы, выписал превосходные портреты Маргариты Пармской и государя нашего Филиппа. Говорили, что Антонис вернулся в Антверпен перед самой «испанской яростью», и, возможно, погиб во время мятежа.

— И вправду, Мор, как я слышал, год назад покинул Мадрид и удалился на родину, — пожал плечами де Эскобедо. — Больше мне ничего не известно.

Испанец немного расстроился, когда у него не получилось вызвать зависть нового секретаря Хуана Австрийского, и он решил переменить тему:

— Насколько я вижу, расположиться именно в Люксембурге было довольно удачной идеей. С одной стороны, это самая южная из всех Семнадцати провинций, неизменно верная Габсбургской короне и населенная в основном католическими сеньорами и их крестьянами, преданными Римской вере. С другой — здесь начинается «испанская дорога», на которую принц направляет запятнавшие себя и просто небоеспособные подразделения, придерживая лучшие части, которые ему могут еще пригодиться.

— Несомненно, вы правы, сударь, — сказал Кунц Гакке. — Не угодно ли еще вина? Здешний сыр чудо как хорош и сочетается с красным неаполитанским, будто жених с невестой.

Аллегорию про жениха и невесту выдумал не он сам, а незабвенный Бертрам Рош, известный ценитель вин. Образ компаньона не тускнел в сердце бывшего председателя трибунала, напротив, с течением времени он обнаруживал, что теперь в нем собственные мысли соседствуют с теми, что высказывал брат Бертрам, будто бы бренное тело инквизитора сделалось сосудом для них обоих.

— Правда, что место для резиденции принца подсказали братья Берлемоны, статхаудер Брабанта и архиепископ Камбрэ? — вопросил Хуан де Эскобедо.

— Вы еще забыли Шарля, их отца, члена Государственного Совета Нижних Земель, — сказал Кунц. — Это семейство известно как преданные католики и верные слуги престола.

— Разве Жиль де Берлемон не участвовал вместе с графом Боссю в осаде Вреденбурга на стороне Генеральных Штатов? — Эскобедо поднял правую бровь, как бы уличая собеседника в сокрытии важных сведений.

— Именно его присутствие позволило испанскому гарнизону беспрепятственно покинуть крепость и сам Утрехт, — заметил Кунц. — Жиль де Берлемон прославился до этого во многих битвах под знаменами Габсбургов, чего стоит одна Моокерхайде!

Он бестрепетно выдержал взгляд испанского секретаря принца. Некоторое время оба эти мужа, поднаторевших в плетении словес, рассматривали друг друга: спокойные, уверенные в себе, давно перешагнувшие за четвертый десяток не напрасно прожитых лет.

— Между нами, возможно, больше сходства, чем различий, — сказал, наконец, Хуан де Эскобедо. Как и у отца Бертрама, морщинки лучами расходились от внешних уголков глаз испанца через виски, где скрывались под темными с проседью волосами. — Всю свою жизнь я провел при дворе их католических величеств, и могу, наверное, оказаться полезен, если у вас возникнет какое-нибудь затруднение при переписке или общении со здешними аристократами.

— Я воспитывался в доминиканском монастыре в Баварии, — хрипло сказал Кунц Гакке. — Во мне нет ни капли благородной крови. Вас же, кастильцев, по всей империи считают надменными гордецами. Я сумею оценить вашу дружбу, сеньор де Эскобедо, если вы действительно намерены мне ее предложить.

С этими словами Кунц Гакке протянул испанцу твердую сильную руку, и придворный секретарь ее с готовностью пожал.

— Синьор де Эскобедо, — заглянувший в комнату секретарей слуга был затянут в цвета Хуана Австрийского — красный и золотой. — Вас просит пожаловать его сиятельство.

— До встречи за ужином, — кивнул испанский дворянин Кунцу и скрылся в дверном проеме — титулованный бастард императора не любил ждать своих подчиненных.

Едва Хуан де Эскобедо ушел, в расположенную напротив небольшую дверь, немного согнувшись, вошел Отто в пестром одеянии ландскнехта, без шляпы, но со шпагой на боку. Земляку Гакке так и не привелось нести службу в трибунале инквизиции, фамильяром которого он стал три года назад, однако на судьбу ему жаловаться не приходилось — жизнь в ставке блистательного наместника Нижних Земель была полна интриг, развлечений, знакомств с дамами, которые, как мотыльки у огня, порхали вокруг человека, имевшего репутацию самого галантного рыцаря эпохи. Вокруг знатных дам, интересовавшихся принцем и его приближенными, сновали камеристки, горничные и служанки, многие из которых благосклонно взирали на мужественный облик светловолосого Отто.

— Долго добирался, — сказал Кунц ворчливо, но без гнева, вроде как старший брат обращается к младшему, пришедшему домой поздно вечером в ссадинах и порванных чулках.

Оборотень из Брюгге едва не отнял жизнь у фамильяра, принимавшего самое активное участие в изобличении адского создания. Оставляя раненого Отто под присмотром Карла, и направляясь в Камбрэ, Кунц даже не ожидал, что будет переживать, и так обрадуется, когда в гентский монастырь, куда Луи де Берлемон сослал его без малого год назад, придет весть о том, что земляк уже вне опасности и пошел на поправку.

— Она теперь живет одна, если не считать двух-трех слуг, — сообщил Отто с довольной улыбкой. — Один из ее законных сыновей успел утонуть, а второй служит где-то в королевской армии. Я не стал выяснять, где именно, это отняло бы много времени.

— Пожалуй, ты рассудил правильно, — произнес задумчиво Кунц. — Выпей-ка глоток неаполитанского.

Отто с готовностью налил себе в стеклянный бокал, из которого только что пил Хуан де Эскобедо, сделал большой глоток, отправил в рот изрядный ломоть желтого сыра.

— Этот сводный брат имеет с принцем точно такое же родство, как и его католическое величество Филипп II. Немного странно, по правде говоря.

— Думаете, принцу может не понравиться наличие простолюдина среди родни? — спросил Отто, забрасывая в глотку еще один кусок.

— Ты голоден? — спросил Кунц.

— На кухне такого сыра, пожалуй, не сыщешь, — сказал бывший фамильяр. — Просто тает во рту.

— Это верно, — кивнул Кунц. — Возможно, случайного родственника ожидает повышение по службе и успех в воинской карьере. А возможно, удар кинжалом из-за угла, или удавка на шею. Второе-то, пожалуй, вернее, коль у тебя фамилией значится Кегель, а не Габсбург. Вдруг ты недостаточно хорош, и скомпрометируешь собственным существованием сводного брата?

— Последнего рыцаря эпохи, что ли? — поинтересовался Отто, видя благодушное настроение начальника. — Или последнего крестоносца, как его еще называют после Лепанто? Не похоже это на принца.

— Я тоже в такое не слишком-то верю, — кивнул Кунц. — Расскажи-ка подробнее о матери, очаровавшей в свое время самого великого императора музыкой, пением и красотой.

— Печальное зрелище, ваша милость, — сказал Отто, переставая жевать. — Годы супружества с Кегелем мало оставили от былой прелести Барбары Бломберг. Соседи сказывают, что никогда не слышали, чтобы она играла на лютне и пела, зато скандалит фрау Кегель по любому поводу за милую душу.

— Возможно, женщина полагает, что после ушей царственного любовника, услаждать чей-то еще слух будет кощунством.

— Вы в точку попали, ваша милость! — усмехнулся Отто. — Бабенка почитает всех, кто ее окружает, недостойными равного общения, и ведет себя не по чину дерзко.

— Мало кто из ее окружения получает содержание напрямую из канцелярии Филиппа II.

— Король делает это не ради нее, ваша милость.

— Разумеется, Отто. Он делает это потому, что полагал бы непристойной нищету женщины, некогда связанной с его отцом. Я всегда знал, что наш государь чтит память своего великого родителя, но лишь начав работать вблизи его сиятельства, в полной мере увидел, насколько государь добр, милостив и благочестив. Счастлива империя, имеющая такого монарха.

— Воистину, это так, — сказал Отто, прикидывая, не будет ли очередное наполнение бокала и отрезание ломтя превосходного сыра воспринято как непозволительное нахальство. Так и не придя к определенному выводу, он решил пока воздержаться и немного отвлечь начальника от возвышенных мыслей. — В деревеньке, через которую я проезжал перед прибытием в лагерь, оказывается, празднуют Фасанг.

— Ты видел своими глазами, или кто-то рассказывал?

— Так ведь самое время, ваша милость, весна. Конечно, видел, и девок в венках, и крестьян веселящихся.

— В Баварии Святой Официум принимал меры против народных суеверий, — Кунц потеребил гладко выбритый подбородок, вспоминая. — Кое-то требовал процессов и казней. Иные из Виттельсбахов поддерживали любые идеи отцов-инквизиторов, другие же запрещали трогать деревенщину, боялись крестьянских бунтов.

— Было бы славно нагрянуть туда к ним на праздник, — мечтательно сказал Отто. — Некоторые из девок хорошо смотрелись бы, привязанные к столбам.

— Нынче мы не располагаем полномочиями трибунала, — строго произнес Кунц. — А если бы и располагали, я вряд ли начал деятельность с расправ над крестьянами. У короля и церкви есть слишком серьезные враги, чтобы отвлекаться на босоногих простушек с венками в волосах.

— Но ваша милость! — воскликнул Отто. — Никогда еще за то время, что я знаю вас, в Нижних Землях не было так спокойно. Армия короля сократилась, военные кампании прекращены, Брюссель готовится ко въезду наместника. Я проехал через полстраны, и всюду люди живут надеждой на конец кровопролития. Возможно, не за горами признание Римской веры единственной для всех Семнадцати провинций, и восстановление работы трибуналов, как это было всего несколько лет назад?

— Время не обернуть вспять, — с горечью и почему-то очень тихо ответил инквизитор, так что Отто пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Я ведь занимаюсь перепиской принца с утра до ночи, и знаю, кто и о чем думает в Нижних Землях. Северные провинции не признают папу римского, и Молчаливый не приползет на коленях в Мадрид. Хуан Австрийский, верный воле короля, продолжит настаивать на церковном единстве под эгидой Рима, но принц понимает, что ничего уже не будет так, как раньше, и нас очень скоро ждет новая война. Даже, если мы победим в этой войне, я не уверен, что инквизиция вернется в Семнадцать провинций. Хотя и намерен делать все от меня зависящее, чтобы это случилось. Мы можем потерять земли, деньги, жизни, Отто. Войны вообще редко протекают без потерь. Но чего мы не можем себе позволить — это потерять бессмертные души наших подданных.

Отто склонил светловолосую голову с серьезным видом. За три года, проведенных рядом с инквизитором Гакке, он научился безошибочно определять, когда можно шутить и веселиться, а когда следует принять самый серьезный и торжественный вид, чтобы, не дай бог, не пробудить недовольство и гнев начальника. До прошлогоднего ранения, полученного при задержании оборотня, инквизитор, бывало, поколачивал своего фамильяра. После выздоровления, тем более теперь, когда они пребывали на службе у самого наместника Нижних Земель, Отто молился лишь о том, чтобы в их жизни не наступили новые перемены.

— Антонио Перес выразился предельно ясно, ваше сиятельство, — Хуан де Эскобедо поднял глаза, чтобы не упустить выражение красивого лица наместника. — Любая просьба о финансировании военной кампании вызовет недовольство его величества.

Тридцатилетний Хуан Австрийский посмотрел на Фарнезе, племянника, который был на пару лет старше дяди, потом перевел взгляд на секретаря, вернувшегося из Мадрида.

— Тут ведь все просто, мой драгоценный, — сказал дон Хуан мягким мурлыкающим голосом. — Или я пойду на уступки голландским торгашам и позволю им исповедовать ересь, или потребую от них признать главенство Рима. В первом случае брат будет недоволен, поскольку я не выполню его волю, и не приложу всех усилий для утверждения истинной веры, во втором же случае я вновь поведу войну против несогласных. Никто не скажет, что дон Хуан отказался наказать еретиков на поле брани.

— Никто в целом свете, ваше сиятельство! — поспешил заверить секретарь, а Фарнезе при этих словах усмехнулся и встал, чтобы подойти к окну на втором этаже особняка, принадлежащего кому-то из дальней родни Берлемонов.

— Ну, так вот, — Хуан Австрийский забросил длинную ногу, обутую в сафьяновый туфель с пряжкой из золота, на кушетку, не давая охотничьей собаке, собиравшейся запрыгнуть и улечься подле хозяина, завершить неподобающий замысел, — я выведу на это самое поле брани сытые и должным образом экипированные войска, в кошельках которых звенит жалованье, а в пороховницах мушкетеров и артиллеристов — полный запас пороха, ядер и пуль. Либо не выведу никого. Ибо если вдруг кому-либо захочется посмотреть на принца Хуана, потерпевшего первое в жизни поражение, то я этого удовольствия ему не доставлю.

В комнате воцарилось неловкое молчание. В империи лишь одному человеку могло прийти в голову сознательно поставить сводного брата в безвыходную ситуацию, но обсуждать этого человека было себе дороже.

— Механизм принятия решений при королевском дворе не допускает однозначных и прямых толкований, — де Эскобедо нашел дипломатичную формулировку, позволявшую продолжить разговор. — У меня создалось впечатление, что его величество не обрадуется вашему поражению, однако и не придет в восторг, если ваша победа над мятежниками будет полной и окончательной.

— Проклятье! — сказал Алессандро Фарнезе. — Разве это не будет победа именем короля?

— Не богохульствуй, Алессандро, — вздохнул принц, — после того, как его величество не захотел удержать за собой Тунисское христианское королевство, завоеванное мной, карты, наконец-то, приоткрылись. Возлюбленный царственный брат готов пожертвовать Фландрией, если побеждать придется ценой моего триумфа.

— Боюсь, ваши слова недалеки от истины, ваше сиятельство, — сказал де Эскобедо. — Как ни старался я добиться поддержки вашим начинаниям, на все ответом было вежливое внимание и добрые слова, но без единого подтверждения делом. Во всяком случае, идея освобождения Марии Стюарт из плена узурпаторши Елизаветы и вашей на ней женитьбы также не вызвала никакого одобрения. Формально король сослался на то, что королева Британии его родственница, «дорогая сестра его величества», как передал мне дон Антонио.

— Я заметил, что все привезенные вами сведения исходят от одного и того же лица, — начал Алессандро Фарнезе.

— От секретаря его величества Антонио Переса, — немедля пояснил де Эскобедо. — Он уже длительное время пользуется расположением и доверием короля.

— Ты ждал, что сам король будет выслушивать моего секретаря и отвечать на его вопросы? — усмехнулся принц Хуан.

— Я говорю о том, что человек, через которого мы вынуждены общаться с его величеством, не обязательно будет расположен к нам. Вы согласны со мной, дон Хуан? — спросил секретаря командир кавалерии.

— Вы задаете вопрос человеку, рекомендованному именно Антонио Пересом на свой нынешний пост, — улыбнулся де Эскобедо. — Инструкции, полученные мной при назначении, позволяют вполне однозначно утверждать, что Антонию относится к его сиятельству с подозрением и был бы рад предоставить в руки короля доказательства ненадежности принца Хуана.

— Таких доказательств не существует, — принц надменно выпятил капризную нижнюю губу, отличавшую всех Габсбургов.

— Безусловно, ваше сиятельство, — сказал де Эскобедо и продолжил мысль, которая только что пришла ему в голову: — Канцелярия, руководимая этим Пересом, занимается делами всех протестантских стран, включая и Францию. Средиземноморьем ведает совсем другой человек, недолюбливающий Антонио Переса, как это часто бывает между начальниками канцелярий, служащих одному государю.

— Италией, как частью Средиземноморья, занимается именно он?

— Да, ваша светлость, — де Эскобедо поклонился, отвечая на вопрос Фарнезе.

— Вот и решение! — воскликнул Алессандро, поворачиваясь к принцу. — Мы напишем матери и попросим ее связаться с начальником средиземноморских дел, чтобы он донес до короля обман и злокозненность того мерзавца Переса.

— Ваша мать и моя возлюбленная сестра сама опытный дипломат и такая же дочь императора, как я его сын, — сказал Хуан Австрийский. — Возможно, его величество прочитает, если Маргарита Пармская обратится к нему напрямую?

— Не уверен, дядюшка, — улыбнулся Алессандро Фарнезе. — Если бы мать была до сих пор статхаудером всех Нижних Земель, я бы еще подумал. Но письмо от одной из итальянских герцогинь будет прочитано начальником средиземноморской канцелярии, и этот чиновник вряд ли будет благосклонен к замыслам тех, кто хочет перепрыгнуть через его голову.

— Я полностью согласен с его светлостью, — поспешил поддержать Фарнезе Хуан де Эскобедо. — Сразу же после ужина я займусь составлением письма к Пармской герцогине, вашей сестре, чтобы завтра вы одобрили послание.

— Может, сам напишешь матери, Сандро? — спросил Хуан Австрийский.

— Увольте, ваше сиятельство, — покачал темноволосой головой командир кавалерии Фландрской армии. — Для чего-то существуют на свете секретари? Тем более что одна небезызвестная вам графиня будет ждать меня позднее этим вечером, а галантный кавалер бесчестит себя нарушением слова, данного прекрасной даме.

— А у меня после ужина будет свидание с Кунцем, который далеко не столь мил и привлекателен, увы, — Хуан Австрийский перевел взгляд с Фарнезе на Эскобедо. Как вам, кстати, глянулся мой немецкий секретарь?

— Его и в самом деле к приятным людям не отнесешь, — сказал де Эскобедо. — Но это не суть важно, коль мэтр Гакке обладает деловыми качествами, которые устраивают моего принца.

— Он готовит «Радостный въезд»[62] в столицу, мой друг, — сказал Хуан Австрийский, вставая и потягиваясь. — Чертовски непростая задача — организовать все без единого осложнения. Магистрат, в котором заседают едва ли не сплошь кальвинисты, население, половина которого обвиняет короля в «испанской ярости», дворяне, меняющие стороны в этой войне, будто почтовых лошадей, войска, готовые открывать ворота крепостей за английские деньги. Мэтр Гакке докажет свою полезность, если в день въезда брюссельцы будут носить правильные цвета, петь правильные песни и выкрикивать правильные имена в приветствиях. Он опытный человек, больше двадцати лет верно служащий вере и империи. Думаю, он справится.

— Надо ему подсказать, чтобы имя его величества выкрикивалось не реже вашего собственного, — добавил Хуан де Эскобедо. — Уверен, что королю немедленно передадут, если этого не случится.

— Друг мой, — рассмеялся Хуан Австрийский, — об этом можете не волноваться. Кунц Гакке, вне всякого сомнения, настолько предан престолу, что, вынашивай я сам какие-либо замыслы, направленные против моего возлюбленного сводного брата, в первую очередь я бы избавился от доминиканца. То что он жив и здоров, очевидно служит доказательством его и моей верности Филиппу.

— Ваша уверенность делает и меня спокойным, — улыбнулся де Эскобедо.

— Это хорошо, друг мой, — сказал Хуан Австрийский, снова опускаясь на кушетку, — потому что вам не придется сопровождать меня в Брюссель.

— Ох, ваше сиятельство, — испанский секретарь не изменил выражения лица, сказалась многолетняя придворная выучка. — Я отправляюсь в Мадрид без подробностей о «Радостном въезде»?

— Не совсем так, дон Хуан, — без улыбки сказал принц. — У меня для вас поручение. Тайное, как вы понимаете.

Стоявший у окна Фарнезе произнес:

— Присоединюсь к вам за ужином, принц, — Алессандро повернулся на каблуках своих сапог со шпорами и твердым офицерским шагом покинул покои родственника, не забыв прикрыть за собой массивную дверь.

— Вы отправитесь в Гент по адресу, указанному мэтром Гакке, и уговорите госпожу Барбару Кегель посетить с визитом герцогиню Пармскую, которая ее с нетерпением ждет в своей роскошной резиденции.

Хуан де Эскобедо кивнул, ни о чем не спрашивая.

— Возьмете госпожу Кегель и отправитесь в Дюнкерк, где взойдете на мой галеон «Санта Мария дель Пилар», который будет вас там ждать.

Хуан де Эскобедо склонил седеющую голову.

— Не отплывайте, пока кто-то из моих адъютантов или людей мэтра Гакке не доставит вам письмо с отчетом о «Радостном въезде» в Брюссель. Во время путешествия изучите, как следует сей доклад, чтобы в никто в Мадриде не усомнился, будто разговаривает с очевидцем. Уверен, что мэтр Гакке напишет какие-нибудь подробности, которые невозможно выдумать.

— Вы сказали в Мадриде, ваше сиятельство? — де Эскобедо нахмурился. — Но разве «Санта Мария дель Пилар» не направится в Италию, к герцогине Пармской?

— Не будет никакой Италии, — сказал Хуан Австрийский. — Госпожа Кегель сойдет на берег в Сантандере, а в столицу вы направитесь в сопровождении лишь собственных слуг. Женщину оставите в Эскобедо, это ведь близко от Сантандера, не правда ли?

— День езды верхом, ваше сиятельство, возможно, полтора, если плохая погода на перевале, — де Эскобедо вздохнул. — Деревня не слишком подходит для жизни дамы, тем более, иностранки. Она расположена вдалеке от моря, на засушливой Сьерре, и населена исключительно безграмотными крестьянами.

— Сырость Нижних Земель также вредна моей матери, а воздух Брюсселя окажется для нее губительным, — твердо сказал наместник, выпятив нижнюю губу. — Возможно, климат Сьерры позволит ей пережить нас всех. Поселите ее в приличном домике, наймете двух служанок, познакомите с местным священником. Когда окажетесь в Мадриде, сообщите в королевскую канцелярию новый адрес госпожи Кегель. Это все, дон Хуан, — принц встал, поправил белые шоссы, немного сбившиеся под короткими алыми штанами. — Если вопросов у вас нет, пойдемте вниз, я ни черта не ел после возвращения с охоты.

* * *

Девятилетняя Мария, которую в семье называли Миркой, держала в руках венецианское зеркало, купленное несколько лет назад еще Амброзией ван Бролин для своего сына. Сейчас этот самый сын разглядывал в нем себя в темно-синем дублете с серебряным шитьем и вшитыми подмышками и на локтях фрагментами кольчуги.

— Замечательно! — вынес он вердикт. — От такой вещи не отказался бы и принц!

Смущенная Мирка опустила тяжелое зеркало, от которого ее руки едва не затекли. На щеках девочки выступил румянец.

— Со временем ты откроешь собственную мастерскую, — пообещал Феликс, — я уплачу за тебя гильдейский взнос, и на острове не останется ни одного богатея, который не будет носить вышитую тобой одежду. А тех, кто решит покупать не у тебя, остальные поднимут на смех!

— Давай, придумай что-нибудь еще, — сказал Габри, стоявший в дверях, — эта мелочь о себе недостаточно возомнила.

Почему-то старший Симонс по возвращении избирал для общения с сестрой исключительно хамский тон. Феликс не знал, что с этим можно поделать, и благоразумно предпочел свернуть разговор.

— Я говорю, так как есть, Габри. Если что-то Мирка делает хорошо, ее следует хвалить, если плохо — подсказать, как сделать лучше. Если не прислушается — тогда уже ругать. — Он сделал паузу, поднял зеркало, стоявшее на полу у ног девочки, поставил его на массивный ларец в родительской спальне. — Давай теперь поговорим о твоей учебе в Лейдене.

Наконец, все слова были сказаны, а слезы Мирки и тетушки Марты — выплаканы. В сопровождении двух матросов, которые несли сундучок с вещами Феликса, он прошел пять сотен туазов до Западного порта, где его ждал восемнадцатипушечный «Меркурий», трехмачтовый флибот, мечта его и упование. Сколько тягостных дней и постылых месяцев представлял он, как его нога ступит на борт отцовского судна! Это, по правде, был совсем другой «Меркурий», не тот, на котором плавал Якоб, но гораздо более быстрый, маневренный и лучше вооруженный. Корабль — не дом, Феликс, рожденный в стране мореходов и кораблестроителей, прекрасно понимал, что судостроение требует постоянного введения новшеств, усовершенствования и развития. Корабли, построенные несколько десятилетий назад, выглядели в сравнении с «Меркурием», как дряхлые клячи рядом с горячим боевым конем. Феликс не знал куда смотреть, что изучить в первую очередь, на что обратить внимание во вторую: команды шкипера, такелаж, управление кораблем, все было так интересно и непонятно! Сколько лет назад он мог уже выйти в море! Сколько напрасных и ненужных препятствий пришлось преодолевать, чтобы оказаться на месте, назначенном ему судьбой!

Берега острова Валхерен, на котором стоял Флиссингенский форт, скрылись в дымке, но еще был виден южный берег Шельды. «Меркурий» покинул воды северных провинций и приближался к Дюнкерку, где могли стоять испанские военные корабли, трехпалубные семидесятипушечные галеоны, от которых следовало держаться подальше — благо, удрать от галеона при обычном ветре для флибота не составляло проблем.

Виллем Баренц преподал первый урок Феликсу, объяснив, как работает карданов подвес, описанный в книге «De subtilitate rerum»[63] знаменитого мэтра Кардано, умершего совсем недавно в Италии. Сей великий муж изобрел массу новых механических приспособлений, в том числе вал, названный его именем, и подвес для корабельного компаса, описал новые болезни, включая тиф, предположил, что заболевания вызываются невидимыми глазу существами, вывел новые формулы и теории в математике, составил гороскоп Иисуса Христа, за что был обвинен в ереси и заключен в темницу. Правда, папа Григорий XIII отпустил ученому грехи, и тот продолжил преподавать алгебру в Болонье.

Великий итальянец по слухам даже составил собственный гороскоп и умертвил себя в предсказанный день, чтобы не быть осмеянным за ошибку, но Баренц в такую щепетильность ученого не верил. Они оба посмеялись над историей с гороскопом, а потом капитан, продолжая видеть с левого борта опасный берег Нижних Земель, приказал держаться мористее.

Феликс потерял из виду берег, и в тот же момент понял, что с ним творится что-то не то. Гнетущий ужас вдруг сменил прекрасное до того настроение, темное, звериное начало задрожало, заскулило, завыло от страха в глубине его существа, он упал на колени, потом скорчился прямо на капитанском мостике, попробовал завернуться в плащ, Виллем встал на колено рядом с ним, попробовал распросить, но Феликс едва мог разомкнуть челюсти. Тогда Баренц, оставив рулевое колесо на попечение вахтенного матроса, обнял беспомощного владельца «Меркурия» и отволок его вниз, в единственную на флиботе каюту, принадлежавшую самому капитану.

Разве что под Новгородом, тяжелораненому, ему было прежде настолько плохо. Но в Московии он был слаб, еле жив, и тело не чувствовало всей боли, поскольку угасающее сознание милосердно погружалось в небытие. Тогда он ходил по грани, но не сгинул за ней, теперь же здоровое сильное тело изнывало в муках, а сознание паниковало, но не собиралось уходить ни за какую грань. Наоборот, оно пыталось разобрать, исследовать происходящее, чтобы найти выход, и это раздвоенное состояние между отказавшим телом и ясным рассудком заставляло Феликса страдать отчетливо и осознанно, страдать вдвойне. Началась самая жуткая ночь в его жизни.

Виллем Баренц запретил членам экипажа приближаться к двери каюты, и сам несколько раз запирался с Феликсом, чтобы постараться как-то помочь. Ван Бролин слышал, как шкипер пытается разговаривать с ним, спрашивает, не понимая, что происходит с наследником человека, сделавшего самого Баренца моряком. Потом Феликс услышал, как Виллем молится, и попробовал повторить по-латыни слова, которые капитан произносил по-голландски. Не получилось, рот еле открывался, язык отяжелел и не ворочался, глотка норовила издать стон или вой, или рычание, но только не человеческие слова.

В следующий раз Баренц посветил на него масляной лампой и закричал сам, потом взят себя в руки:

— Господи Иисусе! Что с тобой, мальчик?

Феликс увидел, что его рука покрыта пятнистой шерстью, с ужасом подумал, что происходит с лицом. Он убьет меня, сказало сознание Феликса даже с каким-то облегчением. Скорее бы это закончилось, добавило с обреченностью. Баренц ушел, заперев снова каюту, оставил его одного. Вдруг Феликс припомнил, как, спускаясь на лодке по Маасу почти три года назад, он в тумане потерял из видимости берег, и тоже с ним начало происходить неладное. Берег. Берег!!!

— Берег, мне нужно увидеть берег, — напряжение всех сил без остатка позволило Феликсу произнести эту фразу, когда Виллем Баренц с пистолетом в руке снова появился в каюте.

— Да? — в голосе шкипера звучало сомнение.

Он убьет меня, и «Меркурий» станет его, понял Феликс. Его мечта, без всякого долга и обязательств. Команда предана ему и выполнит все, что он прикажет. Я недоразумение, досадная обуза, Виллем лишь восстановит справедливость, избавившись от вредной и опасной твари. От хищника. Пропал, я совсем пропал, жалея себя, ван Бролин даже не заметил, как Баренц вновь оставил его одного и запер дверь.

Но в каюте было еще и квадратное оконце, маленькое, обычно закрытое. Увидев, что шкипер открыл его для проветривания, Феликс подполз, приподнялся, чтобы выставить голову или хотя бы нос наружу, и вдруг понял, что чувствует себя совершенно обычно, и лишь остаточная боль в мышцах, которые сводило судорогами, напоминает о миновавших ужасах.

Свет нового дня понемногу проникал в оконце, когда дверь каюты открылась, впуская Баренца, Феликс шагнул ему навстречу и обнял.

— Миновало, это миновало, — шепнул он человеку, который был ему ближе, чем брат. — Прости меня, Виллем.

— Господь услышал мои молитвы! — глубоко вздохнул Баренц. — Поднимешься на палубу, чтобы по команде не гуляли дурные слухи?

— Конечно!

Феликс в несколько широких шагов преодолел проход и ведущий наверх трап. «Меркурий» с северо-западным ветром летел вдоль берега, на котором в утреннем свете виднелись рыбацкие деревни, пляжи, скалы, отдаленные черные поля и облетевшие леса.

— Что это за местность?

— Франция, — ответил усталым голосом Виллем Баренц, опираясь на планшир.

Примечания

1

«Похвала глупости» Дезидериуса Эразма Роттердамского была написана латынью.

2

«Верую» (лат.) — одна из основных католических молитв.

3

Трибунал инквизиции состоял из председателя, компаньона, палача (иногда с помощниками), фамильяров, нотариуса и стражников (в южной Европе последних называли сбирами).

4

Глипперами в Нижних Землях называли коллаборационистов, тех, кто сотрудничал с королевскими властями и шпионил на них.

5

И усилилась вода на земле чрезвычайно (лат.) «Бытие», 7–19.

6

После рождения Христа.

7

Город! Я вижу город! (нем.)

8

В наше время более известный как Иероним Босх.

9

Сорт антверпенского пива.

10

1 туаз = 1.949 м

11

Молчаливый (лат.) — такое прозвище носил принц Виллем Оранский.

12

Хороший пастух стрижет овец, а не сдирает с них шкуру (лат.)

13

И усилилась вода на земле чрезвычайно (лат.) «Бытие», 7–19.

14

Время полуденной молитвы у католиков.

15

Феликс имеет в виду 4 главные католические молитвы, читаемые в определенном традициями порядке.

16

Название Антверпена восходит к легенде о римском легионере, сразившемся с великаном Антигоном. Доблестный легионер убил врага, который не позволял никому плавать по Шельде, и бросил его отрубленную конечность в реку на том самом месте, где позднее воздвигли замок Стэн, первое каменное сооружение города.

17

Боже, Боже мой! Внемли мне! Для чего ты оставил меня? Далеки от спасения моего слова вопля моего. Боже мой, я вопию днем, и ты не внемлешь мне, вопию ночью — и нет мне успокоения. Но ты, Святый, живешь среди славословий Израиля. На тебя уповали отцы наши; и ты избавлял их; к тебе взывали они и были спасаемы; на тебя уповали, и не оставались в стыде. (лат.) 21-й Псалом.

18

Из глубин (лат.)

19

Это всего лишь ребенок (исп.)

20

Шпион барона де Шевро (исп.)

21

Я не шпион! (исп.)

22

Вы же знаете, что французский полк де Шевро присоединился к войскам мятежников. Это один из проклятых гугенотов. Повесьте его на том дереве (исп.)

23

Не будем терять времени (исп.)

24

Надо найти священника для мальчика (исп.)

25

Сырая (фламандск.)

26

Чья власть, того и вера (лат.)

27

Стоять! Кто едет? Назовись! (исп.)

28

Баба! Стой! Девка! (нем.)

29

Имеется в виду Мартин Лютер.

30

Следовательно (лат.)

31

Политическое объединение Венецианской и Генуэзской республик с Испанской империей. По замыслу его создателей Католический Союз предназначался для совместной борьбы против Османской Империи.

32

Помилуй меня боже по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня, ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мною. (Лат.) Псалом 50.

33

Впавшие в ересь (исп.)

34

Три часа пополудни в католической литургии часов.

35

Вечный покой (лат.)

36

Датский принц, младший брат короля Фредерика, которого Иван VI «назначил» королем Ливонии и, под предлогом защиты интересов союзника, вел военные действия в бывших орденских землях.

37

Мама, милая матушка, освободи меня, дай уйти, не покидай (нем.)

38

Генрих фон Штаден теперь мертв (нем.)

39

Князь Воротынский, победитель татар при Молодях (1572), через 10 месяцев после битвы был отправлен в темницу, где его подвергли пыткам по обвинению в колдовстве. Когда стало ясно, что Воротынский не признается, Иван IV сослал его в монастырь, по дороге в который искалеченный 63 х-летний князь скончался.

40

Я это я, в землях неверных (лат.)

41

Как ты приветствуешь, так будут приветствовать и тебя, аналог русского «как аукнется, так и откликнется» (лат.)

42

Вечный покой даруй им, Господи, и пусть свет вечный светит на них. (Начало латинской заупокойной молитвы).

43

Мы лишь пыль и тень (лат.)

44

Будем веселиться, пока мы молоды, после радостной молодости, после тягостной старости, нас упокоит земля (лат.)

45

…потрясая могучею пикою, древком, огромным, как ствол, молвит с сердцем суровым: «Что же ты медлишь опять? Каких уверток ты ищешь?» Время не резвостью ног, но оружием нам потягаться! (пер. с лат. С. Ошерова)

46

Сорт брюжского пива.

47

Index Librorum Prohibitorum — список запрещенных Римской церковью книг.

48

Передача в руки светских властей означала смертную казнь. Сама инквизиция не умерщвляла никого, ее задачей было расследовать духовное преступление и вынести приговор, который приводился в исполнение светской властью.

49

На Христа уповаю (лат.)

50

Колесом святого Донатиуса называли деревянное колесо с воткнутыми свечами — считалось, что пущенное по воде на месте предполагаемой гибели ребенка, такое колесо безошибочно укажет место, под которым найдется тело утопленника.

51

Католическая формула отпущения грехов (лат.)

52

Чья власть, того и вера.

53

Напиток, наподобие современного глинтвейна, который пили при простуде.

54

Господь — пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени своего. Если пойду я долиною смертной тени, то не убоюсь зла, ибо Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня. Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена. Так благости и милость Твоя сопровождают меня во все дни жизни моей, и пребуду я в доме Господнем многие дни (лат.) Псалом 22.

55

Надейся на Господа, и мужайся, и да укрепляется сердце твое надеждой на Господа (лат.) Псалом 26.

56

Господь хранит верных и поступающим надменно воздает с избытком (лат.) Псалом 30.

57

Мужайтесь, и да укрепится сердце ваше, все надеющиеся на Господа! (лат.) Псалом 30.

58

Хорхе из Вальядолида! Слава Испании! Мигель и Диас были здесь! (исп.)

59

Подписанный сразу после «испанской ярости», договор между всеми провинциями Нижних Земель, по которому они ведут совместную борьбу против мятежной испанской армии, признают свободное вероисповедание католицизма на юге и кальвинизма на севере, отменяются все законы и распоряжения герцога Альбы и провозглашается всеобщая амнистия. Власть короля Филиппа II признавалась единственно законной.

60

Дорога из Италии во Фландрию в обход Франции.

61

Подписанием этого эдикта Хуан Австрийский принял все условия «Гентского умиротворения» (см. прим. к гл. XXVII).

62

«Радостный въезд» («Joyeuse entrée») — церемония первого мирного въезда правителя в город с подтверждением прав и привилегий горожан. Установлена еще брабантскими герцогами в XIV в., позднее была продолжена бургундскими герцогами и самим императором Карлом V.

63

Кардано издал книгу «Хитроумное устройство вещей» в 1550 г.

Content

Станислав Блейк
КРОВАВЫЕ СНЫ

Пролог

Глава I,

Глава II,

Глава III,

Глава IV,

Глава V,

Глава VI,

Глава VII,

Глава VIII,

Глава IX,

Глава X,

Глава XI,

Глава XII,

Глава XIII,

Глава XIV,

Глава XV,

Глава XVI,

Глава XVII,

Глава XVIII,

Глава XX,

Глава XXII,

Глава XXIII,

Глава XXIV,

Глава XXV,

Глава XXVI,

Глава XXVII,

Глава XXVIII,

Примечания