Амир-Хосейн Фарди

Исмаил

Глава 1

Волосы Али-Индуса — прямые и черные, как смола. Блеск их заметен издалека, точно корова голову языком ему облизала. Лицо его — квадратное и смуглокожее, брови густые, глаза маленькие, раскосые, но венец всего — та самая индуистская родинка, которой Али-ага был знаменит: так красиво сидела она на его правой щеке.

В его кофейном заведении всегда было людно: тут и поденные рабочие, что шли трудиться спозаранку, и шоферы, и возчики, и, наконец, те, кто вечерами играл в футбол на пустыре рядом.

Некоторые говорили: мол, Али-Индус родинкой своей на хлеб зарабатывает, так-то он сам нерасторопен, другие придерживались иного мнения: мол, характером он добродушен и язык за зубами держит, потому и дело спорится. Наконец, была третья партия, убежденная в том, что Али-Индусу просто очень идет его улыбка. И действительно, когда он улыбался, родинка его смотрелась красивее. А улыбка, надо сказать, с его темных, пригожих губ почти не сходила. Как бы то ни было, но Али-Индуса в районе Гамбар-абад знали все.

Откуда он, кстати, явился, чем занимался раньше, — об этом в Гамбар-абаде понятия не имели. Семьи у него не было. Спал он один-одинешенек в кладовке своего заведения. Когда начинали его расспрашивать да лезть в прошлое, он мрачнел. Брови его сходились, и, пожав плечом, он ускользал от ответа. Любил он индийское кино — вот это несомненно. Как, бывало, объявят в рекламе индийский фильм, он тут же оставляет кофейню на Исмаила-синеглаза и прямо идет на сеанс — и ему неважно было, что за фильм, начался ли уже, он входил в темноту кинозала, садился на свободное место в первом ряду и погружался в море кино. Иногда смотрел один фильм дважды. И всякий раз, когда он выходил из кино, веки его были опухшими, а глаза — красными. Он говорил, что это, мол, от солнечного света, но ясно было, что это неправда — слезам он дал волю.

В кладовке своего заведения Али-Индус прикрепил к стене большое фото индийской киноактрисы. У нее были удлиненные большие глаза и длинные ресницы, а на лбу, в самой его середине, красивая родинка — точно такая же, как на щеке у Али-Индуса. И всякий раз, когда Али-Индус заходил в кладовую, он обязательно смотрел на глаза и потом на родинку этой женщины, и печально улыбался — такой же улыбкой, как та, которая тронула ее губы.

В его кофейном заведении имелся и большой старый телевизор, водруженный на квадратную железную опору прямо против буфетной стойки. Перед телевизором стояла деревянная широкая скамья, на ней был раскинут потертый и обтрепанный ковер. По вечерам ребятишки, в жажде мультиков и детских программ, как цыплята, мостились там рядком и — со стрижеными головами, блестящими глазенками и полуоткрытыми ртами — таращились на черно-белую телевизионную картинку. Порой им так не терпелось, что Али-Индус был вынужден включать телевизор еще до начала передач. И даже приятный его треск и бесчисленные крупнозернистые помехи для этих стриженых пацанов были так волнительны, что они, в ожидании мультиков, пожирали глазами пустой экран с телевизионной рябью.

Али-Индус брал с пацанов по монетке — риалу — с каждого. О чае речи не велось. Он говорил: «Пацанам чай зачем? Ночью постель мочить?» — и смеялся. Темные его, с фиолетовым оттенком, губы открывали ряд блестящих зубов. Ему нравилось смеяться, потому что так он мог показать свои золотые коронки.

По утрам в кофейне бывало тихо. Позавтракав, многие сразу вставали и шли по своим делам-заботам, оставались только немногие пенсионеры. Они пили чай, предаваясь воспоминаниям о былом. Иногда усталый шофер такси резко тормозил возле кофейни, садился, развалясь, на одну из скамеек или на стул, и ожидал чая от Али-Индуса.

Вот уже несколько месяцев в кофейне подолгу задерживался Исмаил-синеглаз: по утрам, ближе к вечеру и до самой ночи. Бритва недавно впервые прошлась по его лицу. Глаза его были сине-голубые, кожа светлая, и, хотя он и не слишком заботился о своих каштановых длинных волосах, в небрежной красивости им было не отказать. Исмаил-синеглаз посещал клуб и там занимался культуризмом. И дома была у него пара гантелей, с которыми он стоял перед зеркалом, накачивая бицепсы и плечевые мышцы. Высокого, его отличала красота тела. «Исм-красавчик», так называли его ребята, но Али-Индус только про себя называл его Исмом-красавчиком; а вслух звал его Исмаилом. Но иногда и он так обращался: «Исик! Исик, дорогой». Сам Али-Индус был низенький и смуглый, а Исмаил, наоборот, высокий и светлокожий. Он был болезненно привержен к чтению — полицейских романов и любовных, а также журнала «Спортивный мир». Сигареты и кальян его не интересовали, а вот чай он любил, особенно чай Али-Индуса. Говорил: «Точно такой, такого вкуса, матушка моя заваривает». Приходил он обычно в районе двенадцати, занимал позицию возле самовара и разливал чай. Тут же, прямо около стойки, сидел за столом, открывал свою книгу, и голубые его глаза начинали бег по строчкам. Али-Индус, как увидит его, спрашивал: «Ну что, Исмаил, работаем сегодня, нормально?» И, как бы на самом деле ни шли дела, тот отвечал: «Нормально».

Вообще говоря, слишком много работы у них и не было. Когда Исмаил уставал от чтения, он смотрел из окон на лишенную растительности землю по ту сторону дороги. С трех сторон пустырь ограничивали маленькие домики, а с четвертой, с этой стороны — дорога. На обеих сторонах пустыря косо торчали столбы ворот — тут по вечерам играли в футбол. Но по утрам тут не было никого, разве что куры, петухи, да двое-трое пацанят, которые, в дышащих на ладан домашних туфлях, гоняли пластиковый мяч. Около полудня появлялся длинный Байрам. Он был местным гуртовщиком, гонял овец на продажу. Свое маленькое стадо он оставлял в тени стены, огораживающей пустырь, а сам заходил в кофейню. Они дружили с Исмаилом, ближе к вечеру оба играли в футбол на пустыре. Байрам был вратарем — конечно, по причине большого роста и длинных рук, которыми он, стоя на земле, дотягивался выше перекладины ворот. Но несчастьем длинного Байрама была его куриная слепота: с началом сумерек он переставал видеть и вместо мяча хватал головы игроков.

Он был преданным болельщиком «Персеполиса». Если была возможность, ездил за ними и в северные города, и в Исфаган, и в Тебриз. Из игроков «Персеполиса» любил больше всех Хамаюна Бехзади. Говорил: «Хамаюн, он и красавчик, и игрок думающий». Сцапает «Спортивный мир» у Исмаила, загрубелыми пальцами листает страницы и разглядывает фотографии. Увидев фото Хамаюна Бехзади, целует его и шепчет: «Красавчик мой, я — его слуга». Исмаил, бывало, выхватит у него журнал, ворча: «Не слюнявь, дай сюда». Байрам, взглянув на него, хохотал: «Ага, заревновал, ты ведь тоже красавчик, красавчик Исм!» Исмаил тогда отвечал: «Не вопи и не выступай. На, дарю тебе журнал. Он твой». Байрам брал журнал и тоненьким голосом возвещал: «О душа моя, Иси, благодарю вас».

Родни у Исмаила было мало. Его отец умер, и жил он с матерью и братишкой Махбубом, который по вечерам приходил в кофейню смотреть мультики. Махбубу сейчас шел одиннадцатый год, столько же было Исмаилу, когда умер их отец. В те дни повсюду справляли большой праздник. На перекрестке установили триумфальную арку. По вечерам красные, желтые, зеленые, голубые, оранжевые огни зажигались и гасли. В школе раздавали сладости, пели песни, танцевали, наряжались в цветные одежды, но Исмаил надевал только черную рубашку.

Говорили, что предстоит коронация шаха. Шах нравился ему. Его фотографии были в учебниках, его и Фарах. И тот, и другая выглядели приветливо, но шах был самым добрым. И Исмаил говорил с фотографией шаха — говорил ему, что отец его умер. Он всем сердцем хотел, чтобы шах взаправду, а не понарошку слышал его слова. И тогда — он был уверен — праздника не будет. Не будет праздничных одежд. Фарах не будет краситься помадой. Не будут смеяться, и отключат радио — как Акрам-ханум, его мать, отключила радио и рыдала, не переставая.

Отец Исмаила был дворником. Это мальчик узнал не сразу. Вначале он думал, что отец работает в учреждении, уборщиком. Но однажды, когда Исмаил с матерью пришли на работу отца, он увидел, как отец метлой на длинной рукояти метет улицу и бросает мусор в свою тележку. Тележка была большая, словно машина. Исмаилу очень хотелось толкать ее, но она была слишком тяжелой для этого. Сил у него не хватало. Может быть, если бы она была пустая, он бы и справился. Отец не очень обрадовался, увидав их. Ясно было: он не хотел, чтобы сын знал, что он дворник. Но все внимание Исмаила было обращено на большую тележку. Он очень хотел бы пустить ее вниз по склону улицы. И чтобы, когда она разогналась, запрыгнуть в нее, и тележка все больше разгонялась, и ветер бил в лицо — и ему было бы хорошо. Но отец ни разу не привез тележку домой. И его не брал к себе на работу, чтобы покататься в ней.

Тело отца принесли в дом уже в гробу. Сверху была накинута толстая кашмирская шаль. Когда поставили гроб на пол, мать сняла шаль, и там лежал отец — такой же, как тогда, когда у него бывали приступы головных болей и он лежал, закрыв глаза, с лицом бледным и страдающим. Так же он покоился и теперь. Когда мать увидела его, вцепилась в его лицо и потеряла сознание. Махбуб перепугался. Он все толкал мать и повторял: «Ты не умирай! Ты не умирай!»

Мужчины подняли гроб и повезли его на местное кладбище. Исмаил тоже поехал — в кузове грузовичка дяди по матери. Мать и Махбуб сидели в кабине рядом с дядей. Когда грузовичок поехал, в лицо Исмаила начал бить ветер. Исмаилу стало хорошо — как тогда, когда он мечтал сесть в отцовскую тележку и разогнаться под уклон улицы, чтобы ветер бил в лицо.

Когда могильщик своей лопатой заканчивал готовить могилу, Исмаил ушел прочь и, отойдя подальше, сел под тутовым деревом. Здесь текла вода в узеньком арыке. Подлетел и проворно искупался воробьишка. Исмаил не мог плакать. Его сердце словно окаменело. Когда пришел дядя и, взяв его за руку, подвел к могиле, Исмаил смотрел перед собой сухими глазами. Дядя сказал ему на ухо: «Плачь, сын должен плакать по отцу». Но, как Исмаил ни старался, слез не было. Он стоял и смотрел, словно чужой. Отца опустили в могилу и стали сыпать на него землю лопатами — быстро-быстро, словно торопились или боялись, что отец поднимется и вновь пойдет на работу.

На обратном пути он снова стоял в кузове грузовичка, и ветер бил в его лицо. Было хорошо, но, сам не зная, почему, он оглядывался и все смотрел на кладбище, и сердце ныло — словно он что-то оставил там, и это не давало чувствовать себя по-настоящему хорошо.

Поминок ни на третий день, ни на седьмой не делали. Родственники и соседи заходили в дом, сочувствовали и уходили. Мать переживала. Она хотела, как все, устроить по мужу поминальную читку в мечети, но дядя считал иначе. Он шептал ей на ухо: «Я сколько раз говорил, а они — в мечети не имеешь права читать. Сам под машину попал, неровен час, поймут, понятно тебе или еще раз повторить?» Мать на несколько часов притихала, потом опять бралась за свое: «Несчастный случай, он не неверный, чтобы в мечеть не пускать. Клянусь Аллахом, мусульманин он был, в Рамазан намаз читал, посты держал!»

Постепенно их дом опустел. Иногда зайдет кто-то, прочтет поминальную суру, угостится финиками, поахает и уйдет. Раз, другой приезжал дядя и возил их в грузовичке на кладбище. На могилу установили простой камень. Мелкие рыжие муравьи, как первоклашки, тянулись в затылок друг другу, тащили свои белые личинки из маленькой дырочки в земле в сторону могилы. Когда мать лила на могилу воду, принесенную в бидоне из-под набатового масла[1], муравьев уносила сель. Кладбище было далеко от дома, а машину нанять было дорого — и мать никак не могла их скоренько привести на могилу. В первые месяцы она на бедность сильно не жаловалась. Но потом стала делаться все беспокойнее. Говорила: «Поджаться надо. Бедные мы». На обед они ели халву из кунжутной муки, на ужин — чечевицу, которую мать варила на трехногом примусе. Исмаил в свете примуса лежал на животе и то ли делал уроки, то ли принюхивался к еде, ожидая, пока мать расстелет скатерть и позовет ужинать.

Дядя вовсю, тут и там, хлопотал, чтобы выдали зарплату отца, но в конце концов объявил:

— Отказали. Он не оформлен был. Получал сдельно. А вам вот не причитается.

Мать, вздохнув, сказала:

— Несчастье это, ничего он не умел. А мне-то какой прах сыпать на голову себе и сиротам?

Дядя пояснил:

— Они наводят тень на плетень. Ничего толком не объясняют. А начнешь требовать — глаза вылупят и угрожают тебе. Слишком много, мол, говоришь. Мол, о своих жене и детях подумай.

После этого он больше не хлопотал. И мать не знала, куда податься. Писать она не умела и фарси как следует не понимала. Только сидела и, обхватив руками голову, рыдала. Не раз слышал Исмаил эти рыдания. И у него сердце уж так ныло. Он хотел сам рыдать, но не вышло это. Не нравился ему плач. И когда, сочувствуя и соболезнуя, гладили рукой по голове или целовали его лицо — не по себе ему становилось. И учиться, уроки делать не мог он: только откроет учебник — тут же зевота нападает, а потом сразу и сон одолеет его.

Когда прошло несколько месяцев, совсем к ним перестали заходить. Редко-редко дядя заглянет на минутку. Говорил, занят очень, грузовичок барахлит, много расходов на него. Тем не менее, он не оставлял их в беде и, когда бывал в их местах, обязательно навещал их.

Однажды, когда Исмаил вернулся после школы, он увидел у дверей дома мотоцикл «Веспа». Удивился. В доме услышал сиплый мужской голос, говоривший: «Нет. Клянусь, никакой тут выгоды. Моды уже нет на них». В коридоре он заметил пару мужских ботинок большого размера, с примятыми задниками и острыми носами. Вошел и увидел высокого смуглого мужчину с круглой головой и волосами с проседью. Тот возился с мельхиоровым самоваром и приговаривал: «Сейчас самовары уже на керосине, угольных не берут». Мать была в платке, беспокойно глядела на самовар. В углу комнаты Исмаил увидел скатанный ковер, большой медный котел, станок для ручной набивки ткани. Все это были вещи знакомые. Станок в их детских играх изображал машину. Исмаил сажал в нее Махбуба и возил по ковру. И оба они жужжали, как мотор. Когда машина опрокидывалась, то-то смеху бывало! А теперь их машина шла на продажу. Все забирал старьевщик.

Исмаил разозлился, швырнул в угол комнаты учебник и тетради, которые достал было для уроков. Потом взял свои свинцовые биты и пошел на улицу. В разгар игры он услышал треск мотора «Веспы». Старьевщик привязал вещи к багажнику и увез их. Дым мотоцикла наполнил всю улицу. Исмаил сплющил зубами одну из бит и швырнул ее в арык, а когда Махбуб нагнулся, чтобы достать ее, пнул его под зад ногой. Тот головой ткнулся в ил арыка. Потом встал и, тряся над головой черными от ила ручонками, заплакал:

— Зачем дерешься, осел молодой, сволочь, все мамане расскажу!

Исмаил кинулся к нему:

— Сам ты сволочь, паразит!

Но Махбуб удрал, крича:

— Сволочь, зачем дерешься?

Исмаил не стал его догонять. Но все повторял:

— Сволочь. Сволочь.

Ни школа, ни уроки его не интересовали. Иногда он выходил из дома, но вместо школы болтался по улицам. Если были деньги, брал билет на автобус и ехал в городской парк и там слонялся. Когда увидел, что на деревьях парка полно воробьев, скворцов, а голуби-сизари спокойно клюют на земле зернышки, он смастерил лук, рогатку и начал охоту. Это заметили сторожа, отняли лук и рогатку и накрутили уши. Сказали, если еще раз поймают за этим, он будет иметь дело с полицией. Это его напугало, и больше он с птицами дела не имел.

В северном конце парка, по ту сторону дороги, на дверях зурхане — спортклуба — висела большая чеканка цвета меди, изображавшая Рустама, который поднял и держал над головой Сохраба. Исмаил часто стоял за решеткой парка и заворожено смотрел на эту чеканку. Рогатый шлем Рустама, его раздвоенную длинную бороду и молодого Сохраба, горизонтально удерживаемого Рустамом, — все это он мог разглядывать долго. Ему казалось, что в конце концов Рустам устанет и бросит Сохраба на дорогу перед дверями зурхане. И однажды, когда он в очередной раз ожидал этого, вдруг его шею сзади обожгло. Он обернулся. Это была мать, которая замахивалась для новой затрещины. Но он не дался, рванул прочь и, пробежав между клумбами, скрылся за деревьями. Он слышал, как мать кричала: «А ну, стой! Куда бежишь? Безотцовщина и беспризорщина, вместо школы по улицам шляться?!..»

Обогнув большой пруд, он углубился в восточную часть парка, примыкавшую к судмедэкспертизе и моргу. Здесь выдавали покойников родственникам. По обеим сторонам дороги здесь было много санитарных машин и людей в черном. Он спрятался в самшитовых зарослях, и скоро увидел мать, которая шла, кутаясь в платок и глядя то в одну сторону, то в другую. Здесь же стояла женщина, которая все повторяла: «Мамочка, мамочка милая», — и ревела. И он пробормотал сам себе: «Мамочка милая», — и не смог оторвать глаз от усталой растерянной матери, которая искала его. Сердце защемило. Теперь ему страшно не было. Он вылез из зарослей самшита и пошел к ней.

— Я тут, мама!

Мать повернулась и увидела его. Она не сердилась. Не ругалась. Не проклинала его. Она выглядела усталой. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, потом он побежал и ткнулся лицом в ее платок. Платок пах любимым запахом. Они сели на скамейку, вдвоем, он положил голову на материнские колени. Он устал, а сейчас сразу стало спокойно и захотелось спать. Мать, как обычно, наставляла, умоляла и уговаривала его. Говорила, чтобы он учился и не шел по плохой дорожке. В таких местах детей воруют, потом к наркотикам приучают. Тысяча бед на голову падет. Он должен учиться и делать уроки. Школу не пропускать…

Он молчал. Только слушал. Смысла некоторых слов не понимал. Он хотел бы, чтобы они вместе гуляли по парку, он лазал по деревьям, сбивал камнями ворон и гонялся за кошками, ловил сизарей и приносил их домой. И все, что говорила мама, он будет делать, за исключением учебы.

Глава 2

Школу он продолжал прогуливать. Да ведь и ясно всем было, что прилежного ученика из него не выйдет. Мать нервничала, умоляла, проклинала его, избивала, хватала его за руку и лично притаскивала в школу. Но школа была не для него. По утрам он выходил из дома и отправлялся бродить по улицам — от витрины одного магазина к витрине другого, с этой улицы на следующую — слонялся без цели, пока не наступал вечер. Тогда он возвращался домой. Еле-еле он перешел в пятый класс: директор школы благодаря своему милосердию не исключил его.

Однако дальше пятого класса Исмаил не продвинулся и так надолго засел в пятиклассниках, что вот уже и голос начал ломаться у него, и усы над губой проступили, как тень.

Мать махнула на него рукой. Сама сказала: «Как бы еще хуже не вышло». Главным образом ее заботило, как их накормить. Сначала она подрабатывала по соседским домам. Потом занялась сучением фитилей, потом портняжным делом, наконец, обряжанием на праздники, и это давало больше дохода, чем что-либо еще.

Не прошло еще и года после смерти отца, как в доме стали появляться мужчины. Они не были родственниками или знакомыми. Приходили они, в основном, в одиночку — одетые чисто и заботящиеся о себе. Исмаил из их разговоров понимал немного, но видел, что мать садится от них на расстоянии, закрывает лицо, смотрит в пол и больше слушает. Говорит мало.

Мужчины эти улыбались Исмаилу, гладили его по голове, старались разговорить, но ему было неприятно. Хотелось, чтобы они поскорее ушли из их дома. Некоторые уходили и больше не возвращались, один-два приходили по нескольку раз — однако, когда видели, что им не рады, переставали появляться. Каждый раз, когда какой-нибудь из этих мужчин переставал приходить, в душе матери словно бы что-то рушилось. Она становилась нетерпеливой и раздражительной, из-за каждой мелочи поднимала шум, ругалась и, если он или Махбуб попадались под руку, била.

Ближайшей подругой матери была Махин-ханум, которая каждый день заходила к ним и, проведя у них в доме несколько часов, уходила. Женщина она была добрая, не оставляла их одних. Мать привыкла к ней, как и Исмаил, и Махбуб. Если она вдруг не появлялась, в этот день было как-то пусто. К собственному мужу у Махин-ханум сердце не лежало: тот каждый день являлся домой пьяный и устраивал скандал. Он собирал велосипеды, но все, что зарабатывал, тратил на водку и домой являлся без гроша в кармане. Звали его Аббас, и он в минуты пьяного краснобайства называл себя «Аббас-одиночка». Кажется, у него не было родственников, а если и были, то не показывались возле него — может, он их не особо и звал. Детей у Махин-ханум не было. По ее словам, врачи сказали, что вина тут — Аббаса, а сама она здорова. Она была болтушка и хохотушка, голос ее за несколько дворов слышался. Все больше на то сводила, как петухи обхаживают кур да как воробушки чирикают. При всем том в глубине ее души было что-то мрачное. Оставаясь одна, она подолгу сидела, обхватив руками колени, уставившись в одну точку. Если никто не звал ее, она могла долго оставаться в такой позе, потом глубоко вздыхала и опять возвращалась к пустому похохатыванию, взрывам смеха.

Казалось, Махин-ханум вообще не умеет говорить медленно. Все, что приходило ей на ум, она быстро-быстро высказывала. Быть может, именно она стала причиной того, что у Исмаила открылись глаза и уши: некоторые из женских тайн Махин-ханум так громко выбалтывала, что он все слышал, и любопытство его росло. Он понял, что эти мужчины приходили свататься к матери, их целью было — стать ее мужем, занять место покойного отца. Мать высказывала Махин-ханум откровенно то, что лежало у нее на сердце. Советовалась с ней. Мать не хотела выходить замуж, но Махин-ханум подталкивала ее к замужеству, говоря: «Завтра, когда сыновья твои вырастут и женятся, ты поймешь, что я была права. Безумная ты, к тебе ведь тогда ни один мужчина не подойдет. Пока ты молода и красива, дай согласие одному из них, возьми его фамилию…» Мать не соглашалась: «Не хочу, чтобы ребята попали под руку чужого, я сама их выращу». Махин-ханум раздражалась, надувала губы и говорила: «Вишь ты! Не выйду замуж, не выйду замуж! Да и не выходи, так и будешь гнить до старости!»

В те дни, когда Исмаил услышал это, у него уже начали пробиваться усики. Голос ломался, как у петушка. Махин-ханум приходила летом и сидела на половике в тени тутового дерева. На ней была тонкая рубаха, платок она снимала. Волосы ее всегда были короткими, выступившие от жары крупные капли пота дрожали на ее лице. И Исмаилу совсем не хотелось куда-либо идти. Хотелось оставаться сидеть рядом с ней, смотреть на нее, слушать ее слова. Порой мать хмурилась и говорила: «Вставай, иди на улицу играть с ребятами, что уселся тут?» Он нехотя поднимался, делал кружок по улицам и опять возвращался к Махин-ханум, исподтишка пожирая ее глазами.

Однажды он не успел спрятать свой взгляд. И Махин-ханум поняла. Рассмеялась. Взъерошила его каштановые волосы и сказала: «А ну, Исмаил-красавчик, глазки-то скромнее сделай, куда это ты пялишься?» И она попыталась натянуть свою тонкую рубаху, чтобы прикрыть голени. Вскоре, однако, она вновь расслабилась, рубаха поползла вверх, и ноги обнажились. У Исмаила кружилась голова, и он не знал, что делать.

Однажды ночью во сне он почувствовал, как ему стало горячо, словно он окунулся в кипяток. Он сразу проснулся. Он горел. Намокло все, как в те времена, когда писался по ночам. Перепуганный, он встал с постели и пошел в уборную. Он не мог понять, что случилось. Боялся, что мать узнает. Ему было стыдно.

Махин-ханум однажды посмотрела на него и сказала:

— Исмаил-синеглаз, уж очень ты красив, женись поскорее, я тогда станцую для тебя.

Он нахмурился и ответил:

— Я не женюсь.

Она удивилась:

— Ох, почему же? Все ждут — не дождутся жениться. Хочешь, сама для тебя расстараюсь и невесту найду?

— Не хочу!

— То есть как же, не хочешь жены вообще? Не женишься никогда?

— Женюсь!

— Так скажи, на ком, скажи, чтобы я знала!

Исмаил с трудом сглотнул слюну и заявил:

— Я только на вас женюсь, а больше ни на ком.

Когда он это произнес, слезы выступили на его глазах. Махин-ханум ахнула. Потом расхохоталась и прижала его голову к своей груди, лаская его волосы:

— Убей меня Аллах, ты мне сделал предложение, красавчик-синеглаз? Но я ведь тебе как мать. Я замужем. Не могу я выйти за тебя.

Исмаил положил голову на плечо Махин-ханум и, всхлипывая, заплакал:

— Значит, я ни на ком не женюсь. Вообще не женюсь!

Махин-ханум по-матерински ласкала его.

— Ну хорошо, давай-ка не плачь сейчас, придумаем что-нибудь. Времени у нас много. Ты должен вырасти большим, высоким, стать выше меня, иначе гости засмеют!

Слова Махин-ханум успокоили его. Он почувствовал себя счастливым. Вскоре, найдя в уличном хламе старое заржавевшее кольцо, он тщательно отполировал его, вприпрыжку подбежал к матери, сунул ей кольцо и сказал:

— Отдай его Махин-ханум.

— Зачем?

— А мы хотим пожениться. Она согласилась.

Мать рассмеялась и сказала:

— Поздравляю вас, и живите вместе до старости. А когда точно вы поженитесь?

— Как только я вырасту большим, выше Махин-ханум. Тогда мы поженимся.

— Раз так, отдам ей. Но и ты будь разумным мальчиком, старайся расти побыстрее.

— Хорошо.

С этого дня он стал стараться быстрее взрослеть. Стоял перед зеркалом и возился со своими волосами. Как хотелось бы ему, чтобы поскорее усы выросли, борода появилась! О женитьбе он больше не заикался. Перед Махин-ханум теперь было стыдно. Он держался от нее подальше, а вот она не отставала от него.

— Что случилось, Исмаил-синеглаз? Слово свое сдержишь или нет?

Он смеялся и уходил: не хотел быть объектом ее насмешек. В то время он увлекся девочкой одного с ним возраста и тоже синеглазой — и решил вместо Махин-ханум жениться на ней, особенно потому, что у нее цвет глаз был, как у него, сине-голубой, и лицо светлокожее. После уроков он стоял недалеко от школы, ожидая, когда появится голубоглазая девочка, посмотрит на него и пройдет мимо. Перед тем, как прийти туда, он заботился о своей внешности — мочил и причесывал волосы, закатывал рукава рубашки, чистил обувь и брюки. Он стоял и крутил вокруг пальца тонкую цепочку, прислоняясь к бетонному столбу и насвистывая, не сводя глаз с поворота улицы. Голубоглазая девочка появлялась с подругой, а когда видела его, начинала шушукаться с ней и все время подбрасывала волосы движением головы. Исмаил быстро-быстро накручивал цепочку вокруг указательного пальца, потом разматывал и начинал то же самое сначала. Он знал, что голубоглазая девочка все это делает ради него, и говорил сам себе: «Два голубых глаза плюс два голубых глаза, получится четыре голубых глаза!»

Дома ему не сиделось. Как тюрьма ему был дом, неприятно там было, и он только ночевать приходил. Мать сердилась: «Если тебе есть, где жить, так и на ночь не возвращайся!» Она попросила Махин-ханум, чтобы ее муж окоротил Исмаила, чтобы тот немного взялся за ум и не шатался по улицам. Аббас-одиночка сказал: «Пусть приходит ко мне!»

И вот однажды, когда Исмаил стоял на улице, привалившись к бетонному столбу, и крутил свою цепочку, его увидела Махин-ханум. Подошла и спросила:

— Эге-ге, Исмаил-синеглаз, это какую же девочку ты выслеживаешь?

Он смутился:

— Ей Богу, ничего я не делаю, просто стою тут.

— Красавчик-синеглаз! А то я не понимаю, зачем ты тут стоишь, а то я глупая!

Он повесил голову, боясь встретиться взглядом с Махин-ханум.

— С завтрашнего дня начнешь ходить к Аббасу-аге, будешь велосипеды собирать. Понял, голубь? Мужчина должен трудиться и зарабатывать деньги, а не стоять у бетонного столба и глазки строить. С завтрашнего дня — понял или нет?

— Понял!

Так он стал работать в велосипедной мастерской вместе с Аббасом-одиночкой, угрюмым с утра до вечера. Только по вечерам, когда он шел в винную лавку и покупал горючее, Аббас становился немного веселее. Несколько раз, когда руки были заняты и сам он не мог сходить, он посылал Исмаила. Окна винной лавки до верха были слюдяными, и не было видно, что делается внутри. Вначале Исмаил боялся заходить. Но когда он несколько раз сходил туда и вернулся с выданным ему пакетом, страх исчез. Он уже спокойно шел, покупал, что надо, и возвращался. Пару раз он сунул нос в этот пакет, который нес для дяди Аббаса…

Аббас-одиночка с самого начала работы так заявил ему:

— Значит, цыпочка мой, не дай Бог ты еще хоть раз пойдешь по девичьим делам. Ты еще мал для этого, молоко на губах не обсохло. Это понятно тебе?

— Понятно, дядя Аббас!

— Тогда берись за работу!

И он взялся за работу: закрепить звездочку, накинуть цепь, накачать шины, выдавать напрокат велосипеды…

Велосипедная мастерская Аббаса-аги находилась рядом с пустырем, на котором мальчишки играли в футбол. Сам Аббас-одиночка очень любил футбол. В мастерской висело несколько больших фотографий футболистов. Когда у Исмаила не было работы, он бежал на пустырь. Немного поиграет — и вернется. Аббас видел это, но молчал. Только иногда, когда бывал совсем не в духе, ворчал: «Ну-ка цыпочка, не отлынивай от работы, что тебя как за штаны туда тянет?»

Но в глубине души он одобрял то, что Исмаил играет в футбол. Наблюдал краем глаза за игрой и говорил: «Если этот цыпленок соберется с силами, из него выйдет толк!» Несколько лет спустя Аббас-одиночка продал свою мастерскую и переехал. На его место пришел Али-Индус и превратил мастерскую в кофейню. Все изменилось, кроме Исмаила, который привык к этому месту. Только теперь он приходил в кофейню. Иногда он вспоминал Махин-ханум и Аббаса-одиночку и глубоко вздыхал.

…Была уже глубокая ночь. Кошки, словно мягкие скользящие тени, перебегали через улицу и прятались под машинами. Людей на улице не было. Исмаил несколько раз постучал в дверь. Никакого ответа. Он посмотрел по сторонам, отступил назад и, разбежавшись, прыгнул на выступ стены. Уцепился руками за ее верх, подтянул ноги и опустился на землю уже внутри, скользнув между опорами виноградных лоз. Постарался приземлиться на пальцы ног, чтобы не шуметь. Некоторое время сидел на корточках. Огни в доме были погашены. Мать закрывала от него дверь во двор, чтобы он приходил раньше, но он никак не мог. После того, как Али-Индус опускал жалюзи кофейни, у них как раз и начиналась поздняя жизнь.

Проводил время он все больше с Ильясом, который несколько месяцев назад вернулся из армии и по вечерам брал «Пейкан» своего отца и подрабатывал извозом. Они с Исмаилом сдружились в кофейне Али-Индуса. Поздними вечерами Ильяс сажал Исмаила сбоку от себя и выезжал на промысел. Говорил: «По ночам самые те, что надо, пассажиры: поддатые, обкуренные, головорезы, воры!» В одиночку ездить он не хотел. Исмаил говорил: «Ночи мне нравятся, хорошо время проводим!» Ильяс был высокий и слегка тощеватый, с круглой головой и курчавыми волосами, с добрым выражением карих глаз. Он отличался от других тем, что читал много книг и много ходил в кино. Фильмы ему нравились все: и иранские, и иностранные, а что касается книг, то он читал только романы: полицейские, любовные, исторические… Любил также журналы и тому подобное. И этими своими привычками он заразил Исмаила: тот тоже пристрастился к чтению и кино. Ильяс говорил: «Я либо писателем стану, либо режиссером. Вот увидишь!»

Их друзьями также были Сабах и Мохтар. Первый из них был полностью поглощен музыкой, так что даже по столу отстукивал ритм и тихо напевал мелодии, а второй увлекался культуризмом и каждый день ходил в клуб. Сложен он был хорошо. Сабах звал его красотулей. Он сцеплял руки замком на затылке, выпячивал грудь и ступал четко и размеренно. Исмаил познакомился с ним в клубе.

Тот говорил: «У Исмаила-синеглаза классное тело, просто Геркулесово, жаль, что он сам не понимает свою силу, только гантельками крутит». Исмаил как-то ни к чему не прикипал душой, все время перепрыгивал с ветки на ветку. Ильяс говорил: «Я из этого синеглаза сделаю человека. Он зацепился за Али-Индуса и думает, что свет клином сошелся на его кофейне. Нет, парень, ты высунись наружу, узнай мировые новости!»

…Исмаил медленно повернул ручку двери, ведущей в коридор, и нажал на нее. Заперто. Стучать и будить мать не хотелось. Боялся — поднимет крик, шум, будет скандал… На расправу она была коротка. А он что возразит? Решил лечь спать во дворе.

Летний воздух и по ночам был жарким. Он разделся. Выбрал место возле горшков с цветами. Однако было жарко. Липкий пот, словно жиром, покрывал всю кожу. Он поднялся. В углу двора у них имелось крытое водохранилище. Даже в летнюю жару оно оставалось прохладным и так и манило искупаться. Он поднял железную дверцу-крышку и осторожно стал спускаться внутрь по ступенькам. Тут всегда было темно, а что уж говорить о ночи, когда тьма — глаз выколи. Пахло застоявшейся водой. Холодком повеяло на тело. Он набрал воздуха в легкие и погрузился в воду. Страх и тревога, что он испытывал только что, исчезли. В темноте он плескал руками и ногами, погрузился с головой и вынырнул. Оттолкнувшись от одной стенки, доплыл до другой, лег на спину и стал смотреть на низкую темную крышу. Он понятия не имел, сколько осталось до утра и который был час. И не хотел этого знать. Хотелось оставаться в воде.

И тут из люка внутрь хлынул свет. Он понял, что это мать.

— Мама?

— Мама и проклятье мое, мама и дубина тебе. Что делаешь в воде глухой ночью? Бродяга!

Он не успел ничего сказать, как мать начала бить его палкой. Он кинулся в угол водохранилища, куда палка не доставала. Но несколько раз она успела попасть по его телу, оставив ссадины. Мать только проклинала его. Он сжался в углу водохранилища, не отрывая глаз от света, который падал из люка на взбаламученную воду. Там же виднелась и палка. Хотя он уже вырос, но мать все еще порой обрушивалась на него, и палкой, и метлой, и ногой могла засандалить — как в те времена, когда был пацаном и вместо школы таскался по улицам и паркам. При этом он ни разу до сих пор не оказал ей сопротивления, не повысил на нее голос и даже не хватал за руки, чтобы остановить. Он только смеялся и уворачивался, а в конце концов каялся в своих грехах и просил прощения. А когда огонь материнского гнева затухал, через несколько дней, он опять брался за свое. Учиться не хотел. Возвращался домой поздно ночью, а назавтра уходил из дома около полудня. Мать порой плакала, причитая о своей горькой судьбе.

— Ну что ты там, как лягушка, забился в угол? Вылезти не хочешь?

— А палка?

Она вытащила палку из люка.

— Вылезай, глаза бы мои на тебя не смотрели! Он осторожно скользнул в воде и доплыл до люка. Хватаясь пальцами за бороздки мозаичных плиток, вылез во двор. Мать с палкой и фонарем стояла вблизи.

— Привет.

— Постыдился бы. Чтоб ты сдох и провалился под землю!

— Я же был под землей, ты сказала выходить… Он еще не успел договорить, как палкой мать огрела его по мокрому телу — ожгло, словно огнем. Он отскочил, сел на корточки в углу двора под опорами винограда и начал чесать место удара.

— Больно же! Ради Аллаха…

— А плевать мне, что больно. Давай вставай и обмойся с головы чистой водой. В колодце полно лягушачьей мочи. Аллах стонет от твоих деяний!

Исподлобья глядя на палку матери, он медленно пошел к водопроводному крану. На кран был надет недлинный шланг. Открыв кран, он поднял шланг на уровень головы. Не успела вода скатиться с головы по телу до ног, как он бросил шланг на землю и объявил:

— Все, помылся!

— Брызнул на себя и говорит «помылся»! Вот я сейчас вымою тебя — присядь!

Он не успел присесть, как мать взяла шланг и на несколько оборотов открыла водопроводный кран. Вода пошла с напором. Направив на него шланг, мать приказала:

— Давай-ка теперь мойся, как следует.

Плеск воды и говор их голосов разносился по улице. Исмаил быстренько потер свое тело руками и опять заявил:

— Помылся!

— Под плавками помой, грибами зарос!

Вода из шланга сильно била по его телу, обливая его с ног до головы. Мать приговаривала:

— Повернись-ка спиной. Ага, вот так, этот бок, чисто-чисто. Не бойся помыться, как следует. Со всей силы три. Воды не бойся, грязнуля ты, грязь, бродяга, беспризорник…

Она прижимала указательным пальцем носик шланга, и напор воды усиливался.

— Ты еще человеком не стал, не понимаешь ничего, до отца тебе далеко, так и вырастешь бродягой!

Он скорчился. Холод воды кусал кожу. Охота мыться пропала. А мать сквозь зубы все приговаривала:

— Как сова ночная стал, нет, чтобы сказать: у меня есть мать, есть братик маленький, я забочусь о них, я ведь, черт возьми, старший сын, бродяжить брошу и устроюсь на работу!

— А кто мне даст работу, меня в армию заберут.

Мать опустила шланг и закрыла кран.

— Старшина санитарной службы сказал, что у тебя освобождение, пусть, говорит, придет, я ему выправлю.

— Это какой старшина?

— Да в начале улицы живет, муж Зинат-ханум. Работает в службе воинского учета. Сам мне сказал. Завтра иди к нему, послушай, что он скажет тебе, слышишь меня или нет?

— Да слышу, слышу!

Из коридора появился плачущий Махбуб. Он ступал как-то неестественно и всхлипывал судорожно. Мать посмотрела на него и спросила:

— Ты теперь… Что стряслось?

Махбуб, хватая ртом воздух, тер глаза кулаком. Через всхлипывания он произнес:

— Трусики намочились.

Мать подошла к нему.

— Вот наказание! Прямо скажи: обоссался, всю постель замарал. Что ты ревешь? Господь меня наказывает вами. Одного медведя вонючего обмыла, теперь тебя?

Для начала она с размаха дала Махбубу подзатыльник. Потом спустила его трусы и сняла их с него. Взяв его за руку, подвела к крану и направила струю шланга на его пах и ноги. Махбуб стеснялся Исмаила, прикрывал срам рукой. Исмаил, взяв полотенце, повернулся к нему спиной и вытирался. Мать, на чем свет стоит ругая Махбуба, мыла его, то и дело влепляя ему подзатыльники. От страха Махбуб плакал вполголоса. Исмаилу было его жалко. Когда мать ушла за чистым бельем для Махбуба, он подошел к нему и спросил:

— Чего ты ревешь? Смотри, я вот тоже обмылся.

Махбуб втянул сопли и спросил:

— Ты тоже описался?

Исмаил рассмеялся:

— Хуже, значительно хуже.

Махбуб забыл о плаче и с интересом смотрел на Исмаила. Тот потрепал его по голове и плечу и сказал:

— Не плачь. Завтра возьму тебя в кофейню Али-Индуса смотреть мультики.

— А в кино возьмешь? Там «Французские цыплята» идут, это здорово.

— Возьму, возьму, а теперь не плачь!

Али-Индус подошел со стаканом крепкого чая и сел рядом, спросил:

— Что грустишь, Исмаил-синеглаз, никак влюбился в кого-то, а мы и не знаем?

Ухмыльнувшись, Исмаил ответил:

— Где там — влюбился, дядя Али! Шутите, наверное?

— Я шучу, Исмаил? Ты какой-то слишком серьезный стал. С утра до ночи сидишь тут, читаешь про Хосейна-курда Шабестани, кроссворды решаешь или телевизор смотришь, и не пойму я, что тебя гложет? Хочешь, индийскую музыку тебе включу?

— Что мне с нее, слезы лить?

— Хоть слезы лей, хоть пляши. Чего грустишь, освобождение от армии ты получил, теперь работу хорошую найди, а то мать совсем чахнет, изводится о тебе.

— А где мне найти хорошую работу? Может, ты покажешь?

— И покажу. А ну-ка вставай, пошли, покажу.

Али-Индус схватил Исмаила за рукав и повлек его к дверям кофейни, указал на другую сторону улицы:

— Вон, гляди, видишь того парня?

— Какого?

— Ну вон того, в подштанниках у дверей стоит. Племянник Хасана, посудного торговца!

— Вижу его, и что дальше?

— Дальше что? Этот парень — и месяца не прошло, как из деревни приехал сюда, и вот, глядь, в банк устроился. А на лицо его посмотри, таких навоз грузить не берут!

— А я-то что? Поздравить его только могу.

— Ты что? А ты подойди к нему, поговори, спроси, как он пролез в банк, и ты — тем же ходом.

Исмаил отвернулся.

— Я к такому грузчику навоза сто лет не подойду.

Али-Индус болезненно скривился.

— А завтра окажешься под его началом и будешь шею гнуть. А что ты думаешь?

И он сам перешел на ту сторону улицы и заговорил с молодым человеком. Через некоторое время вернулся.

— Зовут его Сафар, взял адрес у него. Сказал, иди прямо завтра утром. Говорит, обязательно надо одеться почище и галстук не забыть повязать.

Исмаил взглянул на Али-Индуса и ничего не ответил. Опустил низко голову. В кофейню вошел длинный Байрам.

— Салям, Али-ага!

Он оставил свой посох рядом с дверью и прошел к умывальнику. Потом с мокрым лицом вышел и уселся рядом с Исмаилом.

— Ну как дела, Синеглаз-красавчик? «Спортивный мир» есть у тебя?

— Был, да кончился.

— Как, до нас дошло — и кончился? Так что у тебя? Али-ага, чаю мне принеси — в глотке пересохло.

Исмаил молчал. То, что сказал Сафар, ввергло его в уныние. Особенно — то, что нужно надевать галстук.

— Исмаил-синеглаз, вечером в футбол сыграем?

— Пока неясно.

— Да ну тебя, важность-то не напускай, попробуй лучше гол забить. Посмотрю, у кого сегодня хватит умения пробить Байрама-хана.

— Скажи лучше: Байрама-чабана.

Исмаил встал и вышел из кофейни.

Глава 3

Галстука у них в доме не было. Пришлось идти брать напрокат у местного фотографа. Галстук был бордовый, с мелкими белыми цветочками. Хотя Самад-ага знал Исмаила, он все-таки взял с него плату в десять туманов и сказал: «Завтра вечером верни, клиенты его больше всего любят». Придя домой, Исмаил встал перед зеркалом и прикинул галстук к шее. Сдвинул так, потом этак. Сбалансировал на кадыке. Неуверенно завязал бесформенный узел, поместив его по центру. Этот узел, похожий на комок шерсти для пряжи, неровный и некрасивый, висел под его кадыком, конец же галстука, подобно маятнику старых часов, оказался сбоку от пупка. Исмаил помрачнел. Распустил узел и завязал снова. И опять он как-то расползался. В это самое время из школы пришел Махбуб. Увидев брата перед зеркалом с галстуком на шее, он от радости едва мог дышать и завизжал:

— Ой, милый, это же!.. Дай мне, я завяжу, милый, дай, прошу тебя!

— Иди своей дорогой, я сам не могу завязать, а тут ты хочешь?!

Махбуб замолчал, с тревогой внимательно глядя на пальцы Исмаила, сражающиеся с узлом. Не получалось. Не осилить ему было. Все смешалось в голове. Исподлобья глядя на Махбуба через зеркало, Исмаил сказал:

— Ну-ка быстро найди фотографию галстука и принеси мне.

Махбуб не понял.

— Фотографию галстука? А где мне взять ее?

— Откуда я знаю, где, быстро найди!

Тот бросил свой портфель и выбежал из комнаты. Через некоторое время вернулся с газетой в руках.

— Смотри, я нашел!

Исмаил, не глядя, протянул руку и взял газету.

— И что, где тут?

Махбуб торжествующе подлез ближе:

— А вон, внизу!

Исмаил посмотрел. Это была программа показа фильмов в кинотеатрах Тегерана, а рядом с ней — кот в шапке-кепи на голове и с шикарным, толсто завязанным галстуком.

— Ах, кот?!

Махбуб блеснул глазами и обиженно ответил:

— Нет, галстук!

Исмаил смял газету и ударил Махбуба ею по голове:

— Грязь безмозглая, не понимаешь, что ли, что нужна настоящая фотография, а ты вместо человека кота принес?!

Махбуб всхлипнул и, отскочив прочь, завизжал:

— Сам ты грязь, не можешь галстук завязать, зачем дерешься? Мамочка! — и, хныча, ушел во двор. Исмаил услышал материнскую ругань:

— Будь ты проклят, медведь вонючий. Зачем ребенка бьешь по голове? Когда Господь освободит меня от проклятья этого?!

Вечером мать взяла галстук и отнесла его в дом старшины санитарной службы, сказала его жене:

— Исмаил, если Господь позволит, завтра идет в учреждение. Там, говорят, обязательно нужен галстук. А мы не умеем с ним обращаться. Если не трудно, не мог бы господин старшина завязать узел?

Жена старшины, после расспросов и приговариваний: «Ай-вай, с большим удовольствием, какая трудность…» — унесла галстук и отдала своему мужу. Старшина аккуратно завязал на нем узел и вернул галстук. Его жена, передавая галстук, пояснила, как делать узел, если он вдруг развяжется. Мать бережно принесла его в дом и до утра положила в комод.

На следующее утро Исмаил поднялся рано. Побрился, торопливо позавтракал и встал перед зеркалом. Мать все приготовила заранее: пиджак, брюки, рубашку и галстук, на котором был узел, завязанный старшиной санитарной службы.

Вначале он надел рубашку и брюки, а когда дошла очередь до галстука, нагнулся, и мать бережно надела петлю галстука ему через голову и укрепила на шее. Исмаил выпрямился. Поместил узел галстука посередине между отворотами воротничка, затянул его и, укрепив на своем кадыке, остался доволен. Потом внимательно осмотрел себя: лоб, брови, щеки, глаза, нос, подбородок, шея — все его черты и члены тела с прибавлением галстука изменили свой вид. Мать была счастлива. Из кожи вон лезла. Подходила справа и слева. Разглаживала складки на рубашке. Приглаживала его волосы на затылке. Поправляла галстук у него на груди и на животе.

Махбуб от возбуждения коротко взвизгивал и невольно взмахивал руками над головой. Мать сзади подала пиджак, чтобы Исмаил надел его. Он сначала вдел в рукав правую руку, потом левую, потом весь пиджак принял на свои плечи и внутри него встряхнул телом. Когда надел ботинки и собрался в путь, мать сказала:

— Будь внимателен, Исмаил.

— Буду!

Махбуб смотрел на него, словно не узнавая. Взгляд Исмаила задержался на брате. Он подошел к нему, погладил его по голове и вышел из дома. Не успел отойти далеко, как услышал топот ног. Кто-то бежал, догоняя его. Он обернулся. Это был Махбуб. Догнал, часто дыша.

— Чего ты примчался, опоздаешь в школу!

— Нет, не опоздаю, видишь, как я бегаю. Ног не разглядишь.

— Да, бегаешь ты быстро.

Тот двумя руками схватил левую руку Исмаила и прижал к своей щеке.

— Можно, я до перекрестка дойду с тобой?

— Хорошо, идем.

Махбуб пошел рядом с ним вприпрыжку, пристально вглядываясь в глаза прохожих, которые попадались навстречу. Махбубу хотелось, чтобы все оценили его брата в этом пиджаке и брюках и с этим галстуком. Особенно хотелось ему, чтобы видели те ученики их школы, которые часто говорили о покрое одежды своих отцов и вообще важничали.

А вот Исмаилу отнюдь не было приятно. В этом новом важном обличье он чувствовал себя очень странно — словно это вообще был не он. Словно он стал кем-то другим. И этого другого он как следует не знал. Не нравился он ему, вздрагивал он от него. Хотелось сбросить этого липучего и навязчивого двойника с плеч на землю. Освободиться. Стать самим собой — в своих повседневных матерчатых туфлях, в полинявших и обтрепанных джинсах «Ли», в белой рубашке с коротким рукавом. Идти спокойно, чтобы, когда захочешь, можно было разбежаться и сзади напрыгнуть на длинного Байрама, и изводить его. Хотелось перевести дыхание, дышать глубоко и медленно — наполнить легкие воздухом, а потом медленно и с наслаждением закрыть веки и выдохнуть. Но сейчас галстук не позволял этого. Жесткий и неподатливый крахмал рубашки давал возможность лишь едва вздохнуть, и то с трудом. Когда дошли до перекрестка, Исмаил велел Махбубу вернуться, и тот с неохотой послушался, но, уходя, поворачивал голову и с грустью смотрел на брата.

…С западной стороны площади, посреди которой находилась небольшая система бассейнов с фонтанами, алюминиевое здание центрального офиса банка блистало в первых солнечных лучах. Он вышел из такси на площади. Вид здания раздражал его. Не хотелось входить. Оно напоминало трехэтажное здание их школы, от которой он старался держаться подальше, и приемную врача, чьих ампул он сильно боялся. Вот и теперь ему не нравилось это высокое алюминиевое здание. Сославшись самому себе на усталость, он пошел к небольшому саду в центре площади, где шатровые сосны росли рядом с системой фонтанов, и там пошел по газону. Фонтаны в форме лилий с напором подбрасывали вверх воду, которая, преломляясь, падала вниз. Водяная пыль сияла на лепестках цветов и на короткой траве газона. Некоторое время он оставался здесь. Потом раз, другой вздохнул и направился в сторону алюминиевого здания.

У вахтера он спросил дорогу в отдел кадров. Вахтер кивком головы указал ему на угол зала. Он пошел туда. Закрытая дверь лифтовой ячейки находилась рядом с лестницей. Он нажал кнопку и стал ждать. Нервничал. Вспоминал здание «ПласКо», в котором первый раз ездил на лифте. Тогда они вместе с Ильясом и Мохтаром пошли туда для развлечения или, как говорил Ильяс, для «гулевания», и кататься на лифте им понравилось. Они бесцельно ездили вверх-вниз и хохотали. А теперь ему очень не хотелось, чтобы лифт приехал и открыл двери. Хотелось, чтобы там, в пути, что-нибудь случилось, и эта движущаяся темная кабина никогда не достигла нулевого этажа и не отворила свои двери.

Лифт пришел, и его раздвижная дверь открылась с сухим стуком. Он вошел в нее и поднялся на шестой, последний этаж этого высокого здания. Когда открылся лифт, взгляд Исмаила упал на коридор с каменным полом, в обоих концах упирающийся в закрытые двери. Свет флюоресцентных ламп отражался от белого камня пола. Он прошел несколько шагов, и слышался только громкий скрип его новых туфлей. Этот звук неприятно резал слух. Ему казалось, что все обитатели комнат слышат этот скрип и знают о его присутствии. Он чувствовал себя в этом ярко освещенном коридоре так, словно заблудился и ничего не знает. Порой сотрудник в галстуке выходил из одной комнаты и скрывался в другой. А он шел, как чужак. Показалась фигура мужчины средних лет и худого телосложения, одетого в зеленоватую одежду, который нес поднос с несколькими стаканами чая. Исмаил повеселел — ему вспомнился Али-Индус и кофейня. Он подошел к мужчине.

— Здравствуйте, дядюшка. Мне сказали прийти сюда устроиться на работу. В какую мне комнату?

Мужчина остановился и удивленно смотрел на него, потом головой на худой и длинной шее кивнул на одну из комнат: «Туда иди», — и ушел. Исмаил шепотом прочел надпись над комнатой: «Отдел кадров». На дрожащих ногах приблизился к двери. Заперто. Глубоко вздохнул, поправил на груди галстук и несколько раз медленно постучал. Из-за двери — ни звука. Чувствуя себя все хуже, он ждал. Постучал еще раз. Голова его уже горела и в висках колотило. Он услышал звук поворота ключа в замке. Дверь резко открылась. В проеме стоял мужчина средних лет, с русыми короткими волосами, в сером костюме, с глубоко запавшими глазами и торчащим носом.

— Слушаю?

— Мне бы… на работу.

— Не принимаем.

И закрыл дверь. Исмаил обрадовался и хотел уже уходить. Переминался с ноги на ногу. Колебался. Но не ушел. Постучал в дверь еще раз. На этот раз ее открыл другой человек. Он был молодой, высокий, с пышными волосами и веселым и добродушным лицом, похожий на спортсмена. Он мягко сказал:

— Уважаемый господин, квота приема заполнена, иными словами, не требуются ни работники на полную занятость, ни совместители.

Исмаил, которому понравилась мягкость и дружеский тон молодого человека, произнес:

— Али-ага сказал мне: «Обязательно обратись сюда!»

— Какой Али-ага, Али Парвиз?

— Нет, Али-Индус.

Невольная улыбка выразилась на губах молодого человека, который, помедлив, заметил:

— Я его не знаю. Но зайдите, заполните анкету, если вакансию опять откроют, сообщим.

Исмаил вошел. Кроме этих двух мужчин, был еще один, их кресла стояли вокруг стола. Они продолжили разговор о колебаниях стоимости акций. Исмаил положил анкету на низенький столик и занялся вписыванием личных данных. Галстук мешал ему: падал на столик и не давал писать. Несколько раз он отбрасывал его, но галстук опять возвращался на столик. В конце концов Исмаил закинул его на спину, заполнил анкету и положил на тот стол, за которым сидели трое мужчин. Мужчина средних лет, у которого был слегка распущен узел галстука, небрежно взял ее, взглянул и бросил на подставку для бумаг, сказав:

— Успехов!

Исмаил спросил:

— Когда мне прийти?

Мужчина посмотрел на него влажными хмельными глазами и вполголоса пропел:

— Я иду, ах, я иду!

Исмаилу показалось, что голова его раскалилась, а удары в виски стали оглушительны. Он хотел что-то сказать, но молодой сотрудник встал и тронул его за плечо, мягко произнес:

— Мы известим, прошу вас.

— Как не известить, известим тебя!

Это сказал все тот же сотрудник средних лет, который постепенно все более ослаблял узел своего галстука.

В порыве ярости Исмаил вышел из комнаты и сильно хлопнул дверью. Этот звук разнесся по коридору. Буфетчик высунулся из своего помещения и с удивлением посмотрел на него. Не думая о скрипе туфлей, Исмаил быстро подошел к лифту. Лифт был внизу. Не став дожидаться, он побежал вниз по лестнице. Спускался, ворча и ругаясь вполголоса. Узел галстука распустил. На каждом этаже нажимал на кнопку лифта и бежал дальше. Вот и нижний этаж. Так же торопливо он миновал вахтера и выскочил из алюминиевого здания. В глаза ударило солнце. Он, не останавливаясь, пробежал между рядами машин на площади. Руки некоторых водителей невольно давили на сигналы, головы высовывались из машин, потрясания кулаков и брань провожали его. Перепрыгнув через барьер вокруг центральной части площади, он подошел к красивой фонтанной композиции. Увидев его, желтая трясогузка коротко пискнула и взлетела. В нескольких метрах она приземлилась и начала насмешливо трясти своим длинным хвостом. Исмаил сел на газон, прислонившись к стволу высокой сосны. Галстук был уже так распущен, что он легко мог бы снять его через голову. Лицо его обдавал прохладный ветерок с мелкими брызгами воды от фонтана. Он несколько раз глубоко вздохнул. Грудь наполнилась свежим воздухом. Он чувствовал себя так, словно сложил с плеч на землю тяжелый груз. Он закрыл глаза и отдался смутным бегущим картинкам, которые возникали под веками и потом лопались, как пузырьки. Порой в сознании его возникало лицо сотрудника средних лет с короткими русыми волосами, тот напевал, и это было неприятно.

Несколько минут Исмаил оставался в таком положении. Писк трясогузки заставил его открыть глаза. Пичужка весело трясла хвостом рядом с его ногами и попискивала. Он медленно свистнул. Трясогузка опять отлетела и села чуть поодаль. Он встал на ноги. Галстук кое-как висел на его шее. Он снял его и, смотав, сунул в карман. Нагнулся к бассейну и несколько раз плеснул себе на лицо. Солнце уже дошло до половины неба.

Он отошел от площади. Несколько раз хотел сесть в такси, но неприятное чувство останавливало его. Вполголоса он бормотал: «Приеду домой, и что? Скажу: неудача? Руками разведу? Клянусь Аллахом, не поеду!»

Пиджак он снял и перекинул через плечо за спину, пошел пешком. Бормотал сам себе: «Вот так вот, считай — провал, а этот педик как хамил. Столько стараний, в галстуке пришел, а в итоге ничего, нуль, иди, мол, мы известим! А я какой осел, что пришел к этим с пустыми руками, шею согнул и милости ждал. Сто лет не хочу! Особенно к этому педику. Подлец, как он спел: «Ах, я иду!» Здесь попался бы мне, я бы тебе штаны-то спустил. Тогда поймешь, что такое «я иду». Тогда узнаешь Исмаила-синеглаза. Педик!..»

Он взмок от пота. Его передергивало. Деньги были в кармане, но он был зол на себя и хотел весь путь пройти пешком. Через несколько часов, изнемогая от жажды и обливаясь потом, он дошел до кофейни Али-Индуса. Бросил пиджак на стол и подошел к раковине. Сполоснул лицо и шею, и за ушами. За одним из столов дремал длинный Байрам. Али-Индус сидел против телевизора и смотрел сериал о войне и мире. Увидев Исмаила и не отрывая глаз от экрана, негромко спросил:

— Ну, какие новости, со щитом или на щите?

Исмаил, мрачный, развалился на стуле:

— Даже к погрузке навоза не допустили, какое там на щите и со щитом!

Услышав их голоса, длинный Байрам открыл глаза. Сначала посмотрел на своих овец на пустыре, потом потянулся и спросил:

— Ну что, Красавчик Исм, где пропадал? Вижу, «Спортивного мира» нет у тебя, о Хамаюне что слышно?

Не взглянув на него, Исмаил ответил:

— Сидишь, приятель, в ус не дуешь, а господин волк, смотри, как бы не уменьшил твое стадо! — потом спросил: — Али-ага, голоден я, что у тебя есть из еды?

— Иди сам сделай себе, что хочешь, ты все у меня знаешь.

Исмаил взглянул на серый экран телевизора. Женщина с прямыми длинными волосами обвила руками шею молодого мужчины, и лица их все больше сближались, Али-Индус, с полуоткрытым ртом, не отрывал от них взгляда.

Исмаил пошел за стойку. Обеденные тарелки были еще не вымыты. Он быстро поджарил себе яичницу, тут же съел ее, пошел в кладовку Али-Индуса и там растянулся. Здесь было уютно. Он лежал на спине и смотрел на индийскую актрису с красивой родинкой на лбу. Потом посмотрел на фотографию Али-Индуса в рамочке. На ней он был в красном галстуке и в барбарисового цвета пиджаке, его блестящие прямые волосы были зачесаны со лба назад и родинка была похожа на родинку индийской актрисы. И улыбался он, как она. Исмаил улыбнулся и закрыл глаза. Больше не хотелось ни о чем думать.

Вечером его разбудил голос Али-Индуса. Прошло какое-то время, пока он узнал эту темную комнату.

— Вставай, старина, часов пять-шесть уже, как плюхнулся.

Он вспомнил, где он. Сел на лежанке. Али-Индус ушел. В памяти, вызвав неприятное чувство, всплыло алюминиевое здание. Потом зазвучал в ушах презрительный голос того сотрудника средних лет. Его встревожило то, как Али-Индус разбудил его. Он хотел бы забыть обо всем. В сердцах он произнес:

— Друг, дай же мне поспать. Зачем понадобилось прийти и поднять меня?

Он зажег свет в подсобке. Со стены ему улыбнулась индийская актриса. Он встал и поставил на магнитофон одну из индийских пленок Али-Индуса; не раз он слышал эту мелодию, однако сегодня звучала она по-другому; сегодня звучала она как забвение и прибежище в мире сказки, неизведанном и чудном. Музыка успокаивала. Слушая музыку, он не отрывал взгляда от фотографии, и его взгляд скользил по двум очаровательным черным глазам и по родинке на лбу.

Во рту было горько. Мочевой пузырь переполнился. Он встал и пошел в туалет. Вымыл руки и лицо. Выключил магнитофон и свет и прошел в зал кофейни. По телевизору шел сериал о Мораде-молниеносном. Сесть было негде. Али-Индус крутился между столиками, приносил полные стаканы и забирал пустые. На его лбу и под глазами дрожали мелкие капельки пота. Сонным голосом Исмаил спросил:

— Вода есть в самоваре?

Али-Индус, не глядя на него, ответил:

— Ничего не делай, садись принцем. Я тебе чай подам.

Он сел позади стойки. Али-Индус поставил перед ним первый налитый стакан чая. От стакана поднимался пар, завивался в ветерке, создаваемом вентилятором, еле-еле крутящемся под потолком, и исчезал. Ильяс, длинный Байрам и Мохтар-красавчик сидели в углу кофейни, пожирая глазами экран телевизора. Исмаил, неся пиджак на руке, направился к ним. Увидев его, они потеснились, чтобы дать ему сесть. Ильяс, не отрываясь от телевизора, произнес:

— Али-ага говорил, что ты спишь в кладовке.

— Да, вздремнул.

Длинный Байрам, подмигнув, заметил:

— Да, дорогой, вздремнул — как див, храпел вовсю.

Ильяс спросил:

— Что стряслось? Али-ага говорит, ты при пиджаке и галстуке пошел на работу устраиваться. Типа, кричать в ухо глухому шайтану, да?

Исмаил, опустив голову, играл со слегка приоткрытым коробком спичек. Он ставил его на большой и указательный пальцы правой руки и подбрасывал. Перевернувшись, коробок становился стоймя на стол. И так — быстро-быстро, раз за разом. Ни одной осечки, всякий раз коробок становился стоймя и стоял, как вкопанный. Мохтар-красавчик не выдержал. Протянул руку и остановил коробок.

— А где твой галстук?

Исмаил вытащил краешек галстука из кармана пиджака и показал:

— Вот он!

Все трое смотрели на галстук. Длинный Байрам произнес:

— Исм-красавчик в галстуке, что получится? Маменькин сынок.

— Верблюд ты немытый, следи за языком!

Байрам рассмеялся, обнял Исмаила за шею и с силой поцеловал его:

— Синеглаз мой, я его слуга!

Фильм о Мораде-молниеносном кончился. Некоторые вспоминали его сцены, большинство уходило из кофейни. Морад-красавчик кулаком стукнул по столу. Коробок упал.

— Нам пора, завтра чуть свет на работу.

Оставив на столе десять туманов, он сделал прощальный знак рукой Али-Индусу, который мыл стаканы, и вышел. Выходя на улицу, он сцепил руки за спиной и слегка выпятил грудь. Исмаил снова занялся коробком, исподлобья поглядывая в телевизор. Ильяс встал и попросил:

— Исмаил, надень галстук, хочу увидеть, как ты смотришься.

Тот подбросил коробок и сказал:

— И ты шутишь, Ильяс, галстук ведь не для меня, мне пришлось его надеть.

Ильяс положил ему руки на плечи:

— Ну сегодня вечером уж больно охота увидеть тебя, дружище, в галстуке — неужто откажешь?

Длинный Байрам поддержал:

— Давай, покажись, не заносись уж слишком!

— Куда б я ни занесся, твои руки достанут! — пошутил Исмаил.

И голос Али-Индуса послышался от мойки:

— Исмаил, надень, и я посмотрю.

Исмаил тяжело поднялся. Зашел за стойку. Достал из кармана пиджака галстук, накинул его на шею, как утром, затянул под крахмальным воротником рубашки и установил посередине. Надел пиджак и пошел в сторону Ильяса.

— Пожалуйста, смотри во все глаза!

Ильяс глядел удивленно. Его глаза цвета меда блестели. Своими длинными костлявыми руками он обнял Исмаила за шею, поцеловал его и сказал:

— Служу высшему, ей-ей, нет тебе равных в Гамбар-абаде и вокруг!

Али-Индус вытер руки, подошел ближе и напевно провозгласил:

— Все на шаг назад, идет жених, зажигать пламя!

Те несколько человек, которые оставались в кофейне, рассмеялись. Ильяс воскликнул:

— Жених, идем в город, повеселимся. Мне уже не терпится!

И длинный Байрам поддержал:

— Идем-идем, а то терпение мое иссякнет!

Глава 4

— Думай как следует, а то нажалуюсь на тебя. Нельзя так со мной обращаться! Али-Индус опустил голову и машинально вытирал стол тряпкой.

— А все-таки, в чем я виноват, Акрам-ханум? Исмаил, слава Аллаху, уже мужчина, сам за себя отвечает…

— Раз-два, и мужчина? А для меня он еще ребенок все тот же. И я хочу знать, где он был ночью!

Исмаил, с заспанными глазами и бледным лицом, сидел у стены кофейни и слушал разговор матери с Али-Индусом.

— Я вчера днем и вечером все глаза проглядела, ожидая этого изверга. Полдень — нет его, вечер — нет, ночь — нет. До утра — то во двор, то в комнату. Глаз не сомкнула. Тысячу дум передумала. И вот опять полдень, и он, вместо того, чтобы прийти домой, спит у тебя в кладовке. Вообще, по какому праву ты заколдовал моего сына и похитил его, а? По какому праву? Имею я право подать жалобу на тебя?

— Что вы говорите, госпожа? Как это заколдовал? Какими чарами? Исмаил мне как сын…

— Вот не надо насчет сына, мы не знаем, где твой сын и где семья твоя! Все знают, что ты из Индии. А здесь колдовство затеял! Теперь на сына моего порчу навел!

Али-Индус рассмеялся. Бросил тряпку на стол.

— Чего только не говорят за спиной. Добрый человек о себе чего не услышит?

Потом он повернулся к Исмаилу:

— А ты что скажешь? Спишь или нет, слышишь, что говорим?

Тот был еще в полусне — веки опухли, глаза красные и зевает вовсю.

— Слышишь или нет, что мать твоя говорит?

— А в чем проблема-то?

— Ты меня спрашиваешь, в чем проблема? Ты своей матери объясни, а то она мне всю кофейню разнесет.

Исмаил нетвердо встал на ноги.

— Что случилось, мама? Одну ночь дома не был, так ведь не десять. Сейчас как раз собираюсь домой.

— Прах на твою голову, что ты опозорил меня. Вот уйдешь на работу устраиваться, а потом труп принесут.

— Так ведь все хорошо, родная. Иди домой, я сейчас приду.

— Да сто лет ты не нужен мне. Чтоб ты сдох. Чтоб ты под машину попал. Чтоб ты в ад провалился. Но не позорь меня!

Произнеся это, она быстро вышла на улицу. Воцарилась тишина. Под потолком крутился вентилятор, чуть поскрипывая. Вошел длинный Байрам со своим посохом. Увидев Исмаила, рассмеялся и громко спросил:

— Ну как, Исм-красавчик, вчера хорошо повеселился?

— Тебе какое дело?

— Байраму-спортсмену до всего дело!

— Не мели ерунду.

— Да здравствует Хамаюн!

— Тьфу! Говорить с тобой не хочу.

— Ну и не говори, гуляка. Али-ага, открой мне колу холодную, горю весь от жары.

Он развалился на стуле, прислонив посох к стене и стараясь не смотреть на Исмаила. Из громкоговорителя местной мечети раздался азан к намазу. Исмаил колебался, идти домой или нет. Не хотелось идти. Страшновато было. Побаивался он материнского скандала, ее визга и криков, ее проклятий и рыданий, и, в конце концов, оскорблений и смачных ругательств, заслышав которые, соседи открывали окна и выглядывали. Галстук все еще был у него в кармане. Самаду-аге, хозяину фотомастерской, обещал вернуть через сутки, и вот, задерживал.

С этой мыслью он поднялся, чтобы идти домой, когда перед кофейней остановился вишневый «Бенц» Айаза. Как всегда, за рулем был Хатем, сам Айаз водить не любил. Он был грузный, с выступающим животом, короткими кривыми ногами и мясистым лицом, с широченными усами, черными и тяжелыми, закрывающими губы. В Гамбар-абаде и вокруг все знали, что Айаз приторговывает зельем. Говорили, что деньги он лопатой гребет и что в полиции у него дружки, которые закрывают глаза на его дела. Еще, правда, говорили, что сам он подвешен на высокий крючок. При этом он привычки к зелью не имел. Жизнь вел здоровую. Он был мягок и добр, немного нетерпелив и очень забывчив. Видели, что он приносил деньги в банк, чтобы положить на счет, кипами ассигнаций, завернутых в большой платок, и так их и подавал в окошко кассиру. Когда его спрашивали: «Айаз-хан, сколько здесь?» — он моргал, как ребенок, и отвечал: «Не знаю. Посчитайте, увидите, сколько». Кассир начинал считать. Клиенты банка изумленно смотрели на груду денег, а он после подсчета соглашался с любой суммой, которую называл кассир. А вообще-то народ боялся больше Хатема, чем Айаза. Хатем был как волк — с вытянутым лицом, расширенными глазами кофейного цвета и бурыми усами. Его взгляд был тяжелым и угрожающим. Длинный Байрам, увидев Айаза, встал.

— Здравствуйте, Айаз-хан! Пожалуйте!

— Ну, как дела, Байрам? Нормально? Садись. Чего ты встал?

Байрам не мог сказать, что встал из уважения. Он сел. Айаз, потный и задыхающийся от жары, рухнул на одно из кресел и, обращаясь к Али-Индусу, который вышел из-за стойки к самовару, спросил:

— Как дела, Али-ага, нормально? Да не оскудеет рука твоя, дай мне, пожалуйста, кружку холодной воды.

Али-Индус с уважением уточнил:

— Чай, холодный лимонад? Айаз-хан, то и другое готово.

— Нет, нет. Кружку холодной воды. Жажда невыносимая, небо и земля горят, такая жарища.

— Вы правы, Айаз-хан. В этом году очень жарко.

Али-Индус извлек из холодильника большую, полную воды кружку, в которой плавало красное красивое яблоко, и кивком головы указал Исмаилу отнести ее Айазу. Исмаил неохотно поднялся, взял кружку из рук Али-Индуса, медленно отнес ее и поставил на стол перед Айазом.

— Пожалуйста.

Айаз с любопытством смотрел на него.

— Будь здоров, юноша. Очень красивое яблоко, да не оскудеет рука твоя, Али-ага.

— На здоровье.

Айаз выпил эту кружку, все время исподлобья наблюдая за Исмаилом. Допив воду, глубоко вздохнул и взял яблоко, а пустую кружку поставил на стол. Исмаил спросил:

— Еще выпьете?

— Нет, достаточно!

Он вытер усы мягкой частью кисти между указательным и большим пальцем и дал знак Хатему зайти. Хатем вошел. Никто никогда не видел его улыбки. Он был мрачен и угрюм.

— Давай, выпей что-нибудь, и поедем.

И сам так сильно укусил яблоко, что сок брызнул по сторонам губ. Мысли Хатема, как видно, были о машине. Он сел рядом с Айазом и, не глядя на Али-Индуса, сказал:

— Лимонад, пожалуйста, холодный!

Али, стоящий наготове, взял горлышко одной из бутылок, с хлопком открыл ключом ее крышку и поставил перед Хатемом. Айаз достал из кармана платок, вытер им пот под горлом, мочки ушей и, кивнув на Исмаила, спросил у Али-Индуса:

— Парень откуда, не видел ведь я его?

Али-Индус, помедлив, ответил:

— Парень местный, со второй восьмиметровой[2].

— Помощник твой?

— Нет, заходит иногда, свободен он, безработный.

— Ох, как так? А учеба там, армия?

— Освобожден от армии. Учебу окончил, так получается. Я всего не знаю. Однако, Айаз-хан, парень он хороший.

Айаз посмотрел на Хатема и заметил:

— Жаль, что без работы, да, Хатем?

Хатем посмотрел на Исмаила и произнес:

— Если бестолочь, так и поделом.

Али-Индус быстро возразил:

— Нет, он сообразительный, посмотрите в его глаза: ничего подобного. Прозвали его Исмаил-синеглаз. Отца нет, а мать их едва концы с концами сводит. Бедняга вчера ходил устраиваться в банк — так эти животные только посмеялись над ним, очень грубо, он так расстроен был. Вчера ночевать домой не пошел. Вот только что, перед вами, мамаша его здесь была, можно сказать, скандал целый устроила.

— Надо же!

— Да буду я вашим вечным должником, Айаз-хан, если бы вы могли помочь ему с работой. У меня-то руки коротки.

— Говоришь, хотел в банк устроиться?

— Да, Айаз-хан.

— Ну, это несложно, прямо завтра пусть идет к этому парню, директору банка, что на углу. Скажешь ему, Айаз прислал. Я ему позвоню.

После этого он положил на стол ассигнацию в сто туманов и встал. Уходя, громко сказал Исмаилу:

— Будь здоров, молодой человек, и ты тоже, Байрам-длинный, и ты, Али, будь здоров.

Хатем проворно открыл перед ним дверцу «Бенца». Оба сели в машину. Хатем завел двигатель и тронулся. Али-Индус взял ассигнацию в сто туманов, отнес ее, бросил в ящик кассы и сказал Исмаилу:

— Бог тебе помог. Теперь иди спокойно домой, а завтра поутру первым делом — к директору банка, что на углу, скажешь: меня прислал Айаз-хан.

— И все?

— И все, все дела.

Так, без каких-либо усилий со стороны Исмаила, все узлы, один за другим, оказались развязаны, и цель — скорее матери, чем его собственная — была достигнута. То отделение банка, в котором ему предстояло работать, находилось в конце десятиметровой[3] улицы Саадат — это была оживленная магистраль, упирающаяся в железную дорогу; между ней и банком находилось еще несколько магазинов. По другую сторону рельс оставались еще огороды и бахчи, тянулись глинобитные полуразвалившиеся стены и возвышалась старая рефрижераторная установка, издали напоминающая крепость. По ту сторону железной дороги начиналась территория дознавательной базы жандармерии, а эта сторона относилась к полицейскому участку. Рядом с железной дорогой раскидывали свои ковры организаторы азартных игр — и, если показывался полицейский патруль, игроки бежали на ту сторону железной дороги, если же появлялись жандармы, они перескакивали на эту сторону, причем ни полицейские патрули, ни жандармы не выходили ни на шаг со своей территории, как если бы это были пограничники двух стран, не имеющие права переступать государственную границу.

В первый день, еще не было восьми, Исмаил уже был у дверей филиала банка, в пиджаке, брюках и на этот раз в уже не позаимствованном галстуке. Для него филиал был как крепость. Он переживал, опасаясь того, что кроется за этими матовыми высокими витринами. Хотелось бы ему, чтобы там было так же, как в кофейне Али-Индуса, чтобы он спокойно и без тревоги мог войти, громко поздороваться, спросить знакомых, как дела, открыть кран над раковиной и вымыть руки и лицо, потом сесть, где захочется — а банк, и пиджак, и брюки, и галстук сдавливали его. Если бы не мать, он не пошел бы сюда. Он готов был получать водительские права и работать на грузовике, ездить с ней продавать фрукты, и тысячу других дел делать — но не банк. А мать на двух профессиях упорно настаивала, и прямо так и говорила: или нефтянка, или банк. Нефтяная фирма — по причине больших там денег, банк тоже: сотрудники там очень опрятные и собранные, вся работа их с деньгами, и уж обязательно их собственные зарплаты — высокие.

Он подошел ближе, обе руки, как козырьки сбоку глаз, приложил к стеклу и посмотрел внутрь. Там был мужчина, вытирал столы. Исмаил постучал пальцем в стекло. Мужчина поднял голову, потом вернулся к своему делу. Исмаил еще раз постучал и дал ему знак подойти к двери и открыть ее. Мужчина бросил тряпицу на стол, быстрым шагом пошел к дверям, открыв их, высунулся и спросил:

— Ну что стучать спозаранку? Видите, что никого нет? Я уборку делаю.

— Я это, по работе.

— Хорошо, но пока нет сотрудников, с восьми работа. Тогда и сделают всю вашу работу.

Он был высокий, живот у него был вздутый, шея тонкая, а голос — густой. Он скрылся в филиале и закрыл дверь. Было еще без четверти восемь. Исмаил пошел к железной дороге. На пересечении улицы Саадат и железной дороги стояла маленькая будка стрелочника, ее два небольших окна смотрели в разные стороны. Заглянув внутрь, Исмаил увидел лежанку, а на ней — свернутое постельное белье. В другом углу комнаты на огне грелся закопченный чайник. Ему понравилась и эта будка, и та жизнь, которой жил стрелочник. Он рассматривал все с жадностью. Филиал и время, приближающееся к восьми, исчезли из его сознания. Стрелочник с удивлением смотрел на молодого человека в галстуке, заглядывающего в его будку. Через некоторое время и Исмаил заметил стрелочника, и они уставились друг на друга. Тот был средних лет, худой, с морщинистым лицом и длинными русыми волосами, свешивающимися из-под фуражки, одетый в темно-синюю форму с золотистыми пуговицами.

— Салям!

— Салям, дорогой господин.

— Простите меня. У вас тут есть часы?

— В будке нет, а вот здесь есть, — он поднял рукав и показал свои часы. — Пожалуйста. Вот часы.

— Сколько сейчас?

Стрелочник приблизил циферблат к глазам. Всмотревшись, сказал:

— Три часа ночи показывают. Черт, остановились: забыл завести!

Исмаилу показалось, что он опоздал.

— В восемь я должен быть в банке! Стрелочник изумленно смотрел, как юноша кинулся бежать. Стремглав Исмаил слетел с железнодорожной насыпи и вскоре подбежал к филиалу. Двери были открыты. Уже пришли сотрудники, несколько клиентов ожидали перед барьером. Исмаил вошел и растерянно остановился. Буфетчик вышел из своей комнаты с подносом, на котором стояло несколько стаканов чая. Увидев Исмаила, громко сказал:

— Вот теперь вовремя, а не то, что было!

При этих словах на них обратили внимание. Буфетчик, ставя стаканы с чаем на стол, продолжал:

— Господа пришли, излагайте свое дело. Исмаил стоял все так же растерянно, глядя на лица сотрудников. Буфетчик, видя его замешательство, подошел к нему с пустым подносом и спросил:

— Так в чем ваше дело?

Исмаил поправил галстук и сказал:

— Мне сказали прийти в этот банк работать. Буфетчик с удивлением осмотрел его с головы до ног и произнес:

— Так и сказали бы. А я откуда знал? — затем повернулся и отчетливо объявил: — Новый сотрудник пришел!

Господин, чей стол стоял отдельно от других, низенький, с подстриженными и аккуратно причесанными волосами, встал и, подойдя, спросил:

— Господин Сеноубари? Мы ждали вас.

Он потянулся через барьер и пожал руку Исмаила. Его рука была мясистой, мягкой, с короткими пальцами. Он провел Исмаила на ту сторону барьера, в помещение для служащих. Рядом с его столом стояло несколько стульев вокруг низкого столика. Они сели друг против друга. Прежде чем начать разговор, тот повернулся и сказал буфетчику:

— Господин Могаддам, если не трудно, чай. Потом уперся обоими локтями в колени, сплел пальцы рук и всмотрелся в лицо Исмаила.

— Опыта работы вы не имеете?

— Опыта этой работы?

— Да.

— Не имею.

— Значит, вы хотели бы обучиться.

— Да.

— Очень хорошо. Меня зовут Солеймани, я директор филиала. Я рад, что вы к нам пришли. Наш филиал — один из самых загруженных в районе. Большинство клиентов — частные вкладчики. Несколько мелких торговцев имеют у нас текущие счета. У нас в банке есть правило, которое мы всегда повторяем: клиент прав. На это принципиальное положение следует обратить внимание. Сотрудник банка должен быть дисциплинированным, аккуратным и вежливым. Привлекать клиентов. Хороший сотрудник — это сотрудник, который всецело сосредоточен на работе. Как только появляется рассеянность, исчезают деньги. Обязательно помните, что, если деньги исчезли, они уже не вернутся. Разве бывает, что, если лев что-то проглотил, это можно достать? Все возмещается из кармана, банк ни крана[4] не прощает.

Могаддам на подносе принес стакан чая, поставил его на столик и придвинул к стакану сахарницу. В это же время в помещение вошел еще один сотрудник. У него была белая, светлая кожа и редеющие кудрявые волосы. Он громким голосом поздоровался и, подойдя к Солеймани, обменялся с ним любезностями. Солеймани познакомил их:

— Уважаемый господин Хедаяти, заместитель директора филиала. А это господин Сеноубари, новый сотрудник.

Хедаяти рассмеялся. Глаза на его лице превратились в две горизонтальные узкие щелки.

— Ростом вы хоть куда, добро пожаловать.

Солеймани поправил галстук и сказал:

— Наш уважаемый господин Хедаяти очень старателен. В том числе он прилагает большие усилия выглядеть хорошо, чтобы люди думали, что он городской и никакого отношения к деревне не имеет. Однако по несчастливой случайности, как только он откроет рот и скажет два слова, так деревенское происхождение уважаемого становится всем ясным, и все усилия идут прахом!

Хедаяти не стал ждать, пока Солеймани договорит. Он сдавил руку Исмаила и сел за свой стол. Неторопливо передвинул и подравнял предметы на нем. Выглядело это так, как если бы и он был одним из предметов или необходимых приспособлений филиала. Потом Хедаяти поднял голову и сказал:

— Уважаемый господин директор, перед нашим новым сотрудником прошу вас разрешить мне не уточнять, из какой именно деревни прибыл сюда!

После чего он победно рассмеялся и сглотнул слюну. В тот же миг еще один сотрудник показался по эту сторону барьера. Он был худой и среднего роста. Одет он был в отутюженный костюм кремового цвета. Волосы его были пышными и одновременно прямыми, черными. Золотое пенсне придавало его худому лицу необыкновенно серьезный и решительный вид. Он тоже, перед тем как сесть за свой стол, подошел к Солеймани, и они поздоровались за руку. Солеймани представил ему Исмаила, затем сказал:

— Это господин Харири, учитель бухгалтерии. Это самый стильный работник нашего региона!

Харири рассмеялся и легким шагом пошел к своему столу. С появлением третьего сотрудника глаза Исмаила расширились от удивления. Сначала Исмаил подумал, что ошибается — но нет, это был он, Сафар, тот самый, кто недавно поселился в их районе и с кем разговаривал Али-Индус. Он был высокий, с каштановыми волосами, со светлыми глазами и кожей, в костюме кофейного цвета. Галстук так крепко был затянут под его выступающим кадыком, что издали напоминал кулак, который ему уперли в кадык. Исмаил негромко с удивлением сказал:

— Этот парень!

Сафар тоже, когда увидел его, подошел и спросил:

— Ты что тут делаешь, паренек из квартала?

Солеймани поинтересовался.

— Похоже, вы друг друга уже знаете?

Сафар ответил:

— Конечно. Имя уважаемого мне неизвестно, но в квартале я его несколько раз видел издалека.

— Это господин Сеноубари, Исмаил Сеноубари, — потом, обращаясь к Исмаилу, сказал: — А это господин Сафар Махрадж. Он недавно прибыл из села. Когда в первый день он вышел на работу, из предусмотрительности принес с собой домашние штаны, чтобы, если придется сесть на землю, а может быть, и лечь, не помять отутюженные брюки. Однако, к счастью — а может быть, к несчастью — такого случая не представилось. Господин также весьма прилежен как в работе, так и в супружеских вопросах. Например, на прошлой неделе ему очень понравилась одна дама. К делу он подошел весьма смышлено: узнав адрес ее квартиры, послал к ней свою сестру для предварительных переговоров с целью сватовства. Однако, к несчастью для господина Махраджа, для предоставления объяснений к дверям квартиры вышел муж этой дамы!

Хотя взрыв хохота сотрудников потряс помещение филиала, Сафар, не обращая на это внимания, приводил в порядок свой стол, готовясь к работе. Хедаяти, красный от смеха, сказал:

— Махрадж, черт тебя возьми, ответь же что-нибудь!

— Мне нечего сказать. Каждый разумный человек знает, что не надо откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня.

В это время с улицы вошли несколько клиентов и громко поздоровались. Солеймани подвел Исмаила к Хедаяти и сказал:

— Эй, уважаемый сельчанин, вручаю тебе Сеноубари, запускай его в дело!

— Слушаюсь, уважаемый начальник, так запустим в дело, что все деловые упадут!

— Посмотрим и оценим.

— Поглядим.

Солеймани сделал знак Исмаилу, чтобы тот садился рядом с Хедаяти. Исмаил пододвинул стул и сел.

— С вашего разрешения, господин Хедаяти.

— Добро пожаловать, стройный юноша, душа моя — жертва за тебя!

Исмаилу стало весело. Хедаяти брал бумажные деньги посетителей, которые они подавали, чаще всего, вложив их в сберегательные книжки, и вначале как следует подравнивал купюры, потом своими мясистыми белыми пальцами пересчитывал их, одновременно спрашивая у клиента сумму. Если видел, что сосчитанная им сумма совпадает с названной клиентом, то вносил ее в приход и в сберкнижку. Занимаясь этим, он спросил Исмаила:

— До сих пор в банке не работал?

— Нет, не работал.

— Значит, пробег — ноль километров.

— Да, так.

— И посвящение не проходил?

— Никак нет.

— Значит, это за мной! — затем, принимая через барьер сберегательную книжку от женщины, продолжил: — Работа в банке требует твоего внимания и собранности. У клиента, как правило, все мысли о его деньгах, и если ты ему недодашь, он обрушит на тебя тысячу бранных слов, однако, если ты ошибешься в его пользу, ни звука от него не услышишь, а если спросишь, будет так отрицать, что тебе стыдно станет. Как в азартной игре, ты понял? Ты слушаешь меня?

— Слушаю, конечно, продолжайте.

— Скажи-ка, ты женат или нет? Хотя по лицу твоему вижу, что нет.

— Неженат.

— Значит, только об этом и думаешь, так?

— Нет, не думаю.

— Как это не думаешь? А по глазкам твоим голубым видно, что ты горячий парень! Быстрее женись, это к твоей пользе, ты понял?

— Понял.

— В таких местах, для служащего банка очень легко найти женщину. Мы с утра до ночи работаем с деньгами, они и думают, что всякий раз, как захотим, можем взять себе. Но нужно быть очень внимательным. Женщина — как та же пачка купюр по сто туманов, следует очень тщательно пересчитать, чтобы не ошибиться ни в ту, ни в другую сторону, или чтобы фальшивку тебе не подсунули, потому что потом у тебя ее уже не возьмут, понимаешь?

— Понимаю.

— Очень хорошо, теперь возьми эту пачку двадцатитумановых и пересчитай. Хорошенько наблюдай за моими пальцами и делай так же.

И Хедаяти начал пересчитывать купюры, вложенные в одну из сберегательных книжек.

— Понятно тебе?

— Понятно.

— Тогда начинай!

Исмаил начал. Это было тяжело. Пальцы его с трудом перебирали купюры и быстро устали. Однако он не останавливался. Старался. В это время один посетитель сказал громким голосом с необычным выговором:

— Салям алейкум уважаемым господам и дамам!

Исмаил посмотрел на него. Высокий, в белой рубашке и с седыми волосами, лицо красное, глаза вытянутые, веки припухшие. Изо рта вперед выступало несколько желтых длинных зубов. Он тяжело облокотился на барьер.

— Как ваше драгоценное здоровье, уважаемый господин Хедаяти?

— А как ваше, уважаемый господин Аспиран? Дела ваши, вижу, идут хорошо, а как здоровье членов тела вашего?

Мужчина сказал:

— Уважаемый господин Хедаяти, чтоб вы знали: вежливость имеет гораздо большую ценность, чем все те деньги, которые вы пересчитываете. В этой связи убедительно прошу вас соблюдать вежливость!

— С вашей точки зрения, я чем-то вас задел?

— Я больше ничего не добавлю, вы все изволили слышать.

Потом мужчина повернулся к Исмаилу:

— А вы, уважаемый новый молодой работник, не могли бы посмотреть, какая сумма на моем счету?

Исмаил удивленно переспросил:

— На вашем счету?

— Да, как я и сказал, на моем счету, номер 444.

Хедаяти, записывающий цифры, сказал:

— Господин Аспиран, он пока не знает этого. Будьте добры, подождите немного, я лично буду к вашим услугам.

Затем он достал карточку счета из пачки других карточек и объявил:

— Пожалуйста, уважаемый господин, один миллион шестьсот тысяч риалов — такова сумма на вашем счету.

— Очень хорошо, господин Хедаяти. Но я вам много раз говорил, и это записано у вас на моей карточке: мое имя Зинати, а не Аспиран!

Он сказал это и быстро вышел на улицу. После его ухода следы улыбок еще оставались на губах многих.

Исмаил считал, и конца этому не было видно. Большой и указательный пальцы он погружал во влажную губку, находящуюся в пластиковой чашечке, смачивал их и продолжал считать. Пальцы устали. Он уже не выдерживал. Клиенты через барьер с удивлением наблюдали за его неловкими движениями — и его от стыда прошибал пот. Он встал и пошел в буфетную. Ноги затекли, а новые туфли громко скрипели, отчего было еще мучительнее. В буфетной он посмотрел на себя в зеркало. Вид у него был подавленный. Он немного ослабил узел галстука, свободно вздохнул, сполоснул водой лицо. Сел на стул напротив вентилятора буфетной. Расслабил руки и ноги и закрыл глаза. Вспомнил о кофейне Али-аги. В это время там — тишина. Заходят иногда пенсионеры, старики, да порой усталые водители такси или поденные работники, чтобы утолить жажду, моют руки и лицо и просят напиться.

— Приятного вам отдыха!

Он открыл глаза. Это Могаддам вошел, чтобы приготовить чай.

— Ничего не делавши, уже устали?

— Нет, друг, я не устал. Терпение кончилось. Не могу просто так считать деньги.

— Надо привыкать, работа в банке вся такая.

Он наполнил чаем несколько стаканов.

— Если позволишь совет, вставай и иди в зал — хотя бы делай вид, что работаешь. Иначе нашему говоруну Солеймани это не понравится, и он быстро издаст приказ об увольнении.

Исмаил тяжело поднялся, оправился и вышел из буфетной. По пути ему нужно было пройти мимо Сафара. Тот тоже, как и Хедаяти, сидел перед своим окошком. Выдавал и принимал деньги и вносил записи. Говорил он скупо. Его лицо было каменным и холодным, брови напряженно выгнуты. Выглядел он так, будто какой-то драгоценный шанс уходил из его рук. Все слова, не относящиеся к работе, игнорировал. Лишь тогда, когда смеялись все, он коротко улыбался — и опять возвращался к делу. Исмаил придвинул один из стульев и сел рядом с ним.

— Как дела, господин Сафар? Бог в помощь.

— Спасибо, сосед!

Он быстро взглянул на Исмаила и опять — за работу. Писал он, сильно нажимая ручкой на бумагу, точки ставил толстые и крупные. Почерк его был ясным и отчетливым.

— Я хочу дать тебе один совет.

— Пожалуйста, слушаю вас.

— Отлично. Если хочешь знать мое мнение, тебе лучше работать, не разгибаясь, зря время не тратить. Хедаяти работает уже больше десяти лет, должен бы пойти на повышение, но нет, остается на месте, без движения, и Харири напрасно старается, только головную боль себе наживает.

— Каким образом?

— Позже сам поймешь.

Исмаил украдкой взглянул на Харири. Тот все время молчал, однако в молчании его чувствовалась какая-то тревога и растерянность, не похожая на усердие и внимательность в работе. Вместе с тем, он казался добрым и мягкосердечным; особенно благодаря той горестности, которая, как невидимый ореол, окружала его.

— Мне кажется, он хороший человек.

— Хорош-то хорош, да и оставь его, нам что за дело. Каждый должен о себе думать.

— Тебе нравится эта работа?

— Мне никакая работа не нравится. Я стремлюсь к тому, чтобы благосостояние было нормальным. А в этом филиале я не останусь. Каким угодно способом, но переведусь в филиал возле базара. Там клиенты денежные все, не то, что здесь, сто-двести туманов снять-положить. Там счета — свыше миллиона. Познакомлюсь с ними, займусь торговлей. Вообще банк сам по себе не важен, да и торговля тоже. Деньги важны. Человек должен нюхом чувствовать, где деньги, и туда стремиться. А то, что тут, мне не подходит. Прилепились к железной дороге… Это место ссылки, как край света, сюда посылают тупых и неудачников, я тут не останусь. Нет, не останусь!

Он замолчал. И тут же сильно сжал свои бледные, палевого цвета губы. Его каменное лицо стало еще холоднее, чем прежде. Он вел себя так, словно рядом с ним никого не было, и говорил, не разжимая губ. Руки его были белыми, пальцы — длинными и костлявыми, ногти — круглыми и коротко обрезанными.

Исмаилом овладела тревога, даже руки задрожали. Каменный, холодный мир Сафара испугал его. От его собственного мира отстоял он на многие мили. И Исмаил был неспособен шагнуть в эту страшную и жестокую, угрюмую вселенную. Сам он принадлежал к тому миру, центром которого была кофейня Али-Индуса и та индийская актриса с ее красивой родинкой и изящной улыбкой.

— Парень, иди деньги считать!

Голос Хедаяти привел его в чувство. Он медленно поднялся и подошел к Хедаяти. Опять сел на тот же стул и занялся пересчетом.

— Что он говорил?

— Ничего особенного, о банке и тому подобное.

— Он парень сообразительный, учись у него. А теперь считай так внимательно, как можешь!

И он считал, заставляя себя и мучаясь.

Когда, ближе к вечеру, рабочее время кончилось, он навел порядок на своем столе, пошел в буфетную, снял там галстук и повесил его на вешалку. Расстегнул воротничок рубашки. Накинул пиджак на руку. Попрощался со всеми и быстро вышел из филиала. На улице вздохнул наконец глубоко. Ступил несколько шагов — и почувствовал легкость, захотелось бежать и даже лететь. Автоматически он пошел в сторону железной дороги. Невдалеке от нее был небольшой ручей с черной, как смоль, водой, несущей с собой ил и грязь. Рядом с ручьем к железной дороге склонился старый ясень с перекрученными ветвями без коры. Несколько мальчишек, закатав штаны на бедра, бродили в воде ручья, отыскивая монетку или бусину, или еще какие-нибудь потерянные вещи. Мальчишки были черные и худые, на груди и меж коротких волос головы у них блестел пот. Исмаил прошел мимо них. Дошел до будки стрелочника. Старик был на месте. Сидел в своей будке на лежанке и смотрел в окно. Исмаил проследил за его взглядом: старик наблюдал за вороной, взгромоздившейся на ветку ясеня, и за мальчишками, возившимися в иле и грязи ручья.

— Салям.

Тот повернулся и смотрел на Исмаила. Вначале не узнал его. Потом удивленно спросил:

— А где же галстук ваш?

— Оставил его в сейфе банка.

— Хорошо сделали, там он не пропадет.

— Да, еще и интерес набежит.

— Что?

— Так, ничего.

— Слава Аллаху, вы — господин с перцем.

— Как скажете. Это вы мне утром перца подсыпали. А я сейчас зашел спросить, как ваши часы — идут?

Стрелочник посмотрел на часы и сказал:

— Работают, я их завел.

— Для того и зашел, чтобы спросить.

— Пожалте чайку!

— Спасибо, я пойду.

И он вышел из будки. В конце железнодорожных путей солнце опускалось в клубы пыли и дыма. Он пошел в ту сторону. Пошел сперва по шпалам, ступая на одну шпалу за другой, правой ногой, левой, правой, левой — не пропуская ни одной. Шел и считал. Смотрел под ноги. И быстро-быстро переступал, стараясь не пропустить ни одной шпалы, словно он считал купюры. Досчитал до тысячи. Утомился. Из-за того, что все время смотрел под ноги, голова кружилась. Больше он не считал. Поднял голову. Ручей, полный ила и грязи, все так же тек неподалеку от рельс. Тут и там его закрывал тростник или высокая дикая трава. Порой он встречался взглядом с удивленным прохожим, идущим ему навстречу между двумя рельсовыми путями. Они исподлобья смотрели друг на друга и расходились, каждый своей дорогой.

Исмаил решил пойти по самому рельсу. Идти по тонкой и гладкой стальной полосе было тяжело, особенно в этих туфлях с новыми скользкими подошвами. Он пытался идти по правому от себя рельсу, но не удержать было равновесия. Он перекидывал с места на место пиджак, который нес на руке, извивался всем телом, но одна нога все время срывалась. Чуть позже он понял, как держать равновесие, и двинулся вперед. Дальше одного шага от себя он ничего не видел. Старался не упасть с рельса. Говорил себе: если упаду, сгорю. А я не хочу гореть! Опустив голову, он с трудом, но упорно двигался вперед. Гореть не хотелось. Хотелось победить, пусть даже он вновь превратится в ребенка, который только учится ходить, пусть он еле ковыляет и ползет, как черепаха. Он ничего не слышал и не видел вокруг себя. Уставившись на стальную полосу, работая напряженными мышцами ног, он двигался вперед. Он не знал, сколько прошел, и понятия не имел, докуда хочет дойти. Хотелось все идти и не сгореть.

И в это время он почувствовал, что земля под его ногами дрожит, рельс ходит вверх и вниз. Он остановился, чтобы не упасть, и вдруг услышал рев, громкий и угрожающий, у себя за спиной. Он обернулся. Локомотив зеленого цвета с горящими огнями был в нескольких шагах от него. Громкий и протяжный гудок локомотива, его сияющий режущий свет и земля, которая сильно колебалась под его ногами, — все это повергло его в смятение. Он мгновенно бросился прочь с рельс. Поезд прошел мимо, локомотив своим громким гудком словно кинул в него всю ту ругань и оскорбления, которые имелись у машинистов. Земля все колебалась. Звук вибрации рельсов и грохот вагонов были душераздирающе громкими. Через некоторое время вагоны закончились. Поезд ушел, однако земля под ногами все еще дрожала и гудок все так же потрясал душу. Он добрался до зарослей высоких тростников возле ручья, бросил пиджак на траву и развалился на нем. Несколько раз глубоко вздохнул. Неприятный запах раздражал — но несколько диких белых лилий возле ближнего берега ручья своими раскрытыми лепестками ловили лучи заходящего солнца.

Глава 5

Через несколько месяцев он освоился в филиале. С первой зарплаты купил в рассрочку телевизор «Шахаб-Хитачи» с экраном 24 дюйма. Больше всех радовался Махбуб: теперь по вечерам ему не надо было идти в кофейню Али-Индуса и втискиваться между мальчишками на эту расшатанную деревянную скамью для того, чтобы смотреть мультфильмы. Теперь он мог это делать дома, а кроме мультиков смотреть и кинофильмы, и сериал о Мораде-молниеносном.

В тот вечер, когда появился телевизор, мать насыпала руты в кадильницу и зажгла ее. Окурила телевизор «Шахаб-Хитачи». Потом на стену над телевизором повесила ветку верблюжьей колючки с шипами, от сглаза и злых духов, и сложенную молитву-талисман спрятала под телевизор. Продавец телевизора был из клиентов банка. Он выписал общий счет на четыре тысячи туманов: пятьсот туманов сразу, остальное частями, по триста в месяц. Хорошие были условия, и платеж не очень чувствительный.

За несколько месяцев, когда Исмаил получал зарплату, в доме изменилось многое. Мать купила и поставила на кухне маленький холодильник, обновила себе чадру. Подумывала о ковре, чтобы заменить им истертый дешевый палас комнаты. Сердце ее потеплело. Сил прибавилось. Она говорила, что земля теперь из-под ног ее не уходит. И Исмаил был доволен тем, что своей работой он дал матери чувство спокойствия и сердечное тепло. К работе он привязанности не имел. Он уходил из дома утром, возвращался к вечеру. Подремав немного, шел в кофейню Али-Индуса. Встречался с друзьями. Гулять и ходить в кино стало для него делом обычным. Он смотрел все новые фильмы. Недавно побывал и в театре, и этот опыт приобрел. Книги он теперь читал со спокойной душой: какая понравится ему, ту и покупал. Теперь уже он не должен был, как раньше, поедать глазами руки Ильяса, приносившего ему книги. Читал он по большей части в кофейне. Если там становилось слишком шумно, шел в подсобку Али-Индуса и читал в ней, а если уставал, смотрел на большую фотографию индийской актрисы, и иногда вместе с ней улыбался.

От Хедаяти он услышал о предстоящем приеме у главноуправляющего банка.

— Не знаешь ты еще, парень, как это здорово! Все, что душе твоей угодно, кушай; салаты, жаркое, мороженое, вино — все, что хочешь. Как гласит пословица, от птичьего молока до человечьей души!

Солеймани и Харири тоже говорили о приемах прошлых лет как о запомнившихся, приятных вечерах. А Сафар, как и Исмаил, ни одного приема еще не застал.

Однажды к вечеру, закончив работу, они вымыли руки и лица, аккуратно причесались и на двух машинах отправились в клуб банка, находящийся в Шамиране[5]. Харири вез Хедаяти и Исмаила, потому что и возвращаться им было в одну сторону. Сафар поехал вместе с Солеймани. Хедаяти сказал:

— Этот молодой человек — очень умный: сел с директором филиала, очаровывать его будет!

Исмаил сел на заднее сиденье. Машина Харири была марки «Пежо», старая и видавшая виды, но аккуратная и чистая, как и сам он, имеющий внешний вид — волосок к волоску и заботящийся о том, чтобы цвет сорочки подходил к пенсне.

Когда подъехали к банковскому клубу, уже стемнело. Харири припарковал машину под громадной чинарой возрастом в несколько сотен лет, и все трое пошли в сторону клуба. Издали был виден свет в дверях клуба и само его освещенное здание, напоминающее бельведер. Хедаяти откашлялся и произнес:

— Вот оно, здесь же было в прошлом году!

Его голос слегка дрожал. Двое служителей в одинаковой одежде стояли с двух сторон двери по стойке «смирно». Хедаяти предпочел отстать, а вперед подтолкнул Харири:

— У тебя класс выше. Иди первым!

Харири пошел впереди. Служители поклонились ему, и он вошел в двери, после него — Хедаяти и затем Исмаил. Внутри, в глубине вестибюля, в дверях главного зала стояло несколько пожилых, видных мужчин, выглядящих как аристократы, с седыми волосами и пронзительными взглядами. Хедаяти, увидев их, невольно произнес:

— Вай, Боже мой, это сам главноуправляющий…

Нервничая, они подошли. Первый из мужчин, улыбающийся особенно значительно — глаза его сверкали от переполняющей его радости — был главноуправляющий банка. Он тепло здоровался за руку с приглашенными. Харири и Хедаяти пожали ему руку и прошли. Исмаил чуть отстал. Главноуправляющий протянул ему руку и мягким голосом произнес: «Подходите, молодой сотрудник!»

Его седые усы шнурком, под влиянием улыбки, успокоительно растягивались. Исмаил вложил свою руку в его руку. До сих пор он не пожимал рук людям такой влиятельности и достоинства. На миг они взглянули друг другу в глаза. Рука главноуправляющего была мягкой. Ее тепло было приятным. В то же время, в тот миг, когда он сжал руку Исмаила, по его лицу прошла волна уверенности в себе, переходящей в чувство высокопоставленного владычества.

Исмаил и другие вошли в большой зал, в котором вокруг столов были расставлены стулья. Позади столов, в мягком свете, по сторонам зала виднелось множество народа. Вдоль одной из стен зала тянулось возвышение, высотой примерно в метр, на котором выстроились различные кушанья, иранские и иностранные. Под этим возвышением местами горел огонь, своим мягким пламенем подогревая еду. Здесь были самые разнообразные салаты, сладости, желе и напитки, глаза разбегались. Взгляд Хедаяти, завидевшего это, заблестел, он сказал: «Я пошел вперед, да и вы не мешкайте, смелее!» — и он ушел, не оглядываясь. Продвинулся в сторону возвышения с едой и вскоре исчез из вида. Исмаил с Харири, хотя и медленно, двинулись в ту же сторону.

Чем ближе к столу, тем многолюднее становилось. Тут уже стояли плечом к плечу, толкая друг друга. Те, кто положил себе еды, отходили и начинали есть. Торопливо глотали то, что запихивали в рот. Некоторые от усердного глотания покрылись потом. Исмаил так засмотрелся на это, что потерял Харири, тот тоже исчез. Теперь Исмаил был один и никого не знал вокруг. Все поглощали пищу, глядя по сторонам захмелевшими, немного влажными глазами. Лязг ложек и вилок наполнял зал. Ни Солеймани, ни Сафара также не было видно. Когда открылся подход к возвышению с едой, Исмаил взял себе тарелку и положил в нее немного салата. Сразу отошел в сторону. Нашел спокойный уголок и начал медленно есть. Запах еды смешивался с ароматом одеколона и с мягкой западной музыкой.

Шло время, и спадал шум вилок и ложек. Животы округлялись на глазах. Вместе с тем некоторые еще, ради забавы, хотя и уже пресытившись, продолжали двигать челюстями, бессмысленно глядя вокруг. В это время подошедший к микрофону человек пригласил гостей перейти в другую часть зала, где ровными рядами были расставлены кресла. Сотрудники банка потянулись туда. Появился и Харири. Его щеки расцвели, а глаза блестели. Он спросил Исмаила со смехом:

— Как, хорошо пришлось?

— Прекрасно!

Харири взял его под руку и потащил за собой.

— Пойдем, сядем на хорошее место.

Они нашли себе места и сели рядом. Исмаил спросил:

— Не видели господина Солеймани и Махраджа?

— Вон они, сидят перед председателем совета директоров.

Исмаил посмотрел туда, куда показал Харири. Увидел затылки обоих. Сафар, как всегда, сидел строго прямо. А голова Солеймани была вровень с его плечом. Он казался немного расплывшимся и приплюснутым. Харири низко опустился в своем кресле и пробормотал:

— Как они сдружились, а мы и не ведали…

В это время на трибуну вышел главноуправляющий. Все замолчали. Несколько мгновений он стоял, не говоря ни слова, и смотрел на сидящих. Кроме звуков кое-где передвигаемых стульев, ничего не было слышно, словно все задержали дыхание. Главноуправляющий откашлялся и медленно сказал:

— Вот уже недели и месяцы я, старик, жил в нетерпеливом и страстном ожидании этого дня. Я жаждал дня, когда большая и гордая семья нашего банка вот так тепло и искренне соберется под одной крышей, я на дрожащих ногах поднимусь на трибуну и своими ослабевшими глазами посмотрю на вас. И вот я смотрю тем взглядом, которым дедушка, постаревший и ослабевший, в последние годы жизни смотрит на своих потомков. Хотя сегодня я чувствовал недомогание и прибыть на встречу с вами мне было тяжело, все-таки я сказал себе: оставь больничную койку и приди на собрание дорогих людей — может быть, уже в следующем году ты не сможешь быть с ними. И вот я приехал, чтобы сказать: я люблю вас всем сердцем.

Он отошел от микрофона. Несколько раз кашлянул. Вытянул бумажную салфетку из коробки на столе и медленно вытер ею губы. Потом опять подошел к микрофону и, прижав руку к груди, сказал:

— В тот день, когда я закладывал первый камень в основание этого банка, я был так же молод, как вы сейчас, сердце мое было здорово. Сегодня я уже не таков, как был прежде, сердце больное, и говорить мне трудно, но я счастлив, что, хотя я отдал свое здоровье, взамен я вижу эту величественную картину. Теперь мы стали могучим деревом, наши ветви раскинулись далеко и широко, а корни глубоко внедрились в землю. Никакой ветер и буря не повалят нас. Буду ли я рядом с вами или нет, я спокоен. У меня есть к вам только одна маленькая просьба…

Он замолчал. Никто не произносил ни слова.

— Просьба старика-отца, который, возможно, не доживет до следующего года и которого уже не будет на следующем таком событии рядом с вами…

Опять все замолчали. Присутствующие задержали дыхание. Некоторые всхлипывали.

— Я не скажу «враги», но скажу — «конкуренты» — их у вас много, и они хотят обойти нас. Так сделайте все, чтобы не сдаться и не отступить. Это завещание вам вашего старого отца. Достаточно сказать, что, если бы я имел прежнее здоровье, я бы выпил за ваше здоровье. Увы, врачи мне запрещают, но вы — выпейте. Веселитесь и радуйтесь. Радуйтесь — и пусть так будет всегда…

В этот миг в переднем ряду встал один из молодых сотрудников банка, покачиваясь, подошел к главноуправляющему и жадно, страстно начал целовать его руки. Растерявшись, главноуправляющий отнял руки и спрятал их за спину. Тогда сотрудник бросился ему в ноги и стал тереться лицом о сверкающие туфли главноуправляющего, и плакать, и реветь, словно ребенок. Многие встали с мест, чтобы видеть эту неожиданную сцену. Один из служителей подбежал к трибуне, чтобы остановить молодого сотрудника. Но главноуправляющий поднял руки и сказал:

— Нет, не вмешивайтесь, отойдите! — потом он нагнулся и, взяв сотрудника за плечи, поднял его с пола. — Что ты, что ты, мальчик мой? Зачем ты целуешь мне руки и ноги? Это я должен целовать твои руки за то, что ты трудишься.

И он быстро поцеловал его руку. Молодой сотрудник, не ожидавший этого, рыдал, всхлипывая. Видя это, некоторые также начали плакать. Главноуправляющий, держа руки молодого человека в своих руках, подошел к микрофону и сказал:

— Я не согласен, чтобы праздничный пир превратился в траурную церемонию. Пейте за здравие и веселитесь.

Он поцеловал молодого сотрудника и быстро отошел в другую часть зала, туда, где собралось и ждало его общее руководство и региональные руководители.

После того, как отошел в сторону главноуправляющий, рассыпались по залу и другие, и настал черед веселья и развлечений. Люди не знали меры и потребляли горячительного больше, чем могли вместить. Неизбежно многих стало рвать — и в передней части зала, и в задней, и в туалетах. В этой части программы Исмаил не участвовал и вскоре собирался уходить. Его выбором стал желтый лимонад, который напоминал ему о кофейном заведении Али-Индуса: там, когда его мучила жажда, он часто шел к холодильнику, брал желтый лимонад и тут же, на месте, пил. А иногда шел в подсобку, снимал обувь, садился, прислоняясь к стене, смотрел на индийскую киноактрису и мелкими глотками пил желтый лимонад, охлаждался.

Кто-то сильно ударил его по спине. Он повернулся. Это был Сафар, с разрумянившимся щеками и горящими глазами.

— Ну как, парень из квартала, хорошо идет?

А потом, когда увидел в руках Исмаила стакан с желтым лимонадом, отпрянул, нахмурился и с тягучим акцентом спросил:

— Деревенщина, тут все есть, а ты лимонад пьешь? Боишься хлебнуть?

— Нет, парень. Но я столько налил, что сверх этого мне и не выпить.

— Ага. Лентяй, значит.

…Харири ждал его около двери. Они вместе с Исмаилом вышли на улицу. Навстречу им поспешил ночной ветер с гор и завладел их обонянием. Харири вытер платком пот со лба и глубоко вздохнул:

— Вай, вай! Какой воздух, мертвеца оживит!

Исмаил посмотрел на небо. Между ветвями и густой листвой чинары звезды сияли безжалостно. Ветерок мягко толкал ветки, и единственная горлинка душераздирающе печально пела свою песенку. Они подошли к машине. Вокруг нее крутился Хедаяти. Харири спросил:

— Что ты делаешь, Хедаяти?

— Дверца куда делась? Нету!

— Как нету, есть! Сейчас открою, один момент подожди!

Он открыл ключом дверь водителя. Сел. Потом открыл дверь с пассажирской стороны, потом заднюю, и дал знак Хедаяти садиться в машину. Хедаяти сел медленно и тяжело. Сел и Исмаил. Харири завел двигатель, и они поехали. Хедаяти вполголоса напевал. Исмаил сказал:

— Вроде как все прошло очень хорошо, правда?

Хедаяти повернулся и горящим взглядом посмотрел на него.

— Еще бы не правда, еще бы не хорошо, мои ноги как будто не по земле шли, а по небу. Знаешь, чего моя душа сейчас желает?

— Чего желает?

— Душа моя желает прямо сейчас, если б была тут большая река, раздеться догола, только в трусиках остаться, и прыгнуть в воду. Ай, хорошо как!.. Когда, помню, жил в деревне, все время купался, но никогда не раздевался совсем. Боялся мальков рыб. Они тебе все причинное место обгрызут, защекочут. Всегда нырял в трусиках и плавал.

И он начал движениями рук и рывками ног показывать, как плывет в реке. Потом представил, будто рыбки заплыли между его ног и начали его щекотать. Он громко, раскатисто захохотал, потом запел, потом заговорил:

— Нет, нет! Нет, не так. Девочки молоденькие, отпустите меня, черт, пальчиками не щекочитесь!..

Харири со смехом сказал:

— Ну ты даешь, старина, сейчас сворачиваю налево, чуть спокойнее, пожалуйста.

— Харири, душа моя, не понимаешь ты. Я тут не виноват. Это они ко мне в штаны залезли!

— Очень хорошо, постепенно освобождайся от них!

Тот помолчал. Машина неслась по пустынным улицам на предгорном севере Тегерана, спускалась к центру города. Сквозь открытые окна налетал ветер и бешено вихрился в кабине. Хедаяти вскинул руки и ослабил узел своего галстука.

— Я заткнулся. Черт, словно осла взнуздали. Нет, нет, осел — это хорошо, мамочка моя нежная, я умру за осла. Теперь за здоровье ослов громкими голосами поревите!

И он начал низким голосом, а потом высоким голосом издавать протяжный рев, и громкий, и долгий. Харири так смеялся, что слезы выступили, потом сказал:

— Хедаяти, ты с таким голосом должен был оперным певцом стать. Жаль, что тебя не открыли!

Хедаяти, замолчав, откинулся на подголовник сиденья. Исмаил смотрел на его голову, большую и бесформенную. Она напоминала тыкву — была с каштановыми редкими волосами и с кожей в пятнышках, шишечках и с капельками пота, выступившими на ней. От Хедаяти шел запах, резкий и тошнотворный. Исмаил, передвинувшись, сел позади кресла водителя и в зеркале нашел лицо Харири, внимательно следящего за дорогой. Он быстро гнал машину. Хедаяти проснулся от сильного ветра. Протяжно зевнул.

— Харири, душа моя, далеко еще ехать?

— Уже недалеко.

— У меня есть время спеть одну песню?

— Пой, дорогой Хедаяти, пой столько песен, сколько душе твоей угодно!

Хедаяти начал петь. Тут было все. от новомодных шлягеров до старинных песен. Он из каждой выхватывал одну строку или куплет, потом бросал. Пел он кое-как и без всякого смысла. Харири через зеркало посмотрел на Исмаила и засмеялся. Прошло несколько минут. Хедаяти замолк.

— Харири, душа моя, еще не приехали?

— Нет, еще не приехали.

— А-а-ах! До чего длинная эта дорога — как подштанники моей бабушки, сколько ни тяни, еще столько же останется. От того конца до этого — ух, растянули!.. — потом он обернулся на Исмаила и сказал: — Ага, а я и забыл. Ну-ка иди сюда, работа есть тебе.

— Какая работа?

— У меня бабушка вдова — женись на ней. Ни приданого не возьмет, ни калыма не надо, ни расходов на свадьбу. Все для тебя абсолютно бесплатно, прямо завтра идем и оформим все. И в добрый час! Если согласен, то по рукам! — и он протянул свою белую мясистую руку. — Соглашайся — не пожалеешь. Расходы на регистрацию тоже за мной, не хочу, чтобы ты бросал деньги на ветер.

Исмаил рассмеялся и пожал ему руку.

— Господин Хедаяти, так дела не делают, вы меня врасплох застали. Да что там, потрясли. Разрешите, я подумаю и позже отвечу.

— А о чем тут думать? Брачный договор подписывай — и вперед. Вон посмотри на Харири: тощий, как жердь, не поймешь, в чем душа держится, и с такими мощами взял себе двух жен. Одну ночь с одной, другую с другой. Я последнее время опасаюсь, что они ничего от него не оставят. Но выкладывается он изо всех сил. А ты боишься с одной старушкой не совладать. Эх, паренек, доколе будешь спать один? И красавец ты, и положительный, профессия есть и кусок хлеба — значит, все у тебя есть. Так чего ждешь? Подписывай — и работай себе.

Харири, хмурясь, спросил:

— Речь уважаемого подошла к концу?

— Как видишь, подошла!

— Твои расчеты какое отношение имеют к моей семье? Если есть желание, сам возьми еще жену. Если на то пошло, вместо одной трех возьми, а зачем, если уж мне позволено будет высказаться, тыкать мне в глаза моей семьей?

— Я не хотел, Харири, душа моя, ты ведь все по шариату делаешь. Да нарастет мясо на костях твоих. Теперь скажи мне, далеко еще ехать?

— Нет, недалеко.

— В сон клонит. Я посплю?

— Нет, не спи.

— Ну самую малость посвищу в дырочку.

Харири сбавил скорость и затормозил у арыка сбоку улицы.

— Выходи из машины!

— Почему это?

— Потому что приехали. Вон переулок твой. Десять метров пройдешь, и будет твой дом, узнаешь?

Хедаяти огляделся влажными заспанными глазами и сказал:

— Я это место знаю, разве наш дом не на этой улице?

— Именно здесь. Хочешь, под мышки тебя возьмем, доставим?

— Нет, друг мой, я сам могу дойти.

Он с трудом выбрался из машины, сильно подтянул брюки, по узкому бетонному мостику перешел через арык и двинулся по переулку. Рукой он держался за стену и шел вперед, пошатываясь.

Глава 6

На работе Исмаил разговаривал мало. Больше молчал. Он старался полюбить свою работу, но не мог. Всей душой не мог. Учет и порядок его не привлекали — не сравнить с Сафаром, который был до опьянения влюблен в эту профессию, старался изучить все углы и закоулки банковского дела, постоянно щелкал на счетах в уме, складывал и вычитал цифры. Солеймани, Хедаяти и Харири тоже, всякий по-своему, жили в этом мире, разговаривали о нем друг с другом, смеялись. А Исмаил лишь изредка мог установить связь с их миром и говорить с ними на одном языке.

Он, когда не было работы, смотрел через витрину на улицу и наблюдал за людьми и их движением. Это стало его привычкой и доставляло ему удовольствие. Напротив банка находился магазин ковров. Ниже и выше по улице располагались бакалейная и зеленная лавки. От улицы Саадат отходило множество улочек и переулков. Застройка — уютные домики в несколько этажей, теснящиеся друг за другом и похожие на старые спичечные коробки. По утрам открывались двери домов, и самые разные люди высыпали из них в переулки, стекались на улицу и отправлялись в места своей работы. Во время начала и конца уроков в школе улица Саадат становилась еще оживленнее: на улицу врывались спешащие на уроки ученики начальной и средней школы, девочки и мальчики. То и дело мимо банка проплывали повозки, запряженные тощими лошадьми, и нагруженные товарами ослы городских торговцев. Старая нищенка, которая летом сидела на разграничительной черте между магазином ковров и лавкой зеленщика, с приходом осени переместилась на точку между бакалеей и магазином ковров Зинати — чтобы над ее головой была широкая крыша крыльца, защищающая ее от дождя и снега. У старой женщины были блестящие синие глаза и громкий голос, которым она властно и решительно требовала у прохожих подать ей.

Господин Зинати, стоящий в дверях своей лавки, поймав взгляд Исмаила, поднимал руку, кивал головой — и в то же время жестом спрашивал у Исмаила о состоянии своего текущего счета. Исмаил похожими движениями, знаками цифр и намеками сообщал Зинати сумму на его счету. Старуха-нищенка своими двумя шариками глаз удивленно наблюдала за его жестами и иногда ворчала вполголоса.

Между тем — причем так, что он не заметил, когда это началось — стало происходить и еще кое-что. Очень спокойно это было, и очень неожиданно. Все начиналось ранним утром, когда солнце только-только поднималось над дувалами, домами и магазинами улицы Саадат, и улица приобретала особенную свежесть и сочность — и заканчивалось вскоре после полудня, тогда, когда заканчивались уроки в средних школах. После этого Исмаил вздыхал глубоким вздохом, не лишенным сходства с горестным «ах», и, опустив голову, погружался в работу.

Он теперь уже не мог не смотреть — и по утрам, и после полудня — словно это уже было не в его воле. Эти два отрезка времени были самыми важными из всех часов и минут его рабочего дня. Так ли, этак ли, но он должен был поднять голову и взглянуть на улицу, чтобы обрести спокойствие. За несколько секунд и даже минут до наступления этих особых мгновений начинало биться его сердце. Он чувствовал, как начали пылать щеки. Он переставал видеть и слышать. Сердце не лежало к работе, и руки не двигались, он невольно и с тревогой вглядывался только в одну сторону улицы Саадат. И в тот момент, когда он видел эти глаза, они тоже, в ту же самую секунду и миг, ласкающее смотрели на него — и потом удалялись, а чувство его тревоги становилось еще сильнее. Он жаждал снова увидеть эту пару ласковых глаз. Они здоровались этими взглядами, проникали в сердца друг друга, и мало-помалу его сознание начал наполнять голос: один человек спрашивал другого, и тот повторял тот же вопрос.

— Ты — кто?

— Ты — кто?

В эти короткие мгновения, в эти быстрые секунды эти две пары глаз находились в сцеплении, длящемся целую жизнь; с бесконечной мольбой они углублялись друг в друга и говорили друг с другом языком взгляда. Когда эта пара глаз, цвет которых был цветом меда, смотрела на него нежнейшим взглядом и потом удалялась, он тут же оказывался в пустыне одиночества, с вершины холма скатывался на дно провала. Он не понимал, как случилась эта штука. Откуда появилась эта пара любящих глаз. Глаз, которые словно бы вечно знали его. Эти глаза принадлежали девочке среднего роста с круглым белым лицом и длинными русыми волосами. Исмаил невольно оказался связанным с ней. Он не знал, когда это все началось. В его сердце вцепилось глубокое горе — однако сладкое, имеющее сладость меда и тот же цвет, что и эти глаза. Он чувствовал боль, боль, которая ему нравилась и приносила наслаждение. Много раз он хотел отцепить эту невидимую паутину со своих рук и ног, но не мог. Каждый раз, когда он хотел освободиться, он запутывался еще сильнее. Принимал решение больше ее не видеть, удалить из своей жизни эти глаза. Пусть все будет как прежде — десятиметровая улица Саадат и этот магазин ковров, и старуха-нищенка с синими глазами, которая сидела и просила денег у людей, пусть будут прохожие, которые пересекают его поле зрения или никогда больше не появляются в нем, — словом, пусть будет все так, как раньше. Несколько раз он решал, что как бы переведет часы назад и восстановит первоначальные условия. Ни утром, ни после полудня не поднимать головы. Смотреть только и исключительно на цифры. Складывать и вычитать их и думать о счетах других людей — как Сафар, который всем своим существом погружается в работу и концентрирует на ней все свое внимание. Но у Исмаила не получалось. В определенный миг, через стекло, из-за плеч плотно столпившихся клиентов, с другой стороны улицы он слышал звук ее шагов и знал, что она тяжело и встревоженно проходит мимо и с тоской смотрит на него, с каменной решимостью не поднимающего голову. В такие дни он до ночи чувствовал на своих плечах тяжесть этого встревоженного взгляда. Иногда и сны его оказывались во власти этих осуждающих, полных мольбы глаз. И он понял, что не может не смотреть, не может притворяться невидящим, не может повернуть вспять время и начать жить так, как если бы это еще не произошло с ним. Теперь было уже поздно, и эта пара влюбленных и знакомых глаз уже всегда была в его жизни, пристально разглядывала его жизнь.

Было начало осени. Холодный ветер носился по улице Саадат и собирал желтую и сухую листву деревьев внизу стен. Старуха-нищенка утеплила свою подстилку и надела старый платок ручной вязки, дрожащим голосом требовала от людей помощи.

Исмаил был слишком потрясен, чтобы это укрылось от матери и не встревожило ее. Он ни словом, ни намеком себя не выдал, однако мать догадалась о его проблеме, поняла, что его что-то гложет. Как-то она сказала ему:

— У человека ближе матери никого нет. Расскажи мне, что у тебя на сердце. Не копи в себе.

Но Исмаил молчал.

— Не хочешь сказать? Но так нельзя. Как бы там ни было, я твоя мать. И я должна знать, что с тобой случилось.

— Ничего, мама. Фактически — ничего. Если будет нужно, я скажу.

— Подойди к зеркалу и посмотри, во что ты превратился. Ты же на ногах еле держишься.

— Нет, держусь. Не беспокойся.

Но мать не могла не беспокоиться. Исмаил почти перестал есть. Не спал, как следует. Мать подумала, что неплохо бы его отправить куда-нибудь на несколько дней, чтобы сменил обстановку и забыл обо всем. Сначала она думала о своей собственной старой матери, которая жила в Сиблане, в предгорьях, но это было далеко, и в это время года там было слишком холодно. Потом она вспомнила о своем двоюродном брате, Мирзе Манафе. Он был рыбаком на северных промыслах.

— Хочешь, съезди к Мирзе Манафу! Езжай прямо в этот четверг, а в субботу вернешься на работу[6].

Он не знал, соглашаться ему или нет. Ему как будто было безразлично, ехать или не ехать. Способность к решениям и воля словно пропали у него. Он чувствовал себя как ребенок, который идет со всяким, кто возьмет его за руку. Молчал.

— Ну что, как ты решил, поедешь или нет?

— Хорошо, поеду.

Мирзу Манафа он видел несколько раз. Это был человек высокий и худощавый, глаза зеленые, кожа светло-кофейного цвета и взгляд добрый. Имя его было Манаф, но, поскольку он был мастер в писании бумаг, его прозвали Мирзой Манафом. В школе он не учился — потому что в деревне, где он рос, не было школы. Грамоте он выучился сам, вначале по Корану, затем по другим книгам, большинство из которых было на турецком. Он был остроумен и находчив в разговоре. Жил он легко. После деревенского муллы он был первым, к кому обращались люди — написать или прочесть письмо, составить молитву-оберег, которая спасет ребенка или корову, обессилит волка, гиену, кабана — на все он был мастер. До самого недавнего времени одна из таких молитв-оберегов была зашита под воротником Махбуба. В какое бы общество Мирза Манаф ни пришел, вокруг него сразу собирались люди, начинались его остроты и поддразнивания, заставляющие слушателей от отчаянного смеха хвататься за животы. Несмотря на собственную бедность и нужду, он был человеком самолюбивым, довольствовался самым малым, а выпрашивать подачки и плакаться не позволял себе. Сначала он, приезжая на север, устраивался сезонным промысловиком, а через некоторое время поступил в рыбопромысловый кооператив — и остался на побережье[7].

Исмаилу после подсказки матери стало казаться, что ему необходимо увидеть этого человека. Морской ветер будто ударил ему в голову, и он захотел в это печальное время года увидеть лес и услышать плеск морских волн. Там же, где жил Мирза Манаф, была и могила дяди матери — тот был инженером средних лет, приехал в эти края с советской территории и организовал в Ноушехре собственную небольшую фабрику. Однако смерть не дала ему развить это дело, и он умер одиноким и неустроенным. Мать всегда вспоминала своего дядю с чувством печали:

— Несчастный мой дядюшка, он был очень грамотный человек, много знал. Говорили, что в его голове — мозг Ленина. Но вот, хоть убей, жены и детей у него не было, и не хотел он иметь семью. Умер одиноким. Некому было умирающему воды подать.

Поздно вечером Исмаил сел на автобус, идущий на север. Еще не рассвело, когда он сошел на остановке «Побережье — мотель «Лебедь»». Дома и деревья вокруг плавали в густом тумане. Падала мелкая морось. Исмаил поднял воротник куртки и вжал голову в плечи. Поездка в ночном автобусе утомила его. Глаза щипало, клонило в сон. Острый холод пронизывал насквозь. Из-за домов и песчаных холмов слышался шум прибоя. Море казалось ему гигантским спящим чудовищем, которое храпело во сне, и храп этот углублялся в лес и слышался в горах. Исмаил огляделся по сторонам: вон сквозь туман светятся теплые огни. Он поправил рюкзак за плечами и пошел в ту сторону. Пронзая утренний туман, электрический свет лился из полуоткрытых дверей кофейного заведения. Он пошире открыл деревянную дверь и медленно вошел. Внутри было сильно накурено, пахло чаем и звучал громкий говор собравшихся рыбаков. В углу даже кричали друг на друга. Большинство рыбаков было одето в комбинезоны, они завтракали или просто курили.

Он осмотрелся, надеясь увидеть Мирзу Манафа. Силуэты одетых в темное рыбаков в густом табачном дыму казались дрожащими плавающими тенями. Пройдя между железными столиками, он подошел к хозяину кофейни. В противоположность Али-Индусу, этот человек был толстым и высоким. На его большой голове сидела потертая шапочка с козырьком. На бритом лице — широкие усы. Исмаил спросил о Мирзе Манафе. Хозяин вопросительно глянул на него покрасневшими глазами и хриплым и грубым голосом, в котором был оттенок враждебности, спросил:

— А какое у тебя дело к Мирзе Манафу?

— Есть дело к нему.

— Эх, вот люди удивительные, я же спрашиваю тебя: какое дело?

— Я его родственник, приехал повидать.

— Так не тяни и говори сразу, что родственник, всем спокойнее будет, — он немного помедлил и переспросил: — Мирза Манаф, говоришь?

— Ну да!

Хозяин кофейни прищурился и всмотрелся в зал. Потом указал в угол:

— Глаза открой, вон он, вон там, сидят вместе.

Исмаил пошел в ту сторону Несколько человек плотно сидели вокруг стола. Он внимательно всмотрелся в них — и узнал Мирзу Манафа. В отличие от остальных, сидящих плечом к плечу, давя друг на друга, он почти развалился в кресле и, глядя на четки, свитые в несколько колец посреди стола, посмеиваясь, говорил:

— Очень хорошо, только толкаться не надо. Сразу слушайте внимательно. Из этих колец одно — главная петля четок. Кто угадает, где она, я плачу за его завтрак. Если ошибется, он платит за всех, сидящих за этим столиком!

Один человек заспорил:

— Эк ты рассуждаешь, Мирза Манаф! Тому, кто выиграет, ты платишь только за его завтрак. А если проиграет — всем этим проглотам оплачивать?! Нет, так не пойдет!

— Почему не пойдет? Никто ведь не заставляет. Тот, кто хочет, поставит свой указательный палец в одно из этих колец, тот, кто не хочет — не надо, никто не заставляет!

Рыбак, завтракающий за соседним столиком, громко воскликнул:

— Ай, ребята, ну что вы за народ, с утра пораньше ссоритесь! Да ткни кто-нибудь пальцем, и все дела, пойдете по делам своим!

Но никто не подходил, чтобы поставить свой палец внутрь одного из колец. Тот рыбак, который спорил, встал из-за своего стола и, подойдя, сказал:

— Отойдите, дайте глянуть, сейчас я угадаю.

Он отодвинул нескольких рыбаков и склонился над столом. Едва всмотревшись в четки, сразу ткнул своим толстым и загрубелым большим пальцем в одно из колец и сказал:

— Пожалте, Мирза Манаф, теперь тяни!

Мирза Манаф посмотрел на него взглядом, мудрым в своей простоте, и переспросил:

— Значит, ты сюда палец поставил?

— Ну конечно, не видишь? Тяни давай.

— Если я потяну, и ты проиграешь, не говори, что ты не согласен, по какой-либо причине, оплатить завтрак этих людей.

— Будь спокоен, тяни.

Мирза Манаф наклонился к столу, взял хвостик четок и потянул за него. Кольца одно за другим раскрылись, а палец рыбака остался на столе. Мирза Манаф смял четки в кулаке и, подбрасывая их, сказал:

— Что я говорил? Разве я не говорил — проиграешь? Теперь давай посчитаем, вот этим людям оплати их завтрак!

Рыбак рассердился:

— Нет, я не согласен, ты мухлевал, давай еще раз!

Мирза Манаф встал.

— На сегодня все, посчитай сумму общего завтрака, а если хочешь, приходи еще раз завтра.

Какой-то человек от дверей кофейни прокричал:

— Полдень уже скоро наступит! Друзья, давайте на выход, во имя Аллаха!

Рыбаки начали вставать. Загремели отодвигаемые по кирпичному полу кофейни столы, скамейки, стулья с железными ножками. Исмаил подошел к родственнику и поздоровался. Мирза Манаф торопился, но, увидев знакомое лицо, остановился и вгляделся. Узнал его.

— Ты, Исмаил?! А тут что делаешь? У тебя все в порядке, с матерью, с Махбубом?

— Все в порядке, привет передают.

— Слава Богу. А здесь ты как очутился, один?

— Да мать сказала поехать, повидаться с вами.

— Наверное, голодный? Садись, позавтракай!

— Ничего, не беспокойтесь, идите на работу, я потом позавтракаю.

Мирза Манаф схватил его за руку.

— Сегодня возьму выходной. Нет проблем.

— Из-за меня не надо, ваша работа важнее. Я позавтракаю, потом погуляю, потом вы с работы придете. Выходной не надо брать.

Мирза Манаф поцеловал его.

— Невежливо получается.

— Очень даже вежливо. Вы идите.

Мирза Манаф, чтобы догнать других, торопливо выскочил из кофейни. Следом за ним вышел и Исмаил. Еще не рассвело. Рыбаки с фонарями в руках, похожие на светляков, шли сквозь слои тумана между деревьями в сторону берега. Он пошел за ними следом. Они расселись по нескольку человек в каждую лодку и взялись за весла.

Постепенно лодки все дальше отплывали от берега в море, которое, как огромная тайна, простиралось, кажется, до другого конца Вселенной. Внезапно из какой-то неизвестной дали подул резкий холодный ветер и принес запах водорослей и стоячей воды. Исмаил невольно глубоко вздохнул. Берег был безлюдным. Торопливые волны резко набегали на сушу, и всякий раз, как волна билась о берег, словно само море вздыхало, освобождая грудь.

Кофейня была пустой. Хозяин собирал подносы, стаканы и вытирал тряпкой столы. Исмаил сел в уголке. Хозяин искоса посмотрел на него и спросил:

— Что будешь есть?

— Завтрак!

— А я что, ужин предлагаю? Я спрашиваю, что будешь на завтрак?

— Докладываю вам, что буду есть завтрак.

Хозяин кофейни проворчал:

— Еще один Мирза Манаф, в придачу к нашему… — потом перечислил: — Есть сливочное масло, мед, сливки, яйца. Что подать-то?

— Сделай яичницу из пяти яиц, плюс два лаваша. Остальное потом закажу!

Хозяин пошел за стойку. Исмаил, нахохлившись, сидел за столиком. Холод все еще пробирал до костей. Веки его налились было тяжестью, но в это время хозяин заведения принес тарелку с яичницей на подносе. Запах ее взбодрил Исмаила. Сон улетучился, и он торопливо придвинул к себе поднос.

Насытившись, он откинулся на спинку кресла, и теперь сон неодолимой тяжестью навалился и охватил его, как плотный туман. Под веками бушевали волны и тащили его за собой.

Звук передвигаемых столов и стульев заставил его открыть глаза. Хозяин заведения наводил порядок. Исмаил зевнул.

— Когда они возвращаются?

Хозяин оглянулся на него.

— Около полудня будут здесь.

— Утром погода плохая была, ни зги не видно.

— По утрам всегда так. А с восходом — посмотри!

Исмаил глянул: солнце перед входной дверью лежало ковром. Хозяин кафе спросил:

— Ты откуда будешь?

— Из Тегерана.

— Работаешь кем?

— В учреждении.

— Ведущий сотрудник?

— Ведущий, не ведущий, потому как диплома не имею, но со временем, если выучусь, то буду им.

— И галстук носишь?

— Да. Вообще-то это обязательно, все должны носить.

— Дело понятное. Смотришь, двадцати нет молодому человеку, ну что ж, юноша видный, так я говорю?

Исмаил ничего не ответил. Снаружи солнце сверкало, и свет его проникал в кофейню. Исмаил встал, чувствуя в мышцах вялость и тяжесть. Вышел из кофейни. Влажные стволы деревьев были зеленого оттенка. Мелкие капельки росы сияли на их ветках и листьях. От полноты жизни Исмаил глубоко вздохнул. Красивый вид и чистейший воздух привели его в восторг. Он было пошел, куда глаза глядят — и вдруг ему показалось, что под ногами разверзлась пропасть и он катится в пустоту. Что-то в нем будто надломилось, вся красота перед глазами потеряла краски. Он почувствовал себя одиноким и покинутым. Из-за деревьев, из-за дальних гор, поросших лесом, глаза, которые имели цвет меда и были то веселыми, то обиженными, смотрели на него, затмевая собой все, а в его сознании звучал голос.

— Ты — кто?

— Ты — кто?

В горле его пересохло, язык с трудом шевелился.

— Место твое пустовало, и это разорвало мне сердце.

Он был близок к тому, чтобы разрыдаться. Он шел по песчаной обочине асфальтовой дороги. Небо расчистилось. Земля под жарким солнцем как бы блаженно потягивалась и зевала. Табунок лошадей с рассыпанными длинными гривами, с вытянутыми сильными телами, пасся на лугу. Он немного постоял, глядя на них. Потом полез вверх по склону песчаной дюны, на которой тут и там росли кусты. И вот уже под его ногами море уходило вдаль. Поверхность воды цветом была как расплавленная медь и казалась вспученной, выпукло выступающей. С другой стороны этой выпуклости виднелись белые мачты большого парохода, который тяжело полз через морской хребет, направляясь к берегу. Ближе сюда маленькие волны с белыми и серебристыми барашками вскипали на железной и медной поверхности моря и бежали к берегу.

Исмаил сидел на вершине дюны и не мог оторвать глаз от удивительного зрелища. Он вспомнил о маленьких лодках рыбаков, отплывших в предрассветной полутьме — но их нигде не было видно. Лошади, которые паслись на лугу, сейчас прибежали на берег и гонялись друг за другом. Ветер вздымал их гривы. Через некоторое время они скрылись за песчаными дюнами.

Белый пароход поднялся выше. Теперь он был на самой вершине выпуклости моря. Он напоминал большую детскую колыбель. Морские птицы с белыми головами летали вокруг Исмаила. Он поднялся на ноги, спустился с дюны и пошел в сторону кофейни.

Деревянные створки дверей были открыты настежь. Солнце освещало стойку до уровня груди. Пол кафе был полит водой и подметен. Вода из носика кувшина для омовения оставила на полу следы в виде неровных полукругов, сцепленных друг с другом. От больших кирпичей пола приятно пахло. Исмаил сел за тот стол, где сидел Мирза Манаф. Усталость и бессонная ночь в автобусе все еще давили на него. Молодой человек в рабочей одежде голубого цвета, на которой виднелись следы мелких и крупных капель масла, с аппетитом поглощал завтрак. Из радиоприемника слышалась песня на азербайджанском языке. Хозяин кафе, закинув ногу на ногу, спокойно курил. Когда вошел Исмаил, он погасил сигарету и налил и принес ему чаю. Теперь он как будто стал мягче. Глаза больше не казались красными зернышками граната. Их цвет был мягко-карий. Голос певицы с той стороны Каспия доносился чисто и громко, она пела о расставании и разлуке.

Хозяин кофейни спросил у молодого человека:

— Как долго еще продлится ваша работа?

Тот, с полным ртом, ответил:

— Неизвестно, зависит от погоды. До конца весны, до лета — Бог знает!

— Шоссе уже куда дотянули?

— В самую гору вошли и идем дальше. Тяжело очень. Все камень, скала, а холода…

— Зато какое дело делаете! Когда дожди и снега, деревни в горах связи с городом никакой не имеют. Заболеет кто, умрет, а новости не доходят. Шоссе им очень нужно.

Юноша отодвинулся от стола и, языком очищая зубы от пищи, ответил:

— Эх, уважаемый, если бы мы в своей жизни и для себя хоть тропиночку проложили, чтобы куда-нибудь она нас привела. А то всю жизнь в этих горах и на перевалах, камень дробим, дороги строим, а у самих — ничего, за других только радуемся.

В это время в кофейню вошла девушка в красной юбке, по кругу которой тянулись гирлянды мелких белых цветочков, на голову была накинута оранжевая шаль с длинной бахромой. Она шла к стойке заведения, и ее юбка колыхалась волнами. Хозяин, увидев ее, прекратил работать.

— Ну, что там?

— Азиз сказал взять денег у тебя, мяса купить.

Хозяин подошел к кассе. Девушка обернулась и исподлобья огляделась. Молодой человек невольно заерзал и, не отрывая глаз от нее, сел, выпрямившись. Хозяин пересчитывал мелкие деньги. Девушка, которую Исмаил видел в профиль и лицо которой разрумянилось, опустила глаза и не поднимала их. Взяв деньги, она негромко попрощалась и пошла к выходу. Выходя из кофейни, она невольно повернула голову, быстро взглянула в глаза молодого человека и вышла на улицу. Юноша, который выглядел так, словно чудом спасся от удара молнии, пришел в движение и начал жевать свои длинные усы. Прозрачная солнечная подсветка придавала платью девушки особое сияние, и, когда она шла, она словно бы вела за собой взгляд молодого рабочего. Через несколько мгновений он встал. Нерешительно прошел по всей длине кофейни и остановился в дверях лицом к улице, глядя на дорогу. Хозяин кафе спросил:

— Обедать будешь здесь?

— Не знаю, я инженера жду.

— Если здесь будешь, я скажу, чтобы из дома тебе обед принесли.

Молодой человек казался взволнованным и сбитым с толку. С расстроенным выражением лица он курил сигарету и маялся перед кофейней. Глядя на него, и Исмаил почувствовал беспокойство. В это время перед кафе резко затормозила машина. Послышался шум ее шин по гравию обочины. Молодой человек бросил сигарету, наступил на нее и сказал:

— Уезжаю, инженер приехал.

— В добрый путь.

— Не надо ничего купить? Для заведения, для дома?

— Нет, все есть.

Молодой человек негромко попрощался и ушел. Вскоре Исмаил услышал, как машина тронулась. Хозяин кофейни выглянул на дорогу. Потом повернулся к Исмаилу:

— Чаю выпьешь?

— Неси. Рыбаки когда вернутся?

— Скоро уже.

Хозяин поставил на стол чай, придвинул сахарницу к стакану и сказал:

— Мирза Манаф шутки шутить мастер. И грамотей, слава Аллаху, любому человеку жалобу напишет — эффект немедленный. Почерк его сразу любой начальник понимает. Слыхал я, что в море он теперь ходить не будет. В правлении кооператива, с документами будет работать. Правильно это, возраст уже не тот. Море старых и слабых не любит. Молодому волна под силу, а не таким старикам, как я или Мирза!

Над стаканом поднимался мягкий пар. Он курился, завивался и на высоте нескольких пальцев исчезал. В пустом пространстве кофейни летали мухи. Они вились вокруг друг друга, быстро соединялись и опять разлетались. Жужжание их было печальным и монотонным. Хозяин кофейни занялся приготовлением обеда. Исмаил несколько раз повернул стакан чая пальцами и почувствовал его жар. Взял кусочек сахара, вначале погрузил его в стакан, чтобы свежий чай пропитал его, потом положил в рот и запил чаем из стакана. Кусочек сахара растворился на его языке и растаял во рту. Остаток чая Исмаил выпил залпом и поставил стакан на блюдце. С тревогой он смотрел на открытую дверь кофейни. Серебристые тополя с голыми стволами, словно пальцы, указывали в глубину неба и печально, тихо-тихо покачивались. Сорока с вытянутым телом села на одну из ветвей, слегка согнув ее, весело покачала своим длинным хвостом и затарахтела. Хозяин кофейни сказал:

— Сорока. Слышишь, как тарахтит! Добрые вестники, ни разу еще плохого не принесли. А все-таки ждать — дело неприятное, всего тебя изводит, постареешь от этого, черт побери!

Исмаил что-то пробормотал себе под нос, не отрывая глаз от дороги. Потом услышал голос:

— Ты где, сегодня я тебя не видела!

Он вскочил с места, словно человек, вспомнивший с испугом о ценной вещи, которую он где-то оставил и которая может пропасть или быть украденной. Пошел к двери, огляделся по сторонам, но ничего не видел и не слышал вокруг. Он потерялся в шири и глубине взгляда глаз медового цвета. Он онемел, был потерян, ошеломлен и изумлен. Он пытался всосать в себя эти сладкие мгновения и распробовать их. В них был вкус вечности, бессмертия и бесконечности. Время остановилось. Оно стало похоже на корову с выменем, полным молока, пахнущего тимьяном. Корова, покорная и довольная, дала ему в руки свои распухшие соски, чтобы он ее подоил — и вот молоко ливнем хлынуло в пустую белую чашу. И сразу наполнило ее до краев, и капельки молока уже переливаются через край. Ничего он не видел вокруг — и вслепую, не помня себя, вернулся в кофейню.

— Сейчас, должны уже появиться.

— Что?

— Говорю, сейчас вернутся, Мирза Манаф и другие.

— С моря вернутся?

— А откуда же, с моря, конечно. Ты, парень рассеянный какой-то, уж не влюблен ли?

Исмаил словно только что вспомнил Мирзу Манафа и других рыбаков, которые рано утром ушли в море.

— Если сейчас пойду на берег, увижу их?

— А как же, увидишь, конечно.

Он с нетерпением пошел на берег. Встал на песчаной дюне. Рыбаки возвращались. Море не было тусклым, как утром. Теперь оно было синим, с прожилками бирюзового, кое-где переходящим в оттенок зеленого, однако по-прежнему беспокойным. Волны его, растерянно и испуганно, как нитки с клубка, катились в сторону берега. Белого корабля нигде не было видно. Горизонт терялся в туманной дымке. Исмаил спустился с дюны. Рыбаки занимались лодками. Мирза Манаф увидел его издали и пошел ему навстречу. Он казался усталым, но при этом на губах его была сердечная улыбка, и смотрел он на Исмаила обрадованно.

— Извелся, ожидаючи?

— Да нет. Просто ждал.

— Каждый свой хлеб чем-то зарабатывает. Вот и мы хлеб наш достаем из моря. С трудностями и наградами, которые ты видишь.

Несколько рыбаков стояли на берегу и, приставив козырьками руки к глазам, всматривались в море. Исмаил, заинтересовавшись, спросил:

— Почему они смотрят туда?

— Две лодки еще не вернулись.

— Не вернулись? То есть пропали?!

— Да не то чтобы пропали, но море слегка неспокойно, могло туда отнести, сюда отнести, такие вещи здесь обычны, как у вас в Тегеране, например, зайдешь куда-нибудь и не знаешь, куда попал!

— Но тут же большая разница, Мирза. Одно дело суша, другое — море.

— Да, разница есть.

— То есть, они могут и не вернуться?

— Подождем.

Исмаил повернулся и посмотрел на море. Несколько рыбаков еще оставались на берегу, с безнадежностью вглядываясь в даль. Мирза Манаф мягко сжал его руку и повлек за собой, в сторону кофейни. Хозяин ее тоже вышел на улицу и стоял у дверей. Увидев их, спросил:

— Ничего не видно?

Мирза ответил:

— Пока нет.

Хозяин заведения печально кивнул и вернулся внутрь. А Мирза и Исмаил миновали кафе и пошли по обочине шоссе. Машины на скорости обгоняли их, и ветер от машин пригибал ветки деревьев. Через некоторое время они свернули на узкую улицу, застроенную домами из шлакобетонных блоков, полого поднимающуюся в сторону лесистых холмов. Они дошли примерно до середины улицы. Мирза Манаф остановился около старого, ветхого строения. Вставил ключ в побитую и вспученную деревянную дверь, с трудом открыл ее и сказал:

— Вот моя вилла. Прошу!

Он поднялся на второй этаж по грязной и расшатанной деревянной лестнице, Исмаил — за ним следом. Потом они вошли в прямоугольную вытянутую комнату, чем-то напоминающую длинный и людный коридор. Воняло рыбной гнилью, потной грязной одеждой — весь влажный тяжелый воздух комнаты тошнотворно ударил в нос. На полу были расстелены одеяла и дешевый тонкий ковер, старый и затрепанный. Мирза Манаф быстро раскрыл деревянные ставни. Четырехугольная колонна солнечного света уперлась в пол комнаты, и внутрь повеял прохладный, приятный ветерок. Мирза Манаф снял рыбацкую одежду и вместо нее надел белую рубашку и кофейного цвета брюки и пиджак. Переложил в карманы платок, сигареты и четки, снова закрыл ставни, запер дверь комнаты, проворно скользнул вниз по расшатанной лестнице и вышел на улицу. Исмаил спустился следом за ним, медленно и осторожно. Мирза Манаф запер двери дома, сунул ключи в карман и со смехом спросил:

— Ну как, посмотрел мою виллу?

— Да, удивительно!

— Рыбак постоянно в путине, хоть на суше, хоть на море, разницы нет. Сухое и мокрое для него едино!

По дороге он достал из кармана небольшую расческу и начал причесываться. Волосы он зачесывал наверх, сначала посередине головы ото лба, потом укладывал виски и, следом за расческой, приглаживал волосы левой рукой, чтобы они лежали гладко и ровно. Сказал Исмаилу:

— Как хорошо ты сделал, что приехал. Места наши очень красивы!

Немного погодя Исмаил спросил:

— По всей видимости, вы тут обжились, правда?

— Да, и сам не заметил, как привык к этим местам.

— Хорошие места, действительно!

— С другой стороны, у меня и выбора не было. Захотелось мне, как говорят здешние простые люди, принять без торга эти места. Море, шторм, улов, туман, дожди, леса — все это. Сначала я большего хотел, но, когда вошел в возраст, немножко стал опаслив, что ли. Знаю, что это все — во имя этих парней. Каждый раз, когда я раньше приезжал на сезон только, я под Кораном должен был пройти и вообще на ловле вдвойне был осторожен. Если бы не ради них, я бы тут не остался, хотелось сорваться с места и идти, а где вечер застанет, там и заночевать. Как Малик, упокой его Аллах.

— Я слышал о нем от матери.

— Спаси его Аллах, он прожил необыкновенную скитальческую жизнь.

— Мама всегда говорила, что Мирза Малик умер на чужбине. Был одиноким. Некому было стакан чая ему подать.

Мирза Манаф вздохнул и сказал:

— Спаси его Аллах. Могила его тут недалеко выше по склону, около деревни.

— Может, сходим?

— Да, пообедаем и сходим, этим же путем пойдем обратно.

Они шли вдоль леса. Дорога была мягкой и влажной. Шли мимо кустов и полегшей к земле пожелтевшей травы. Мирза Манаф вставил сигарету в тонкий изящный мундштук, зажег ее и нервно, глубоко затянулся. Сказал:

— Ты еще молод, Исмаил, и пока мало погрузился в жизнь, не представляешь, какое болото нам уготовано. Мне скоро пятьдесят, и я изо всех сил стараюсь удержаться на поверхности. Мирза Малик тоже изо всех сил бился, но в конце концов сил у него не осталось — и он махнул рукой. Сдался. А время мое и таких, как я, еще не пришло.

— Иншалла, пусть ваша жизнь долго продлится.

— Жизнь и смерть — само собой, но речь не о том. Мы все, из поколения в поколение, на этой красивой, как рай, земле живем в нищете и несчастьях. Мы пленники куска хлеба, как те коровы, что крутят молотилку, с утра до вечера ходим по кругу. А в итоге — ничего, только голова кружится. Всегда хлеб ехал верхом, а мы шли пешком. Всегда мы бегали и суетились, а цели не достигали. Отцы наши, чтобы накормить жену и детей, во все двери стучались. Зимой, в метель, в горах, десять раз обледенеешь, если не замерзнешь насмерть. Летом в море тонули и пропадали. Холера, туберкулез, чума, тиф, неурожаи — сотнями их косили. А если этого не было, ханы и господа сваливались на голову, не давая крошки сладко съесть. И мы с небольшими отличиями унаследовали туже беду. Вон посмотри на эти большие виллы, лес и поля, все это — собственность господ и их челяди, начиная с той гостиницы и до рыбопромыслов и кораблей, все принадлежит им. А мы все — их рабы. Внешне наше положение лучше, чем у древних рабов, но дверь крутится все на той же петле. После нас наши дети унаследуют бедность и горе, и, пока такой порядок длится, останутся и беды. Жаль, что мы не имеем удовольствия от жизни. Не в силах задуматься о земле и светилах. Вдохнуть аромат цветов, почувствовать красоту бытия. Не видим, не ездим, не знаем, так и доживаем, и в гроб ложимся!

Он замолчал. Щеки его слегка горели. Он достал окурок сигареты из мундштука и выбросил его. Сказал:

— Забил я тебе голову. А эти мысли — итог всей моей жизни. Ну, впрочем, не будем об этом.

Они вошли в кофейню. Там уже сидели рыбаки. Некоторые сняли рыбацкую одежду, переодевшись в чистое. Но в кофейне было уже не так шумно, как утром. Большая часть сидела молча или разговаривала негромко. Мирза Манаф спросил у первого же рыбака:

— Асгар как?

— Поехали искать.

Они сели за стол на деревянную скамью, прислонившись к стене. Мирза Манаф явно был обескуражен. Пропажа рыбаков угнетала его. Исмаил спросил:

— Вы хорошо знали их?

— Ну да, знал, как и все, кого ты здесь видишь. Мы все друзья здесь.

Мирза Манаф заказал обед. Во время еды Исмаил украдкой поглядывал на него: мысли его были далеко, и ел он машинально. И то и дело невольно взглядывал на дверь, в тревожном ожидании. После обеда они вышли на улицу. Погода была солнечной и приятной. Дул мягкий ветерок. Мирза Манаф глубоко вздохнул и сказал:

— Сейчас пойдем в гору, навестим могилу Мирзы Малика и прочтем молитву, потом вернемся.

Исмаил замедлил шаг и сказал:

— Мирза, если вам надо остаться, оставайтесь. Не хочу мешать.

— Нет, от меня тут ничего не зависит. Если найдут их, привезут. Это ведь наша судьба. Ловец не всегда ловец, иногда он сам становится добычей. Так всегда было, и ничего нового тут нет. Может, и мой черед придет. Оставим этот разговор. Посмотри, вон, одуванчики. Они первыми цветут весной и последними — осенью. В это время года их тут много, а цвет какой!.. Если бы я их называл, я бы назвал их слезой солнца — уж очень они похожи на солнце, разве нет, посмотри!

Исмаил посмотрел, и ему показалось, что эти цветы чем-то знакомы ему. Мирза взял его за руку и мягко потянул, говоря:

— Пойдем, а то до ночи не вернемся.

Они пошли мимо дремлющих в объятиях осени пашен и желтых полей. Вошли в лес. Тропинку, вьющуюся среди листвы, пересекали стелющиеся плети ползучих растений. Мирза Манаф прибавил шагу, и Исмаил не отставал. Сплетение ветвей бросало тень на землю. Грели сердце и ласкали глаз оранжевые пятна солнца, разбросанные в глубине холодной и густой тени. Чем дальше они шли, тем горячее становилась удивительная и возбуждающая мечты игра между лесом и солнцем.

— Мирза, а в этом лесу дикие звери есть?

— А как же. А если совсем диких нет, то есть полудикие — полудомашние.

— То есть?

— Например, одичавшие коты, бывшие домашние.

— Нет, Мирза Манаф, кроме шуток, есть дикие?

— Когда-то зверя было много, а теперь нет. Может, какой-то и попадется, но очень редко.

Исмаил замолчал. Он смотрел на громадные ветви высоких деревьев — туда, где оранжевый водопад солнечного света находил путь через разрывы и щели и врывался внутрь леса. Смотреть на это было приятно. Он пожирал это необычное зрелище взглядом. Острый запах толстых, покрытых мхом стволов деревьев и влажной земли висел в воздухе. Пройдя немного дальше, Исмаил опять нарушил молчание.

— До чего здесь красиво!

Мирза Манаф взглянул на него.

— Ты видишь, да?

— Да, удивительно!

Через час они дошли до убогого кладбища на окраине маленькой деревни. Мирза Манаф осторожно шел между могил, вглядываясь в надгробные камни. Было видно, что число могил больше числа домов в деревне. Над одной могилой Мирза остановился, вглядываясь в камень. Исмаил встал рядом, читая надпись. Различалась она с трудом:

«Инженер Мирза Малик Аразали, родился в 1299 в Баку, умер в 1347»[8].

Бороздки надписи были забиты грязью и пылью. Он присел на корточки и щепочкой очистил надпись, потом коснулся указательным пальцем могильного камня и вместе с Мирзой Манафом они прочли поминальную суру Корана[9]. Потом они помолчали. Они оба сидели на корточках и смотрели на могильную надпись. Не шевелились. Иногда быстрый ветер дул от поверхности земли и, нарушая тишину, качал ветви кустов и сухую траву. Исмаил смотрел на слово «Баку» и вдруг вспомнил, что слышал такое: живущие там — коммунисты, не признающие Бога. А значит, поминальная сура им не подходит. Он взглянул на мрачное, каменное лицо Мирзы Манафа и невольно нарушил молчание:

— Мирза Малик был коммунист?

— Коммунист?! Когда-то был, но потом отошел от этого и вернулся к намазам.

Ветер усилился, ветви гнулись и иногда печально стонали.

— По какой специальности он был инженером?

— Механик. В одном из колхозов Нахичевани был начальником ремонтной станции. Имел постоянную визу для пересечения границы.

— Зачем тогда уехал, если там ему хорошо жилось?

Мирза встал с корточек. Его лицо немного скривилось. Видно было, что сидеть так — больно для его ног. Глядя на могильный камень, он сказал:

— Помилуй его Аллах, он был человеком, как бы это сказать, удивленным и смущенным. Не могу выразиться яснее. Там не мог выдержать, говорил, что задыхается. Одышкой он страдал. И вот он с тысячей затруднений переселился сюда, запустил в работу мастерскую по ремонту рисомолотильных машин, но и здесь ему было нехорошо, говорил: и здесь задыхаюсь, все разъело мздоимство. Как ни старались все, чтобы он женился, стал главой семьи и оставил эти мысли, не получилось. Постепенно ото всех отдалился. Остался один. И вот…

Он покачал головой с сожалением и горечью.

— Мирза Малик был светом нашего рода: образованный, добрый, честный, набожный. Но не смог перенести всего этого. Так сильно бился головой о прутья клетки, что упал, и вот, тело его принесли сюда.

— Я всегда думал, что он любил девушку и, поскольку не мог жениться на ней, остался один — и в конце концов зачах.

— Бесспорно, Мирза Малик был влюблен, но только не в женщину, а в истину. Он искал истину. По причине этой любви он ушел от советских сюда, по причине этой же любви и здесь не ужился.

Исмаил задумался: любовь, женщина. Его сердце начало колотиться. Кровь застучала в висках.

— Ты — кто?

— Ты — кто?

— Я оттого, что хочу тебя, бежал сюда, но все равно — и здесь хочу тебя.

— Я сегодня тебя не видела, ни утром, ни днем!

Послышался лай деревенских собак, которые, учуяв чужаков, прибежали и облаивали их. Мирза Манаф достал портмоне и показал Исмаилу фотографию.

— Вот его фото. Сняли в фотоателье Ноушехра. Посмотри!

Исмаил взял портмоне. Фото от времени пожелтело. Мирза Малик зачесал наверх свои длинные волосы, надо лбом были видны крупные локоны. Лоб был широкий, брови густые, а глаза горящие, как это было свойственно их роду. Взгляд — добрый и в то же время вдумчивый. Исмаил хотел бы знать о Мирзе Малике больше, услышать от него самого то, что о нем говорили. Это была личность незнакомая ему и привлекательная, человек, окруженный неясным, мглистым ореолом. Как хотелось бы поговорить с ним! Взглянуть в его горящие добрые глаза, услышать его голос. Шагать по лесным тропам нога в ногу и плечом к плечу. Медленно-медленно идти по берегу и разговаривать. Рассказать бы Мирзе Малику о собственном опыте жизни, о своих проблемах, о желаниях и стремлениях…

Деревенские ребятишки — мальчики и девочки — в поношенных резиновых ботиках, калошах, с красными щеками и удивленными глазенками, стояли рядом с собаками и смотрели на двоих незнакомцев. Собаки уже не лаяли. Сидели, рассматривая их. Исмаилу хотелось думать, что Мирза Малик пришел с той стороны границы на эту из любви к женщине, к той, с которой они когда-то в юности поклялись быть верными друг другу, и вот он перенес все трудности и мучения, чтобы соединиться с возлюбленной, бросил свое положение в том мире и всеми правдами и неправдами добрался до желанного берега — но не сумел разыскать любимую, или нашел ее замужем за командиром полка и матерью нескольких детей.

Опираясь на кривую, узловатую клюку и прихрамывая, к ним приблизился старик, рассмотрел их запавшими глазами с сеточкой красных прожилок и спросил громким и хриплым голосом:

— Вы родственники будете этим упокоенным?

Мирза Манаф ответил:

— Да, отец, мы родственники.

Старик несколько раз раздраженно ткнул палкой в землю и сказал:

— Бог да воздаст вам должное, так почему не зашли с этой стороны, отсюда, прочесть поминальное? Разве вы не мусульмане, ни обычая, ничего не соблюдаете? Завтра, по воле Аллаха, и вы, и я здесь ляжем, с миром у нас счеты будут кончены, мы посмотрим на путь милости и на суры Корана. Будем, как они, узники праха. Так отчего же не соблюдаем обычаев, почему небрежем, ведь Аллах подчинил вам ночь и день!

Старик закашлялся. Грудь его поднималась с сипением, а от кашля глаза налились кровью. Мирза Манаф подошел к нему и сказал:

— Да помилует Аллах усопших твоих. Мы оплошали, отец, ты правильно говоришь.

— Да, уважаемый, Аллах подчинил вам ночь и день и дал вам все, что вы просите, и для наших времен тоже. На кладбище, когда хотите, заходите, уходите, но читайте поминальное, чувствуйте…

Старик с горячностью наставлял их, а Исмаил представил себе его в молодые годы, когда эти ввалившиеся и потускневшие глаза были цвета моря и рисовых полей и горячим колдующим взглядом смотрели на интересную ему девушку и ловили ее в силки любви. Его любовная песня слышалась на полях и в рощах и, как одинокая горлинка, вечерами садилась на изгородь дома возлюбленной.

— Хорошо, в другой раз, как придете, заходите, откуда положено. Во имя Аллаха, ведь для вас же самих это все. Я каждый вечер здесь в мечеть хожу, за всех усопших молитву читаю.

Мирза Манаф подошел ближе, достав из портмоне ассигнацию, вложил ее в руку старика и попрощался.

И они пошли обратно, оставив позади заброшенную деревню и убогое кладбище. Дети и собаки побежали своей дорогой, а старик, хромая, медленно побрел своей. Мирза и Исмаил по тропинке углубились в лес. Однако теперь свет уже был другим. Солнце опустилось ниже. Его гигантский пылающий шар, хотя и близился к горизонту, продолжал светить, не зная горя и поражений и притягивая взгляды. Появился запах заката. Это был запах, пропитанный ароматами дождя и росы. Ветер, прилетавший издалека, отдавал стужей. Мирза Манаф зашагал шире и быстрее:

— Здесь ночь врасплох застает, нежданно-негаданно, глядь — и кругом темнота и звезды.

Исмаил шел позади Мирзы. Они в основном молчали. Постепенно тени становились все длиннее, а цвета вокруг — пепельными. Тонкая завеса ночного тумана плавала среди деревьев. Исмаил порой оборачивался и глядел на пройденный путь. За деревьями еще виднелось открытое поле, на котором находилось кладбище. На этом кладбище лежал человек, чья жизнь была беспокойным поиском идеала, но он не нашел его, не выдержал и скрылся под слоем праха. Имя этого человека было Мирза Малик. Исмаил вздохнул, глубоко и протяжно. Мирза Манаф говорил, что тот был влюблен, действительно, влюблен…

— Сорок видишь? Весь лес захватили!

Мирза Манаф говорил правду. Трескотня сорок разносилась по лесу, просто Исмаил не прислушивался. Он поднял голову и увидел множество сорок — длиннотелые, длиннохвостые, пестрой раскраски, они прыгали с ветки на ветку своими смешными прыжками и гомонили, и от них лесной закат становился еще печальнее и тяжелее.

До наступления ночи они вышли из леса. Желтый, мягкий свет электрических огней мерцал приветливо. Лай собак слышался из-за плетней. Они пришли в кофейню — и вместо запаха леса и травы в нос ударил острый запах табачного дыма и чая. Сели в уголке. Основная часть посетителей была — все те же утренние рыбаки. Мирза Манаф заказал ужин. И они поели с аппетитом. После ужина рыбаки позвали к себе Мирзу Манафа. Это были люди с хриплыми голосами, костистыми выступающими красными скулами, с мощными шеями и кулаками. Исмаил в одиночку пил свой чай. Опять сон одолевал его. Веки отяжелели. Он повернулся к двери. Оттуда дул прохладный ветерок, донося приятный аромат леса и полей. Он закрыл глаза и позволил ветерку мягко ласкать свои щеки. И вскоре увидел знакомое лицо и любящие глаза, напоминающие о цвете и вкусе меда, которые внимательно смотрели на него.

— Ты — кто?

Он сразу открыл глаза и внимательно вгляделся во тьму. Она стояла по ту сторону порога и смотрела на него. Ночной ветер запутался в ее подоле, сминая его волнами.

— Уже ночь, а я не видела тебя.

В горле его пересохло. Язык сделался тяжелым.

— Не видела тебя!

Он поднялся с места. Вышел из кафе на улицу. Порой по шоссе проезжали машины. Из-за гор, поросших лесом, взошла луна. Деревья и крыши домов плыли в мягком лунном свете. С моря дул прохладный ветер. Исмаилу показалось, что он должен пойти к морю. Он опять прошел мимо домов, стены которых были сложены из серых блоков, и стал подниматься на песчаную дюну. Он шел вверх так легко, словно был невесом. Он взлетел наверх и оттуда смотрел на море. Это была удивительная картина. Море и лунный свет смешались. Ряды волн вставали плечом к плечу и неслись к берегу. Широкий гул, достигающий, казалось, конца Вселенной, распространялся во все стороны, придавая изумленное выражение лику Луны. Зрелище было пугающее и вместе с тем красивое; красота и обольстительность. Исмаил внимательно огляделся. Ему казалось, что кто-то следит за ним. Он стоял, обдуваемый ветром и залитый молочным лунным светом. В отдалении, возле моря, резвились лошади с развевающимися гривами. Невидимая сила потянула Исмаила к морю. Он спустился с холма. Он двигался, подобно лунатику, словно морские девы пели ему на ухо чарующие песни.

Он шел вперед безвольно — и тут почувствовал, что ноги его намокли. Вода уже доходила до колен. Игривые волны наскакивали на него спереди, толкая к берегу, но они же, возвращаясь, вымывали песок из-под его ног и тянули его в море. Он очнулся. Вернулся на берег. Снял одежду и бросил ее на песке. И опять пошел в море. Теперь он был бос. Вода и ветер хлестали его тело.

Он продрог, но, несмотря на это, не хотел расставаться с морем, укутанным в лунный шелк. По мере того, как он отходил от берега, небо словно бы опускалось, море поднималось, и над волнами вставали морские девы-чаровницы, и вода струилась с их длинных кос. Даль моря скрывал туман, словно там был край Вселенной — и дальше начиналась другая Вселенная, та, которая была источником всего дневного и лунного света.

У Исмаила заболела спина. Он колебался на границе суши и моря, и ветер рвал его горящее голое тело. Морская глубь тянула к себе его взгляд. И вдруг он увидел, как неподалеку одна из морских дев поднялась над волной и посмотрела на него. Взгляд ее был знаком. Он часто видел этот взгляд и узнал его. И опять в горле его пересохло, и язык его тяжело упал на дно рта, и в шуме волн он услышал голос:

— Ты — кто… кто… кто?

Море ревело и проглатывало голос, однако он все же достигал слуха Исмаила и не умолкал.

Он дрожал, как больной в лихорадке. Вздыхал судорожно, потому что хватало сил на один лишь вздох, и то медленный и трудный. Его горло сжимал спазм, а из глаз текли слезы. Море открывало ему свои объятия. Голос волн что-то приказывал ему, но громче всех шумов был голос той, которая, в отдалении, с косами, с которых струилась вода, поднимала голову над волнующимся ложем и смотрела на него этим знакомым, полным мольбы взглядом.

Он неуверенно пошел вперед. Его грудь переполняли любовь и нежность. Это было удивительно. Ничего подобного он раньше не испытывал. Он хотел заключить все вокруг в свои объятия, хотел стать единым со всем сущим, с морем, берегом, небом, Луной и с этой парой знакомых глаз. Он хотел раствориться во всем этом и растворить это в себе. Обуреваемый этими чувствами, он вдруг увидел что вода доходит ему до груди, и почувствовал, что волны отрывают его от морского дна и валят с ног. Он покатился назад в накрывших его волнах. Ему понравилось это. Налетали волна за волной, переворачивали его и хлестали через его голову. Он поднял голову над водой и рассмеялся.

Теперь более высокие волны ревели и обрушивались на него. Он хлебнул воды. Ушел под воду. Не смог дышать. Невольно начал бить руками и ногами и вынырнул. Несколько раз кашлянул. Дышал быстро-быстро. Кто-то звал его с берега.

— Исмаил! Эй, Исмаил!

Это был Мирза Манаф, он стоял на берегу и звал его. Ударило еще несколько волн, однако Исмаил не пошел им навстречу. Он повернул и бросился к берегу. И вскоре его ноги ступили на сухой песок, он был на суше. Мирза Манаф подбежал к нему. Схватил его за плечи и встряхнул.

— Ты куда поплыл, в ночное время?!

— Никуда я не плыл, здесь стоял.

— Осень, ночь, один-одинешенек. Удивительное дело! Одевайся скорее, не простудись.

И он отошел от Исмаила. Вскоре Исмаил догнал его. Голова его еще была мокрой. Вода капала с висков и подбородка. Мирза Манаф искоса посмотрел на него и сказал:

— Одного Мирзы Малика для нашего рода достаточно, не приведи Бог тебе вторым стать!

— Нет, у меня ничего такого на уме не было. Просто хотел искупаться.

— Искупаться или броситься в море?[10]

Мирза Манаф рассмеялся.

— И то, и другое, — ответил Исмаил. — Я хотел броситься в море, но не смог, испугался.

— Дело в том, что море жизни отличается от этого моря, и разница большая!

Они вновь вернулись в кофейню. Чай на этот раз был совсем по-другому горячим и вкусным. Он опьянил Исмаила. Ночь он провел в том самом продолговатом помещении на втором этаже, где спал и Мирза Манаф, и еще несколько рыбаков. Исмаил слишком устал и слишком быстро заснул, чтобы чувствовать запах пота, грязных носков и несвежего белья. Его сон наполняли волны и рев моря, и знакомые глаза смотрели на него из-за шелковой лунной завесы.

Голоса заставили его открыть глаза. Оранжевый свет нескольких лампочек освещал комнату. Рыбаки входили и выходили. Мирза Манаф, в рыбацкой одежде, подошел к нему и сказал:

— Ключ вот здесь. Как встанешь, иди в кофейню позавтракай, мы вернемся в то же время, что вчера.

Исмаил сел в постели и сказал:

— Если можно, я сегодня вас больше не буду обременять, уеду.

— Как? Вчера только приехал!

— Завтра на работу, я же не в отпуске.

— Остался бы, мы бы хорошо время провели. Тут много на что можно посмотреть.

— В другой раз приеду, на несколько дней.

— Ну, как знаешь. Большой привет матери передавай.

Мирза Манаф, уходящий последним, погасил свет в комнате. Его шаги слились со скрипом ветхой деревянной лестницы. И вскоре все звуки стихли, доносился только шум прибоя за дюнами. Исмаил вновь растянулся в постели и закрыл глаза. Воздух в комнате стал свежее. Он дышал спокойно. Лежа с закрытыми глазами, он представлял себе, как рыбаки завтракают и идут от кафе к берегу, фонарями и карманными фонариками освещая свой путь через дюны. От моря доносилась какая-то грустная песнь, похожая на траурный напев панихиды или на колыбельную…

Исмаилом овладел здоровый сон. Он был теплым, глубоким и приятным, сопровождался запахом горящих в печи дров, криками чаек и шумом морских волн.

…В кофейне было как вчера: пол выметен, влажен, и солнечно. Исмаил сел и заказал завтрак. На краю стола несколько мух задними лапками терли себе крылья. Молодой рабочий, сегодня — в аккуратной, стильной одежде, сидел на вчерашнем месте и смотрел на улицу. Позавтракав, Исмаил подошел к стойке, чтобы расплатиться. Хозяин кофейни денег не взял:

— Ступай себе, уплачено, Мирза Манаф шкуру с меня снимет.

Молодой рабочий все так же не сводил глаз с дверей. Исмаил вышел на улицу и встал на обочине, ожидая мини-автобус или автобус. Проносились машины, и ветер от них бил ему в лицо. Наконец — автобус, из окна которого чуть ли не по пояс высунулся помощник водителя.

— Куда тебе?

— В Тегеран!

— Садись!

Автобус остановился чуть дальше, на песчаной обочине. Исмаил бегом догнал его, впрыгнул в дверь, открытую помощником. В задней части автобуса сел на одно из свободных мест. Оглянулся на морской берег.

Кони, как и вчера, гонялись друг за другом на дюнах. Ветер раздувал их длинные гривы, придавая им гордый, былинный вид. Исмаил не отрывал от них глаз, пока они не скрылись из вида.

Глава 7

Когда Исмаил был официально зачислен штатным работником банка, этому больше всего обрадовались два человека: его мать и Али-Индус. Мать пожертвовала на сорок свечей в местной мечети, а Али однажды вечером, после окончания сериала о Мораде-молниеносном, выставил друзьям Исмаила бесплатный лимонад. Длинный Байрам, после того, как схватил за горлышко бутылку и залпом выпил ее, отдуваясь, спросил:

— Это по какому случаю было?

Али-Индус улыбнулся своей всегдашней улыбкой и сказал тоном человека, сообщающего о свадьбе своего сына:

— Эти напитки — в честь Исмаила, который сегодня официально стал банковским служащим.

Раздались возгласы поздравлений. Ильяс сказал:

— С благодарностью господину Али-Индусу и дорогому нашему Исмаилу я заявляю, что от нас лимонадом не отделаешься!

Сабах, вполголоса напевавший какую-то мелодию, подтвердил:

— Да, этим лимонадом не отделаешься.

Длинный Байрам уточнил:

— От нас можно отделаться дополнительными бутылками лимонада и сделать нас счастливыми, ведь одной такой бутылочки только маленькой овечке хватит.

Мохтар ничего не сказал. Как обычно, руки его были сцеплены за спиной, при этом бросались в глаза выступающие плечевые мышцы. Али-Индус повернулся к нему:

— Теперь я понял, каким лимонадом можно отделаться от этих господ. Скажи и ты что-нибудь.

— Я?! Я голосую за вареные бараньи головы и ножки, блюдо из ушей и языков, плюс по бутылке лимонного сока на каждого!

Ильяс сказал:

— Не показывай извращенность своего вкуса, Мохтар!

Длинный Байрам добавил:

— Трупоед!

Али-Индус занялся своими делами, заметив:

— За лимонад я ручаюсь, а остальное уж вы сами и ты сам, Исмаил-синеглаз.

Ильяс спросил:

— Ну что, Исмаил, да или нет?

— Да или нет — что?

— Капитал, душа, кишка, которая не тонка, мудрость, дружба и то, чем работают… Есть у тебя это?

— А как же, все это у меня есть!

Сабах сказал со смехом:

— Слава тебе, Исмаил, так поехали тогда!

Машина Ильяса стояла недалеко. Друзья направились к ней. Али-Индус выглянул из дверей и прокричал им вслед:

— Гляди, Исмаил, как бы завтра опять мать не обвинила меня, что я во всем виноват, возвращайся домой не под утро!

Ильяс завел машину. Длинный Байрам крикнул:

— До утра еще далеко, Ади-ага, еще ночь не началась!

Тронув машину, Ильяс спросил:

— Ну так куда едем?

— Туда, где пошумнее!

— Туда, где потише!

— Нет, туда, где посмешнее!

Ильяс нахмурился и повысил голос:

— Эти разговоры для тетушек ваших оставьте, говорите как люди, куда ехать?

Длинный Байрам сказал:

— Туда и вези нас, где тебе нравится.

Ильяс свернул в сторону района Шахйад. Ветер сквозь щели машины задувал в кабину. Чем выше в гору они взбирались, тем холоднее становилось, но, несмотря на это, в Сарбенде было многолюдно. Много машин было припарковано у скал. С гор, скрытых в густой тьме, веяло запахом снега. Над дверями ресторанов горели цветные неоновые огни и мигали лампочки. Мягкий свет лился из окон на холодный асфальт, слышалась разнообразная музыка. Следом за Ильясом они вошли в один из ресторанов. Тут смешивались запахи алкоголя, соленых огурцов и другой еды, и звучала западная музыка. Люди с возбужденными и пьяными лицами сидели за столами, ели и пили.

Через час Исмаил с трудом выбрался из дверей ресторана. Пошел к реке. Не успел он нагнуться, как его уже силой вырвало, желудок облегчился. И еще, и еще. Со лба катились капли пота. Голова болела и качалась влево и вправо. Во рту было горько. Через некоторое время ему стало лучше, дыхание упорядочилось, однако головная боль продолжала его мучить. Желудок жгло, и каждый удар сердца пронзал болью виски. Он прополоскал рот водой. Дул холодный ветер.

Опершись руками о свои дрожащие колени, он встал. Громадные скалы громоздились в черной, как смоль, ночи. Слышались звуки реки, ветра и одновременно — голос певицы с магнитофона в одном из ресторанов. Ветер нес запах лишайника и снега в горах. Река торопливо билась о скалы и валуны и в пене катилась вниз, а женщина в сердечной тоске пела свою жгучую песню. Голос женщины иногда пропадал в шуме ветра и воды, потом опять доносился. Исмаил чувствовал себя заброшенным и одиноким, измученным и разбитым, как тот мусор, который был набросан вокруг, на берегу реки. Он был сам себе противен. Подумал, что должен издавать зловоние. Он был один. Никто его не искал. Душа его была в смятении, а ни Мохтару, ни этим двум другим не было до него дела. Плевать им было на то, какая беда свалилась на его голову, жив ли он, мертв ли, куда пропал. Он видел, что каждый думает о себе, о своем удовольствии и наслаждении. И им неважно ни его состояние, ни то, есть он вообще или нет. Они заняты своими делами. Пробормотал негромко: «Мерзавцы!» — он сильно пнул пустую стеклянную бутылку, зафутболив ее в реку, поднял голову и всмотрелся во тьму — куда-то туда, где река вырывалась из неведомых расселин и нагромождений камня. Сердце его забилось. Из-за черной, как смоль, завесы ночи, покрывающей всю горную высь, опять показались знакомые глаза и смотрели на него, и слышался голос, смешанный с шумом ветра и бурлением речных перекатов.

— Ты — кто?

И звук, похожий на вой раненого животного, вырвался из его горла. Во рту его было горько, был вкус рвоты.

— Прошу тебя, скажи хоть что-то, скажи что-то!

Он не хотел разжать губы и произнести хоть слово. Губы его были сомкнуты, а зубы стиснуты. И вдруг мощная волна поднялась изнутри его и надавила. Зубы его разжались, и крик его слился с воем ветра и грохотом реки.

— Грязь, кусок грязи, говно, поняла теперь?!

Слезы выступили на знакомых глазах, а он продолжал:

— Гляди, видишь, я с ног до головы в блевотине, в вони, я ничто, видишь?!

Он повернулся в сторону гор и кричал туда.

— Похоже, ты здорово пьян!

Это Мохтар подошел сзади. Исмаил повернулся к нему. Тот стоял в нескольких шагах и, как всегда, сцепив руки за спиной, играл плечевыми мышцами, кругло бугрящимися под его блузой.

— Я пьян, я навоз коровий!

— Ну, парень, ты ведь… чего ты делал тут?

Исмаил, не отвечая, поднялся от воды наверх.

Его одежда намокла пятнами. Из ресторана появились Ильяс с Байрамом. Они шли, пошатываясь, освещенные разноцветными огнями.

Исмаил направился к машине, идя по неосвещенной части стоянки. Мохтар повел тех двоих к машине. Ильяс за руль сесть не мог: его какая-то судорога сводила. Каждый член его тела жил и действовал сам по себе. За руль сел Мохтар, а Ильяс плюхнулся на заднее сиденье, рядом с Исмаилом.

…Вся зима стала посвящена для Исмаила многократным попыткам найти ответ на вопрос: «Ты — кто? Ты, которая каждый день появляется и проходит мимо меня, ты, видеть которую для меня стало привычкой, ты, которая завладела всем моим сознанием и жизнью. Кто ты, ты, которая своими медовыми глазами каждый день смотрит на меня — какая все-таки тайна в этих глазах? Что за сила в этом взгляде, который скоро вырвет сердце из моей груди? Почему взгляд твой так добр и так знаком — иногда мне кажется, что я где-то видел эти глаза — давно, словно бы во сне, в воображении или, может быть даже, я видел это в глазах моей матери. Действительно, насколько же твои глаза похожи на глаза моей матери! Особенно тогда, когда она болеет, температурит. Тогда ее глаза становятся как твои. А может быть, твои глаза становятся похожими на ее глаза?..»

Всю зиму звук этого вопроса, как морская буря, потрясал его существо. Он похудел; ослабел. На лице его словно бы одни лишь голубые глаза остались живыми — но и они словно бы перестали видеть. Они только смотрели; холодно и потерянно, без глубины или понимания, и все время они были в ожидании — в ожидании той, при виде которой они заблестят и оживут. Мать предположила, что на него навели порчу — ведь она была его матерью и знала его поведение и изменение состояний. Однако он заметал следы, говоря:

— На работе нет солнца, темно, влажно и нагрузка большая!

Мать знала, что это лишь отговорки, а дело в каком-то человеке. И Али-Индус тоже, когда видел состояние Исмаила, с сожалением качал головой и однажды сказал:

— Да минует нас сглаз ночной! Что, Исмаил, выпьешь лимонада холодного? От сглаза помогает!

Исмаил посмотрел на него. На его масляно-блестящие волосы, выбритое лицо и на эту родинку, напоминающую родинку индийской актрисы. Женщина на фотографии улыбалась. У нее были темные губы и смуглое лицо, большие загадочные глаза и эта черная родинка, прямо в центре лба. Исмаил с горечью сказал:

— Самого тебя сглазили, Али-ага!

Али-ага опустил голову и пошел за стойку. Ответил:

— Наше время прошло и песенка спета, мы рабочие клячи, а вот ты первые шаги делаешь, так соберись, парень! — потом открыл кран над раковиной, подставил под воду руки и прокричал: — Эгей! «Соберись, соберись», а что значит «соберись»?!

Пришли дни зимы, и ушли; и она приходила и уходила — ветер ли, дождь ли, снег с метелью. Зимой она надевала темно-серое платье и кремовую блузу. В самую стужу закутывала голову желтой шалью с белой бахромой. Если мела метель, то этой шалью и еще платком она даже нос закрывала, только глаза оставались открытыми, и она смотрела прямо себе под ноги. И Исмаил всю зиму, даже в самые морозные дни, сквозь завесу метели или сквозь хлопья снега, смотрел в эти знакомые глаза, и по его телу разливалось мягкое приятное тепло.

Когда зарядил дождь последних дней месяца эсфанда[11] и улицы заполнил запах весны, Исмаил больше не смог терпеть. Он хотел поговорить с ней и услышать ее голос, но не знал, как этого добиться. Выслеживать и сопровождать ее не хотелось. А может быть, смелости на это не хватало, страшился он. И он решил написать ей письмо и каким-то образом вручить его.

И вот однажды в пятницу, когда был дома, он взял ручку и бумагу. Лег на живот, подложив подушку под грудь, и начал писать.

«Салям, я к вашим услугам.

Надеюсь, дела ваши всегда будут хороши. Уверен, что вы знаете отправителя и правильно его идентифицируете. Ваш покорный слуга пишет для вас это письмо, и я имею надежду, что вы дадите себе труд ответить мне, чтобы я вышел из неопределенности и узнал мою судьбу, чтобы закончилось это мое неопределенное состояние. Вы, несомненно, заметили, что ваш покорный слуга влюбился в вас, и в этом отношении мои дни и ночи не различаются между собой — и днями я думаю о вас, и ночами.

Эту важную тайну я до сего времени никому не открывал — даже моей матери, которая произвела меня на свет, выкормила молоком и вырастила, сопроводив до нынешнего моего возраста и занимаемой должности. Перед соседями и родственниками она гордится своим сыном, и она не знает об этой тайне. Знаете только вы и я, и Господь, Который всегда заботится о своих хороших рабах, не давая им сбиться с пути и пойти по плохой дорожке, став грешниками. Я здесь говорю не о себе. Я — грешник, но вы — чисты, и Аллах любит вас. Возможно, ради вас Господь и мои грехи отпустит и простит мои плохие дела.

Если бы я знал ваше имя… Я бы написал его и был спокоен, но сейчас я пишу только то, что говорит мне сердце. Я хочу, чтобы мы с вами поженились. Я сейчас, этим письмом, делаю вам предложение. Имею надежду, уповая на Господа, что вы согласитесь, и мы, мало-помалу, начнем наши отношения. Однако, прежде чем вы согласитесь, как следует подумайте, чтобы позже не возникло сожаления, раскаяния или горечи. Я говорю с вами откровенно. Я не хочу принести вам несчастья.

Не смотрите на внешнее, на то, что я работаю в банке штатным сотрудником. У меня нет хорошего, настоящего образования. Я рос без отца, некому было отлупить меня и сделать человеком. В основном, я взрослел в кофейне Али-Индуса. Вы не думайте, что Али-Индус плохой человек. Он мне поистине был как отец. И вообще именно с его подачи я поступил в банк. Однако моей матери Али-Индус не нравится. Она говорит, что кофейня — неподобающее место. Согласен, но все равно со мной все кончено, я обесчещен. Вы поняли, что я написал? Я обесчещен. Вы сами видели, как я блевал у ресторана «Сарбенд». Богом клянусь, вашим именем клянусь, моя душа и тело не приняли эту гадость, извергли ее. Вы сами видели, как сильно меня рвало. Сколько блевотины вышло. Душу и кишки вывернуло. Мое тело отказалось принять эту мерзость. И я дал зарок. Я последними словами ругал себя, свою душу, однако дорогой вашей души я не коснулся. Все это вина Ильяса и Байрама-длинного. Это они меня сбили с пути. Я грешник, однако вы — чисты. Вы — как ангел небесный. Поэтому подумайте, как следует.

Откройте ваши глаза и посмотрите, с кем вы думаете вступить в брак. У меня нет ни дома, ни состояния, ни нормальной семьи, я всего лишь кассир. Но клянусь клятвой мужчины и клянусь Богом, который над нами: я очень сильно влюблен в вас, не помню, чтобы я когда-либо был так влюблен. Ради Аллаха, не смейтесь. Я уже не могу ни спать, ни есть. Я не знаю, что мне делать. Я схожу с ума. Имейте снисхождение ко мне.

Это письмо я, не знаю, каким способом, но передам вам. Сжальтесь над тем, кто любит вас больше всего на свете, и ответьте мне. Не убейте мою надежду. Мое счастье и несчастье — в ваших руках. И, во имя Аллаха, не делайте меня несчастным. Я не плохой человек. Я не припомню, чтобы сделал кому-нибудь подлость.

На этом кончаю, я и так доставил вам головную боль, а я не хочу мешать вашим школьным урокам и учебе. Скоро я пойду в мечеть, пожертвую на свечи во имя непорочных имамов, опущу деньги в ящик и попрошу у Господа, чтобы вы согласились; и обряд наш можно будет совершить в благоприятные дни месяца хордад[12]. Прощаюсь с вами, до встречи. Мое упование — на это письмо. Вот номер телефона нашего филиала банка. Дома у нас телефона нет, а то бы я вам его дал. Еще раз до свидания.

Исмаил Сеноубари».

Он вложил письмо в конверт, смочил языком клапан и заклеил конверт. Клей клапана был сладковатый. Исмаил встал и положил конверт в нагрудный карман пиджака. Поужинал и рано лег спать — но во рту его все еще была сладость, напоминающая сладость леденцов в детстве, которые он долго сосал и получал удовольствие, но не насыщался. Всю ночь шел дождь, упорный и монотонный, все не кончался и не давал заснуть. Исмаил ворочался в постели, с одного бока на другой, а порой ложился на спину и лежал, уставившись в потолок. Он представлял себе завтрашний день, когда передаст ей это письмо, с одним только «Здравствуйте». Голос будет прерываться и дрожать, и руки, протягивающие ей письмо, будут трястись. Весь завтрашний день сосредоточился в этой сцене. Хотя не было гарантии, что это удастся. Все будет, как обычно. Будут рельсы железной дороги и будут поезда, которые идут с севера и в обратном направлении, и всякий раз старик-стрелочник перекрывает улицу Саадат с двух сторон, чтобы машины или велосипедисты не выехали на рельсы. Поезда приходят и уходят, и их гудки говорят о разлуке и чужбине. Старуха-нищенка с этими ее синими глазами, похожими на стеклянные, сидит напротив банка и, положив перед собой посох, требовательно просит у прохожих подать ей денег. И все остальные будут вести себя по-своему, так же, как всегда, проводя день до вечера. Солеймани, Хедаяти, Харири, Сафар — и даже Могаддам, который сообщает новейшие цены на продукты и одежду и постоянно причитает из-за их повышения.

Из громкоговорителя местной мечети донесся азан к утреннему намазу. Вместе с азаном слышался стук капель дождя по крыше и по стеклам окон. Исмаил сказал сам себе: «Азан возвещает утро. Мое утро!» Никогда раньше он так внимательно не вслушивался в азан. Этот призыв к молитве стал для него радостным и вдохновляющим. Каждое слово муэдзина вызывало сладкое беспокойство и приятную сердечную дрожь. Когда звуки ветра и дождя мешали слышать азан, возникало чувство разлуки — нечто наподобие тоски, однако молчаливой, скрытой и далекой, очень далекой. Такой далекой, что вообще не помнишь, кто, где и как. Но это была тоска, сердечная боль, мука, хотя и неопределенная, бесформенная, безликая, неизвестная. Исмаил не мог оставаться в постели. Он вскочил на ноги, подошел к окошку и чуть приоткрыл его. Холодный ветер подул ему в лицо. Он закрыл окно. Нужно было выйти во двор. Он надел рубашку и потихоньку прошел мимо спящих матери и Махбуба. Вышел во двор — дождь все еще шел, однако стал мельче и падал реже.

Когда Исмаил вышел из умывальной комнаты, азан все еще продолжался и дождь шел. Исмаил торопливо подошел к дому. Взялся за ручку, чтобы открыть дверь, однако почувствовал, что она не подается. Он оглянулся и увидел водопроводный кран. Он вспомнил, что не вымыл руки. Подошел к крану и тщательно вымыл руки с мылом. Между тем азан заканчивался. Голос муэдзина затихал. Оставались считанные секунды. И дождь сделался мельче. Исмаил взялся за ручку крана, а кран не закрывался. И тут Исмаилу пришла мысль совершить ритуальное омовение. Он решил прочесть намаз, а для этого следовало совершить омовение. Однако он не знал его порядок, забыл, что следует мыть вначале, руки или лицо. Колебался. Потом сказал сам себе: ясно же, что разумный человек сначала вымоет руки, а уж потом лицо! И помыл руки, подставляя их под кран до локтя и выше локтей. Потом сполоснул лицо. Торопливо обмыл также голову и ноги. Вспомнил, что ошибся, сначала надо было вымыть лицо, затем — руки. Но ему не захотелось опять начинать сначала. Он поднял лицо к небу, чтобы капли дождя омыли его. Мелкий-мелкий дождик капал на его лицо. Ему стало щекотно. Засмеявшись, он сказал: «Ну и омовение! Каноническое из канонических!» Он быстро вытер полотенцем руки и лицо и побежал к двери дома. На этот раз она открылась, и он вошел в комнату. Коврики для намазов были в комоде, который открывался и закрывался с громким скрипом. Исмаил постарался достать коврик как можно тише. Точного направления киблы он не знал. Он видел, что мать читала намаз, стоя лицом ко двору. Так же и он встал. Хотел произнести сначала азан и вступление, но передумал. «Если через громкоговоритель так красиво прочли, зачем еще я буду?» Сразу перешел к самому намазу, подняв обе руки и поставив ладони позади ушей, и произнес формулу прославления, «Аллах велик».

Однако он запутался — словно неопытный водитель, который включил не ту передачу. Сделал два раката[13]. Однако он не знал, что нужно говорить во время поясного и земного поклонов. Он говорил все то, что помнил, и скоро закончил намаз. Однако, закончив, подумал, что забыл о воздевании рук. Сидя на коленях, он поднял обе руки, посмотрел на вспученный потолок комнаты и на извилистые линии на своих ладонях, однако он, опять же, не знал твердо, какими словами заканчивать молитву — так же, как не уверен был в ее начале. Он закрыл лицо ладонями. опустил голову и тихо заплакал. Хотел закончить молитву и встать, но не мог. Рыдания стискивали его горло и не давали встать. В конце концов он не выдержал и застонал. Чтобы не разбудить мать и Махбуба, пытался сдержать рыдания, но от этого делалось только хуже. Он невольно раскачивался и всхлипывал. Его ладони намокли от слез. Ему казалось, что веки его вспухли, а глаза вылезают из орбит.

Он прижался лбом к мохру[14] и попытался сжаться, скрючиться, сгруппироваться, уменьшиться. Он всхлипывал в голос. Глаза его были закрыты. Громадные волны света, разноцветные, вставали перед его глазами, сплетались и свивались и, как водяные валы, накатывали на него друг за другом и отступали. В его ушах бушевало море. Сделалось так, словно повсюду кругом — вода небесного цвета, а из-за накатывающихся волн появились знакомые глаза и смотрели на него. Глаза были встревожены. Они глядели с тоской.

— Ты — кто?

— …

Он сильнее прижал лоб к мохру и простонал:

— Помоги мне, Аллах, помоги мне!

Голос матери заставил его оторвать лоб от мохра и сесть прямо. Он вытер глаза. Из-за слез фигура матери казалась ему дрожащей и расплывающейся.

— … Напугал ты меня. Думаю, что происходит? Кто рано поутру тут рыдает? — мать приблизилась к нему и положила руку ему на лоб. — Простудишься, вставай, есть еще время поспать. Я тебя разбужу.

Он еще раз вытер глаза и с трудом встал.

— Может, ты все-таки скажешь мне, в чем дело, почему исхудал весь, что изводит тебя? Работа тяжелая, поругался с кем-то, кто-то обидел тебя, не дай Бог? Поговори же со мной, душа родная. Ты день за днем, день за днем сходишь на нет. Ну скажи ты мне о своей проблеме, я голову себе пеплом посыплю!

Исмаил убрал на место молитвенный коврик и ответил:

— Не тревожься, ничего страшного, все будет хорошо.

— Пока хорошо станет, я сдохну!

Исмаил лег в постель. Скоро пора будет на работу. Дождь прекратился. В окно он видел движущиеся облака.

Глава 8

Позавтракав, он вышел из дома. Дождь перестал. Облака двигались по-прежнему. Между ними иногда виднелось голубое небо, прозрачное и бездонное. Исмаил дошел до железной дороги. По кончикам веток ясеня видно было, что дерево ожило, молодые соки пошли по ветвям. Ствол дерева был весь мокрый от дождя. Вода в ручье была мутной. Она поднялась и кое-где разлилась за обычные пределы. Исмаил поднялся на насыпь железной дороги. Дул мягкий ветерок, еще влажный и несущий запахи дождя и окрестных полей. Окошко будки стрелочника было закрыто, Исмаил не хотел идти туда. Он целиком сосредоточился на своем деле: отдать письмо и вернуться в филиал банка. Девушка всегда приходила со стороны железной дороги. С востока. Несколько раз он видел, как она шла вдоль рельс, опустив голову и глядя вниз прямо перед собой, а под мышкой — книги. Она шла плавно и спокойно. Можно было подумать, что она считает собственные шаги или толстые шпалы, а может быть, и то, и другое. Для Исмаила восточная часть железной дороги была чем-то вроде места, откуда восходит солнце: местом таинственным и недосягаемым.

Понемногу на улице начали появляться ученики школы, мальчики и девочки. Исмаил прислонился к стволу ясеня и не сводил глаз с востока. Небу надоело плакать дождем, и облака понемногу рассеивались. Теперь началась игра солнца и тени, которая будет продолжаться, пока солнце не поднимется высоко. Вскоре Исмаил увидел девушку, она приближалась. Она шла с той стороны, где всходило солнце которое светило из-за ее спины и делало ее фигуру сияющей и удивительной. Исмаил сильнее прижался к влажному стволу ясеня. Нечто вроде страха и растерянности заставило дрожать его колени. Он сунул руку в карман пиджака и в который раз ощупал письмо. Оно было на месте, с левой стороны груди — там, где его сердце билось в беспокойстве. Он вновь поднялся на железнодорожную насыпь и встал на шпалах. Она подходила, одна, размеренными шагами. Постепенно расстояние между ними сокращалось. Прохожие торопливо проходили мимо. Рядом с рельсами и чуть поодаль образовались лужицы наподобие крохотных бассейнов, в прозрачной воде которых сверкали частицы солнца. Девушка сегодня была одета в белое, молочного цвета пальто, делающее ее выше ростом и солиднее. Она приближалась. И опять в сознании Исмаила громко раздался голос:

— Ты — кто?

Он вполголоса повторил вопрос: «Ты — кто?» — и, дрожа, шагнул вперед. Они были уже совсем рядом друг с другом. Одна пара рельс была справа, другая — слева. Исмаил достал письмо из кармана и сжал его. Конверт был еще теплый. Он больше не мог двинуться вперед. Ему показалось, что он стоит у кромки моря в лунном свете и на него, цепь за цепью, идут волны, от которых он не может оторвать взгляда — словно он собирается отдать это письмо морю, чтобы волны забрали его. И вот он видит знакомые глаза, которые смотрят на него с границы моря, из молочного цвета туманного ореола; глаза таинственные и далекие, подобно морю, и грозные, подобно урагану. И он стоит, безвольно и потерянно, в покорности и страхе.

Она была уже близко. Он дрожал, дрожал так, как если бы по этим рельсам двигался на скорости грузовой состав. Все его существо сосредоточилось в его глазах, так он смотрел на ту, что подходила к нему — словно в ней заключалась вся его жизнь, в той, что так медленно, опустив голову, приближалась к нему. Его язык стал тяжелым, словно кусок сухой кожи, упавший на дно рта. Они сближались, и та, чей взгляд был прикован к пространству перед ее ногами, почувствовав рядом чье-то присутствие, подняла голову. Их взгляды сплелись, и ее ноги, как и его, приросли к земле. Между тем, игра солнечной светотени и обрывков облаков продолжалась, и утренний ветер добродушно дул на поверхность лужиц, морща их мелкими волнами.

Она оцепенела. В ее глазах ощущалась безбрежность, и цвет их был желтовато-карим, теплым и сладким, полным притягательности. Ни один из них не произносил ни слова. Оба они словно испугались друг друга. Они не знали, сколько мгновений, а может быть, минут они в молчании смотрели друг на друга. Они забыли, где они стоят, на первой, а может быть, на последней черте, на востоке или на западе, в какой части света и точке земли, и какая сегодня дата, и по какому календарю. Время и место исчезли из их сознания. Наконец, они пришли в себя. Он достал письмо из кармана и протянул его ей.

— Будьте добры, возьмите, к вашим услугам написал.

Она поколебалась, переступила с ноги на ногу. Взгляд ее не отрывался от письма, она медленно вытянула руку и взяла его.

— Спасибо.

Он постарался спрятать мягкую улыбку, но не смог спрятать смущенный блеск своих глаз. В сознании его запечатлелась ее нежная кожа, чуть смугловатая, вытянутые пальцы благородных очертаний и быстрые и ласковые движения. Она положила письмо между страниц одной из книг и, опустив голову и по-прежнему глядя вниз перед собой, прошла мимо него. И вместо нее Исмаил видел теперь пустоту, точно ее и не было, точно она не стояла здесь только что. Все стало пусто, жестко и обыкновенно, место — как любое другое на земле. Он только чувствовал мягкий аромат, очень похожий на запах сирени. Он обернулся и посмотрел ей вслед. Она постепенно удалялась, идя все тем же размеренным, медленным шагом. Потом он повернулся на восток, туда, где взошло солнце, где оно выглядывало из-за хлопковых лоскутьев облаков, сеяло свой свет и вновь скрывалось — сладостная и безмерно древняя игра. Исмаилу хотелось побежать, взлететь, достать до солнца, закричать, оглушить мир криком, как делают это поезда, гудки которых слышатся во всех закоулках улицы Саадат, а по ночам — и во всей округе.

Он стал легким, словно сбросил с плеч на землю тяжкий груз и сделался, как перышко, свободным и невесомым. Ноги его не были прикованы к земле. Он пошел в сторону солнца. Щеки его обдувал ветерок, пахнущий дождем и весной. Он поднимал его волосы со лба. Наполнял его слух. После лихорадки и безжалостного возбуждения последних тяжких и жестоких минут — теперь Исмаил был легок и спокоен. Ему хотелось, чтобы эти два пути никогда не соединились и тянулись до конца Вселенной, и он шел меж ними. И ветерок ласкал бы его лицо и нес запах дождя и весны. Исмаил невольно все ускорял шаг — как бы пытаясь взлететь над шпалами. В лужицах, полных дождевой воды, он видел себя самого, и небо, и облака. Он смотрел себе под ноги, на просмоленные шпалы и большие стальные костыли, и мелкий и крупный щебень возле рельс.

Он прошел мимо будки стрелочника, миновал и десятиметровую улицу Саадат; двигался быстрее и быстрее, так быстро, что вдруг побежал. Безвольно и бесцельно он бежал, оставляя за спиной дома и фабрики. Мимо скотного двора, затем — мимо садов, в которых миндальные деревья в платьях из цветов вышли встречать весну, выглядывая из-за глиняных стен… Он оставил позади сады и достиг полей пшеницы и ячменя, которые тянулись вдаль, и ветер ходил по ним волнами. Зеленые волны образовывались от дуновений ветра: он сминал ряд за рядом нежные весенние побеги, и волны убегали вдаль, насколько хватало глаз. Солнце на востоке всходило высоко-высоко. За облаками открывалась синяя глубь неба. Исмаил обернулся и посмотрел назад. Он очень далеко отошел от города. Дома тонули в пелене дыма и пыли. Он не имел представления, сколько сейчас времени, понимал, что в банке ждут его и что клиенты спрашивают о нем… Но он продолжил свой путь. И солнце светило ему прямо в лицо.

В этом году дожди выпадали бессчетно, днем и ночью. Бурные потоки текли по крышам и улицам, обращая в бегство воробьев и голубей. Из водосточных труб били фонтаны. Вода устремлялась в арыки и торопливо бежала с возвышенностей в низины. Али-Индус, сверкая глазами, говорил: «Дожди об Индии напоминают, право-слово. Там дожди часто льют». И глаза его увлажнялись.

Несколько раз Исмаил во время дождя отправлялся на железную дорогу и без всякой цели ходил и бегал вдоль рельс. Направлялся он всегда на восток и доходил до стен вокзала, и вокзальные сторожа с подозрением смотрели на его мокрую фигуру, с которой капала вода. Очень быстро, однако, облака расступались, проглядывало солнце, и облака вовсе уходили. А через час опять небо затягивало, все покрывала тень, начинался дождь — потом опять небо расчищалось, появлялось солнце, все заливал свет — тотчас вспоминалось, что пришла весна, становилось тепло, все высыхало.

И душа Исмаила в эти дни была так же неспокойна, как погода, и так же бросалась из крайности в крайность. Однако в его любимых глазах теперь был покой, покой глубокий и теплый, а вместе с ним — нечто вроде влюбленности и немного горя. Эти глаза теперь блестели солнечно, и румянец появился на щеках, и это добавляло к ее красоте изящный стыд. Когда Исмаил ощущал это, он как бы покидал себя самого, словно ядерная частица выстреливала. Он становился единым с атомами неба. Он соединялся с солнцем. Он проникал в капилляры первых румяных цветков миндаля, встраивался в цепь перелетных журавлей и летел над чужими краями. А когда эти мгновения заканчивались, он видел себя на земле и вновь становился рядовым работником банка в филиале на десяти метровой улице Саадат, таким же, как другие.

Один за другим уходили последние дни года[15]. Зима выдыхалась, и теплая расслабляющая весна, словно мягкий невидимый туман, ложилась на поля и посевы. Быстрые ветра налетали на стволы сонных деревьев, встряхивали их замерзшие ветки и будили их. Весна была совсем рядом, позади вон того сухого куста, за той огораживающей сад стеной, позади той горы, на чьих могучих плечах и загривке лежал многослойный снег. Для Исмаила эта весна имела новый смысл. Она была непохожей на все прошлые, эта весна.

Начался последний календарный рабочий день года. Посетители перед окошками стояли в несколько рядов. С утра Исмаил не поднимал головы, писал и считал, и, как говорил Солеймани, внимательно проводил операции. Школы уже закрылись на каникулы, поэтому он знал, что никто на него теперь не посмотрит с той стороны улицы Саадат. Там сидела только старая нищенка и требовательно просила милостыню, а так как бурные дожди заставляли ее искать убежище под навесом, покидая свое обычное место, она была раздражена. Исмаилу не было дела до улицы, и он погрузился в ворох работы конца года. Последний рабочий день пришел исподволь. Исмаил был неспокоен: боялся, что день закончится, а от нее не будет вестей. Вот и полдень. Сердце его охватила тоска. Раздались звуки азана. Исмаил несколько раз вздохнул. Шел клиент за клиентом, с купюрами грязнюшими, ветхими, десятитумановыми и двадцатитумановыми, мятыми и влажными, отдающими запахами сырости, потных одеял и матрацев; со сберкнижками, сложенными вдвое, старыми и по большей части грязными. Уже и солнце начало опускаться. Скоро запрут дверь филиала, чтобы заняться подведением итогов года. Хедаяти говорил: «Это называется «подбить итог», с одной стороны баланса — год работы, с другой — эта чертова штука, она побольнее аппендицита!» А для Исмаила больнее всего были эти уходящие минуты и секунды и рисующаяся ему картина долгих каникул Ноуруза, с пустотой неизвестности, с горьким ожиданием — какая-то ужасная опустошенность мучила его душу.

Уже совсем приблизилось время конца работы, когда среди рук, приготовивших для него сберегательные книжки и квитки выплат по кредитам, он увидел руку, протягивающую ему сложенный вдвое конверт с письмом. Он посмотрел на ту, кто держал конверт. Между плеч столпившихся клиентов с трудом увидел знакомые глаза, которые смотрели на него со страстным желанием, а на губах ее была благосклонная улыбка. Он взял письмо и больше ее уже не видел. И не только ее, но и никого и ничего. Он стал перышком. Стал бабочкой. Он легко летал. Он сидел на распускающихся цветках миндаля. Он уже не был в четырех стенах банка. Он воспарил к солнцу. Он оставлял внизу под собой поля пшеницы и клевера и зеленые бахчи. Но все-таки вернулся в банк.

— Уважаемый господин, скорее! У нас дела есть, мы торопимся!

Это по-мужски строго сказала ему женщина средних лет. Она стояла в давке перед окошком, зажав зубами краешек чадры. Исмаил пришел в себя. Осознал, что он сидит на работе, в банке, услышал стук своего сердца, почувствовал боль в висках и жар в горящих мочках ушей. Он опустил голову. Глубоко вздохнул. Почувствовал, как он устал — устал от этих полетов и порханий. Занялся работой. Теперь он был спокоен. Тяжкий груз был снят с его плеч — и до проходящих минут и часов теперь ему не было дела. Его год завершался добром и радостью.

Через час, когда наплыв посетителей уменьшился, он пошел в буфетную и сел на стул польского производства. Открыл конверт и достал письмо. Руки его дрожали, и в горле пересохло. Он слышал стук своего сердца. Письмо было написано на бумаге, вырванной из школьной тетради. Он торопливо начал читать. От биения сердца письмо вздрагивало в его руке и строки убегали от глаз. Прыгали с места на место. Предложения смешивались, перекручивались, терялись и вновь находились. Она писала:

«Здравствуйте. Сначала не хотела читать ваше письмо. Решила выбросить его, чтобы плыло куда-нибудь по волнам. Однако оставила его у себя. Решила было не открывать его — пусть так и лежит, ведь я не из тех девочек, что вступают в любовную переписку. Мне это не нравится. Но сегодня я не выдержала, открыла его и прочла. Я вам очень сочувствую. Я пришла к выводу, что мне не следует мучить вас. Я не имею на это права. Я должна уйти в сторону с вашего пути. И я решила, что изменю маршрут и больше не буду ходить по улице Саадат. Я не хочу причинять вам боли. Ради Бога, не говорите о своей негодности и грязи. Вы счастливый и чистый человек. Кстати, я тоже принесла свои вопросы в мечеть при гробнице имама. И видела вас во дворе мечети. Вы посмотрели на меня так же, как всегда. Кроме этого раза, нигде больше вас не видела. Вы помните это? Ведь это были вы. Вы рыдали. Глаза ваши были красными. И я тоже рыдала. Какой хороший день это был! Я попросила Всевышнего помочь мне. И чтобы Он вам тоже помог. Увидев вас, я поняла, что Аллах хочет помочь нам.

В настоящее время я не имею намерений замужества. Я занята учебой, изучаю математику. Собираюсь поступить в университет. Поэтому, если я вам не безразлична, не говорите о женитьбе. Передавайте мой привет вашей уважаемой самоотверженной маме. Мне очень хотелось бы увидеться с ней (хотя и не сейчас) и поздравить ее с тем, что она воспитала такую большую личность, как вы. Я согласна с ней, что кофейное заведение не является хорошим местом. Домашний чай — вещь куда более здоровая, чем чай в кофейне. Там не моют, как следует, руки, а также стаканы и блюдца. Не ставьте под угрозу ваше здоровье, посещая это место. Не водите дружбу с негодными и заблудшими людьми последствия этого не могут быть хорошими. Однако я вмешиваюсь в вашу жизнь. Вы должны меня простить.

Однако я не буду тратить ваше драгоценное время. От всей души поздравляю с приближающимся древним праздником Ноуруза, вас и вашу самоотверженную мать, за которую я очень переживаю. Пусть будет для вас наступающий год благословенным по воле Создателя.

Сара Мохаджер».

Дочитав письмо, он принялся за него второй раз. На этот раз он задерживался на некоторых предложениях и словах. От счастья хотелось закричать или, может быть, зарыдать. Чуть слышно он повторял: «Она ответила мне, видишь, ответила? Слава и слава ей!» Он совсем потерял голову. Все вокруг для него обновилось. Мир как бы заново стал сотворенным, обрел форму. Как малое дитя, он приходил в восторг от лицезрения всех этих разнообразных вещей. В его глазах горы заново возвысились и распростерлись океаны. Расцвели цветы. Выросли густые леса. Солнце праздновало свой первый день на небосклоне… Могаддам окликнул его: «Господин Сеноубари, посетители окошко снесут!»

Он убрал письмо в карман и вернулся на свое место. Он изменился. Стал совсем другим, по сравнению с тем человеком, который несколько минут назад уходил, чтобы прочесть письмо. Теперь только внешность его напоминала прежнюю. И банк теперь тоже изменился, стал прекрасным и светоносным. Даже те, кто толпился в несколько рядов перед окошками, изменились. Ему казалось, что все они теперь смотрят с любовью. Улыбаются ему. Их лица стали добрыми. Хедаяти искоса посмотрел на него и, сглотнув слюну, спросил:

— Хорошо тебе?

— Именно!

— Праздник начался?

— Конечно, то есть нет, не в этом смысле!

Харири услышал их.

— Все, что у каждого в приходе, суммируем, потом делим, как каждый год.

Исмаил рассмеялся:

— Мой праздник не делится.

Сафар притворился, что не слышит, очень занят работой, однако его уши ловили каждое слово. Исмаил сел и начал работать. Фразы из письма крутились в его голове, смешивались с цифрами и включались в счет, что заставляло его ошибаться. Между тем, что было сейчас, и тем, что было немного раньше, возник разрыв времени. Образовались большие пространства и глубины, и он не мог свести воедино края этого глубокого разрыва. Его память как будто стала чистой, и требовалось учиться всему заново. Он был безумно счастлив — словно все счастье мира вдруг стало его собственностью. Он не вмещался сам в себя, как-то вдруг вырос, стал ростом во всю Вселенную. Неуправляемый весенний разлив бушевал в нем. Со сладостным тайным удовольствием он отдавал себя этому разливу и этим бурям, свободно и не сопротивляясь. И волны несли его на себе, и шумели, и страшно ревели. Кто-то положил ему руку на плечо.

— Тебе нехорошо?

Это был Солеймани. Он задал свой вопрос тоном мягким и сочувствующим.

— Почему? Все нормально.

Исмаил покрутил пальцами ручку и приставил ее к бумаге, готовясь писать.

— Красный, как свекла, и руки у тебя дрожат. Если ошибешься, нам придется работать в праздничную ночь, понятно это?

— Будьте спокойны, я собран на сто процентов!

— Уверен?

— Уверен.

Исмаил тыльным концом ручки несколько раз постучал себя по лбу. Закусил губу. Один-два раза глубоко вздохнул и начал работать. И он опять стал слышать протесты и ворчание клиентов, видеть их помятые мрачные лица. Могаддам принес ему чаю, свежезаваренного, с поверхности которого еще поднимался тонкий парок, завивался и исчезал.

…Уже под самую ночь Солеймани положил на стол свою ручку, уперся спиной в спинку кресла, потянулся, зевнул, несколько раз ударил себя в грудь, потом сказал:

— Итог подбит, счета сверены!

Хедаяти радостно встал с места.

— Вай, вай, вай! Как гора с плеч долой. Ну и вечерок был!

И все остальные вздохнули спокойно и пошли к выходу из банка. Небесный свод был залит лунным светом. Исмаил глубоко вздохнул, глядя на небо.

Глава 9

Для встречи Нового года мать всегда накрывала традиционный стол, «хафтсин»[16]. Сыновей усаживала друг против друга, а с четвертой стороны стола ставила большую, в цветной рамке фотографию покойного мужа. Отец смотрел на них с кофейного цвета карточки: длинные черные, вьющиеся волосы сильно напомажены и сходят уступами, лицо гладкое, ретушированное, брови густые, глаза черные. Мать, с наступлением полуночи, осеняла Кораном головы сыновей и читала по мужу поминальную суру, и после этого, на протяжении года, насколько могла и умела и как позволяли обстоятельства, обращалась к Аллаху с просьбами.

Исмаил в этом году уже не был тем же человеком, что в прошлом. Приятного житья больше не было для него, изможденного и бледного; он мало говорил, мало ел и мало спал. Он был сам не свой. Поэтому мать в эту полночь молилась, главным образом, за него, но он этого не видел, не слышал, не замечал, для него единственно важным было так себя вести, чтобы за этим столом было бы место еще для одного человека, и этот человек была, конечно, Сара Мохаджер, которая владела его мыслями безраздельно. Он то и дело шептал ее имя. И снились ему в эту ночь облака, дожди и две стальные блестящие полосы, бок о бок уходящие к горизонту.

Обмен визитами, традиционный для Ноуруза, для него был в этом году лишен всякого интереса. Никакого настроения не было ходить в гости и принимать гостей. Как каждый год, к ним в гости пришла Махин-ханум. Она по-прежнему была шутница и насмешница. От Исмаила она лицо не прятала. Она откинула чадру и платок и шла прямо к нему. Поздоровалась с ним за руку и, поздравив с Ноурузом, сказала:

— Эге-ге, Исмаил-синеглаз, ты не воображай, что стал мужчиной. Для меня ты — тот же цыпленок, который ползал у моих ног и говорить еще не умел — помнишь то время? Поэтому давай поскромнее, глазки свои красивые опусти! Понял, цыпочка?

Мать заметила:

— Успокойся, из него теперь слова не вытащишь, а не то что все эти дела!

Махин-ханум встревожено посмотрела на Исмаила и спросила:

— Ай-вай, обмишурилась я? Да разрази меня Господь, Исм-красавчик, да падет мне гром на голову. Что случилось-то?

— Что случилось? А посмотри на него, он ведь на ногах еле держится.

Махин-ханум встревожилась и смотрела на него, соболезнуя.

— Так, а в чем дело, проблема в чем? Братец-Исмаил, ты уж побереги себя, ведь я тебе и мать, и тетка. Понимаешь, синеглазый? Ну-ка, скажи мне, я пойму, в чем дело.

Исмаил улыбнулся и опустил голову, медленно проговорив:

— Никаких проблем, дорогая. Это маманя, как я чуть простужусь, места себе не находит…

Мать сказала:

— Вот уже не первый месяц он таким стал, такой рассеянный, что кушать забывает. А сколько ни говорю: пойдем к доктору в поликлинику, ответ один: все в порядке, все в порядке. Но, Махин дорогая, не все в порядке, он скрывает, разве не так, ну, скажи?

Махин-ханум вдруг заблестела глазами и сильно ударила себя по бедру, сказала:

— Ой, Аллах, до чего же я глупа! Почему сразу не поняла, что Исмаил мой влюблен? Да не жить мне на этом свете, но я сама буду твоей сватьей. Пусть она хоть дочь шаха Парвина, я тебя не опозорю. Ты только глазом моргни, красавец мой!

Исмаил покраснел и невольно засмеялся.

— Ой, тетушка, срамные вы слова говорите!

— Ну конечно, дорогой, конечно, мы срамные слова говорим. Сам себя довел неизвестно до чего, а мы срамные слова говорим. Протри глаза, Исмаил-красавчик, я тебе ведь как мать, люблю тебя, а ты меня хочешь околпачить. Да я как увидела тебя, сразу поняла, что ты голову потерял. Так кто же та пассия, кто тебе голову до такой степени вскружил?

— Никакой пассии нет, тетушка. А вы, с шуточками вашими, приписываете мне то, чего я не говорил!

Махин-ханум расхохоталась.

— Не заблуждайся, парень, твои глаза просят о помощи, кричат, что да, господин наш влюблен… А теперь будешь разговаривать по-человечески или нет? Я готова свататься к ней хоть сейчас. Да или нет? — она встала. — Вставай и пойдем, вставай, покажи мне ее дом, все сделаю — комар носа не подточит!

Исмаилу сделалось приятно от проницательности и участливости Махин-ханум. Устало рассмеявшись, он сказал:

— Сейчас нет!

— А когда?

— Когда придет тому время.

— А когда оно придет?

— Я скажу тогда.

— Даешь в этом слово мужчины?

— Даю слово мужчины.

— Вот молодец, Исмаил мой синеглаз, а уж я спляшу у тебя на свадьбе, так, что глаз не оторвешь!

Опять Исмаил рассмеялся и ничего не сказал.

Была весна, солнце пекло, небо было ясное и сияющее. Журавли начали возвращаться — летели строем по семеро, друг за другом, в удивительном порядке. И ласточки вдруг появились однажды вечером. Визгливо щебечущие, быстрые, они, как черные молнии, неожиданными зигзагами секли городское небо. Пришла весна, праздник света и зелени, и соков, начавших свой ход в капиллярах растений, и закипевшей крови; горячей, густой и пьянящей.

Исмаил пребывал в тяжком оцепенении. Рыхлая и клейкая расслабленность загнала его в угол. Он сидел дома и считал дни. Иногда, когда домоседство делалось ему невыносимым, он выходил бродить. Он мог сворачивать в первые встречные переулки и улицы, но всегда они приводили его к одному и тому же месту — к этим двум стальным серебристым полосам, по которым шли, гудя, поезда и исчезали за горизонтом. В эти дни от любой причины начинала ныть душа. Сердце наполняла печаль. Когда в небе исчезала цепочка журавлей, а пара серебристых рельс тянулась за быстро убегающей цепочкой вагонов и становилась пустой, он вздыхал и так долго смотрел вслед журавлям и вагонам, что, когда они сливались с горизонтом, ему казалось, что он остался один, еще более одиноким, чем пустые дороги неба и пустые рельсы на земле. И душа его ныла, и блуждающий взгляд его искал те глаза, которые были причиной всех его печалей. Хотелось среди всех этих людей в праздничных одеждах и с веселыми лицами, которые ходили друг к другу в гости, увидеть именно ее. Ведь и она была в этом множестве, в яркой одежде, с ее благородным и добрым выражением лица, с ее глазами, которые дадут ему покой.

Он шагал вокруг того квартала, откуда она появлялась по утрам, но не углублялся в него. Если пробовал, то начинали дрожать колени. Он и шагу не мог ступить. Боялся, что все испортит, что ей это не понравится. И он не переступал — словно через некую линию ограждения. Не заходил в этот старинный ветхий квартал, улочки которого были узкими, а домики — маленькими и тесно столпившимися. Но они ласкали его взгляд, по сердцу ему были. В этом квартале он чувствовал покой. Хотелось бродить именно здесь, глубоко вздыхая, наполнять этим воздухом свою грудь.

Через некоторое время, с тяжким чувством и неохотно, он уходил. Выбирался на тропу между двумя рельсовыми путями и шел по ней. Постепенно выходил из города, оставляя позади птицефермы и скотные дворы. Дальше начинались поля и сады. Весеннее солнце припекало, становилось жарко. Он чувствовал на лбу капельки пота.

Вне города землю покрывала свежая, сочная весенняя зелень, от которой на солнечном припеке поднимался терпкий, острый аромат. От этого аромата и от солнечного жара Исмаил чувствовал слабость и тяжесть. Хотелось растянуться в тени дерева и закрыть глаза, чтобы густая, горячая кровь спокойно текла в его жилах.

Усталый от этих пеших шатаний, он возвращался домой.

Дни весенних каникул тянулись для него невыносимо медленно. Одолевала скука и апатия. В глубине его взгляда поселилось горькое ожидание. Его смех больше походил на горестное хмыканье. Душой он весь извелся, был тревожен и обессилен. Считал часы, радовался приходу ночи. Ночь давала сон, забытье, освобождение, ночь вела за собой новый день, а тот — следующий, а там его могли ждать сладчайшие минуты всей жизни.

Может быть, когда через несколько дней он снова ее увидит, снова посмотрит на нее, он сможет всю свою любовь и нежность, все свои чувства и переживания, все свое существо разом собрать в своих глазах и через взгляд передать ей. И тогда ему захотелось бы, чтобы в этот миг стрелки всех часов замерли, время прекратило свой ход, мгновения не убегали, а он смотрел бы в эти знакомые глаза — и это тянулось столько, сколько длится жизнь. Он не моргнул бы ни разу. Кроме черт этого лица ничего бы не видел — ни солнца, ни месяца, ни земли и неба. Только смотрел бы в эти глаза, а потом — на ее лоб, брови, щеки и губы. Часы и дни оставался бы в таком состоянии и только смотрел бы, без еды и питья, без сна и отдыха. Не отличал бы ночь ото дня. Не ведал о вращении Земли и галактик. Целую жизнь, целую длинную жизнь, с веснами и зимами, с летом и осенью, сидел бы и смотрел на нее.

Потом он вздыхал и говорил: «Нет, жизни мало для этого, слишком мало, я хочу больше человеческой жизни. Я хочу до конца, до конца времен!» И приходили сладкие неизведанные чувства, и покоряли его, и тянули его в уединение. Хотелось остаться в таком состоянии. Где-нибудь лечь на спину, положить руки под голову и уставиться в потолок, смотреть в его уголки, на мелкие и крупные пятна, на точки мушиного помета. И думать. Позволить себе углубиться в разноцветный мир мечтаний, летать в нем, попадать в неизведанные страны. И есть не хотел он, и пить. Только летать так до бесконечности, слушая небесное пение, эти берущие за сердце напевы. Он забывал о себе и ничего не сознавал вокруг.

Новогодние каникулы закончились. Первый рабочий день был для него — как первый день жизни, вдохновляющий и страстный. Ночью накануне не мог заснуть. Глаза горели, словно раскаленная крупа была насыпана под веками. Сон был конным, он — пешим: как ни старался, не мог догнать. Цепи прозрачных мечтаний, как высокие волны, вставали из непонятных далей налетали на него, без жалости и без конца, и влекли за собой. Вначале он упирался. Сопротивлялся им. Хотелось спать спокойно и в свое удовольствие. Он пытался успокоиться, однако не мог. Эти волны уносили его, влекли на освещенные луной вершины и в темные глуби океана, к высотам синих небес и на мягкие ложа зеленых трав.

И он крутился на постели, с правого бока на левый. Ложился на спину, ровно выпрямившись, как мертвец, готовый в последний путь, готовый для гроба и для полета в сторону кладбища. Готовый скользнуть в могилу и быть проглоченным землей — и конец всем бессонницам и кошмарам, и полуснам-полуявям.

Он обессилел. Обессилел от ночи, что тянулась так долго и все не достигала утра. При всем том, в глубине всей этой путаницы и этого бессилия было извечное ожидание и была удивительная страсть, связавшая его с бытием самой вечности. Ну хорошо, значит, буду странствовать. Еще лучше, если не усну, а буду ждать. Позже будет время выспаться. Под могильной землей высплюсь. Да и сам я тогда уже буду землей. Наступит сон и конец. А сейчас — время бодрствовать. Время быть живым. Время бегать, бегать босиком по горячему песку побережья. Кто-то зовет меня издалека. Кто-то смотрит на меня. Я должен дотянуть. Должен дотянуть до конца ночи. До утра. Ох, какая сладость — быть живым, да, Исмаил-синеглаз, черт тебя возьми?

Он не спал, когда тишину расколол голос муэдзина: «Аллах акбар, Аллах акбар», — как всегда, громко и горестно. Потом — карканье нескольких ворон и, много позже, сонное воркование голубей. Потом — звуки шагов прохожих, идущих торопливо или даже бегущих. Чей-то кашель, открывающиеся и закрывающиеся двери туалетов, звук воды из крана, звонки будильников, резко останавливаемых.

— Проснись!

Это была мать.

— Я не сплю.

— Тогда вставай. Я пошла за хлебом.

Он встал, когда мать вышла. Он словно забыл, что не спал и что позади — тяжелая ночь. Плеснул воды в лицо, и приятный холодок пробежал под кожей. Ему стало хорошо. Он еще поплескал в лицо, потом снял полотенце с веревки и вытерся. От теплого полотенца приятно пахло. Он сложил его и опять перекинул через веревку. В этот момент взгляд его упал на мелкие голубые цветы в углу их садика, выросшие самосевом, без разрешения, тайком. Приятно было смотреть на них. Их голубой цвет был красив. Он напоминал цвет утреннего неба, неба после дождя. Это была небесная голубизна, далекая, мечтательная, утренняя; голубизна всех потоков вод в мире, всех родников и океанов, голубизна благородная, тонкая, скромная, приглушенная, чистая, печальная, таинственная, чудотворная. Он не мог отвести глаз. Взгляд его был прикован к этим маленьким невинным цветам. Выросли здесь без разрешения, появились незаметно, но откуда? Из этой темной, влажной, холодной земли? Нет, он не верил. Он подумал, что эти мелкие скромные цветы таинственного голубого цвета упали с неба в их сад в эту ночь, когда он не мог заснуть. Значит, этой ночью не он один бодрствовал — и небо не спало, и земля, и эти мелкие скромные цветы, за ночь выросшие в саду.

— Иди, завтрак накрыт! — позвала мать.

На столе была расстелена белая клеенка с изображениями пшеничных колосьев и подсолнухов. Посреди стола — кунжутный хлеб барбари[17]. Исмаил сел. Самовар уже вскипел и теперь мелко-мелко вздрагивал. Он словно бы устало стонал и выпускал пар, и пар его растворялся в воздухе комнаты. Исмаил сыпал сахар, а чай все не делался сладким. Самовар горько ныл и горячо дрожал, из клапана его поднимался нежный пар и увлажнял воздух комнаты.

Хлеб во рту Исмаила вздувался и растягивался, и не проглотить было. В комнате было не холодно, но Исмаил дрожал. На его теле волоски стояли дыбом. Если бы он не боялся встревожить мать, то он бы быстро выпил, обжигаясь, свой чай, как пружина, вскочил бы с места, оделся и выскочил из дома. Однако он вынужден был сидеть за завтраком и, хочешь — не хочешь, давиться хлебом, показывая, что в первый рабочий день нового года он плотно поел и в хорошем настроении с готовностью пошел работать.

Как бы то ни было, завтрак кончился, и, с материнским напутствием, он вышел из дома.

В банке было все прибрано. Не было и следа от кавардака последнего дня прошлого года. Могаддам явно пришел рано утром и поработал. Плитка пола еще была влажной, а большие окна — так чисто вымыты, что стекол не видно. Постепенно собрались все сотрудники, и разгорелась ярмарка поцелуев и поздравлений с Ноурузом. Все спрашивали друг друга о том, кто как провел праздники.

Исмаил поскорее пошел за свой стол, подвигал кресло туда-сюда и посмотрел на улицу. Десятиметровая улица Саадат также закончила праздновать. Началось обычное движение, хотя и не очень напряженное. Школьников еще не было. Позже они появятся — в разноцветных одеждах, с большим шумом, криком и смехом. Но пока их не было. Они появлялись после тринадцатого, утром четырнадцатого числа[18]. Значит, ждать еще целую неделю. Тем не менее, Исмаил через стекло, которого от чистоты не было видно, невольно смотрел на тротуар на той стороне улицы Саадат. Ему очень хотелось, чтобы было как в прошлом году, как в последние дни прошлого года. Чтобы кое-кто прошел по той стороне улицы. Чтобы медленно повернул голову в эту сторону, и чтобы несколько мгновений они смотрели друг на друга, и он на эти мгновения забыл обо всем. Перенесся в мир любви и приязни. И он невольно следил за улицей. Хотел, чтобы она пришла — как всегда, как каждый день, появилась бы, прошла и исчезла, ступая с той же размеренностью, с тем же спокойствием, без спешки, весомо, плавно, глядя взглядом кротким и беглым, однако заставляющим кровь бурлить и вводящим в дрожь. Он хотел, чтобы она пришла, посмотрела бы на него — и его бросило бы в холод, в дрожь, застучало в висках, уши стали бы красными и горячими, и он уже больше ничего бы не видел, не слышал, оставался бы ошеломленным.

Понемногу начали появляться клиенты. Хедаяти сказал:

— Все, что мы нагуляли за эти дни, они сейчас из нас вынут. Налетят, как монгольская орда. Разве не так? Сейчас увидим!

И они увидели. Не прошло и часа, как клиенты уже стояли в два ряда, с купюрами новыми и старыми, а некоторые — с горстями монет, которые они хотели зачислить себе на счет. Как и в последний день прошлого года, создалось такое столпотворение, что даже Хедаяти онемел и не поднимал головы от работы, и только иногда негромко рычал и ругался.

Тем не менее, Исмаил краем глаза, между плеч посетителей, следил за той стороной улицы. Он чувствовал, что она придет. Обязательно придет. Ни отъезд, ни гости, ничто ей не помешает. Она тоже наверняка считала дни, а может быть, и часы — а может, и минуты каникул. Она ждала этого дня и этого часа, чтобы под каким-то предлогом выйти из дома, проделать обычный путь, медленно и спокойно пройти мимо, а проходя, невзначай мягко повернуть голову влево и искоса посмотреть — и обязательно сердце ее тоже забьется о стену груди и виски ее будет жечь огонь.

Вместе с тем Исмаил говорил с людьми, даже смеялся. Обменивался любезностями с посетителями.

Солнце поднялось высоко. Тени стали короче, а толпа в банке — гуще. Взгляд Исмаила метался в треугольнике между циферблатом часов, работой на столе и той стороной улицы Саадат. На работе было не сосредоточиться. Он чувствовал слабость и тяжесть. Он стал как камень, однако дрожал — от биения своего сердца. Подавался вперед. Не мог сидеть. Колени не сгибались. Поверх плеч посетителей он невольно смотрел на ту сторону улицы и не мог оторваться. Он уже ничего больше не слышал и никого не видел, только, вне себя, смотрел на улицу. Искал ее глазами и ждал. Ждал… ждал… ждал… И вот она появилась — в длинном платье голубого цвета, небесно-голубого, мягко-голубого, цвета тех самых мелких цветов, которые он утром видел у себя в садике во дворе — голубизны неба после дождя, голубизны утра, далекой и возбуждающей мечты. Ее лицо в свете солнца светилось, как светится цветок на клумбе в солнечный день. Она прошла спокойно и солидно. Он почувствовал, что в горле пересохло и что ему не перевести дыхания. Что-то было вырвано из его сердца и ушло вместе с ней. Он был опустошен, оцепенел, устал, не мог говорить. Это сияющее существо, светлое, хорошо знакомое, с глазами, полными любви и горечи, с лицом, открытым солнцу, — она медленно появилась и медленно ушла, и за время между ее появлением и уходом все вокруг изменилось. Мир изменился. Мир обрел другую форму — и люди, и солнце, светившее на противоположную сторону улицы Саадат. И звуки изменились, они теперь не доносились издали, как бы в шуме ветра, глухо и неразборчиво — теперь они приблизились. Они с силой выходили из горл людей, чисто, ясно и разборчиво. Даже с лиц спала некая пелена, они приблизились, и ясны стали их привычные каждодневные черты.

Исмаил глубоко вздохнул и сел. Он чувствовал усталость. Колени его все еще дрожали, и голова болела. Он едва мог дышать. Медленно прошептал: «Ты — кто?» — и вновь увидел ее последний взгляд, когда она повернулась и между плеч столпившихся клиентов, через этот узенький промежуток, грустно посмотрела на него. И одновременно с этим взглядом горячий и неукротимый поток прошел через стекло, железо и плечи толпящихся посетителей — и проник в его сердце. И после того, как они оказались за пределами досягаемости взглядов, словно непрозрачную плотную накидку накинули на солнце. Все замолчало. Звуки умерли, исчезли, и он, подавленный и усталый, отчаявшийся и одинокий, смотрел на лишенную солнца темную улицу. Через несколько мгновений он пришел в себя. Сжал пальцами ручку. Это первый рабочий день года. Нужно собраться и правильно записывать цифры, верно складывать и вычитать. Ошибка дорого будет ему стоить. Следовало обуздать сердечное волнение.

Он посмотрел на Сафара. Как всегда, тот был сух, угрюм и серьезен, с выражением цепкого довольства и сладострастия он оседлал работу и гнал ее вперед. Могаддам опустил перед Исмаилом поднос с чаем. Тот взял стакан и поставил его на стол. Негромко сказал:

— Теперь все, начинай работать!

…Через несколько дней Солеймани, держа в руке телефонную трубку, окликнул его:

— Господин Сеноубари?

Исмаил удивленно посмотрел на него.

— Да?

— Иди сюда, тебя хотят!

По губам Солеймани скользнула, обнажив его зубы, потаенная улыбка, и он с удивлением повторил: «Хотят!»

Исмаил подошел и неохотно взял трубку. Намек Солеймани его задел, особенно та ухмылка, которой он снабдил свое сообщение. Нахмурившись и морщась, Исмаил произнес:

— Да, слушаю. С кем я говорю?

В трубке он услышал женский голос.

— Салям. Это я. Сара.

Колени его задрожали, ему показалось, что он падает. Огляделся. Стула рядом не было. Солеймани был занят кредитными записями. Исмаил оперся рукой на угол стола и повернулся в сторону улицы Саадат. Глядя на нее, он медленно ответил:

— Салям, Сара. Я и не думал…

— Не думал что?

— Что позвонишь. Что ты позвонишь.

— Почему?

— Я просто удивился.

— То есть, я поступила неправильно? Я тебе помешала?

— Нет, нет, нет! Вовсе нет, ты очень хорошо сделала, я имел в виду, я не ожидал. Я обрадовался.

— Я хотела поздравить с праздником.

— И я поздравляю. Желаю тебе хорошего нового года.

— И я того же желаю.

— Какие новости?

— Никаких!

— Я несколько дней назад тебя видел, ты проходила мимо.

— Да, у меня там были дела.

— Какие дела?

— Да так.

— Никуда не ездили на каникулы?

— Нет.

— И не собираетесь ехать?

— Нет, нам некуда ехать.

— Занимаешься, уроки?

— Да не так чтобы, нет настроения заниматься…

— Почему?

— Не знаю.

— Что-то случилось, что нет настроения?

— Ничего не случилось.

— Почему же тогда?

— Не знаю.

— Я очень сочувствую.

— …

— Сара?

— Да.

— Почему молчишь? Не слышу тебя.

— А сейчас слышишь? Хорошо слышишь?

— Да, да, очень хорошо слышу, говори!

— …

— Говори, я слушаю тебя.

— Мне надо идти.

— Куда?!

— Домой.

— Ты не можешь говорить?

— Долго не могу, тут люди, у тебя какое-то дело есть ко мне?

— Да не то чтобы дело, но…

— Тогда до свидания.

— До свидания…

И на том конце повесили трубку. Он застыл в том же положении. Наконец едва слышно прошептал: «До свидания, Сара!» — и положил трубку на аппарат. Солеймани спросил:

— Тебе жарко?

— Почему же?

— Ты, как свекла, покраснел, горячий, как печка. Иди лицо холодной водой умой. А то сгоришь!

Исмаил провел рукой по лицу. Почувствовал, как оно воспаленно горит. Пошел в умывальную комнату. Увидел себя в зеркало. Его голубые глаза покраснели словно он плакал. И щеки с краснотой. До сих пор он таким себя еще не видел. Даже что-то чужое. Он забросил галстук за спину, горстями холодной воды умыл лицо и вернулся на рабочее место. Солеймани спросил:

— Кто это был?

— В каком смысле кто?

— Ну, от кого ты стал как жареная свекла?

— Да ничего подобного…

— Не надо, парень, сказки мне рассказывать, я ведь не просто так начальник. Ты здорово влип. Я за тобой наблюдаю, у тебя на лице написано, что влюбился. Даже ширазский ходжа поймет, а уж я-то твой начальник!

Исмаилу ничего не оставалось, как выслушать Солеймани до конца. А ответить ему было нечего. Он поскорее пошел за свой стол, над которым уже нависло несколько посетителей с горестными и мрачными лицами. Засучив рукава, он протянул руку и взял первую сберегательную книжку.

После этого дня Сара звонила еще несколько раз, и каждый раз Солеймани, держа трубку в руке, звал его, говоря: «Иди сюда, тебя хотят!»

И он понимал, что это Сара. Он то бледнел, то краснел. Быстро вставал и брал трубку. Обычно он прижимал ее к уху двумя руками и разговаривал стоя. В это время он не видел и не слышал ничего вокруг.

Глава 10

Была середина весны, когда они договорились о встрече — вечером, в парке, возле фонтана. В этот день на работе Исмаил был весь как острая приправа, ловок и скор. Хотелось, чтобы время прошло побыстрее, работа закончилась, и он поспешил бы на свидание. Вместе с тем, было боязно. Он тревожился, отвлекался, предчувствия его мучили, руки дрожали, а когда настало время уйти с работы, он зацепился ногой за стул и ударился о стол коленкой. Солеймани догадывался, в чем дело.

— Смотри под ноги, парень, лоб себе не расшиби сегодня! — потом он постучал задним концом ручки по столу и, вздохнув, добавил: — Черт бы побрал того, кто изобрел ухаживания, уж лучше бы по-простому, делать так, как чувства молодые подсказывают!

Они посмотрели друг на друга исподлобья и улыбнулись. Солеймани как бы поощрял Исмаила, это было понятно. Как только рабочий день кончился, Исмаил повесил галстук на вешалку и выскочил из банка. Дневной жар еще висел над улицей Саадат.

Пешком он не успел бы. Поэтому он, широко шагая, подошел к автобусной остановке. Подъехал двухэтажный автобус, медленно и накренившись на один бок. Исмаил вошел в автобус и поднялся на второй этаж. Один человек сидел сзади, дремал. Еще один юноша сидел впереди, над водителем, рядом с ним сел и Исмаил. Когда автобус тронулся, раздался такой скрип и звон старых кресел и стекол, точно они не ехали, а взлетали. Автобус кренился то вправо, то влево. Второй его этаж задевал ветки деревьев вдоль улицы, вздымая облачка цветочной пыльцы. На остановке у парка Исмаил, сходя, зацепился за ступеньку и еле удержался на ногах. Ему вспомнились слова Солеймани:

— Смотри под ноги, парень, лоб себе не расшиби сегодня!

Бассейн фонтана был круглым и большим, но не очень глубоким. Его дно и бока были светло-голубыми. Струя воды вздымалась вровень с деревьями белой акации, растущими вокруг. Останавливаясь в воздухе, вода затем обрушивалась вниз каплями и брызгами, тяжело падая в бассейн, образуя бурлящую пену и крупные и мелкие пузыри на его поверхности.

Вокруг фонтана стояли деревянные скамейки, рассчитанные на несколько человек каждая, на которых, в основном, сидели старики-пенсионеры и уставшие гуляющие, наслаждаясь приятно-влажным воздухом, плеском фонтана и наблюдая за игрой пузырей на воде. Несколько мощных высоких и раскидистых чинар бросали тень своих ветвей и листьев на часть фонтана. Исмаил наполовину обогнул фонтан и сел рядом с ним. Отсюда он мог видеть ворота парка и входящих и выходящих людей. Деревья парка облюбовали вороны и голуби, воробьи и скворцы, кое-где виднелись даже попугаи и сороки — словно все пернатые города слетелись сюда дышать воздухом.

Время еще оставалось. Час свидания не наступил. Несмотря на это, он не отрывал глаз от ворот парка. Иногда ветерок отгибал гриву фонтана в сторону входа в парк, и Исмаил сквозь водную пыль видел лишь смутные силуэты людей. Это тревожило его, но все-таки он оставался сидеть на том же месте. Все чаще он смотрел на часы и перекидывал то левую ногу на правую, то наоборот.

Пришло время свидания. Он вытянул шею и из-за гривы фонтана смотрел на вход в парк. Девушки не было видно. Вода фонтана все так же с силой взлетала вверх и в воздухе раскрывалась, словно чаша или бокал, потом, с брызгами, падала в бассейн. Возникали мелкие и крупные пузыри. Мгновения они прыгали вверх-вниз и лопались, и опять в который раз становились водой бассейна.

Время шло. Постепенно он начал беспокоиться. Теперь уже плеск воды фонтана и голоса воробьев не ласкали его слух. Он боялся, что ничего не выйдет. Вдруг она сочтет свидание с незнакомым молодым человеком неправильным и не придет? Передумает и разорвет отношения? Мысль об этом была ему неприятна и страшна. Это будет удар, от которого ему будет сложно оправиться. Он тяжело вздохнул. Наполнил грудь влажным от фонтана воздухом и выдохнул. Стало чуть легче, и он спокойнее перевел дух. И в тот же миг за струей фонтана, на фоне входа в парк, он увидел знакомую фигуру, которая медленно и неуверенно приближалась. Ветер сносил в сторону брызги струи фонтана, и этот силуэт заволакивался туманной завесой и как бы растворялся в воде, а иногда вовсе скрывался из вида. Исмаил невольно встал, глядя в ту сторону. Это была она, в том же длинном платье голубого цвета, которое было на ней в его первый рабочий день. На плече ее была небольшая изящная сумочка. Она медленно подходила, глядя по сторонам.

Исмаила потянуло к ней. Он пошел вперед на дрожащих ногах. Она тоже его увидела. Вначале немного помедлила, потом пошла вперед — теперь немного быстрее и уже без неуверенности. Возле бассейна они встретились. Постояли, лицом к лицу. Смущались, глядя друг на друга. Он нарушил молчание.

— Добрались нормально?

— Вы давно ждете?

— Нет. Нет. Я тут сидел.

— Я думала, выхожу вовремя, но потом поняла, что опаздываю, что нужно быстрее идти…

— Это неважно. Не снег же с морозом, я тут сидел, смотрел себе.

Они обошли вокруг фонтана.

— Куда пойдем?

Это Сара спросила.

— Не знаю, можно погулять.

— Я здесь раньше не была.

— А я бывал, и часто. В детстве сбегал из школы и приходил сюда охотиться на воробьев. Мать узнала об этом. Однажды подошла и сзади за уши схватила, голова так вправо-влево и заходила. Говорит, сейчас уши тебе выдеру…

— Вай!

— Я хотя и опешил, но не дался, удрал. Мать не догнала меня. Она сидела и плакала. Мне ее стало жалко. Я вернулся и сказал: мама, если хочешь, побей меня, побей, но не плачь.

— И что дальше было?

— Ничего, она меня обняла, и мы плакали вместе, потом она купила мне мороженого. Такого кисло-сладкого.

— Так кислого или сладкого?

— Ну понятно, что сладкого, очень даже сладкого!

Сара указала ему на пустую скамейку.

— Посидим? Куда мы идем?

— Ты устала, сядем.

Они сели. Иногда мимо них проходили гуляющие. По обеим сторонам дорожки тянулись стены невысоких самшитовых деревьев. Сверху бросали тень сплетающиеся в зеленые шатры ветви чинар сосен, кленов. Они сидели на таком расстоянии друг от друга, что между ними мог бы поместиться еще один человек. Молчали. Слышалось нежное журчание ручейка, текущего между стволов самшитов. Порой не верилось, что это наяву. Исмаилу казалось, что он видит сон или погрузился в одно из тех длинных мечтаний, которые порой тянулись часами, заставляя его забыть о времени. Тогда он поворачивал голову и украдкой смотрел на бледный профиль Сары, которая разглядывала что-то в зарослях и не обращала на него внимания, а может быть, делала вид, что не обращает внимания. Таким образом он смог хорошо ее рассмотреть. Он спросил:

— Почему ты побледнела?

— Холодно, я дрожу!

— И я тоже замерз, сил нет. Колени дрожат.

— У меня сердце в лед превратилось.

— Давай будем говорить. Станет теплее.

— О чем?

Чуть поодаль от самшитов цвели красные, желтые и белые розы, размером в ладонь. Парочка стрекоз с длинными телами и круглыми головами летали над розами, удаляясь, удаляясь еще дальше, потом приближаясь. Они гонялись друг за другом, скрывались за стеблями роз, показывались вновь, поднимались вверх, к кронам кленов, сосны и чинары, почти касались ветвей карагача — и опять опускались к розам.

Исмаил указал на них пальцем.

— Видишь их?

— Кого?

— Вот их, какой красивый полет!

Она увидела.

— Да, красавчики! И все вместе делают!

И опять они замолчали. Ветер перестал дуть, и воздух был влажным. Листья не шевелились, даже листья ив и тополей. Солнце жарко светило на розы, распространяющие сильный аромат. Они молчали, словно поссорились. Однако оба дрожали, внутренней, нутряной дрожью. Исмаил повесил голову, опустил ее на грудь, посмотрел на носки своих туфлей. Он тяжело дышал. Ему показалось вдруг, что он ошибается. Что все это происходит лишь в его воображении. А в реальности ничего нет. Нет Сары рядом с ним. Нет стрекоз. Все это лишь мечта, мираж. Он закрыл глаза. Глубоко вздохнул. И обоняния его достиг знакомый запах, запах, связанный с этими любящими и тревожными глазами.

Он произнес едва слышно: «Ты — кто?»

Она услышала.

— Я?!

Он узнал ее голос. Много и много раз он слышал его в своих мечтах. Он поднял голову. Сара смотрела на него.

— Ты мне? Ты у меня спросил?

— Нет, я сам с собой.

Теперь Исмаил прислонился к спинке скамейки. Выпрямился. Поднял голову и посмотрел на узкие просветы неба среди ветвей деревьев. Там шла игра света и тени и порой качались листочки. Небо за ветвями было голубым и бесконечным. Ему показалось, что небо очень близко, рукой подать. И что, если он захочет, он легко взлетит в небо. В тот же миг он сказал:

— Нужно что-то сделать. Так нельзя!

— Что сделать?

— Я скажу, чтобы мать пришла посвататься к тебе. Устроим помолвку, и все будет правильно.

Сара покраснела. Поправила сумочку у себя на коленях и ничего не сказала.

— А? Разве так не лучше?

— Нет. Пока еще рано, я учиться должна.

— И хорошо, учись, какое отношение имеет помолвка к учебе?

— Не получится так. Я больше не смогу учиться.

— А сейчас можешь?

— Ой, почти нет. Но с помолвкой совсем не смогу.

— Ты понимаешь, я хочу, чтобы все было по закону. Пусть Сам Всевышний и все люди знают, что мы помолвлены.

Сара рассмеялась.

— Тогда подождем до конца экзаменов. Осталось немного. Начнутся через пару недель.

— Ну, если так, то можно подождать, конечно.

— Вы думаете… Мама ваша легко согласится?

— С чем согласится?

— Прийти свататься.

Исмаил вздрогнул.

— А почему ей не прийти? Ведь это по-божески, похлопотать за сына!

— Но некоторые матери хотят сами выбрать сыну невесту.

— Да, но для чего, ведь не матери же жить с невестой?!

— Ну, это старинный обычай.

— В нашем случае он неприменим. Я сам сделал выбор. Я знаю, что я ей нравлюсь. И я сам буду с ней жить вместе.

— С кем?

— С тобой, конечно. А ты что подумала? Прямо на днях мать придет.

— Нет, этого не надо. Пока рано еще.

— А мне кажется, уже поздно, мы должны были с самого начала все сделать по закону. Я хочу, чтобы мы всегда были вместе.

Сара ничего не сказала. Подняла правую руку и всмотрелась в какую-то ее точку. Исмаил тоже посмотрел и с тревогой спросил:

— Что случилось?

— Обожглась. Пару дней назад на кухне жарила картошку, брызнуло раскаленным маслом.

Пальцы ее были изящными и длинными, с гладкой светлой кожей. Крохотное темное пятнышко было видно на руке в месте ожога. На миг ему захотелось поцеловать его. Сара словно угадала его мысли и медленно убрала руку, отвернувшись. На ветке клена громко закаркала ворона. Остальные птицы замолчали. Наступила тишина. К ним направлялся какой-то мужчина. Сара посмотрела на него удивленно и растерянно — и побледнела.

— Что случилось?

— Мой отец!

— Где?

— Вон идет.

Исмаил посмотрел на мужчину. Он был высокий, в темно-синей рубашке и брюках, в шляпе с полями.

— Ты не ошибаешься, это твой отец?

— Конечно, он. Что он здесь делает, о Господи, я опозорена!

Исмаил медленно сказал:

— Посмотри на меня!

Она повернулась к нему. Она выглядела растерянной. Глаза полны смятения.

— Не бойся ничего, — сказал Исмаил. — Я беру все на себя.

— Но мой отец…

— Уверяю тебя, тебе не о чем беспокоиться, мы ведь не убийство совершали!

Отец Сары подошел. Лицо его было вытянутым и угловатым, кожа светлая, усы и брови — каштанового цвета. Сара встала. Шагнула к отцу и поздоровалась. Исмаил тоже встал, с уважением чуть уклонившись в его сторону.

— Здравствуйте, господин.

Но тот не обратил на Исмаила никакого внимания. Быстро взглянув на Сару, спросил:

— Что ты делаешь здесь?

Говорил он тонким голосом, неразборчиво и шепелявя. Сара молча опустила голову. Исмаил сказал:

— Я во всем виноват, господин, если позволите, я все объясню.

Тот искоса быстро взглянул на Исмаила и опять повернулся к Саре:

— Я тебя спрашиваю. Я спрашиваю, что ты здесь и сейчас делаешь?

Сара продолжала молчать, а из уголков ее глаз потекли по щекам слезы.

Исмаил шагнул вперед и сказал:

— Мы хотим пожениться и обсуждали этот вопрос.

Мужчина, не обращая на него внимания, влепил Саре сильную пощечину. Звук ее оглушил Исмаила. Его сердце сжалось и заболело. Сара застонала и произнесла:

— Клянусь Аллахом, мы только разговаривали!

Отец хотел дать ей еще одну пощечину, но Исмаил перехватил его руку и сказал:

— Господин, прошу вас, не бейте ее! Мы говорили о женитьбе. Я собираюсь посвататься!

Отец Сары, словно не слыша его, попытался вырвать свою руку, но Исмаил держал крепко и не выпускал ее. Мужчина был силен и массивен. Он легко пересилил Исмаила, кидая его с места на место. Они сцепились. Сара чуть отступила и стояла дрожа от боли и страха. Несколько человек подошло к ним. А эти двое крутились вокруг друг друга боролись. Исмаил не прекращал упрашивать:

— Поверьте, господин, клянусь Аллахом, ваша дочь благородна, я сватаюсь к ней. Если вы согласитесь, мы хотим жить вместе, клянусь Аллахом. Не бейте ее, господин. Прошу вас, не бейте ее!

Отец Сары уже ничего не соображал. Руку его удерживал Исмаил, не давая ему действовать ею. Внезапно он закричал, так же шепеляво, петушиным голосом:

— А ну отпусти мою руку, подлец, отпусти, говорю!

Он рванулся назад и вырвал руку. Шляпа упала с его головы, макушка которой была лысой и блестящей, хотя вокруг нее были пышные длинные волосы светло-каштанового цвета. Исмаил поспешно нагнулся и поднял шляпу. Он хотел отряхнуть ее, но получил от отца Сары мощную затрещину в ухо, а после этого на него обрушился град ударов кулаками и ногами, и Исмаилу стало не до слов. Зато отец Сары теперь громко пыхтел, со сластью поносил его и бил с правой и с левой. Исмаил скрючился под его ударами. Сара отошла еще дальше и смотрела в ужасе. Вмешались посторонние, разделив их. Исмаил даже руки не поднял и не отступил. Ничего не говорил. Избиение остановили. Один из разнимавших громко кричал:

— Ты что, что ты делаешь? Ты же убьешь его!

Тот, тяжело дыша, с усилием выкрикнул:

— Ты меня еще не знаешь, я с сотней таких хлыщей справлюсь, я так его опозорю, так изукрашу, своих не узнает!

Кто-то указал на Сару:

— При женщине так не выражаются!

Исмаила и отца Сары развели в стороны.

Мужчина средних лет сочувственно осматривал избитое, окровавленное лицо Исмаила, спрашивая:

— Парень, что случилось?

— Ничего, погорячились, теперь все кончилось.

Появились двое полицейских из автопатруля, в серой униформе с короткими рукавами, в фуражках. Быстро подошли, и старший из них, оценивающе оглядев место происшествия, спросил:

— Ну, что тут? В чем дело? — потом, обратившись к отцу Сары, сказал: — Твоя ругань через весь парк слышна, что ты орешь?

— Начальник, у него спроси. У этого насильника. Спроси, что он тут делал с моей дочерью?!

Полицейский взглянул на Исмаила.

— Подойди и ты, что тут происходит?

— Ничего, ничего особенного. Я хочу жениться на дочери этого господина, мы обсуждали вопрос сватовства. Ничего не произошло.

Отец Сары, шепелявя и сильно заикаясь, с трудом произнес:

— Врет! Врет он, начальник, он обманул мою дочь, я жалобу напишу, его судить надо, к высшей мере приговорить!

Полицейский сказал:

— Хорошо, оба пройдите в участок, и дочь твоя пусть придет. Остальных прошу разойтись. Быстро очистить территорию! Быстро!

Полицейский и его напарник пешком повели их троих в участок. Глаза Сары были красными, лицо — смущенным. Ее отец нагнулся было за своей шляпой, но Исмаил поднял ее, отряхнул и подал ему:

— Пожалуйста.

Отец Сары со злостью выхватил ее из его рук.

— Я тебе покажу, ты сейчас увидишь, ты меня еще не знаешь!

В полицейском участке дежурный офицер потребовал у отца Сары вести себя спокойнее и не кричать. Вполголоса сказал ему:

— Мое мнение, парень не преступник, его цель — женитьба.

Отец Сары попытался говорить тише:

— Господин капитан, он обманул мою дочь, а вы говорите, что я не должен жаловаться?

Дежурный офицер пожал плечами.

— Решай сам, но, если подумаешь, ты сам все это замнешь на месте. Ведь и ты повредил ему лицо, и серьезно. И он может на тебя в суд подать, сам ведь понимаешь.

— Господин капитан, разве жалоба — это не инструмент правосудия? Как вам будет угодно, но…

— Я все сказал.

— Но пусть тогда будет гарантия, что он прекратит свои непотребства! Клянусь Аллахом, господин капитан, если он еще раз захочет обмануть мою дочь, я тогда… О Аллах Всевышний!

Исмаил и Сара сидели в противоположных концах комнаты, стены которой, окрашенные немаркой краской, освещал скучный люминесцентный свет из-под потолка. Сара с униженным видом смотрела на влажную плитку пола, бессознательно накручивая на указательный палец ремешок своей сумочки и опять раскручивая его. Иногда она вытирала платком слезы. Оба они чувствовали себя уничтоженными. Стыдились друг друга. И только иногда на краткий миг они искоса бросали взгляды друг на друга.

С Исмаила взяли обязательство, что он больше не будет преследовать Сару, а в случае нарушения, с учетом настоящего протокола, будет привлечен по закону. Он особо не вчитывался в текст мирового соглашения. Понял только, что больше он не должен видеть Сару и говорить с ней.

Когда они вышли из участка, солнце уже опустилось за высотные здания, но еще не село. Силуэты деревьев были красными. Каскадом расплавленной меди лился свет.

В миг расставания они взглянули друг на друга. В ее глазах, тех самых прежних знакомых глазах, чувствовалась темнота заката. Она выглядела сломанной, как хрупкий молодой побег на отшибе сада. Походка ее изменилась. Никакой радости не было в ее движениях. Плечи съежились, и в наклоне головы и шеи было горе, словно она шла к могильной яме дорогого человека — неверным шагом, горестно, — так она тащилась следом за своим отцом. Исмаил стоял и смотрел ей вслед до тех пор, пока она не исчезла в вечерней тьме.

Он остался один. Сары не было. Никого не было. Он никого не видел вокруг. И никого не знал. Даже себя самого. Он стал чужим всему на свете. У него не осталось прошлого и не было будущего. Он был чужаком. И он испугался. Почувствовал страх перед бытием. Ноги ослабели. Он падал. Летел вниз. Ночь поглотила все. Ужасная тьма втягивала его в себя. Сердце его останавливалось. Он холодел. Его страх нарастал. Он шагнул вперед. Какие-то призраки быстро проносились мимо. Он страшился, что они в него врежутся. Собьют его на землю. Начнут топтать его. Раздавят его. Он сам подался прочь от середины улицы. Пошел, держась за стены. И опять, вновь пришел к тому же парку.

Теперь в фонтане зажглись зеленые, красные и голубые огни, окрашивающие воду; разлетающиеся ее брызги и струи, падающие в бассейн, были разных оттенков. Плеск воды теперь казался плачем, а капли были словно слезы. К горлу Исмаила подступили рыдания, и он ушел от фонтана.

Он пришел на ту дорожку, у которой они с Сарой несколько часов назад сидели на скамейке. Скамейка не была пустой — на ней лежал, подложив под голову ботинки, бездомный человек с длинными волосами, грязным измятым лицом и в ветхой одежде. Большая шарообразная лампа освещала все мягким светом. Самшитовые деревца так же стояли плотным строем, а сосны и клены так же простирали шатер своих ветвей над скамейкой и над этим бездомным. Стрекоз не было видно. Розы на кустах уснули.

Исмаил вспомнил, как светило солнце, как они сидели на этой скамейке, как вздыхали и следили взглядом за двумя стрекозами, летавшими между стеблями роз и ветвями кленов. В те минуты они с Сарой тоже летали. Они неявно, скрыто пребывали на небесах некоего иного мира. Они стали единым целым. Они соединились со всей Вселенной и атомами ее и уподобились свету. И тогда к ним подошел человек, который был отцом Сары, вот с той стороны парка. Явился и низверг их с неба на землю, и разрушил замок их мечты, и вверг все в огонь. И Исмаил сгорел — и был погребен под собственным пеплом. Стал отвратителен сам себе, возненавидел свое тело, и свою душу, и само свое существование. Он сел возле самшитов, прислоняясь спиной к стволу клена. Уронил подбородок на грудь. Зажмурил глаза. Перед его глазами все сметал ураган, ломал большие столетние деревья этого старого парка, скручивал их ветви, превращал разноцветные розы в грязные чирьи — и швырял их в ставшей зловонной воду фонтана.

Отец Сары, с красным потным лицом и выпученными глазами, бил его и поносил, голосом, напоминающим завывание злобного животного, ругательствами грязными и отталкивающими. Бил с правой и с левой. И он корчился от боли и молча сносил удары. И в этой схватке его взгляд иногда падал на Сару, которая отступила назад, и переживала, и лила слезы.

Кот, обнюхивавший стволы самшитов и медленно подходивший, испугался, когда заметил Исмаила. Посмотрел на него сверкающими глазами и отбежал прочь. Исмаил уперся спиной в ствол клена и встал на ноги. Клен чуть вздрогнул. На его ветвях забила крыльями ворона, запутавшаяся в листве. Бездомный вздрогнул, поднял голову со своих ботинок и увидел Исмаила. Сонно и хрипло спросил:

— Чего ты тут?

— Ничего.

— Так и иди себе, чего тут.

И Исмаил пошел. Кот опять мелькнул на его пути и, как тень, скользнул за стволы самшитов. Исмаил вышел из парка через ворота. Люди возвращались в дома, с сумками и кошелками. И он направился к дому. Шел быстро. Шагал широко. Почти бежал, стремясь как можно скорее удалиться от этого места. Подальше отсюда и от всего того, что здесь с ним произошло. Он удалялся от того мира, где это было. Удалялся от себя самого, от всего, что его окружало, от людей, от обстоятельств — и только по-прежнему смотрели на него те печальные глаза, с любовью и растерянностью, и лились из них слезы. Это были все те же знакомые, всегдашние глаза, которые смотрели на него отовсюду: горы, море, лес и окошечко банка — и эти глаза, с взглядами чарующими, порой обеспокоенными и всегда — любящими и покровительственными.

Но теперь все было разрушено. Внезапное землетрясение разрушило дворец их мечты. И он удалялся, уходил прочь от этого рухнувшего строения. Бежал от этого чувства растоптанности и поверженности. Сам с собой разговаривал вполголоса: «Ты — кто? Кто была ты? И кто был я? Кто были мы? Где были мы? Ты? Я? Нам не повезло. Тебя, меня, нас обесчестили. Тебя, меня, нас избили. Тебя, меня. Мы умерли, нет, не мы — я. Я, я должен был умереть. Я должен умереть. Я должен стать водой и уйти сквозь землю. Я не имею гордости, силы, ловкости, я не мужчина. Мужчина позволил бы, чтобы его женщину избили перед его глазами. Мужчина позволил бы, чтобы его самого избили перед глазами его женщины. Мужчина должен, должен умереть перед глазами своей женщины, залиться собственной кровью — однако я не умер, я не залился кровью. Тебя били — я смотрел, ты стонала — я смотрел, ты плакала — я смотрел, тебя унизили, а я не умер. Не умер, а получил побои. Как прирученная собака, терпящая удары рук хозяина и жалобно скулящая. Вот и я скулил. Не лаял, не бежал, только сносил побои. И все это — на глазах у тебя, плачущей. На глазах у всех этих зрителей, которые с наслаждением смотрели на нас. Некоторые из них даже злились на мою вялость. Она их унижала. Они хотели, чтобы я схватился с твоим отцом. Им не нравилось, что я, как бурдюк, получаю удары и не отвечаю. От меня не шел пар. И это их бесило. Но и меня это бесило. И тебя это бесило. Нас это бесило. Мы оба сгорели, как старые газеты или как ненужные коробки, как изношенная обувь, сгорели и стали пеплом. И ветер нас разметал. Разметал, Бог знает, куда. Ай-ай, Исмаил-синеглаз, прах на твою голову, ты стал грязью в арыке, ты съел и утерся, слабак!»

Он так говорил и бежал от себя, от своей тени, которая гналась за ним по пятам. «Нет, не останусь здесь! Больше не будет меня здесь. Зачем мне оставаться? Ради кого оставаться? Какой толк, если я останусь? Никакого толку от меня никому нет. Значит, я уйду. Сгину. Исчезну куда-нибудь и стану ничем. Как Мирза Малик. Поеду на север. На рыбные промыслы. Стану рыбаком. Уйду в море. Может, и утону в море, что, возможно, лучше всего. Умереть в море — лучше всего, тогда даже и могилы нет, чтобы к ней приходили. А зачем опозоренному человеку могила? Для чего? Уж лучше для него дно морское. А если так не получится, зароюсь в какую-нибудь дыру, среди трав и лугов, нырну туда и там буду существовать. Просто уеду в деревню, уеду к своей бабке, и там, среди гор, потеряюсь и исчезну».

Воздух был теплым и влажным. Рубашка прилипла к его спине. Очень хотелось где-нибудь присесть, он очень давно шел, бежал, опять шел. Он устал. Дышал тяжело и сбил ноги. Главное, было жарко. Он горел изнутри, плавился. Он всем сердцем жаждал моря — моря, сонно волнующегося в лунном свете, как в ту осеннюю ночь. Сейчас он по-настоящему бросался в море. Не только тело свое бросал, но, главное, душу, которая горела и пылала. Он хорошо понимал, что от него сейчас исходит зловоние и запах униженности. Всем на свете он сейчас отвратителен. А больше всего он сам от себя мучался. Он должен был умыться. Смыть с себя всю гниль. Нужно было, чтобы волны унесли его. Чтобы водный поток утащил его с собой. Чтобы буря забросила его на самую высокую гору в мире. Чтобы горный ветер хлестал его. Должно было что-то произойти. Что-то невероятное должно было случиться, чтобы он вырвался из чащи, из той зловещей беды, в которой он оказался.

Он заблудился. Застрял. Горло его пересохло, и грудь сдавило. Вдруг взгляд его заметил крохотный дворик, в котором был небольшой бирюзового цвета бассейн. Зеленая трава дворика отражалась в воде. На поверхности воды бассейна появились легкие складки, наподобие волн, вода слегка поднялась и перелилась в каменный выступ вдоль стенки бассейна для мытья ног. И в душе Исмаила возникло незнакомое странное чувство, сопровождаемое тем душевным покоем, который приходил к нему в детстве после материнской колыбельной. Он осознал, что испытывает жажду, что жаждет этих беззаботных игривых волн. Его манил к себе этот небольшой бирюзовый бассейн. Взгляд его уже плавал по чистой глади волнующейся воды. И, не помня себя, он вошел в этот дворик.

Глава 11

Рядом с бассейном стояли в ряд горшки с геранью. Они цвели красными цветами, и листья их были блестящими. Пахло водой, цветами и листьями герани. Исмаил сел на корточки, набрал двумя руками пригоршню воды и плеснул себе в лицо. Несколько раз он набирал полные пригоршни и плескал на лицо — и было такое ощущение, словно вода заливает огонь. Ее прохлада проникала под кожу, и воспаленнность исчезала. Он обмыл шею сзади и горло спереди. Кожа его была горячей и липкой. Он открыл кран и подставил под него рот, зажмурился и начал жадно глотать воду. Когда не хватило дыхания, отодвинулся. Перевел дух и продолжил пить. Подставил голову под струю. Он чувствовал, что оживает. Он уже мог ощущать прохладу воды и аромат цветов. Вода текла с его головы и шеи. Боль от синяков и кровоподтеков уходила. Вода смывала боль и уносила ее с собой, она же смывала пятна крови с лица, шеи, горла, делая их чистыми и легкими. Потом он присел отдохнуть. Огляделся. Что это за дворик, обнесенный стенами? Это был двор мечети, очень опрятный и уютный. Несколько человек, тут и там, каждый сам по себе, читали в ней намаз.

Дул мягкий ветерок, кружась в дворике. Он гладил герани и касался лица Исмаила. Он был прохладен и приятен. Он давал покой, глубокий и прочный. Удивительно это было. Исмаил словно расцвел изнутри, как те мелкие голубые цветочки. Он вдруг восстал из праха. Прошлое мгновенно отлетело от него прочь, стало бесцветным и незаметным, немым, скрытым в густом тумане…

Между прошлым и настоящим встала высокая стена. К горлу его вновь подступили рыдания. Взгляд его погрузился в бездумное созерцание белого ограниченного пространства михраба[19], производящего впечатление мягкой праведности, и сине-голубых изразцов, и деревянного, украшенного резьбой минбара[20] рядом с михрабом. Он сам не заметил, когда и по какой причине он поднялся на ноги и вошел в шабестан — место в мечети, отведенное для ночных молений или ночлега. Его что-то потянуло — необъяснимо, без предупреждения, бесцельно. С волос его еще капало, он был весь влажный после мытья. Он и не помнил, когда последний раз был в мечети поздним вечером. Наверняка это было траурное собрание по кому-то, но он уже все позабыл. И теперь стоял и смотрел, как сгибаются и снова выпрямляются те одиночки, что молились в мечети. Он снял туфли. Ноги, потные от многочасовых хождений, неприятно пахли. Так не зайдешь в мечеть. Он опять вернулся к бассейну. Снял носки и хотел совершить ритуальное омовение, но не мог вспомнить его порядок. В памяти всплывало только лицо учителя шариата в школе, говорившего об омовении, намазе и различных требованиях.

Значит, опять нужно начинать с нуля. Вначале он вымыл руки до локтя, потом обе руки одновременно погрузил в воду бассейна и вынул их. Несколько раз плеснул себе водой в лицо. Прополоскал рот с громким звуком, затем повернулся к углублению для мытья ног. Закатал брюки и вымыл ноги. Это ему очень понравилось — словно он воду на огонь лил. Усталые лодыжки и распухшие ступни охлаждались. Он поднялся на ноги. Чуть поодаль сел на каменную скамью и надел носки. Вспомнил еще, что нужно при ритуальном омовении касаться головы рукой, но которой? Левой или правой? Решил, что правой. От головы ладонь стала мокрой. Он вошел внутрь мечети. В ней был расстелен ковер, впереди тянущийся до минбара и михраба. Возле входа лежали коврики попроще, старенькие и сильно повытертые долгим использованием. Он оглядывался кругом, словно чужой человек. Обернувшись, увидел полочку для мохров. Подойдя, он выбрал мохр ровной круглой формы. От него шел особенный запах, показавшийся Исмаилу приятным и знакомым — это был аромат напоминающий запах влажной глины и связанный с какими-то хорошими, забытыми воспоминаниями. На нишеобразном козырьке над местом для ночных молений сидела парочка голубей и с непорочным любопытством разглядывала молящихся правоверных. Исмаил почувствовал умиротворение. Ему нужно было такое место. Тут были безопасность и спокойствие, словно это были объятия матери или отцовская поддержка. Под потолком большой вентилятор лениво вращался вокруг своей оси, создавая ток воздуха.

Подражая тем нескольким людям, которые читали сейчас намаз, Исмаил положил мохр на коврик и встал лицом к мохру и к михрабу. Начал намаз. Вполголоса медленно прочел азан и вступление, то и дело сбиваясь, путаясь и повторяясь. Невольно опустил голову, подбородком уперся в грудь и посмотрел на круглый мохр. Когда он начал кланяться, то ощутил дрожь изнутри. Волна дрожи пробегала по его позвоночнику, а оттуда проникала в грудь. Начал мелко дрожать и подбородок, и колени, а потом — и самые скрытые уголки его существа. Он старался говорить голосом чистым, не хриплым, но не получалось. Голос дрожал, и слезы подступали. Он чувствовал, что что-то должно произойти — словно вокруг были освещенные луной дали и собиралась буря. Его слух улавливал рев потоков и ворчание вулкана. Скакали кони, табунами и в одиночку, вольные и невзнузданные, мятежной ордой. Грохотали их копыта. Земля дрожала от их бега. В горло Исмаила, словно большой краб, вцепились подступающие рыдания; они погрузили свои клешни в мякоть вокруг кадыка, который теперь ходил вверх и вниз непрерывно. Тем не менее, Исмаил перешел к поясным поклонам и коленопреклонениям. Он вцепился руками в свои дрожащие колени и прямо из этого положения пал в земном поклоне — и больше не поднимался. Лбом он упирался в круглый мохр и всхлипывал. Он понимал, что нужно подняться и совершить еще несколько ракатов, в противном случае намаз его не будет принят. Понимал — и не мог. Он оставался в таком положении — лоб на мохре, а ладони и локти словно прилипли к нитям ветхого коврика. Всхлипывания, одно за другим, сотрясали его плечи. Пришли рыдания, словно гром, ворчащий в горах. Потоком хлынули слезы — и унесли его с собой. От него осталась лишь горстка плоти и костей. Буря несла его по склону высокой горы, ливень лил ему на голову, и тело его обдувал ветер. Он был уже не здесь. Он отделился от собственного тела. Он умер и вновь родился. В том же самом его теле ожило новое существо. Поток слез унес с собой его прошлое, омыл его, очистил, не оставив ничего из былого. И он лежал, распростертый в земном поклоне, лоб прижат к мохру. Он чувствовал, что веки его распухли, нос заложен, а дышит он ртом.

— В-в-вставайте, г-г-господин!

Чья-то рука тронула его за плечо. Он поднял голову от мохра. Глаза его были красными. Сквозь пелену слез увидел мужчину средних лет с шарфом на шее. Мечеть уже опустела, оставались только он и этот средних лет мужчина, озабоченно глядящий на него. У Исмаила все еще кружилась голова, словно он только что очнулся от тяжелого долгого сна. Мужчина переминался с ноги на ногу.

— З-з-закрываемся, п-п-прошу!

Исмаил надел носки.

— Сию секунду.

Вентилятор был выключен. Его большие лопасти чуть покачивались. Исмаил положил мохр на полочку и почувствовал стыд. Взял мохр, поцеловал его и вновь положил на полочку. Надел туфли и покинул мечеть. Торопливо зачерпнул горсть воды из бирюзового пруда, плеснул себе на лицо и вышел из двора на улицу.

Он чувствовал себя легким, грудь больше не сдавливало, на сердце не было тяжести. Он спокойно дышал, быстро шел, и уже не гнались за ним зловещие тени, происшествие в парке обесцветилось — и вот он с уверенностью идет, смотрит по сторонам, думает… Тревога и смятение исчезли, а все, что осталось — спокойствие духа и глубокая уверенность — словно он уже не один, но опирается на некую величественную и не знающую поражений силу. Все прошлое стало для него лишь холмиком из воспоминаний, среди которых только воспоминание о Саре было для него по-прежнему сладостным и приятным. Сара оставалась в его душе — с глазами, полными слез, и опущенной головой. Она, словно перышко, перелетела через ограду, вдруг отделившую настоящее от прошлого, и оказалась здесь, а все остальное — там, потерявшее цвет, сгоревшее и съежившееся.

Эту ночь Исмаил спал чутко, думая о Саре. Он беспокоился о ней. Кто знает, как повел себя с ней отец после их расставания? Исмаил чувствовал, что его любовь не умерла, напротив, может быть, стала сильнее прежней. Он переживал только о Саре. О себе он забыл. Вся эта ругань, унижения, побои забылись. Горестное лицо Сары не позволяло думать о себе. Только ее он и видел. О ней размышлял. А о себе забыл.

Утром Исмаил пришел в банк с надеждой, что увидит ее. Усевшись за свой стол, сделал вид, что занят приведением в порядок рабочих принадлежностей, — и внимательнее, чем когда-либо, следил за улицей. Время шло, а Сары не было. Все знакомые лица появились и исчезли. Улица опустела, а она не пришла. Исмаил совсем расстроился. Ни руки, ни душа не хотели работать. До самого конца дня он все беспокоился. Дергался. Когда рабочий день закончился, он вышел из банка, но домой идти не хотелось. А куда идти — непонятно. Ноги повели его по улице вниз, к перекрестку с железной дорогой. Он поднялся на насыпь и встал около рельс. Пыльная будка стрелочника казалась постаревшей. Исмаил взглянул на ее полуоткрытое окошко. Старик-стрелочник сидел в полутьме комнаты и тряпицей начищал козырек фуражки, доводил его до блеска. Был так занят, что, казалось, ничто, кроме подхода поезда, не заставит его поднять голову. Исмаил хотел было зайти и заговорить с ним, но передумал и направился в ту сторону, откуда приходила Сара. Шел медленно, считал шпалы, но быстро сбивался со счета и начинал сначала. Всей душой он хотел бы, чтобы обстоятельства дали ему какую-то возможность увидеть ее и сказать ей хоть пару слов. Спросить, как она себя чувствует. Сказать, что он ее по-прежнему любит и что действия ее отца не повлияли на его чувство. Что он по-прежнему желает ее, и еще больше, чем прежде.

Он шел и размышлял. Иногда вдруг громко начинал говорить сам с собой. Как далеко еще идти — понятия не имел. Под насыпью железной дороги, рядом с озерцами стоячей воды и канализационными стоками, рос высокий густой камыш, и дуновения ветра качали его кофейного цвета султаны и заставляли шуршать трущиеся листья. Эти камыши были прибежищем бесхозных котов, собак и укрытием наркоманов и пьяниц. Чуть в стороне, возле глинобитной стены скотного двора, собралась кучка людей, и Исмаила это заинтересовало. Наверное, тут можно будет убить время. Он спустился с насыпи, пробрался меж камышей и осторожно приблизился к этим людям. Здесь шла азартная игра — в бабки. Несколько человек били по бабкам, другие смотрели на их игру. Исмаил подошел. Присмотрелся. Играющие сидели в несколько рядов на пустых металлических бидонах или стояли на коленях. Один-два человека сидели на корточках, тщательно прицеливались, бросали биту, а после броска били себя по коленям. Всякий раз, как случался удачный удар и бабки падали, играющий что-то выкрикивал. А собственный промах он сопровождал крепким ругательством и еще сильнее бил себя по коленям. В этом хоре голосов один показался Исмаилу знакомым. Вытянув шею, он всмотрелся и узнал этого человека. Это был отец Сары, в той же рубашке и шляпе с полями, косо сидящей на голове. Он несколько раз подряд промахнулся и теперь, не переставая, ругался и сквернословил. Наконец, он проиграл совсем, с силой ударил по земле и встал на ноги. Снял шляпу и встряхнул ее. Он был весь красный, от горла до макушки. Он вновь надел шляпу — и тут увидел Исмаила. Он некоторое время смотрел на него, не веря себе, расширившимися глазами. Потом, опустив голову, отошел немного в сторону. Исмаил подошел к нему.

— Здравствуйте, господин.

Теперь тот уже не мог притвориться, что не видит Исмаила.

— Ну, чего надо, чего ты тут болтаешься?

— Хотел поговорить с вами.

— Иди своей дорогой, наглый парень. Говорить-моворить некогда мне!

Исмаил тихо спросил:

— А если вам нужно денег-менег, так у меня есть с собой, сколько вам надо?

Тот задергался. Сунул руку в карман брюк, вытащил комок ассигнаций, кое-как скомканных, и поднес к глазам Исмаила.

— Ты что себе думаешь? Хоть я и проиграл, а все равно могу такого, как ты, купить с потрохами. Понятно? Теперь давай быстро дуй отсюда, пока я тебя не отделал хуже вчерашнего.

— Послушайте, господин, я ведь не трус. Я отвечаю за свои слова. Вчера я сказал, что хочу жениться на вашей дочери, и сегодня повторяю это. Я беспокоюсь за нее.

— Беспокойся о тете своей! Наглец ты, парень, думай, что говоришь! А то тебе в этих камышах голову поправят!

В это время кто-то крикнул:

— Шухер, фараоны!

В мгновение ока игроки свернули свою лавочку и бросились в камыши. Невдалеке показались два конных жандарма с винтовками за плечами, скачущие галопом вдоль стены скотного двора. Но они еще не успели приблизиться, а игроки уже пробежали сквозь камыши, поднялись на насыпь и остановились на рельсах железной дороги. Исмаил стоял в удивлении, наблюдая все это. Слышался топот копыт. Один из игроков крикнул:

— Эй, парень, они не разбирают! Прыгай сюда, здесь граница участка, они сюда не заходят!

Жандармы были рядом, и Исмаил кинулся в камыши. В перевитых вьюнком зарослях не видно было ручья, и он по пояс провалился в тину и грязь. С трудом вылез на сушу и, мокрый, забрался на рельсы. Жандармы стояли рядышком лицом к железной дороге. Их лошади явно противились тому, чтобы углубиться в камыши. По крайней мере, не горели таким желанием. То же и всадники. Один из жандармов выругался:

— Эх, давно у нас не было среди задержанных игроков в кости!

Из кучки игроков послышалось куриное кудахтанье и кукареканье. Жандарм с раздражением сорвал с плеча винтовку.

— Мать… А ну, кто там? Посмеешь на шахскую полицию…

Игроки, кудахтая и визжа, словно стая кур и петухов, кинулись бежать. Последним звуком, достигшим ушей жандармов, было трубное оскорбительное улюлюканье, издаваемое одним из игроков.

Исмаил, по пояс мокрый, весь пропах грязными стоками. Он искал водопроводный кран чтобы выстирать брюки.

Он стал легким, словно соломинка. Казалось, ветер подует — и он взлетит, кружась. Он был свободен и мог идти, куда глаза глядят. Он зашел в кафе Али-Индуса, где не был уже несколько месяцев, и нашел, что атмосфера в нем уже не та, что прежде. Что-то изменилось. Даже Али-Индус, который по-прежнему спрашивал, как его дела, изменился. Кофейня стала похожа на склад, набитый старыми вещами, с тяжелым, спертым запахом, и это не могло нравиться Исмаилу. Он зашел несколько раз и почувствовал, что само это место и люди угнетают его, выводят из себя. Длинный Байрам ворчал ему вслед: «Белой костью стал, нос воротит. От кофейни Али-Индуса кривится, как от кислятины!»

Вечерами Исмаил не знал, куда податься. Чем заняться, он не представлял. Он тосковал о Саре и беспокоился о ней. Он чувствовал, что она не хочет его видеть, в противном случае позвонила бы, ведь у нее есть его номер телефона. Значит, именно не хочет. Раскаивается в случившемся. И он пришел к выводу, что не следует делаться помехой в ее жизни, да и права такого у него нет. Лучше, чтобы Сара сама приняла решение. Хотя он по-прежнему думал о ней с любовью и очень хотел бы ее увидеть.

Как-то раз тяжелым, душным вечером одного из последних дней весны он бесцельно и бездумно бродил по улицам. Опять горькие рыдания вцеплялись в его горло. Он больше не сможет вернуться к прошлому. У него ничего не осталось. Пыль чуждости легла на то, что было. Он смотрел на свое прошлое, словно чужое, не испытывая привычных чувств. Все, что было, исчезло. У него никого не было. Оставалось только ходить по улицам, по темным и узким тротуарам с множеством уличных торговцев и прохожих, которые одним глазом смотрят на витрины магазинов, другим — себе под ноги.

Он миновал несколько кинотеатров. Возле одного из них остановился, разглядывая большие фотографии возле арки входа. Здесь же были и маленькие фото в рамочках под стеклом. В одном из кинотеатров крутили индийский фильм. Из громкоговорителя над входом неслись голоса актеров и шумы и музыка фильма. Исмаилу нравилось индийское кино. Его расхваливал ему Али-Индус. Да и сам он любил эти фильмы. Он вспомнил кладовку Али-Индуса и большое фото индийской актрисы с ее красивой родинкой — и автоматически направился к кассе и попросил билет. Женщина средних лет, бледная, с удлиненными прорезями печальных глаз, вытянула шею в его сторону, взяла деньги и выдала билет. В тускло освещенном фойе кинотеатра, где висели под стеклом фото из фильмов, которые скоро появятся в прокате, а также из фильмов уже показанных, и еще всякие плакаты, мужчина, очень похожий на отца Сары, взял у Исмаила билет и оторвал корешок. Вернув билет, кивком головы указал на вход в зал. Исмаил медленно пошел в ту сторону. То, что было здесь, очень сильно отличалось от мира снаружи. Словно это был иной мир, с возбуждающими мечты снимками, со знакомым, колдовским запахом. И здесь транслировались звуки актерской речи и музыка фильма, словно кто-то старался побудить его как можно быстрее войти в кинозал. Чтобы он поторопился. Ведь все его ждут.

Гладкие плитки пола фойе зеркально отблескивали. Он боялся поскользнуться и ступал осторожно. Над дверями в зал тусклым неоном мерцало слово «Вход». Он уже был перед дверью. На ней висела толстая занавесь, из-за которой доносились голоса актеров и мелькал неровный свет экрана. Он отодвинул занавесь и заглянул. Там было темно. Вслепую он медленно пошел вперед. Не видел, как следует, куда ступает. Но тут издалека сверкнул фонарик, и его узкий луч показал Исмаилу дорогу. Кто-то сказал: «Проходи!» Затем луч фонарика опустился ему под ноги и повел его. Он прошел мимо кресел и развалившихся, похожих на тени, зрителей, вперившихся в экран. Порой нога Исмаила с шумом соскальзывала со ступеньки. Наконец, луч фонарика остановился на пустом кресле. Исмаил сел и поднял глаза к экрану. Фильм был цветной. Один за другим на экране возникали крупные планы актеров. Они разговаривали друг с другом. Появились одетые в сари женщины с большими черными глазами и длинными пепельными волосами, спускающимися на лоб. Он не понимал сюжет. В чем конфликт? Не мог уловить нить происходящего. Он расслабился в кресле и отдался созерцанию фильма.

Кругом слышалось щелканье семечек и шушуканье зрителей. Когда на экране сближались лица супругов или влюбленных и они смотрели в глаза друг другу, зрители начинали свистеть и поощрять актеров поцеловаться. Но индийские влюбленные не целуются, они только вздыхают, и глаза их наполняют слезы.

Просторные светлые поля, большие реки, поезда, приходящие издалека и исчезающие за горизонтом. Великолепные замки махарадж, убогие дома бедняков, любовь и разлука, а также танцы и песни, и печальная музыка, — все это затягивало его в этот чудесный мир.

Он только-только начал понимать сюжет, как фильм закончился. Зрители зашумели. На экране еще шли титры, а в зале зажегся свет. Теперь Исмаил догадывался, в чем была соль сюжета, но следовало высидеть фильм с начала. Когда зажегся свет, зрители задвигались. Те, кто смотрел фильм с начала, пошли к выходу. Остальные продолжали сидеть. Двое мужчин в белых халатах с подносами в руках быстро шли между кресел, негромко предлагая: «Семечки, мороженое, жевательная резинка, семечки, мороженое, жевательная резинка». Некоторым не сиделось на месте. Они вставали с кресел и смотрели вокруг, потягивались, стучали себя кулаком в грудь. Рядом с Исмаилом по плечи ушел в кресло какой-то мужчина, который оперся затылком о спинку своего сиденья и похмельным взглядом обводил зал. Заметив Исмаила и не меняя положения тела, он повернул к нему голову и спросил:

— Время, сколько времени?

— Почти шесть часов.

— Еще сеанс отсижу и пойду.

Исмаил удивился:

— А который сеанс уже сидите?

— Ох, много сеансов, утренний, дневной… Один билет куплю — и тут сижу, развалясь. То фильм посмотришь, то подремлешь, то поспишь, то сон посмотришь, опять же и сэндвичи здесь, и сортир под боком, короче, все тридцать три удовольствия…

— А контролеры — ничего?

Услышав это, мужчина опустил колени, которым он упирался в спинку сиденья впереди него. Сел прямо и, моргая, повернулся к Исмаилу:

— Чего?

— Да так, просто не говорят ли, зачем вы столько сеансов сидите?

— А говорят, так я и делаю, что скажут. Мол, пересядьте с этого места на то — но зачем же людей раздражать? Я встаю с места только в двух случаях. Либо выйти поссать, либо в начале сеанса, когда гимн его шахскому величеству. А кроме этого, с места не схожу. Я тут что, зря, что ли, с утра до ночи сижу?

Исмаилу стало любопытно, и он внимательно всмотрелся в мужчину. Тот нахмурился.

— Ну чего смотришь?

— Да так, ничего.

— Ну и не пялься тогда.

Исмаил ничего не ответил. Свет в зале частично погас. Вновь пришедшие торопливо рассаживались. В это время зазвучал гимн шаху, и зрители повставали с мест. На экране появилось изображение шаха, в военной форме, с многими наградами, с серьезным лицом и взглядом, устремленным вдаль. Исмаил тоже встал. И вдруг он почувствовал, что колени его дрожат, а голова кружится. Ему стало плохо. Он не смог до конца выстоять, медленно сел и схватился за лоб рукой. Лоб был в холодном поту. Он уперся лбом в спинку кресла перед собой и оставался так до конца шахского гимна. Когда гимн закончился, он сел прямо, однако глаз не открывал, вслушиваясь в биение собственного сердца. Его сосед сел рядом и, приблизившись к его уху, спросил:

— Ты почему не встал?

Исмаил, взглянув на него, тихо сказал:

— Я вставал.

— Так почему сел?

Исмаил опять взглянул на него.

— Голова закружилась.

— Голова закружилась или сам ты закружился?

— То есть?

— А может, ты подумал, я закружился?

— Чего?

— Чего? Того! Ты что думаешь, типчик, перед шахом можешь сидеть?

— Ай, дорогой, о чем ты говоришь, у меня голова закружилась, иначе я до конца стоял бы смирно.

— Да уж я вижу, как бы ты стоял, это по лицу твоему ясно.

— По лицу моему? Что по лицу моему ясно? Я ничего не говорю, а вы пустое говорите.

Фильм начался. Исмаил лишь взглядывал на экран. Хотелось спокойно смотреть фильм, но мужчина не отставал.

— По глазам твоим голубым вижу, что ты, парень, темная личность!

— Вы дадите людям кино смотреть или нет?

— Да ты сам как кино, я погляжу!

Сиденье рядом с Исмаилом было пустым. Он поднялся и отсел от мужчины, не отрываясь от экрана. Но и мужчина встал и пересел рядом с ним.

— Хочешь смыться, цыпленок?

— Что такое, господин, какой петух тебя клюнул?

Мужчина протянул руку и схватил Исмаила за запястье.

— А ну вставай и пойдем!

— Куда?

— Узнаешь, куда, шевелись давай!

Его длинные пальцы крепко держали запястье Исмаила. Холодная ладонь его была потной — была влажной, липкой и как бы приклеивающейся. Исмаил потянул назад руку, но не смог вырвать ее. В пылу борьбы они оба встали. Зрители не отрывали глаз от экрана. Мужчина тянул Исмаила к дверям входа в зал, но тот сопротивлялся. Они были рядом с аппаратной кинотеатра.

Они еще чуть сдвинулись, и проектор осветил их, бросив их тени на экран. Тогда зрители повернулись от экрана в их сторону. А двое боролись, вцепившись друг другу в горло, и кричали все громче.

— Хватай его, хватай! Это вор, он меня обчистил!

Исмаил вырывал руку.

— Сам ты вор, подлец! Ты лжешь!

Раздались крики протеста зрителей и их длительный заливистый свист.

— Присядьте, друзья!

— А ну, сели, дайте фильм посмотреть!

— Эй, полиция, выкиньте их отсюда!

Красивая женщина с цветной родинкой на лбу пела на экране. Стая чаек с громким криком кружилась в синем небе. Охранник вошел в кинозал из дверей входа и, расстегивая кобуру на поясе, через две ступеньки побежал вверх. В тот же самый миг Исмаил вырвал руку из кольца длинных, липких пальцев мужчины и кинулся к дверям выхода. Слышался свист зрителей и крики «держи». Слеза катилась из глаз поющей женщины. Выскочив из кино, Исмаил свернул в улицу и пустился бегом.

Через некоторое время он оказался в многолюдном месте. Тонкий голос поющей женщины все еще слышался в ушах, а запястье все еще чувствовало обручевидный след длинных и липких пальцев.

Глава 12

Тени удлинились. Закат был близок. Кинотеатр остался далеко позади, Исмаил направлялся домой — вновь прийти домой и вновь поужинать, затем опять уснуть, опять проснуться, опять прийти в банк, опять надеть галстук, опять считать деньги, называть суммы, подбивать итог рабочего дня — потом опять снять галстук, повесить его на спинку своего стула и выйти из банка. И потом не знать, куда пойти. Остаться дома, все в том же всегдашнем доме; или пойти в кофейню Али-Индуса, с ее всегдашними посетителями, кофейню с низким потолком, с висячей лампой, белый шнур которой засижен мухами.

Нет, ни одно из этих мест его не влекло. Не было для него места, и никого у него не было. И Сары теперь не было. Она скрылась. Не показывалась. Значит, не хотела, значит, не любила его, значит, он был один, он остался один, у него не было никого.

И вот он шел. По узким тротуарам, мимо уличных торговцев, которые держали товар в руках или разложили его на ковриках. Чинары и карагачи распростерли свои ветви над тротуарами и над проезжей частью. Они были одеты новой листвой, зеленой, блестящей и сочной. Их ветви с надеждой тянулись к небу и в сторону улиц. На некоторых из них возились, готовясь к ночному сну, воробьи. По улице разносилось их громкое чириканье. Закат, пепельное небо и чириканье воробьев давили на плечи Исмаила. Несколько ласточек, не обращая внимания на множество машин и людей, с резкими, протяжными криками чертили зигзаги над улицами, быстро проносясь над телевизионными антеннами, куполами и столбами электросети. Их полет напоминал об истребителях военно-воздушных сил «Фантом», которые каждый день по нескольку раз кружились в небе Тегерана, терзая барабанные перепонки своим душераздирающим ревом и наводя дрожь на сердце. Они поодиночке и небольшими группами постоянно садились и взлетали, и иногда во время этих групповых полетов оставляли сзади себя белый вязкий дым, который потом еще висел в небе в виде бледных штрихов.

— Был бы я птицей, залетел бы далеко-далеко…

И Исмаил с тоской смотрел на дерзкие зигзаги ласточек — и вдруг он заметил в отдалении двух полицейских. Они шли плечом к плечу. Дубинки висели у пояса и били их по ногам. Грудь вперед, шея прямо. Из-под козырьков фуражек они горделиво смотрели по сторонам. Исмаил застыл на месте. Заболело запястье. Ему показалось, что снова эти длинные пальцы, эта холодная липкая рука, как клешня, схватила его запястье и сдавливает его. Он хотел свернуть, чтобы не встречаться с полицейскими лицом к лицу, однако они оба, из-под козырьков фуражек, надвинутых вровень с бровями, смотрели прямо на него. Их лица были угрожающими. Он не мог сдвинуться с места, боялся, что покажется им еще более подозрительным. Они медленно подходили. И он заставил себя продолжить путь, стараясь смотреть на прилавки магазинов, как покупатель, оценивая товар. Остановился рядом с большой лавкой сухофруктов. Тут, перед лавкой и внутри нее, были в порядке расставлены корзины, полные миндальных, грецких орехов, фисташек цвета имбиря, кишмиша, сирийских фисташек. Несколько человек крутилось возле корзин. Над лавкой висела большая вывеска с надписью: «Первосортные сухофрукты Шанджани», а ниже, помельче: «Добро пожаловать». В глубине лавки на стене были укреплены несколько больших зеркал в полный рост, в которых виден был тротуар, улица, и даже тротуар противоположной ее стороны.

Исмаил вошел в лавку. Одним глазом он смотрел на корзины, другим — в зеркало, где видны были входящие и выходящие. Следом за ним подошли двое полицейских. Они остановились и стали осматриваться. Смотрели они на корзины. Исмаил стоял у самой дальней корзины, в которой было семя кунжута, и рассматривал ценник. Один из продавцов подошел к нему.

— Чего желаете?

— Вот этого.

— Кунжута?

— Да, кило взвесь мне. Хочу с собой взять.

— На здоровье. В Тебриз повезете?

— Нет, дорогой, при чем тут Тебриз? Я местный, живу, не доходя до Гамбар-абада.

— И хотите туда взять кило кунжута?

— А в чем проблема?

В это время двое полицейских, которые останавливались возле каждой корзины, чтобы попробовать из нее, подошли к Исмаилу. Один из них спросил:

— Ну, что тут?

Продавец насыпал кунжута в пакет и ответил:

— Да ничего, мы о кунжуте говорили.

— Кунжут? Нет, кунжут — это не то, облепиха лучше, в ней вкус есть! — потом он повернулся и спросил у своего напарника: — Вкус ее понимаешь, да?

— Кого, облепихи?

— Ну да.

— Нет, не понимаю.

— Ай, дорогой, какой же ты знаток?

А у того рот был полон сушеной сливы и вишни, ему было не до того, чтобы пробовать облепиху.

— Да уж точно, увы… Я уж вовсе не знаток…

Он с чавканьем прожевал сушеную сливу и лаваш из алычи, проглотил и сглотнул слюну. Хозяин магазина положил на весы пакет Исмаила. С сомнением взвесил его и назвал цену. Исмаил заплатил и вышел. А двое полицейских еще крутились возле корзин, заглядывая в них.

Выйдя из магазина, Исмаил кинул в рот горсть кунжута и принялся жевать. Прав был продавец магазина, не нужно было брать так много. Кунжут быстро приедался. Исмаил закрыл пакет и продолжил свой путь. Захотелось пить. Вскоре он заметил питьевой кран, рядом с которым была кружка на цепочке. Исмаил подошел, сначала сполоснул кружку, потом наполнил ее. Над краном были написаны пять святых имен[21]. Исмаил залпом выпил воду, сказал: «Да будет благословен Хусейн», — затем рукавом вытер рот и произнес проклятия Шемру и Йазиду[22] и собрался продолжить путь. Однако, не успел он сделать несколько шагов, его окликнули:

— Господин, постой!

Он обернулся. Это был старик в очках, коричневой шапочке и абе[23] на плечах. Он показывал Исмаилу пакет.

— Не вы забыли?

— Ой, да, я забыл.

И он вернулся за пакетом.

— Будь внимательнее, сын мой! — и старик засмеялся. У Исмаила стало легко на душе.

— Не стоит того, это кунжут, если хотите, угощайтесь.

Опять старик рассмеялся, сказав:

— Кунжут-мунжут — это вам, молодым, а у нас, стариков — мысли о сладости вечной жизни.

— А может, вы знаете, где тут голуби есть? Я их угощу.

— Конечно, знаю. Будет им на пятницу угощение[24]. Пойдем со мной. Пойдем, молодой человек.

Старик шел, хромая и опираясь на палку, медленно и осторожно. Исмаил держался на полшага позади него. Готов был поддержать старика, чтобы тот не упал. Вскоре старик остановился возле мечети.

— Вот тут голубей много. Сыпьте семя, пусть едят.

И старик пошел вперед. Исмаил посмотрел на входную арку. Это была та, знакомая ему, мечеть с бирюзовым прудом во дворике. В углу дворика высились старые чинары. Старик махнул своим посохом в сторону деревьев.

— Сыпьте туда. Они прилетят!

Вокруг толстых чинар было нечто вроде садика, однако в нем ничего не было посажено. Исмаил открыл пакет и высыпал кунжутное семя на землю. Кто-то спросил его:

— Муравьев кормишь?

Он обернулся и посмотрел на говорившего. Это тоже был старик — шапочке ручной вязки на макушке, с толстым носом, запавшими маленькими глазками и темным худым лицом. На его губах играла усмешка.

— До утра муравьи все это унесут и подъедят, правоверный ты мой!

Голос его был высокий и резкий, с выговором живущих за горами Шамирана.

— Это угощение голубям.

— Ну, птицы Аллаха сейчас как раз спят, а вот муравьи — разгуляются.

— Пусть себе. Они тоже творения Божьи.

— Ах, слуга ты Божий!

Старик рассмеялся и отошел. Мужчина, совершавший омовение, сказал старику:

— Слава Аллаху, ночь пришла. Иди радио включи!

— Какая ночь, правоверный ты мой, день еще белый!

И он ушел. Сначала включил свет в мечети. Потом поставил перед микрофоном радио, которое как раз начало транслировать азан, — чтобы из громкоговорителя мечети азан разнесся по кварталу.

Народ возле кранов совершал омовение. Исмаил также снял носки, положив их в карман брюк, и подошел к одному из свободных кранов. Он искоса наблюдал за своим соседом и совершал омовение так же, как тот. В прошлый раз он без всякой правильной последовательности мыл голову, лицо, ноги, с ошибками читал намаз перед михрабом — и все же тот раз принес ему успокоение.

Теперь он совершил омовение, точно следуя примеру соседа, и вошел в мечеть. Вентилятор с длинными лопастями вращался под потолком, обдувая молящихся. Исмаил сел на пол в ряду других. Не успел он надеть носки, как послышались слова молитвы — салята. Подняв глаза, он увидел предстоятеля намаза этой мечети, торопливо идущего к михрабу. Этого человека он часто видел в их районе. Однажды даже они поздоровались перед входом в кофейню Али-Индуса. Предстоятель был высоки широкоплеч, с крупными чертами лица, густыми бровями и длинной бородой с проседью. Несколько человек встали, когда он с ними поравнялся. Он, не останавливаясь, сделал им знак рукой, вынув ее из-под абы, и занял свое место перед михрабом. Один из тех в первом ряду, кто встал, остался стоять. Этот стоящий человек поднял руки, приставил их ладони позади ушей и начал произносить повторный азан. У него на голове была шапочка, черного цвета. Голос его словно доносился издали. Произнося азан, он поднимал лицо вверх и поворачивал голову влево и вправо, и при этом и голос его, и даже руки, приставленные позади ушей, дрожали. Исмаил, не понимая смысла его азана, чувствовал, что все, что говорит этот человек, — справедливо и не может быть ложью.

Когда закончился азан, у микрофона встал паренек с бритой головой, блестящими глазами и двумя большими передними зубами, как у зайца, которые сильно выдавались вперед во время его улыбки. Он начал читать формулу прославления. Начался намаз. Исмаил старался не делать ошибок. Он искоса наблюдал за всеми движениями тех, кто был рядом с ним. Паренек оскалил зубы и мелко засмеялся. Когда все склонялись в земном поклоне, он обменивался гримасами со своими друзьями, которые были в конце зала. Он нравился Исмаилу. Исмаил постарался сосредоточиться на намазе, не мог, и сам себе сказал: «Шайтан, остроумный!» — потом автоматически повторил: «Шайтан, шайтан, будь проклят!» Ему стало стыдно за свои мысли: нет, остроумны могут быть только рабы Божьи!

Когда закончился вечерний намаз, один из стариков первого ряда встал на ноги, с трудом подошел к пареньку-чтецу, своими большими руками взял его за плечи и с силой повернул его в сторону михраба, сказав:

— Повернись в ту сторону, ведь ты шайтанишь, намаз мой испортил!

Паренек, испуганный, стоял лицом к михрабу. Предстоятель намаза повернул голову и спросил:

— Что случилось, Маш Хейдар?

— Да он все пересмеивает. Столько трудов на намаз кладем. А он его обесценивает!

Предстоятель, улыбнувшись, сказал:

— Иншалла, он не обесценится! — потом посмотрел на чтеца и тихо спросил: — Ты зачем смеялся, чтец не должен смеяться.

— Господин, Аллах свидетель, мы не смеялись!

— А это что, ты ведь и мне в лицо сейчас смеешься.

— Нет, Аллах свидетель, господин, я не смеюсь, я плачу. У меня лицо только такое, как будто я смеюсь.

В его глазах блестели слезы, а заячьи резцы смехотворно выставились вперед. Когда Предстоятель поднялся для чтения следующего, присоединенного к предыдущему, «намаза перед отходом ко сну», он провел рукой по бритой голове паренька.

Глава 13

После намаза один из верующих читал молитву, остальные хором повторяли за ним. Потом все прощались друг с другом рукопожатиями и начали расходиться. Поднялся на ноги и Исмаил. Прежде чем выйти из мечети, он остановился возле места, где молился в тот, предыдущий вечер. Это было около двери. Он присел рядом с полочкой для мохров, прислонился к стене и пристально смотрел на какую-то точку над михрабом. Через некоторое время ему показалось, что в той точке отворилась некая дверца и из нее пролилось на него чувство умиротворения. И он еще пристальнее всмотрелся в эту точку. Вентилятор крутился с лопотанием, создавая теплый ветер. Молящиеся один за другим клали мохры на полочку и выходили, а он все сидел, внимательно глядя на эту точку. Кто-то окликнул его. Он повернулся и увидел, что это предстоятель намаза, выходивший из мечети. Исмаил заторопился встать на ноги, но предстоятель положил ему руку на плечо и мягко нажал, говоря: «Сиди, сиди, не надо вставать!»

Он надел свои туфли муллы с загнутыми носами и быстро ушел. Исмаил тоже поднялся. Его голова слегка кружилась. Он закрыл глаза и прислонился к стене. Чуть позже, когда он открыл глаза, ему стало лучше. Он надел туфли и вышел во дворик. Было темно. Ночные бабочки и летучие мыши вились вокруг люминесцентной лампы над входом в мечеть. Множество крылатых муравьев, обжегших себе крылья, сыпалось на землю. Исмаил пошел к высоким чинарам. Под их стволами было темно, кунжутного семени не видно. Он вернулся назад ко входу. С другой стороны дворика была какая-то небольшая пристройка. Исмаил медленно подошел к ней. Там была комната с книжными полками, расшатанным облезлым столиком и складными стульями. Тот самый мальчишка-чтец из мечети, схватив за шиворот другого, который был крупнее его, быстро-быстро говорил: «Подожди, сейчас придет Джавад-ага, я сам видел, как ты играл в шарики[25], ты — грешник!» Второй пытался высвободить свой воротник из рук чтеца и говорил: «Порвешь рубашку, отпусти, чокнутый!» В это время в комнату вошел еще один юноша, с волосами каштанового цвета, переходящего в золотистый, со смеющимися светлыми глазами на смуглом лице, с покатыми плечами. Он громким голосом скомандовал:

— А ну, отпусти его! Что ты делаешь, Джавид?

Чтец, увидев его, стал еще напористее и крепче схватил воротник паренька, говоря:

— Я его выведу на путь истинный.

— Или порвешь рубашку? А перед матерью его как будешь отвечать?

— Он впал в грех, я видел, как он играет в шарики!

Вошедший юноша встал между ними и разнял их. Сказал: «Хорошо, а что ты скажешь, Хасан, играл ты или нет?»

Паренек поправил свой воротник и, тяжело дыша, сказал:

— Нет, Джавад-ага, в азартное я не играл. Я держал в руках шарик и смотрел сквозь него на солнце. А Джавид говорит, я играл. Когда я играл? Врун ты, вот кто!

И он всхлипнул. Юноша коснулся рукой его головы и сказал:

— Нет, не надо так, нельзя друг друга поносить, нельзя использовать ругательные слова. Нужно любить друг друга и помогать друг другу. Понимаете?

Двое других молчали. Юноша взял их за плечи и приблизил друг к другу, говоря:

— Пожмите руки друг другу и идите по домам, поздно уже.

Те двое, не поднимая глаз, медленно пожали друг другу руки и вышли. Улыбаясь, вышел и тот юноша. Заметив Исмаила, он сказал ему:

— Заходите, пожалуйста, заходите, помиловали нас эти двое!

Он мягко сжал руку Исмаила и ввел его внутрь, указал ему на один из старых складных стульев и сказал: «Пожалуйста, садитесь!»

Исмаил, сев, разглядывал книжные полки, в это время юноша вернулся из буфетной с двумя стаканами чая. Пододвинул один из стульев и сел.

— Добро пожаловать.

— Торгуете этим? — Исмаил указал на полки с книгами.

— Нет, это не торговля. Под залог выдаем молодежи, читают и возвращают.

— Следовательно, это аренда!

— Аренда? Нет, в точном смысле нет. Книги практически бесплатны, только надо быть членом библиотеки. Получить членский билет. Ежегодно платятся приличествующие членские взносы. Вот и все. Ну еще, конечно, надо слово держать. Книги вовремя возвращать.

— И как, держат слово?

— Большинство — да. Бывают, конечно, и те, кто слова не держит, но и их в конце концов в оборот берем. Очень редко это.

Исмаил с наслаждением пил его чай, спросил:

— Мне можно стать членом?

— Я к вашим услугам, почему же нет?

— Серьезно?

— Без шуток, дом Божий — как ваш собственный.

И они оба рассмеялись, сначала сдержанно, потом во весь голос. Исмаил спросил:

— Документы я позже принесу, а сегодня вечером можно книжку взять? Не хочу с пустыми руками возвращаться.

— Никто, придя в дом Божий, с пустыми руками не уходит. Бери, брат, любую книгу, какая понравится.

Исмаил встал. Пробежал взглядом по полкам. В основном, книги были потертые и порванные. Взял одну с полки и сказал: «Эту возьму».

И положил ее на стол.

— Вах-вах, «Герой-королевич», высокая проза, эта книга пользуется большим спросом!

Юноша записал имя и фамилию Исмаила в тетрадку и выдал ему книгу.

— Пожалуйста, мы к вашим услугам!

— Через какое время нужно вернуть?

— Через две недели.

— Я быстрее приду.

— Будем рады!

Прощаясь, юноша с теплотой пожал руку Исмаила и сказал:

— Меня зовут Джавад.

— Я знаю.

— Откуда?

— От Джавида слышал, того самого, который друга наставлял на путь истинный!

Джавад рассмеялся. Блеснув глазами, сказал:

— Аллах знает, что делать с этим Джавидом. Болтун он!

Уходя, Исмаил обернулся.

— Если нужна от меня какая-то работа, я к вашим услугам, у меня вечера свободны.

— Благодарю покорно, будем весьма обязаны!

И Исмаил, счастливый, вышел на улицу. Его делала счастливым надежда, что, быть может, он по вечерам будет приходить в мечеть и помогать Джаваду в библиотеке, и общаться с Джавидом и другими парнями. Про себя он сказал, как бы обращаясь к Джавиду: эй, Джавид — заячьи зубы, схвати-ка и меня за воротник да наставь на путь истинный, ведь я пришел в негодность. Клянусь тебе, Джавид, я по горло в грехах!

Но вскоре душу его охватило горькое и болезненное чувство. Ведь он не был человеком с хорошей репутацией. И друзья его, и знакомые тоже не пользовались безупречной славой. Длинный Байрам, Ильяс, Мохтар, Сабах и даже самый дорогой и доверенный друг — Али-Индус — ведь и он не был человеком намаза и мечети. От этой горькой мысли Исмаил растерялся. Он не мог признать себя достойным мечети и работы при ней. Подумал, что он должен бы быть счастлив уже тем, что имеет возможность прийти туда, потихоньку прочесть свой намаз и уйти. Потому что, если станут явными его ошибки, а верующие узнают о его прошлом, он и для намаза туда не сможет прийти. Ему живо представилось лицо Джавада, когда тот узнает о его прошлом — с каким презрением тот посмотрит на него и не согласится сотрудничать с ним в библиотеке. Приближаясь к своему дому, Исмаил пожал плечами и сказал сам себе: «Брось это. Не буду туда ходить. Вообще никуда не буду ходить. С работы домой, поспать, потом проснуться — в кино, в театр в цирк, по улицам буду бродить. Из одного конца города в другой. Аллах меня не любит, и Сара меня не любит!»

Мать открыла ему дверь и спросила:

— Опять ты поздно, где был столько времени?

Он негромко раздраженно ответил:

— В мечети.

— Ого, там что, халву давали? Когда стариком станешь, ходи в такие места!

Он сказал с горечью:

— А я уже старик, когда состарился — сам не пойму.

— Раз старик, должны быть внуки — а у тебя где они? Не раскаяться бы тебе потом, а поздно будет!

Глава 14

Шел месяц за месяцем. Исмаил приходил с работы и либо не отрывался от книги, либо шел в мечеть. Он узнал известнейших проповедников Тегерана, стучался во все двери, чтобы попасть на то или иное собрание, где какой-то из них будет говорить. Он был как жаждущий в поисках источника. Найдет такой человек источник, утолит свою жажду и, поднявшись, двинется дальше в путь. А потом опять захочет пить, и опять будет искать источник или озеро, чтобы утолить жажду и двинуться дальше.

Исмаил стал молитвенником, строго соблюдающим правила и обряды. Он хотел стать настоящим мусульманином и решил отрастить бороду. Солеймани сделал замечание и показал ему циркулярное письмо банка, в котором запрещалось ношение бороды и предписывалось ношение галстуков. Этот ведомственный запрет огорчил Исмаила, но, когда настал его ежегодный отпуск, он отпустил бороду. Каждый день он стоял перед зеркалом и замечал ее рост. Ему хотелось, чтобы она росла скорее и чтобы он стал обладателем настоящей бороды. В последний день отпуска он сходил в парикмахерскую, чтобы ему подравняли бороду, а оттуда напрямик — в фотоателье, где сделали его памятный портрет с этой бородой. Один такой портрет он увеличил и, вставив в рамку, повесил на стену, а несколько карточек принес на работу и, показав Солеймани, сказал:

— Пожалуйста, вот он с бородой, теперь его тычьте носом в циркулярное письмо!

Солеймани взглянул на Исмаила и, рассмеявшись, ответил:

— Да наделит тебя Аллах разумом верным, а меня — большими деньгами! Подумай, уважаемый: весь народ бежит от бород и от дремучести, а ты в это время прибиваешься к бородачам!

Хедаяти, не поднимая головы, сказал:

— Муллой, что ли, стать решил? У тебя, вроде, к женитьбе шло, там, влюблен, шуры-муры, и вдруг — что с тобой случилось? Негодяй! — потом он поднял голову и, глядя на Исмаила с мягким ехидством, произнес: — Неужто муллой заделаешься, чтобы нескольких в жены взять? Ох, негодник синеглазый. Ты ведь из тех, кто, знаешь, в тихом омуте… Не думай, что мы не замечаем!

Исмаил не стал отвечать. Когда послышался азан к полуденному намазу, он посмотрел на Солеймани. Тот понял его.

— Ну, что теперь? В голову вбил себе намазы читать? Вставай и иди, только быстро, не тяни особо! — и со смехом добавил: — О нас не забудь помолиться!

В полдень мечеть рядом с банком была почти пустой. Лишь несколько ремесленников, работающих неподалеку, да престарелых пенсионеров — больше никто не приходил на этот намаз. Исмаил быстро прочел его и вернулся. Он понимал, что другим придется тянуть за него лямку работы, поэтому торопился. Солеймани, увидев его, улыбнулся:

— Ну, быть посему, мулла синеглазый!

Хедаяти сглотнул слюну и сказал:

— Да будет так!

Сафар, как всегда, молчал. Он плотно сжал губы, бегло взглянул на Исмаила своими пепельного цвета глазами и опять, как обычно, занялся работой.

Однажды вечером Исмаил заспорил с одним проповедником, который объявил женщин умственно неполноценными, а музыку — источником гниения и эпилепсии. После конца проповеди Исмаил встал и сказал:

— Эти ваши слова не согласуются со здравым смыслом.

Проповедника это задело, и он, уже выходя из зала, ответил:

— Согласуются там они, не согласуются, а так оно и есть!

Исмаил покраснел. Кровь бросилась ему в виски.

— Нет, не так!

— Почему говоришь, что не так, юноша?

— Говорю, и все тут!

— А я говорю, что так; возражая, ты должен приводить аргументы.

Исмаил ничего не смог ответить. Проповедник ушел. И Исмаил остался с горьким чувством разочарования. Чтобы найти ответы на собственные, все умножающиеся вопросы, он углубился в ученость. Он с жадностью читал все — от истории до тафсира[26] и коранического права, и его жажда к наукам росла день ото дня. В мечети он был неизменным участником вечерних намазов. Он приходил заранее и помогал Джаваду в библиотеке. Потом участвовал в намазе, возвращался домой и до поздней ночи познавал науки.

Шли недели, месяцы, и прошлое постепенно теряло свои краски и заносилось пылью забвения. Из всего, что было, осталась лишь горячая пульсирующая сердцевина — Сара, девочка с любящим взглядом, та, которая так часто смотрела на него своими медовыми глазами — даже во время намаза, стояния на молитве, в то время, когда взор его был прикован к таинственной точке над аркой михраба, — взгляд его сплетался со взглядом Сары. И он оставался в таком положении, забыв, что время молитвы в положении стоя закончилось и нужно переходить к поясным поклонам и коленопреклонениям. И Сара смотрела на него с тревогой. Из глубины ее взгляда волной вставала вечная любовь. Придя в себя, он торопливо переходил к поклонам, быстро повторяя: «Аллах преславный!»

Разнесся слух, что один из знаменитых проповедников города десять вечеров подряд будет говорить в их мечети. И всем, кто знал об этом, предлагалось оповестить других, чтобы как можно больше народа могло получить пользу от этих проповедей. Об этом проповеднике Исмаил слышал очень много, хотя воочию ни разу не видел его. В первый вечер, еще до его прибытия, в мечети некуда было сесть. Многие заворачивали обувь в пакеты и брали ее с собой в зал мечети. Служитель прибавил оборотов вентилятору под потолком. Наконец, прибыл проповедник, на великолепном «Бенце», с шофером и несколькими сопровождающими. Белый «Бенц» сверкал. Люди были поражены. Проповедник был высокий и довольно полный. Кожа его была белой, приятного цвета, голубые глаза казались непропорционально большими и выпуклыми; борода была золотистой, чалма — черной. Все вызывало чувство уважения, смешанного со страхом, так что люди невольно расступались пред ним и старались держаться от него на расстоянии.

С пышностью и великолепием проповедник прошел сквозь народ. Оперся руками о собственные колени. Неторопливо поднялся по ступенькам минбара и уселся на самом его верху. Опустил голову и с чувством занялся запахиванием и аккуратным подтыканием пол своей абы вокруг колен и щиколоток. Белые его носки бросались в глаза издалека. После неоднократного переставления и прилаживания микрофона, а также откашливания проповедник прочел айат Корана. Затем предложил собравшимся вознести молитву — салят. Когда затем установилась тишина, он, голосом басовитым и громким, сказал:

— Те, кто пришел, чтобы слушать речь о политике, должны будут подождать до десятого вечера. О политике я буду говорить в последней беседе. А до той поры будем толковать о чудесах Млечного Пути, о тайнах Вселенной и микроскопического мира. Поэтому заинтересованные в политических вопросах должны подождать. Я опасался объявлять об этом в первый же вечер, ибо тогда многие могли бы отказаться от участия и мне не удалось бы довести до вашего сведения все остальное. Поэтому давайте еще раз вознесем молитву!

Звук молитвы наполнил мечеть. Проповедник между тем опять откашлялся и ждал окончания молитвы, но по окончании молитвы начались возбужденные шушуканья.

— Слышали, что сказал?

— Вы поняли, что он имел в виду?

— У него вся проповедь о политике!

— Все, что накопилось на сердце, одной фразой выразил!

— Удивительно дерзкий он, у него сердце льва, так говорить, как он… Да продлятся его годы!

Исмаилу слова проповедника тоже понравились. Он напрягал слух и жадно впитывал все, что говорили люди, при этом с возбуждением и тревогой замечал прохаживающихся во дворе мечети вооруженных полицейских, поглядывал и на лицо проповедника, который хладнокровно и уверенно продолжал свою речь. В это время Джавад завозился рядом с ним и, вздохнув, пробормотал:

— Чертов саваковец[27], всех облапошил!

Исмаил удивленно переспросил его:

— Джавад, кто всех облапошил?

— Да вот тот господин, которого ты видишь, который сейчас спектакль разыгрывает!

Исмаил не желал верить этим словам о проповеднике. Как хотелось ему, чтобы проповедник говорил правду и был бы тем, кем сам себя называл!

— Скажи прямо, Джавад. Этот господин…?

— Ну да, он с саваковцами заодно, мозги народу пудрит, а сам пикнуть не смеет против шаха. Все это — форма подхалимажа! — затем Джавад встал и тихо сказал: — Я не могу сидеть, боюсь, начну спорить, и тогда… Пойду в библиотеку.

Он мягко клал людям руку на плечи, проходя мимо них, извинялся, таким образом добрался до выхода из зала и вышел.

После его ухода стало чуть просторнее. Исмаил подтянул колени к груди и обхватил их руками, подав голову вперед. Он внимательно смотрел на проповедника, который завершал предварительные замечания перед разбором чудес Млечного Пути. Хотелось бы ему с той же жадностью, которую он чувствовал в начале собрания, слушать слова проповедника, но он уже не мог. Слова Джавада громче звучали в его ушах, чем объяснения проповедника. Да и смысла этой проповеди он не понимал, скорее раздумывал над смыслом сказанного Джавадом.

До конца собрания он не смог досидеть. Встал и, тем же путем, что и Джавад, направился к дверям. Он был почти у цели, когда проповедник оставил чудеса Млечного Пути и, не меняя тона своего выступления, вопросил:

— Ай, юноша, ты зачем пришел, если не хотел слушать, а если имел целью уйти, то зачем сел возле самого минбара, чтобы теперь по головам правоверных ступать? У тебя что, детишки дома не кормлены?

Исмаил, обернувшись, посмотрел на него. Кровь бросилась ему в голову, и проповедник показался ему темной, дрожащей тенью. Раздались голоса присутствующих: «Господин, проходите, проходите — не стойте!» Он вышел из зала. Во дворе почувствовал, что его голова его все еще горит и что его бьет дрожь. Несколько полицейских прохаживались по двору. Исмаил сделал глубокий вдох и пошел к водопроводному крану. Совершил омовение и пошел в библиотеку.

Джавад сидел, положив голову на стол. При появлении Исмаила поднял голову, посмотрел на него и негромко поздоровался, потом спросил:

— Почему ушел?

— Не выдержал я.

Джавад коснулся рукой своего лица. С усилием провел ладонью по векам. Глаза его были красными и влажными.

— Ты плакал, Джавад?!

— Нет, я спал, сон одолел.

— Так, наверное, ты во сне плакал!

Тот рассмеялся:

— Нет, друг мой, я просто очень устал.

Исмаил сел рядом с ним. Металлический стул заскрежетал. Он спросил:

— Что ты сказал в мечети, Джавад?

— Ничего особенного.

— Друг мой Джавад, ты сказал такое, что меня всего перевернуло, я не смог сидеть.

— И напрасно, нужно было остаться и получить всю пользу.

— Не мог я остаться. А когда я выходил, этот господин сделал мне замечание, очень обидное. Я чуть было не высказался в ответ, — он наклонился немного вперед и положил руку на руку Джавада, требовательно посмотрел ему в глаза и попросил: — Джавад, друг мой, что происходит, объясни!

Голос проповедника, усиленный громкоговорителем, наполнял двор. По двору ходили полицейские и какие-то незнакомые люди. Джавад встал. Закрыл дверь и вернулся к столу. Стало немного тише. Он сел и взглянул в глаза Исмаила.

— Что ты так смотришь на меня, я спросил тебя, что происходит? Я хочу знать!

Джавад приблизился к нему и тихо спросил:

— Зачем ты хочешь знать?

— Потому что я хочу быть одним из вас. Разве я не должен знать, что к чему?

— Хочешь новую головную боль?

— Нет, но я хочу знать, что происходит за кулисами, ведь я совсем не в курсе.

Джавад посмотрел на книжные полки и, помедлив, произнес:

— Скажу тебе, что очень многое происходит!

— Например?

— Например. Например, то, что мы не можем сами принимать решения в собственной стране, это за нас делают американцы, они держат нашу судьбу в своих руках.

Исмаил нахмурился и спросил:

— Но как же, у нас ведь есть шах, армия, военно-воздушные силы, разве не так?

— Поскольку шаха сделали шахом сами американцы, а армия и правительство, и меджлис в их руках, у них есть все возможности гнать нашу нацию туда, куда им угодно! А любому, кто возразит, или голова с плеч, или место ему — в тюрьме или ссылке!

— Но как же…

— А вот так. Аятолла Хомейни, наш пример для подражания, выступил против шаха и американцев — и был сослан в Неджеф. Аятолла Талегани вот уже несколько лет в тюрьме. А в это время вот этого господина накачивают важностью и возводят на минбар, чтобы он отвлекал внимание народа от истинных борцов, чтобы думали, что он и есть светоч эпохи и вождь оппозиции.

— Но как же…

— А вот так: убежденность против убежденности, вера против веры, иными словами, широкая шляпа, которую нам надевают на голову по самую глотку. Иными словами, нам нужно быть очень и очень внимательными.

Исмаил погрузился в размышления. Он не слышал ни раскатистого голоса проповедника, ни скрипа старых стульев библиотеки, которые подавали голос от малейшего движения. Он погрузился в глубокое молчание. Джавад встал из-за стола и занялся перестановкой книг. Исмаил сидел в полной растерянности. Ему было жарко. Он горел и плавился.

— Джавад, заклинаю тебя твоей матерью, дай мне книгу об этом, настоящую книгу, не из тех, что ты ставишь на виду. Я хочу очень многое понять.

Джавад, не оборачиваясь, сказал:

— Чем больше человек знает, тем больше у него голова болит. Лучше голову прятать под панцирь, как черепаха.

Исмаил раздраженно ответил:

— Вот и ты в своем панцире прячешься, вроде как ни о чем ничего не знаешь!

— Я не хотел этого разговора, так вышло!

— А я, можно подумать, хотел, так получается?

Джавад повернулся, вздохнул, потом рассмеялся, коротко и быстро.

— Хорошо, я тебе дам одну книгу. Но не нужно, чтобы кто-то ее видел, поэтому когда будешь читать, смотри вокруг.

— Обязательно.

Джавад достал из-за шкафа книгу, обернутую в газету, и дал ее Исмаилу, сказав:

— Возьми, по-моему, она тебе подойдет.

— Одной мне мало, дай еще одну, по крайней мере!

— В данный момент больше нет, прочти ее, если понравится, еще дам.

Исмаил посмотрел на титульный лист книги. Брови его сошлись, и он негромко сказал:

— Но здесь не указан автор!

— А какая тебе разница, кто автор, ты смотри, что он пишет!

— Нет, автор очень важен. Я хочу знать, кто меня ведет за собой.

— Хорошо, но для начала прочти. Потом сам поймешь!

Исмаил встал.

— Что ж, пойду примусь за это!

— Конца собрания не хочешь дождаться?

— Нет, ты мне потом расскажешь.

— Хорошо, тогда будь осторожен!

И Джавад движением бровей указал на книгу в руках Исмаила.

— Будь спокоен!

Дома Исмаил быстро поужинал и вышел во дворик. Зажег свет, уселся на бетонную скамейку и, не обращая внимания на кружение вокруг огня ночных бабочек и летучих мышей, погрузился в чтение. Несколько раз мать выходила во двор и смотрела на него. Покачав головой, тихо сказала: «Вместо того чтобы учиться и стать человеком, читает пустые книжонки!» — и ушла спать.

Чем позднее, тем тише становилось. Иногда покой спящей улицы нарушало громкое стенание котов. Но Исмаил не слышал вообще никаких звуков, он сидел под мягким светом электрической лампочки, в медленном веянии ветерка, и с вожделением поглощал строки и страницы. Продвигался вперед. Темой книги была связь Бога и человека, но изложение было изящным, приятным, мастерским. Несколько раз, когда веки его тяжелели, Исмаил подходил к водопроводному крану, плескал себе в лицо водой, выпивал несколько глотков и возвращался к чтению.

Когда предрассветный холод начал кусать его кожу, а ветерок — приносить запахи влаги, из громкоговорителей мечетей раздался азан, а на своде неба появилась серебряная чеканка утра. Исмаил закончил книгу, встал на ноги и сделал несколько глубоких вдохов. Воздух пах дождем. Он совершил омовение и вошел в комнату. Взял молитвенный коврик из ниши и расстелил его на ковре. Встал лицом к кибле. Засомневался в точности направления. Повернулся чуть вправо. Но тревога не ушла. Повернулся в левую сторону. И все равно сомневался. Ему стало смешно, и он сказал про себя: «Ведь Ты — везде, а я вправо-влево верчусь в поисках Тебя!» Потом он встал так, как в самом начале, и начал молитву. У него было такое чувство, точно он находится на самой вершине знания и голос его достигает небес.

Глава 15

Мать сказала: «Либо я останусь в этом доме, либо ты!» Исмаил сидел, опираясь затылком о стену. Мать раскипятилась, не помня себя, перекладывала вещи с места на место и громким голосом говорила:

— С того дня, как я ступила в эту развалину, началось черное невезение. Сначала от рук отца страдала, теперь от сына. Ну чем я согрешила, о Аллах! О, избавь меня от этого сыновнего наказания!

Исмаил не выдержал:

— Да что случилось-то, мама — что ты ругаешься? Что я сделал?

— Что ты сделал? А чего ты не сделал, лучше скажи мне. Я сто раз тебе говорила: прекрати это дело, возвращаться так поздно! С кем ты водишься? У них ни отца, ни матери, нельзя так, это добром не кончится!

Исмаил встал.

— Что добром не кончится, мама? Если мечеть и намазы для кого-то кончаются плохо, то пусть я буду этим человеком. А вообще говоря, мечеть и намазы не к плохому приводят, а к хорошему.

Мать посмотрела прямо ему в глаза и сказала:

— Я тебя хорошо знаю, ты не религиозный человек, твои шляния к Али-Индусу и ко всему этому Гамбар-абадскому сброду — вот от чего меня трясет днем и ночью. Твое приобщение к исламу приведет тебя в эту шайку, тем и кончится. Я тебя знаю знаю, я вижу, что обманывают тебя!

Кровь бросилась ему в виски. Голова его пылала.

— Скажи, откуда, откуда ты знаешь, какие я книги читаю, какие речи я слушаю? Матушка, в конце концов, ну раз ты не знаешь — зачем ругаться?

— Я не знаю? Я?! Ох, будь спокоен. Ты только ступил на эту дорогу, а я уже с нее сошла, я знаю, куда она приведет!

— Ну и куда, скажи мне? Куда, скажи, чтобы я знал!

— К русским и к англичанам. А ты куда думал? Я всю эту канитель прошла от и до. Мы были в Мешкиншехре, я только приехала в дом твоего отца, как начались эти игры с подготовкой мучеников. Мужчин и женщин силой тащили в сад фруктовый, и там все вместе танцевали. Дядя твоего отца возглавлял это. А я не пошла. Это был обман! Потом настал день 21 азара[28], они все хотели бежать, но попались, как куропатки, шах ввел войска, и их всех убили. Я своими глазами видела. А теперь ты хочешь? Я не разрешаю! Или ты подчинишься и каждый день будешь ходить на работу, а с работы возвращаться в эту развалину, либо я уйду отсюда!

Исмаил немного успокоился, однако и промолчать не смог.

— Тебе-то зачем уходить, мама, уж тогда я должен уйти. Я уйду, чтобы ты успокоилась!

Мать все, что у нее было в руках, бросила на пол и повернулась к нему спиной, сказала:

— Да почему же не сжалится-то Аллах надо мной и не вразумит тебя? За что мне наказание такое жестокое? — и, в слезах, вышла из комнаты.

Он недолго после этого оставался дома. Покрутился по комнате. Был вечер. Время идти в мечеть. Он был в полной растерянности. Что-то нужно было сделать, чтобы выйти из этого положения. Если так все оставить, будет только хуже. Он уже ничего не решал. Колени его дрожали. Он подошел к комоду, достал свою сберкнижку, сложил в рюкзак вещи, нужные для поездки, и вышел из дома. Тихо, чтобы мать не услышала, прикрыл за собой дверь. На улице Махбуб играл в футбол. Увидев Исмаила с рюкзаком, подбежал к нему и, тяжело дыша, спросил:

— Куда едешь?

— Никуда. Иди, играй себе.

— Ну скажи, куда едешь?

— Никуда не еду, сказал же, в баню иду. Иди, играй!

— Сейчас — в баню?

— Не суй свой нос, сказал тебе — иди!

И Исмаил пошел прочь. Махбуб печально смотрел на него.

Его опять, как всегда, потянуло в сторону улицы Саадат. Дверь банка была заперта. Решетчатые жалюзи закрывали стекла. Внутри банка было светло от нескольких люминесцентных ламп. Он невольно остановился, поправил рюкзак на плече и сквозь прорези жалюзи смотрел внутрь, на свой стул и стол, на свою ручку в подставке для ручек, на календарь на столе, на полочку для бумаг, на телефон, на другие знакомые предметы и на места других сотрудников. Он почувствовал, что все это он больше не любит. Душой к этому не привязан. Коротко вздохнул. Опять поправил рюкзак на плече.

— Видите, господин Сеноубари. Мир таков: сегодня мы есть, завтра нас нет, и место наше пусто, словно никогда нас там и не было. Мир преходящ!

Исмаил обернулся. Это был хаджи Зинати — высокий, в черном клетчатом костюме и белой рубашке, с лицом красным и веселым. Он стоял позади Исмаила и улыбался. Исмаил тоже улыбнулся и подал ему руку.

— Не ожидал вас увидеть здесь. Эта встреча к счастью, иншалла!

— Я просто мимо проходил, хаджи. Решил взглянуть на то, как я сам смотрюсь со стороны, сквозь витрину.

— Сквозь витрину? Вы смотритесь прекрасно, молодой человек, просто идеально, и характер ваш виден. А вот с господином Хедаяти я никаких дел не хочу иметь, обсуждать его даже не хочу. Но вы… Слава Аллаху!

Пока их разговором не заинтересовалась вся улица, Исмаил попрощался и направился в конец улицы Саадат. Поднялся по насыпи. В свете последних лучей заходящего солнца железная дорога казалась двумя серебряными блестящими полосами, протянутыми к горизонту, где она терялась в массе деревьев и строений. Голуби-сизари россыпью возвращались в степь со стороны гор. Исмаил стоял в конце улицы Саадат и смотрел то на восток, то на запад — их соединяла железная дорога. И пошел он на восток, туда, где город виднелся в дымке. Он любил этот путь. Здесь был знакомый запах, запах Сары, и дождливого утра, и золотые колонны солнца, упирающиеся в лужицы, и ветерок, бросающий рябь на их поверхность и заставляющий их дрожать — как в то утро, когда Сара была рядом. Опустив голову, он шел по шпалам. Иногда, в надежде, что Сара где-то рядом, он кидал взгляд вперед — и шел дальше.

По обеим сторонам железной дороги были узкие улочки, маленькие пыльные домики, смотрящие в сторону рельс; летними жаркими вечерами их жители выходили на воздух и, для того чтобы избыть время и спастись от тяжелой липкой жары, завладевшей южной частью города, медленно бродили туда-сюда. В створе каждой улицы, на который он бросал взгляд, он ожидал увидеть Сару, но ее не было нигде. Он шел он до тех пор, пока не уперся в большие металлические ворота, в которые уходила железная дорога. В караулке сидел сторож в форме, посмотревший на него скептически. Исмаил понял, что дальше путь для него закрыт. Нужно сворачивать. Так он и поступил. Пошел по пыльной тропинке вдоль высокой кирпичной стены вокзала. Почва была мягкая, суглинистая, ноги его по щиколотку уходили в нее, пыль ложилась на брюки. Он шел медленно, пока не вышел в переулок, а из него — на большую улицу. Уже было время вечернего азана. Взгляд его упал на большую вывеску железнодорожного вокзала.

Просторный вокзальный зал с высоким потолком был полон народа. Здесь был приятный прохладный воздух, резко контрастирующий с уличной тяжелой и липкой жарой, дымом и густой пылью. Он сделал несколько глубоких вдохов и поправил рюкзак за спиной. Подошел к билетной кассе. Перед ней стояло несколько человек. Когда настала его очередь, он не знал, что сказать. Кассир смотрел на него вопросительно. Исмаил сказал:

— Мне нужен билет.

— Один билет?

— Один.

— Куда?

— А куда у вас есть?

Кассир удивился:

— Я задал вопрос, куда вы хотите ехать?

— Так куда у вас есть?

— В любую точку мира. Итак?

— Нет, так не пойдет. Ближайший поезд куда отходит?

— Ближайший поезд идет на Тебриз, уже посадка заканчивается, будете брать?

— Давайте, один билет.

И он получил билет на Тебриз вместе с ворчанием кассира.

— Удивительное дело, не знать, куда ехать! Но ехать срочно!

Исмаил побежал в сторону платформы.

Глава 16

Платформа была почти пустой. Последние пассажиры заходили в вагоны. Исмаил, держа в руке билет, который он показывал каждому встречавшемуся на пути служащему и охраннику, выбежал на платформу и вошел в поезд. В купе он сел возле окна. На вокзале было темно, за исключением пятен света тут и там из дверей служебных помещений. Поезд тронулся тяжело и как бы неохотно. Еще не покинув вокзал, он дал трубный гудок. Звук был печальный и даже мрачный, как долго сдерживавшееся глубокое рыдание. Поезд медленно покинул вокзал и еще раз дал гудок, такой же, как прежний, похожий на голос человека, начавшего рыдать. Когда Исмаил вечерами слышал эти гудки, начинала ныть душа, возникало чувство заброшенности и разлуки, представлялось ему, что дорогой человек расстается с ним и уезжает на чужбину. А вот теперь сам он был этим человеком. Перед его глазами проплывали домики с освещенными окнами, стоящие рядом с железной дорогой. Он подумал, что Сара стоит сейчас перед одним из этих окон и смотрит с тоской на уходящий поезд. Он увидел ее тревожный взгляд и полные слез глаза, которые смотрели на него, и опять услышал голос, этот знакомый голос.

— Ты — кто?

Третий гудок раздался на пересечении с улицей Саадат, там, где луч света падал из каморки стрелочника. Улица Саадат была пустой, и лишь у считанных магазинов еще были не опущены жалюзи. Еще не смолк гудок поезда, а улица уже осталась позади. Исмаил глубоко вздохнул и прижал лоб к холодному стеклу окна. Сказал сам себе: «Куда я еду?» Потом он присмотрелся к попутчикам. Их было двое: солдат, который о чем-то беспокоился и то выходил в коридор, то бросался на сиденье и вздыхал, и еще один молодой человек, который сидел напротив Исмаила и читал книгу средней толщины, обернутую в спортивную газету.

Теперь поезд шел с ровной скоростью. Быстро уносились назад смутно различимые высокие глинобитные стены вокруг полей и громадные заводские корпуса. Через некоторое время, когда обработанные поля остались позади, началась голая степь, спящая в ночной тьме. Исмаил прислонился к подголовнику и закрыл глаза. Он устал. О городе, куда направлялся поезд, он имел лишь смутное, гадательное представление. Он не знал, что будет делать, когда приедет в Тебриз. Он сам не заметил, как уснул.

Проснулся он от чьей-то песни. Открыл глаза. Пел солдат. Он стоял у открытого окна купе и высоким, печальным и монотонным голосом выводил одно и то же: «Поцелуй меня… Поцелуй меня на прощанье…» Доходя до последней строки куплета, он начинал петь то же самое сначала. Тот пассажир, который читал, теперь тоже закрыл книгу и с раздражением смотрел по сторонам. Когда он заметил, что Исмаил проснулся и смотрит на него, раздражение его уменьшилось, рот под густыми усами расплылся в улыбке, зубы его и глаза заблестели. Не прекращая улыбаться, он негромко сказал:

— Кажется, возникла серьезная проблема.

Голос его был низкий, в словах заметен акцент.

Сон Исмаила улетучился. Он поерзал и, посмотрев на солдата, сказал:

— Обнаружился технический дефект, обуславливающий повторение мелодии.

— Обнаружился бы тот человек, который поцеловал бы его, наверное, проблема решилась бы!

— В том-то и проблема, что человек не находится.

Услышав их голоса, солдат повернулся и посмотрел на них. Его большие глаза были красными и мокрыми от слез. Он был высок и худ. Лицо маленькое, брови густые, губы мясистые, правильной формы, шея длинная, фигура изящная. Поняв, что говорят о нем, он смутился и сел на свое место.

Усатый попутчик спросил:

— Командир, сколько месяцев отслужено?

Солдат несчастным надтреснутым голосом ответил:

— Шесть. Шесть месяцев!

— Ну, самое трудное позади, осталось всего-ничего.

— Да что ты, как ничего?! Осталось восемнадцать месяцев!

Смяв свою шапку, солдат бил ею по ладони другой руки.

— Ты обручен, невеста есть?

— Нет.

— О ком же пел тогда?

— Просто так. Тоскливо стало. Вечер такой длинный, пустыня, поезд тащится — сердце разрывается!

Исмаил посочувствовал ему:

— Ничего, друг, полагайся на Аллаха, ты ведь не в тюрьме — ты в армии!

Солдат надел свое кепи и вздохнул. Усатый попутчик, чуть понизив голос, сказал Исмаилу:

— Я лет семь назад в армии служил — в то самое время, когда английские империалисты отторгли от Ирана Бахрейн и устраивали прочие провокации. Мы в горах Курдистана проходили службу. Иногда обменивались огнем с иракской армией. Один из дежурных офицеров однажды не выдержал. Во время утреннего развода он открыл огонь очередями по расположению и таким образом совершил революционную казнь нескольких наймитов империализма и капитализма.

— А сам — что? С ним что потом было?

— А сам он с криком «Да здравствует героический народ Ирана» стал шахидом.

С удивлением Исмаил покачал головой, пробормотав:

— Удивительно.

— Вот так. Это был молодой закаленный офицер. Он выполнил свою часть исторического долга.

Исмаил обеспокоенно оглянулся на солдата, который мог слышать их разговор. Солдат уже храпел с приоткрытым ртом. Рассмеявшись, Исмаил заметил:

— Командир уже заснул!

— Рано или поздно проснется! — потом попутчик спросил: — В Тебриз направляетесь?

— Да.

— Вы оттуда?

— Никак нет.

— Студент?

— Нет.

— Так значит, в командировку какую-нибудь служебную?

— Нет, просто так еду.

— То есть… С какой целью все-таки?

— Сказал билетному кассиру: дайте билет до любого пункта. У него были в Тебриз. Ну я и взял. Просто так.

— Удивительное путешествие!

— А вы в Тебризе постоянно живете, я правильно понимаю?

— Да, постоянно. Позвольте представиться: Камель Дадаш-заде, рабочий тракторного завода. Человек немного книжный, немного киношно-театральный, шашлычно-танцевальный и вообще веселый.

Исмаил расхохотался.

— А я, с вашего разрешения, Исмаил Сеноубари. Житель Тегерана, служащий. Человек немного книжный, немного…

— Путешествующий!

— Ну, не знаю.

— Не скромничайте. Но все, что делается, делается к лучшему.

— Может быть… Не знаю.

— Сколько дней вы у нас пробудете?

— Понятия не имею!

— Есть у вас там кто-то, какие-нибудь родственники — ближние, дальние, или знакомые?

— Никого нет!

— Следовательно…

— Ну, куда идет приезжий? — как бы вслух размышлял Исмаил.

— В мечеть! — подсказал ему Камель.

— Так раньше было, — возразил Исмаил. — Теперь, скорее всего, в гостиницу, кемпинг. Приткнусь где-нибудь.

— Например, в уютном домике у меня, я живу с матерью.

— Нет, благодарю, я не хочу вас стеснять.

— Вы нас вовсе не стесните, гостем будете!

В этот момент солдат начал говорить во сне. Он скрипел зубами и скороговоркой бормотал: «Я вчера был в наряде, друг, не хочу, не хочу…»

— Так что, принимаете мое приглашение?

— Может, я уже завтра вернусь, или в другой город поеду, пока неясно, — чтобы сменить тему, Исмаил указал на книгу и спросил: — Интересная?

— В высшей степени!

Исмаил протянул руку, чтобы взять книгу. Камель не без колебаний отдал ему ее. Исмаил открыл титульный лист и прочел заглавие: «Как закалялась сталь». Спросил:

— О стали, металлургии?

— Нет, друг мой, о людях, да к тому же о каких людях!

— Это художественная проза?

— Да, это роман, литература высшей марки!

Солдат открыл глаза и с тоской осматривался.

Камель тихо сказал:

— Осторожно, чтобы не увидел.

— Почему, контрабанда?

— Найдут, будут неприятности, режим у нас обидчивый.

— Как книги по шариату?

— Примерно; но тут еще строже: САВАК, тюрьма, казнь.

Солдат снова встал и подошел к окошку, открыл его. В лицо ему ударил ночной ветер, заставив закрыть глаза. Он запел: «Поцелуй меня, поцелуй меня на прощанье, и да хранит тебя Бог, я иду навстречу судьбе…» Солдату стало холодно, он закрыл окно, спросил:

— Где мы едем?

Камель ответил:

— Сейчас едем по остану[29] Зенджан.

Солдат зевнул и сел на свое место. Исмаил в свою очередь встал и подошел к окошку. Поезд шел среди гор. Он спросил:

— А что это за местность?

Камель встал рядом с ним. Он был выше Исмаила. Сказал:

— Гора Кафелан, скоро будет Девичий мост. Красивые места.

— Девичий мост, так и называется?

— Да. Рассказывают, что девушка, влюбленная в чабана, перешла с той стороны реки на эту, и так далее. Но важно не это, а то, что здесь был рубеж сопротивления народной армии, противостоявшей натиску наймитов империализма[30].

— И далеко еще до моста?

— Нет, сейчас будет. Героический народ Ирана всегда боролся за свою свободу, и всегда находились те, кто отдавал за это жизнь!

Через некоторое время он сказал: «Вот он, Девичий мост, смотри, среднего пролета нет. Когда народная армия отступала, его взорвали, чтобы не дать наймитам империализма перейти реку».

Исмаил с интересом всматривался в жидкий сумрак за окном. Увидел мост с провалом посередине и большую реку под ним, а кругом — спящие во тьме громады высоких гор. Вполголоса сказал:

— Жаль!

— Другого выхода не было. Нужно было уничтожить мост, чтобы самим не быть уничтоженными.

— Мне девушку жаль. Нельзя разрушать мост любви!

— Иногда человеку приходится жечь за собой мосты, даже мосты любви.

Исмаил, вернувшись к своему месту, сел и закрыл глаза. Пробормотал чуть слышно: «Мост, поток, Сара-невеста, белое платье, ревущие воды, мутные, пенистые, поток, Сара, Сара». И вдруг Сара бросается в поток. Горы дрожат, скалы рушатся, крик Сары теряется в шуме потока. Небо рыдает.

В ужасе он открыл глаза. Рыдание сжало ему горло. В висках пульсировала кровь. Камель тоже сидел с закрытыми глазами. Теперь Исмаил посмотрел на него внимательно. Лицо его казалось знакомым, словно он много раз его видел: густые черные брови, длинные ресницы, лицо вытянутое, полные щеки и квадратный подбородок, длинные черные усы, закрывающие верх нижней губы. Исмаил сказал сам себе: «Хорошо, что он мне встретился. В Тебризе не буду неприкаянным». Он закрыл глаза. И увидел, как они вместе с Камелем идут по улицам города. Заходят в книжные магазины, забредают в кофейни. Там слышатся песни о любви, и Али-Индус подает им чай и говорит: «Хочу поехать в Индию, в Тебризе я разобрался. А ты вроде как засыпаешь, вставай и иди ляг в задней комнате». Та комната — маленькая кладовка, в которой висит на стене большое фото индийской актрисы с этой ее черной родинкой. Он внимательно смотрит на эту родинку. Она растет. Становится еще более черной. Становится темно. Наступает ночь. Одолевает сон. Сон. Сон. Сон…

Когда он проснулся, свет солнца из окна заливал купе. В отличие от того, что было вчера, все вокруг было светлым и радостным. На склонах холмов, подобно морю, волновались поля пшеницы и ячменя с золотыми колосьями. Вдоль фруктовых садов, речушек и рек стояли высокие деревья — ива, серебристый тополь, лох, карагач.

— Ты не голоден, друг дорогой?

Это спросил Камель, который искоса его рассматривал. Исмаил потянулся и ответил:

— Еще как голоден, вчера не ужинал.

— Так вставай и пойдем в вагон-ресторан, покажем людям, что такое завтрак.

…Железнодорожный вокзал Тебриза был огромным строением из темного камня, с высокими мощными колоннами. На других путях стояли вагоны без локомотивов. Пассажиры торопливо заходили внутрь вокзала. Когда Исмаил и Камель вышли на улицу, Исмаил протянул ему руку и сказал:

— Что ж, было очень приятно познакомиться.

— И что ты будешь делать с этой приятностью?

— Я сохраню ее на память.

— Боюсь, потеряешь и будешь жалеть. Еще раз приглашаю тебя к себе домой. Отдохнешь немного, потом делай, что хочешь!

— Нет, не хочу стеснять. Я должен идти.

— Должен идти, должен идти! Так говорит, словно его ждут на массовом митинге для выступления! Ну куда ты пойдешь, что у тебя тут есть?

— Куда-нибудь да пойду, в конце концов, если у человека нет цели, значит, сам он — и есть эта цель!

— Оставь эти слова. Пойдешь со мной, как миленький. Зайдем к нам домой, отдохнем, пообедаем, потом пройдемся по городу, опять вернемся домой.

— Нет.

— «Нет» не принимается, идем, и все тут. Смотри только не потеряйся.

Исмаил пробормотал:

— Ну, раз настаиваешь, то так и быть.

В доме была всего пара комнат, квадратный дворик с небольшим садиком, засаженным петуниями. В крошечном бирюзовом бассейне виднелось несколько красных рыбок. Мать Камеля была старой, но приятной и аккуратной. Лицо ее выглядывало из белого платка, на котором блестели крупные стежки золотой нити. На фарси она изъяснялась с трудом, но при этом была говорлива и шутлива. Едва познакомившись с Исмаилом, сказала:

— Камель наш любит говорить, что он лишен недостатков[31], но это ни чуточки не так!

Исмаил посмотрел на сморщившегося Камеля и со смехом спросил:

— Почему же у него должны быть недостатки, может, Камель — само совершенство?

— Нет, дорогой мой, нет, свет очей моих, если бы у него не было недостатков, он бы давно женился, и вокруг меня было бы полно внуков!

Исмаил сверкнул своими голубыми глазами и расхохотался:

— Тогда, конечно, все было бы — само совершенство. Но за Камелем дело не станет!

— Да услышит тебя Аллах! Ты вот скажи это ему, чтобы пошевеливался, а то время уходит, я одной ногой в могиле, тоскую оттого, что нет ни невесты, ни внуков. Многого от него не прошу, пусть только возьмет девушку, любую, какая понравится, и приведет в дом. Слава Аллаху, и зарплата у него хорошая, и знания есть, и на фарси как соловей говорит. И авторучка в кармане, и очки на носу, и галстук на шее… Слава Аллаху, все у него есть: фигура, рост, сила, здоровье. Не знаю, чего он сидит, ждет. Почему ручки сложил. А как есть свободное время — бежит к книгам своим, читает с утра до ночи. Уж последнее время я боюсь, как бы он от всех этих книг с ума не сошел. Сто тысяч раз ему говорила: Камель, сынок, плоть от плоти моей, свет очей моих, не желала я, чтобы из тебя мулла либо Ленин получился. Ты только женщину возьми, успокой мою душу. Если вы ему это скажете — век буду за вас Богу молиться! А у меня от повторения этого язык уже стерся!

— Что же я скажу ему, матушка? Мы же меньше суток знакомы. Но — хорошо, передам ему ваши слова.

В это время Камель строго спросил:

— Вы слушаете слова старших, уважаемый, чтобы мне их передать?

— Надо слушать, если шанс выпал, как не послушать?

Мать Камеля рассмеялась, ее щеки порозовели:

— Вот молодец какой, хорошо сказал!

Камель тоже рассмеялся и, чтобы сменить тему, предложил:

— Пойдем, заглянешь в мою библиотеку.

Мать всплеснула руками.

— Да уж, библиотека, а толку-то? Даже Корана в ней нет!

Библиотека помещалась в задней комнате дома. Полки были вытесаны неумело, а масляная краска, окрашивающая их, местами загустела комками. На верхней полке были выстроены в ряд несколько старых выцветших фотографий, заинтересовавших Исмаила. Большинство лиц было суровым. Посмотрев на них, он спросил:

— Не узнаю их, кто это?

— Это? Очень известные: Маркс, Ленин, Максим Горький, Че Гевара, Дзержинский. А эти трое — иранцы: доктор Таги Арани, Самад Бехранги, а это — Хосров Голесорхи[32].

Исмаил нахмурился и заметил:

— Да, правильно, двух последних я знаю.

— Эти люди принадлежат к числу мыслителей и вождей мировой революции трудящихся.

Исмаил обратился к книгам. Большая часть их была переводной. Пробежав по ним глазами, он спросил:

— По шариату ничего нет?

— Нет.

— Почему?

— У меня больше литература, философия.

— А о Тебризе что-нибудь есть?

— Есть, вот тут, внизу, «История Конституционной революции» и еще несколько.

Он присел и достал эти книги. Исмаил с интересом рассматривал их.

— Раз мне довелось приехать в Тебриз, очень хотелось бы узнать об этом городе и Конституционной революции[33].

— И узнавай на здоровье.

— Могу я их взять почитать? Поверь, я верну. Я ведь сам работаю в библиотеке мечети.

— Библиотека мечети?

— Ну да.

— Неужели и в мечети есть библиотека?

— Я к тому это сказал, что верну вовремя.

— А куда ты их хочешь взять? В этой комнате спи, здесь же и читай. Книги отсюда не выдаются!

— Но я серьезно, я залог оставлю.

— А я пошутил, как хочешь, так и поступай, главное — не церемонься. Видишь, что место есть для отдыха и сна.

— Спасибо, но я не кокетничаю. Я хочу несколько дней пробыть в Тебризе и не буду тебя стеснять.

— Да не стеснишь ты. Чувствуй себя здесь хозяином, никаких проблем.

И все-таки ночевал Исмаил в дешевой гостинице для путешественников, в большой комнате, где спало еще несколько человек. В основном это были крестьяне или горожане-путешественники, которые к ночи добрались до Тебриза, усталые и сонные, и пришли в эту гостиницу, чтобы упасть на первую же предложенную койку, распространяя вокруг себя запах потных ног. Лежанки были деревянные и расшатанные. Каждое движение отзывалось громким скрипом. В первую ночь Исмаил спал на лежанке, на середине которой во всю длину была выпуклая деревянная плаха, буквально раскалывавшая его на две части. До утра он сражался с этой лежанкой, но, как бы он ни повернулся, ребра упирались в эту плаху, и было больно.

Гостиница стояла на перекрестке улиц. Несколько старых осокорей протянули в сторону ее окон ветви, в которых спали воробьи. И самым ранним утром, когда еще не рассвело, началось оглушительное воробьиное чириканье. Исмаил все еще не мог заснуть. Он тихонько поднялся и, открыв дверь, вышел в коридор. Все постояльцы спали. Совершив омовение, он вернулся, в стенной нише обнаружил грязный кусочек расколотого мохра, встал возле своей койки, стоявшей по направлению к Мекке, и прочел намаз. После этого ничего не помнил. Тяжелый сон сморил его.

Когда он проснулся, в комнате никого не было, оставался лишь он и пустые лежаки. Улица была полна шума машин и мотоциклов, и солнце заливало комнату до половины. Перво-наперво Исмаил принялся обследовать лежаки. Найдя самый ровный и прочный из них, он оделся и, выходя из гостиницы, подошел к администратору и внес деньги вперед именно за этот лежак, обговорив, что на нем будет спать только он.

На площади недалеко от гостиницы находилась кофейня. Исмаил позавтракал в ней, закинул рюкзак за плечи и двинулся обследовать город. В первом же парке, попавшемся на его пути, он нашел тихое место и занялся чтением «Истории Конституционной революции». Погружаясь в книгу, он забывал о себе. Время, место, вся окружающая действительность исчезли. Вместо них постепенно стали возникать перед его глазами те события, которые описывались в книге. Он сам был частью конституционного движения, одним из борцов — сторонников Саттар-хана[34].

Дочитав, он пошел в те кварталы, в те места, где происходили описываемые в книге события. Он находил улицу за улицей, дом за домом. Рыдания сжали его горло при виде величественного замка, на груди которого до сих пор видны были следы пушечных и ружейных попаданий. Выйдя из города, он направился в сторону низких холмов цвета серы, которые в описываемые в книге времена были местом военных учений повстанцев. Кроме карканья ворон и шуршания ветра в султанах сухой травы на холмах, других звуков здесь не было. Он немного побродил по этим холмам, потом растянулся на склоне одного их них. Положив рюкзак под голову, долго смотрел в небо. Потом закрыл глаза — и услышал топот копыт и крики команд, отдаваемых тренирующимся повстанцам.

Он увидел Саттар-хана, с загорелым лицом и раскосыми добрыми глазами, который мрачным голосом отдавал повстанцам команды. Затем — сцены боев с русскими и с правительственными войсками, победы и поражения, и в конце концов — старость и отход от революции, и поездка в Тегеран, и происшествие в парке Атабека, и трагическая гибель.

Голос трясогузки заставил Исмаила открыть глаза. Уголки его глаз были влажными. Небо было как опрокинутый океан синего цвета, иногда рассекаемый торопливым полетом степных голубей или неспешным парением орла вдалеке.

Послышался лай собаки. Ниже по холму паслось небольшое стадо овец, приближаясь к тому месту, где лежал Исмаил. Он забросил рюкзак за спину и пошел в сторону города.

Книги Камеля открывали ему свежие знания, и он читал их с жадностью. Камель взволнованно говорил ему о том мире, который описывали эти книги, о преимуществах социализма и о завидных условиях жизни в социалистических странах. Он прямо утверждал, что единственный путь спасения Ирана — это установление народной власти, наподобие социалистических стран. Исмаил с интересом слушал его, но сам молчал. В глубине души он не мог согласиться с ним. Строй, о котором говорил Камель, казался Исмаилу выдуманным и недостижимым.

Самым ярым противником взглядов Камеля была его собственная мать, которая всякий раз, как слышала эти рассказы, раздражалась и с сильным акцентом и с ошибками говорила: «Я все это своими собственными глазами видела, всю эту лавочку, всю эту голодную педерастию, женщин танцующих. Ой, бесстыдно это было! И Реза-шах тоже чадры срывал. Все они заодно, в одной куче были», и глаза ее наполнялись слезами, голос дрожал, а щеки краснели.

Исмаил и Камель уходили в кофейню, где люди пели песни о любви. Потом шли на улицу Шахгейли и в другие места, о которых Исмаил ничего не знал. Намазы он читал в мечети Тебриза, где затерянность в толпе давала ему чувство спокойствия. Здесь, в Тебризе, он открыл для себя книгу «Хейдар-баба»[35]. Хотя он с трудом читал на тюркском языке, все-таки его очаровала весомость и печальный ритм языка этой книги, и иногда некоторые ее фразы он повторял про себя.

Книги Самада Бехранги он читал еще в Тегеране и знал о гибели его в водах Аракса. Он попросил Камеля пойти вместе с ним на кладбище, где была могила Бехранги. Камель отказался. Исмаил не настаивал. Он узнал, где находится кладбище, и пошел один. Могилу разыскал с трудом. Она была заброшена, могильный камень занесен прахом, ясно было, что давно сюда никто не приходил, не навещал могилу. Исмаил посидел возле нее и прочел поминальную суру.

Через несколько дней после его приезда в Тебриз Камель заговорил о человеке, которого назвал «дядюшка Мешхеди Аму-оглы». Он сказал:

— Это человек замечательный. Я знаю, он тебе понравится.

Исмаил спросил:

— Он твой родственник?

— Нет, зовут его Маш Аму-оглы, просто я так называю его, «дядюшка».

— Чем он занимается?

— Ничем особенным, учительствует в одной деревне недалеко от Мешкиншехра. А летом приезжает в Тебриз.

Исмаилу захотелось встретиться с ним. Всякий раз, как слышал о нем, он в шутку спрашивал:

— Камель, этот Аму-оглы — тоже бомбист и экстремист?

— Нет, друг мой, Аму-оглы вовсе не такой.

Дом его находился на улице узкой и невообразимо кривой, перекрученной, где стены некоторых дворов были глинобитными, полуразрушенными, и в трещинах их гнездились воробьи. Камель остановился против большой деревянной двери и сказал:

— Это здесь.

Исмаил волновался.

— Не помешаем мы ему? То есть я не помешаю?

— Иди смелее, никто не помешает.

На старинной двустворчатой двери висело два больших дверных молотка. Исмаил дважды постучал. Немного погодя дверь открылась. В дверном проеме стоял полноватый мужчина среднего роста, широкоплечий, белокожий, с редкими каштановыми волосами на крупной голове. У него были широченные усы, а глаза напоминали две блестящие спелые виноградины. На вид ему было лет сорок. Он хрипло рассмеялся и дружелюбно сказал:

— А я уж думал, куда подевался контрабандный пророк?

— На хлеб зарабатывал, Маш Аму-оглы, уж простите!

Блестящие глаза Аму-оглы внимательно всмотрелись в Исмаила, и он с улыбкой сказал:

— Салям, брат мой, добро пожаловать, заходите.

— Это господин Исмаил, мы с ним недавно познакомились.

— Я так и понял, и рад этому.

Он посторонился от порога, движением руки приглашая гостей войти. Двор был большим, вымощенным старинными плитами. Посередине — круглый пруд, на воде которого колыхалась тень ветвей высокого тутового дерева. Вдоль выемки для мытья ног стояли горшки с цветками петуний. Во двор выходили три расположенные в ряд комнаты. Их относительно низкие двери были украшены тонкими железными завитками. Они вошли в среднюю дверь. Потолок внутри был высокий. Его поддерживал ряд старинных деревянных столбов, между которых висели выцветшие циновки. На стене — большое рисованное изображение Саттар-хана и бойцов Конституционной революции, а кроме того — цветные фотографии гор и долин Азербайджана.

Исмаил все еще осматривался в комнате, когда Маш Аму-оглы вошел, неся на подносе три стакана свежезаваренного чая. Он посмеивался, и глаза его добродушно блестели. Поставил поднос и сказал:

— Никого нет дома, если чай слабый — извините, крепкий — извините, горячий — извините, холодный — извините, не заварился — извините. Словом, извините меня, и все тут!

Камель спросил:

— Тихо у вас, никого нет?

— Да, брат с семьей как раз уехали. Я один.

Он сел. Руки его были белыми и мускулистыми, кисти — мясистыми, сильными, с толстыми пальцами, похожими на пальцы Хедаяти. Исмаилу вспомнился Тегеран, банк и улица Саадат, потом представилось обеспокоенное лицо матери, которая сейчас стучится во все двери в поисках его. Стало нехорошо на душе. Голос Маш Аму-оглы привел его в чувство.

— Я очень рад вам, господин Исмаил, расскажите о тех местах, откуда приехали!

— О Тегеране что сказать? Нет у нас новостей.

— Ну, как бы то ни было, это — столица уважаемого государства шах-ин-шаха; там есть район Шахйад, подобный волшебному фонарю, и много всего другого!

— Значит, вы сами это видели?

— Нет, никогда не был в Тегеране, здесь я учился, в армии служил в Керманшахе, а сейчас учительствую в Мешкиншехре.

— Почему же не съездите, раз вы считаете, что Тегеран напоминает волшебный фонарь?

— Это выше моих сил. Боюсь заплутаться. Духу не хватает. Мой чертов язык все еще плохо разговаривает на фарси. Как ни стараюсь говорить по-человечески, не ворочается, да и все тут. И высшее образование проку не дало, чисто говорить так и не выучился. На фарси говорю в турецкой манере, на турецком — в персидской. Одним словом, ни то, ни се. Мне еще повезло — благодарение Богу, получил должность учителя в дальнем селении, в окрестностях Мешкиншехра, в горах Сиблана.

— У меня тоже бабушка живет в тех краях.

— Вот как? Места хорошие.

— Вы там один живете?

— Как на это ответить? И один, и не один. По виду я один живу. В съемной комнате. Но одиноким себя никогда не чувствую. Я очень крепко дружу сам с собой, никогда сам себе не надоедаю, целые дни, недели, годы сам с собой провожу, и не наскучиваю себе, не приедаюсь. Даже когда душа раздвоится в споре сама с собой, у этих раздвоившихся есть один общий друг. Это тар[36] мой, я его берегу, он дорог мне. Потихоньку, не торопясь, наигрываю.

— Иными словами, друзей и знакомых у вас нет?

— Почему же, дорогой мой? Есть. Все люди — мои знакомые. Жилище мое — наподобие хосейние[37]: люди приходят, уходят. Со всякими делами ко мне идут: от уроков и занятий с детьми до семейных споров и даже племенных. Получился я: Аму-оглы для народа!

Камель спросил:

— Кстати, Маш Аму-оглы, тяжба между Латифом и Сарханом чем закончилась?

Маш Аму-оглы начал объяснять, но Исмаил в тонкости этого дела не вслушивался. Его очаровала сама жизнь Аму-оглы, жизнь завидная и редкая, недостижимая для него. А как бы хотелось ему быть таким же: деревня на склонах Сиблана, учительство, тишина, покой!..

— Эй, о чем задумался, молодой человек? Замечтался, что ли? Возьми и нас в свою мечту, хоть на полминутки, — сказал ему, посмеиваясь, Аму-оглы. Исмаил встряхнулся.

— Я представил себе вашу жизнь в деревне. Как хотелось бы мне жить в таких же условиях.

— А в Тегеране что делаешь? Извини, что любопытствую!

— Пожалуйста, Маш Аму-оглы. Работаю кассиром в банке. С утра до вечера занят счетами клиентов, а свои собственные счета поверить — руки не доходят.

— Ну, если человек захочет, он до себя доберется. Если захочет.

Исмаил опустил голову. Маш Аму-оглы чуть помедлил, потом, обращаясь к Камелю, сказал:

— Как твои дела, Камель, все несешь, как крест, знамя серпа и молота? Все хочешь отдать свою жизнь за свободу народа?

— А разве есть другой путь, Маш Аму-оглы? Если есть, укажи его!

— Не знаю я, есть другой путь или нет, однако уверен я в том, что твой путь — не единственный!

— Как же, не единственный?

— А так, что бездорожье вы себе выбрали главным путем. Те, кто идут по нему, либо в Сибири оказываются, в трудовых лагерях, либо такие надругательства, издевательства, такое безбожие терпят, что удел большинства — болезни и смерть. А кто не умрет — становится ходячим мертвецом, ничего в нем не остается.

— На каком же основании вы это говорите, Аму-оглы?

— Во-первых, я это слышал, от живых свидетелей слышал, во-вторых, читал. Но главное, я своим разумом руководствуюсь. Лекарство от нашей болезни не даст нам ни Сталин, ни Хрущев, ни Брежнев — мы, брат мой, сами должны думать, каким лекарством себя вылечить!

— Где же взять его — в ржавых коробочках наших аптекарей? Или в сундуках наших бабушек? Где? Больной-то ведь умирает. Трупный запах его уже повсюду слышен, до каких же пор будем сидеть, сложа руки, и наблюдать?

— Должен прийти мудрец, Камель, понимаешь? Эта работа по силам мудрецу, совершенному мудрецу, и только ему!

— Пустые слова говорите, Маш Аму-оглы. Вы, как ссыльный, там, за горами, осели, общаетесь с горсткой деревенских и не видите жизни угнетенных масс. Судите о трудностях в масштабе все той же деревни, простите меня за прямоту.

Маш Аму-оглы немного помолчал, потом почесал уголок глаза и сказал:

— Я не врач, и я не претендую быть спасителем нации. Собственное спасение было бы для меня большим достижением. И туда я уехал не ради народа, я уехал ради себя. Я влюблен в горы и степи, влюблен в волков и барашков. Конечно, и людей люблю. Я эту деревню в горах на столицу не променяю, а должность учителя предпочту должности визиря. Я ищу собственную душу, может быть, собственное спасение, не знаю; если от меня еще и польза кому-то будет — я не против, однако ни на что большее я не рассчитываю, да и не верю ни во что большее.

— Следовательно, вы принимаете это положение дел и не хотите его изменить?

— Нет, хочу. Однако при условии, что мы не угодим из огня да в полымя и не останемся там до скончания времен!

— Но если каждый из нас решит забиться в укромный уголок, кто же должен будет закатать рукава и разломать эту клетку? Видимо, будем ждать появления мудреца!

— Разумеется. И не просто мудреца, а совершенного мудреца, прекрасного и нежно любимого всеми нами.

— Аму-оглы, но разве вы не слышите звук кнута, который ходит по спинам, разве вам не больно от звуков выстрелов, которыми бьют в головы приговоренных к смерти? Разве вы не видите, как диктатор перекачивает богатства нации прямо в брюхо западных капиталистов? Не знаете, что самое наше дорогое расхищается? Разве, Маш Аму-оглы, вы не слышите стоны матерей, чьих сынов приговорили к смертной казни?

— Камель, дорогой мой, в Сиблане есть источник воды, который с силой вырывается из-под скалы и течет, как река. Из-под этой скалы вырывается и звук рыдания, очень похожий на рыдание женщины. Рыдание матери, которая постоянно, день и ночь, плачет. И ни на миг не прекращается этот звук, ни плач не останавливается, ни родник не пересыхает. Вода этого источника — горькая, похожая по вкусу на слезы.

— Так и что, Маш Аму-оглы, что вы хотите этим сказать?

— Имеющий уши — слышит. В Сиблане есть и озерцо, из которого словно бы выскакивает белый конь и мчится по отрогам и гривам гор и громко ржет. Голос его разносится далеко, и другие кони, которые его слышат, начинают бить копытом землю и рваться с места.

— Но какая связь этого с тем, что я говорю?

— Связь есть кое-какая, нужно только увидеть ее.

— Поздно уже, Маш Аму-оглы. Я Исмаила для того привел, чтобы он послушал игру твою на таре, а не наши утомительные разглагольствования!

— Ты сам виноват в этом, душа моя! Пытаешься меня, старика, сдвинуть с места и не можешь!

Он, посмеиваясь, встал с места, вышел в другую комнату за таром. Вернувшись, сел и начал играть, прижимая тар к груди, закрыв глаза. Вскоре Исмаил почувствовал, как спина его, позвонки заболели и слегка задрожали. Постепенно ему начало казаться, что он слышит голоса, слышит плач истока реки и ржание коня, ночью появляющегося из озера, — и вот конь с высоко поднятой головой и развевающейся гривой летит по горному склону и ржет, и следом слышится ржание сотен и тысяч других коней.

Исмаила бросило в жар. Пот смочил лоб. Рыдание подступило к горлу, слезы навернулись на глаза. Он закрыл глаза и отдался звучанию тара. Слезы медленно и свободно текли из его глаз по щекам, прочерчивая горячие щекочущие линии. Вскоре плечи его начали вздрагивать. Он опустил голову и внутренней стороной ладони вытер слезы.

Через некоторое время Маш Аму-оглы опустил свой тар и глубоко вздохнул. Щеки его покраснели, а глаза увлажнились. Он посмотрел на Исмаила и, увидев его взволнованность и смятение, спросил:

— В чем дело, Исмаил, зачем же так?!

Исмаил хрипло ответил:

— Ничего, я в порядке.

— Уж не влюбленность ли привела тебя в наш город?

— Я сам себя не помню, Маш Аму-оглы, что меня сюда привело и зачем.

— Вот я и говорю — мы для многих вещей не знаем истинной причины.

Камель встал.

— Маш Аму-оглы, не хотим вас слишком задерживать. Если вы не против, мы откланяемся.

— Наоборот, оставайтесь ночевать, без церемоний.

Исмаил тоже встал и с признательностью и любовью посмотрел на хозяина дома. Он ничего не мог сказать, только улыбался. Аму-оглы предложил:

— Ты оставайся, Исмаил, побеседуем.

— Беседой вашей невозможно пресытиться.

Солнце уже садилось, когда они ушли от Маш Аму-оглы.

Глава 17

Он еще не отнял палец от звонка, а испуганная мать уже открыла дверь, словно она сидела прямо за дверью и ждала его. Увидев Исмаила, она не дала ни слова сказать — обеими руками обхватила его шею и целовала его, не останавливаясь, и плакала. Даже дверь за собой не дала ему закрыть самому. Негромко умоляла пощадить ее.

— Где ты был, сокровище, сердце, дорогой мой, свет очей моих, сила духа моего…

И к Исмаилу рыдания подступали.

— Извини, что, не предупредив, уехал.

— Теперь ты если куда уедешь, то только через мой труп, я этого больше не вынесу.

— Хорошо, мамуля. Но теперь-то я вернулся, так не плачь!

Мать с трудом заставила себя прекратить рыдания. Солнце еще не взошло. На улице, кроме чириканья воробьев, не слышалось ни звука. Исмаил вошел в комнату, усталый и невыспавшийся. Вернулся он автобусом. Взгляд его упал на Махбуба. Тот сладко спал. Махбуб за последнее время сильно вырос, лицо его обрело мужественность, пушок над губой появился. Он спокойно дышал. Исмаил нагнулся и поцеловал его в лоб. Махбуб вздрогнул и неразборчиво пробормотал что-то. Исмаил сказал со смехом:

— Вставай, дуй за маковым хлебом, завтракать будем.

Махбуб во сне перевернулся на живот, поднял одно плечо и что-то заворчал.

— Ты переодевайся, я сама куплю, — сказала мать.

Исмаил со смехом ответил:

— От недосыпа аппетита нет. Вначале выспаться, потом — кушать.

Через несколько месяцев он выходил из мечети после вечернего намаза вместе с имамом-предстоятелем. Осенние холода держали многих людей дома. Хаджи кутался в свою абу.

— … Библиотека как?

— Хорошо, посещают активно. У нас записано более пятисот человек.

— Слава Аллаху, только будьте осторожны, режим взбесился. Мечети пытаются контролировать.

— Будьте спокойны. Мы настороже.

От квартала хаджи до мечети — полчаса пути. Ходил он всегда одной дорогой, неспешным ровным шагом.

— Я хотел посоветоваться, с вами, хаджи, получить ваше указание.

— Слушаю вас.

— Дело в том, что профессия банковского работника мне не по душе, я чувствую, что зарабатываемые мной деньги нечисты. Большинство акций банка принадлежит бахаистам[38]. Мне кажется, что, работая там, я служу им. Я не хочу, чтобы мои деньги были грязными.

Хаджи молчал. Слышался только стук о дорогу его туфлей с загнутыми носами.

— Если уйдете оттуда, на что будет существовать ваша семья?

— Нет других источников дохода. Если моего не будет, все рухнет.

— Ну, это нежелательно. Вы в любом случае должны работать.

— Но я уже не могу больше, мне кажется, я лью воду на их мельницу.

Хаджи молчал. Порой попадался встречный прохожий, здоровался и уступал им дорогу. Немного погодя, хаджи сказал:

— Если все получится, через несколько дней я буду иметь честь посетить Неджеф. Изложу эту проблему Господину и спрошу его высокое мнение.

— Господину…?!

— Да, его Превосходительству Господину Аятолле Хомейни.

— Но я человек не важный. Они должны большими проблемами заниматься.

— Это тоже важно. Быть посему, обязательно спрошу его.

Они еще немного шли молча, потом Исмаил с волнением спросил:

— Хадж-ага, значит, не так трудно получить доступ к Господину?

— Нетрудно. Те, кто посетил Мекку и Медину, стекаются в его дом предложить свои услуги и получить аудиенцию.

— Удивительно. Какое это счастье!

Исмаил дошел вместе с хаджи до его дома и вернулся. Как бы то ни было, решение он уже принял. Из банка нужно уйти. Попробовать иную жизнь. Жизнь, которая позволит ему делать больше, читать больше, бывать на собраниях в мечетях и университетах. Однако другой стороной этой жизни будет бедность и экономия — то самое, что было до работы в банке.

Однажды Солеймани прочел ему циркулярное письмо, согласно которому он мог взять кредит в размере триста тысяч туманов. Похлопал его по плечу и сказал: «На это можешь хоть дом купить, хоть лавку. Если хочешь, жениться можешь с этими деньгами. Вот и говори теперь: «Тяжелая работа».

Это вспомоществование всех остальных обрадовало. И Исмаил вначале возликовал, но потом задумался. Взяв этот кредит, он свяжет себя и не сможет так легко уйти отсюда.

Была зима. Холод и короткие темные дни. Исмаил чувствовал, что земля дрожит под ногами. Что приближается какое-то великое событие. Нужно быть готовым. Конечно, он этот катаклизм предчувствовал еще несколько лет назад. В тот самый вечер, когда в мечети прижался лбом к мохру и рыдал. Тогда он ощутил в отдалении бурю — и с того самого времени жил в ожидании какого-то большого возрождения. А сейчас появились и еще более ясные предвестники этой бури.

В один из таких холодных зимних дней, ранним утром, он отправился на работу с заявлением об отставке в кармане пиджака. Прошел вдоль стены лесопильного завода двух братьев-иудеев — Ягуба и Шмауна. Синеглазая старуха-нищенка со своей кривой, узловатой и как бы обгоревшей клюкой пришла на свое место раньше и уселась напротив банка, смотрела на прохожих холодным и злым взглядом. Когда Исмаил вошел в банк, его коллеги завтракали, а несколько ожидающих клиентов прижимались снаружи лбами к стеклу, наблюдая за этим. При этом все посматривали на стрелки стенных часов, приближающиеся к восьми. Могаддам спросил:

— Принести завтрак?

— Нет, господин Могаддам, я не буду есть.

Солеймани с полным ртом возразил:

— Что значит «не буду есть», парень, быстро завтракай, пока клиенты на тебя не насели!

Исмаил хотел было сказать, что больше не будет здесь завтракать, что увольняется и уходит, однако не стал портить им утро. Сказал:

— Если можно, чай без сахара!

Могаддам налил и подал ему чай. Исмаил сел на стул возле стола Солеймани. Чем ближе стрелки сдвигались к восьми, тем беспокойнее становились клиенты за стеклом, сильнее прижимались лбами к стеклу. Солеймани надел пиджак, укрепил галстук на шее и торопливо подошел к своему столу, говоря:

— Господин Могаддам, открывайте, пожалуйста. Восемь часов!

Сев за стол, он взглянул на Исмаила и сказал:

— Ну что устроился тут, вставай и садись за свой стол!

— Я хочу уйти.

— Позже всех пришел и раньше уйдешь? Вставай и ступай на свое рабочее место!

— Нет, вы не поняли, я совсем хочу уволиться с работы.

Глаза Солеймани расширились. Он положил ручку на стол и в изумлении уставился на Исмаила:

— Что? Что ты сказал?

— Только то, что ухожу. Прощаюсь, в отставку!

— Парень, приди в себя, не мели вздор, какая отставка?!

— Я серьезно говорю. Я хочу уволиться. Вчера написал прошение об отставке. Пожалуйста, вот оно.

Достав конверт из кармана пиджака, он положил его на стол. Солеймани со злостью смотрел на этот конверт.

— Повтори еще раз, друг. Ты подаешь мне прошение об увольнении?

— Да. Прочтите, пожалуйста, все ли я правильно написал?

Солеймани взял конверт и, повертев его в руках, вынул из него листок бумаги и с неохотой, гундося, прочел:

«Уважаемому господину Солеймани, Директору досточтимого Филиала на улице Саадат.

Я, Исмаил Сеноубари, кассир указанного филиала, имею честь сообщить, что по личным обстоятельствам не могу продолжать работу, и заявляю о конце выполнения своих обязанностей».

Солеймани ухмыльнулся и, бросив заявление на стол, сказал:

— Иди ты к черту с твоей отставкой!

— Почему, господин Солеймани?

— Не почему, а к черту! Уважаемый, в то самое время, как у тебя на носу повышение в должности, такой кредит дали хороший — ты мне написал прошение. Не буду работать, не буду работать! Уйдешь, что будешь делать, что, в торговый дом своего папы устроишься? Откроешь собственный автосалон? Или будешь экспортировать фисташки и сухофрукты? Что делать будешь? Проедать отложенные миллионы? Клянусь Аллахом, мы тоже мусульмане, тоже знаем, что священно, а что запретно. Ты бедняком будешь, парень, бедняком. Иди работай давай, читай себе намазы, вечерами ходи в мечеть, делай все, что хочешь, но не делайся бедняком. Пожалей мать свою и брата. Я люблю тебя, Исмаил. Ты мне как сын. И я не хочу, чтобы ты страдал. Ты слышишь меня? Понимаешь, что я говорю? Осознаешь?

Исмаил повесил голову. Виски горели. Слова Солеймани, как кувалдой, били его по голове. Он разглядывал черные точки и золотистые пятна плиточного пола банка. Там существовала некая вымышленная география, не имеющая границ и пределов.

— Ну так что, язык проглотил, что ли?

— Я думаю, что не смогу продолжать работать. Я ухожу.

Солеймани взял заявление об увольнении, вместе с конвертом разорвал его несколько раз вдоль и поперек, бросил в мусорное ведро и сказал:

— Вот и все с отставкой уважаемого. Я не даю согласия. Начинай работать!

И он пальцем указал на рабочий стол Исмаила. Тот поднялся и стоял в нерешительности. Потом медленно подошел к своему столу и неохотно уселся. Хедаяти спросил:

— Зачем ты шум поднимаешь?

— Да так, все в порядке.

Харири и Сафар тоже казались удивленными, поглядывая на него исподлобья. Солеймани, сцепив обе руки, подставил их под подбородок и, сквозь жалюзи, смотрел на улицу. Исмаил занялся работой. Держался с клиентами он любезно, спрашивал их о здоровье.

Вечером, когда закончился рабочий день, он подошел к столу Солеймани и уважительно сказал:

— Я все-таки ухожу. Сегодня только по вашей просьбе сидел на работе.

— Понятно это, парень, что ты не останешься. Я ведь силой не могу тебя удержать, правильно?

— Спасибо, я ваш вечный должник. Все это время вы терпели мои ошибки.

— Какой должник, парень, раз уходишь.

— Иначе никак не складывается.

— Я беспокоюсь за тебя.

— Аллах велик.

— Ну, не забывай нас, если что.

— Не забуду. Заявление я сейчас опять напишу, да?

— Напиши, раз ты уже все решил.

Исмаил взял лист бумаги и опять написал то же прошение об отставке, подписал его. Солеймани взял его и бросил в ящик своего стола. Сафар уже надел пиджак и собирался уходить. По вечерам он работал у оптового торговца продовольствием, вел его бухгалтерию. Исмаил окликнул его.

— Господин Сафар, вы от меня видели как плохое, так и хорошее, все это прошу суммировать и выставить счет, а набежавший процент покорно прошу скостить!

— Э, друг мой, мне сейчас на работу надо, о чем таком говоришь?

— Я прощаюсь с тобой, дорогой. Завтра ты меня уже не увидишь.

— Что, так быстро — и на пенсию? Никак, хитрец, хлебное место нашел, типа нефтяной фирмы или еще чего-то, в банке уже тебе не интересно!

— Успехов тебе, господин Сафар, а я вообще-то ничего не нашел.

Хедаяти, который вдел руку в один рукав пиджака и не попадал другой в пройму другого рукава, наконец, с трудом надел пиджак и сказал:

— Что с тобой, парень, еще чернила не просохли на приказе о зачислении, а ты уже хочешь уйти?

— Я уже ушел, господин Хедаяти!

— Эх ты, ловелас, влюбленный чертов. Мы только к тебе привыкли. Куда ты уходишь?

Солеймани сказал:

— Куда идет — бумажных змеев запускать или там голубей. Нормальной работы нет у него!

Его слова сочетали добрую иронию и насмешку. И Харири, ничего не говоря, подошел к нему, глядя поверх его головы и поправляя на носу очки, передвигая их с места на место, в точности как человек, встретившийся с серьезной проблемой и не знающий, каков будет исход дела.

Когда Исмаил вышел из банка, настроение его изменилось, он словно стал другим. И сам он, и люди вокруг, и как будто бы даже здания изменились. Он почувствовал, что освободился. Но и точка опоры исчезла. Больше не нужно приходить на работу, и не будет зарплаты. Он стал чужим — он, который приходил сюда несколько лет, работал здесь, теперь принадлежал к области воспоминаний. Теперь ему могли сказать: не приходи, не мешай нам. Могаддам мог выставить его за дверь. Итак, все кончено. Теперь нужно думать о будущем. О будущем, о котором он не имел ни малейшего представления. Он не знал, какая судьба его ждет. Вместо того, чтобы идти вверх по улице Саадат, он пошел вниз, в сторону железной дороги. Заброшенная и позабытая будка стрелочника под долгим влиянием солнечных лучей, дыма и пыли потеряла всякий цвет. Железная дорога уходила в дальние дали, блестя под лучами солнца. Он посмотрел в ту сторону, откуда по утрам приходила Сара, невольно вздохнул и сел на рельсы. Он не устал, но был как привязан к этому месту: тяжело, не вырваться.

Он сидел до тех пор, пока не почувствовал легкую дрожь рельс от приближающегося поезда. Поезд шел с запада, с включенными огнями, внушительный и угрожающий. Машинист дал длинный гудок мужчине, который сидел на рельсе и безразлично смотрел на приближающийся поезд. Исмаил встал на ноги, шагнул в сторону и спустился с насыпи. Поезд, словно разъяренное чудовище, проходя по рельсам, сотрясал землю и удалялся. А Исмаил вновь вернулся на улицу Саадат. Жалюзи отделения банка были уже опущены, и свет в нем, в основном, погашен. Он посмотрел на свой пустой стул и стол и прошел мимо. Теперь чувствовал, что устал.

Несколько дней он по утрам выходил из дома в то же время, что всегда: не хотел, чтобы мать узнала, что он — безработный. Она как-то заметно сдала, постарела. В ее глазах был страх перед нищетой. От нужды, от вечной экономии у нее начиналась дрожь. Поэтому Исмаил ни слова ей не сказал и после завтрака не бывал поблизости от дома. Шел, например, в книжные магазины напротив университета, там всегда было людно — с утра до вечера народ стоял перед витринами книгопродавцев и с любопытством разглядывал новые книги. Большинство их было переводами романов и рассказов советских писателей или писателей из других социалистических стран. Провинциалы покупали и уносили книги пачками.

После одного из вечерних намазов Исмаил сидел, слушая тематическую проповедь хаджи. Когда она закончилась и хаджи собрался уходить, он пожал руку Исмаилу и спросил:

— Нам по пути?

— Конечно, по пути.

— Тогда прошу вас.

И они вместе пошли по узкому тротуару, отделенному канавой от проезжей части. Тротуар был так узок, что нельзя было идти рядом, и Исмаил шел чуть позади.

— Ну что же, господин Исмаил, как обстоят дела?

— Клянусь Аллахом, не могу сказать, все как-то необычно. Такое ощущение, будто народ понемногу просыпается и начинает двигаться. Слава Аллаху, во время намазов мечети полны, библиотека бурлит, не знаю, как отнестись к этому всеобщему ожиданию.

— Все зависит от милости Аллаха.

— Да, это так.

— Кстати, в Неджефе я удостоился чести посетить Господина, но случая рассказать о вашей проблеме не представилось.

— Благодарю вас, хадж-ага, но я уже сам все сделал.

— То есть?

— То есть подал прошение и уволился.

— Иншалла, все будет в порядке, но как вы теперь будете зарабатывать на жизнь, об этом вы подумали?

— Клянусь Аллахом, нет, хадж-ага, я ничего об этом не думал.

— Сочувствую. А у меня есть одна мысль. Мы хотим открыть кассу взаимопомощи в углу двора мечети, вы готовы были бы заняться начинанием?

— А почему же нет? Даже с удовольствием.

— Конечно, дохода это не будет приносить.

— Я знаю. Но пусть даже без дохода, я буду при деле. Вся моя жизнь — в распоряжении мечети!

— Да пошлет Аллах успех тебе. Это все — испытание.

Хадж-ага остановился и подал руку Исмаилу.

— Дальше не трудитесь провожать, я сам дойду.

— А какой труд, хадж-ага, если позволите, я все-таки дойду с вами до дома.

— Не хочу вас утруждать.

— Какой же это труд.

Работа в кассе взаимопомощи, с точки зрения денег, не шла, конечно, в сравнение с банком, и все-таки Исмаил теперь не был безработным. Он получал достаточное вознаграждение, чтобы отдавать его своей матери — и та ободрилась и успокоилась. Организация работы благотворительной кассы и вообще пребывание в мечети были по сердцу Исмаилу и доставляли наслаждение. Ни мук, ни отчужденности. Он понимал, что его вознаграждение — заслуженное и чистое, и даже сама малость этих денег была приятна. С утра до вечера он был в мечети, либо в конторе кассы, либо в библиотеке. В шутку говорил: «У меня этот мир и следующий — в одном и том же месте». К строению во дворе мечети достраивали верхний этаж, чтобы разместить в нем расширенную библиотеку. В этом помещении устанавливали новые металлические книжные стеллажи, от пола до потолка. Решено было, что в праздник разговения после месячного поста Рамазана откроют новое помещение библиотеки. Исмаил и Джавад готовили программу к открытию. Одним из пунктов этой программы было выступление хора, которого до сих пор фактически не имелось, а если он был, то собирался эпизодически.

Исмаил вспомнил о своем давнем знакомом — Сабахе. Тот ведь был музыкант. Он в составе группы выступал на свадьбах, а один-два раза их даже пригласили на телевидение, и это принесло группе большую известность. Однажды до полудня Исмаил пошел к нему домой. К нему вышел Сабах в рубашке на бретельках, растолстевший и заросший. Он только что проснулся, у него были опухшие веки и хриплый голос. От него пахло мылом и одеколоном, и еще чем-то. Они вошли в его комнату. Здесь все было завешено большими и маленькими фотографиями иностранных певцов — групп и солистов. В центре был большой плакат певцов группы «Биттлз» с длинными волосами и длинными бородами, с расстегнутыми воротниками. Сабах налил Исмаилу кофе и спросил:

— Какие новости у Али-Индуса? Мне уже несколько лет не доводилось там бывать.

— Я тоже давно о них ничего не слышал.

— Как же? Ты переехал?

— Нет, не переехал. Но я не хожу в кофейню.

— Женился, наверное, дети есть?

— Нет, друг мой, ничего подобного, времени на это нет.

Сабах удивился.

— Тогда ты, значит, очень занятой человек. Так чем ты занимаешься?

— Потом расскажу. Я пришел по другому делу. Оно связано с музыкой.

Сабах нашел здесь повод рассмеяться.

— Свадьба, да? На свою свадьбу приглашаешь?!

— Нет, никакая не свадьба. Хочу пригласить тебя приходить в мечеть давать ребятам уроки пения. Они не понимают в музыке, это позор.

От удивления с Сабаха слетела всякая сонливость.

— Что? Прийти в мечеть?! И кому ты это говоришь! Мне? Ты шутишь, Исмаил-синеглаз!

— Нет, какие шутки, я говорю, что приглашаю тебя в мечеть поработать с хором над пением. Это тоже вроде работы, но, в отличие от других твоих работ, это не за деньги, это для служения Аллаху.

Сабах вдруг заерзал, стул сильно заскрипел под ним.

— Вот ты меня видишь, я от волос до кончиков ногтей нечист, весь в грехах, и ты меня приглашаешь в дом Божий. Да я к мечети близко не подхожу, меня молнией убьет. Убьет на месте!

— Я таких слов не понимаю. Я хочу привести тебя в мечеть, чтобы ты молодому поколению основательно и профессионально преподал пение. И много времени не потребуется. Двух занятий в неделю достаточно.

— О Аллах Всевышний, вот так попали на зубок к Пророку! Вообще, Исмаил-красавчик, ты откуда после стольких лет появился?

— Слушай, я ведь не для себя и не от себя самого пришел, я от имени мечети и молодого поколения, поэтому прямо и честно скажи мне: да или нет?

— Я бы совершил ошибку, если бы сказал «нет». Разве я осмелюсь? Как я ни смотрю на дело, так или иначе сталкиваюсь с мечетью и имамами. Выхода нет, я сделаю все, что хотите, но, клянусь памятью об Али-Индусе, даже не думай меня сделать мусульманином! Если захочешь, чтобы я намаз читал или молиться начал, тогда уйду сразу и не оглянусь. Я могу прийти, заняться музыкой и уйти, и все на этом!

— Ты приходи и делай все, что хочешь, никого твои отношения с Богом не касаются, это для тебя самого важно. Я тебя очень прошу преподать ребятам пение.

— Ну тогда разреши мне обдумать твое предложение.

— Нет проблем. Когда дашь ответ?

— Завтра в это же время.

На следующий день Сабах дал свое согласие.

Как и всегда в месяц Рамазан, мечети по ночам были открыты. В столице редкая мечеть не устраивала дополнительных выступлений проповедников, которых горячо встречали. И мечеть Исмаила тоже была среди активных.

Дни и ночи месяца рамазан закончились, и пришел праздник разговения. С утра народ собрался в мечети и в ее дворе и ждал хадж-агу — предстоятеля, который начнет праздничный намаз. По многолетнему обычаю, хадж-ага этим утром ходил в баню, и многие молящиеся со знаменами и хоругвями, с приветствиями наготове и с молитвами шли к бане, чтобы оттуда сопровождать его в мечеть. Эти праведные купания хаджи были источником радости для правоверных и шуток и смеха для молодежи. После праздничного намаза настал черед открытия библиотеки. Люди собрались в новом зале. Джавад приветствовал пришедших, рассказал о числе книг и читателей, потом напомнил, что библиотека нуждается в пожертвованиях.

Затем наступила очередь Сабаха и его хора. За это время он отобрал ребят в хор и отрепетировал с ними песни. Ребята, как и он сам, были одеты в одинаковую одежду, выделяясь из общей массы. Сразу несколько человек, которые видели Сабаха по телевидению, с удивлением начали указывать на него друг другу — для них было необычно, что один из телевизионных певцов пришел в мечеть.

Когда, по знаку Исмаила, Сабах понял, что должен начинать, он вышел вперед. Сначала он поздравил всех с праздником разговения, потом извинился за то, что должен будет повернуться к присутствующим спиной. На столе стоял большой электрический орган. Сабах сел за орган лицом к хору и, искусно перебирая пальцами по клавишам, знаком руки, головы и бровей дал сигнал хору начинать. Звуки органа заполнили помещение. Видеть и слышать этот инструмент в мечети было неожиданно для многих. Это было для них — как есть сэндвичи и запивать их подозрительным западным напитком в ресторане. Сабах и хор, исполнив несколько песен, сошли со сцены. Исмаил с улыбкой спросил хадж-агу — предстоятеля:

— Как вам понравилось, хаджи?

— Это что было такое? На чем играл этот господин?

— Это орган, хаджи.

— Не видел раньше.

— Это новая вещь. Ваше мнение для нас очень важно, дайте, пожалуйста, вашу оценку. Как вы смотрите на это выступление?

— Как я смотрю? Господа и вы с ними трудились и проявили свой вкус. И этот господин весьма умело играл на инструменте, и праздничные стихи были отлично спеты. Честно и откровенно говоря, мне понравилось.

Исмаил, рассмеявшись, сказал:

— Хадж-ага, я помню, как несколько лет назад встретил вас перед кофейней Али-Индуса, вы проходили мимо и, услышав музыку, закрыли уши подолом абы и быстро ушли прочь.

— Конечно, так я и сейчас поступил бы, потому что музыка эта — от вожделения и от шайтана и полностью запретна, но здесь люди служили Аллаху. У меня нет возражений.

— Можем мы иногда это и в зале мечети исполнять?

— Будьте тактичны. Старым мужчинам и женщинам, давним прихожанам мечети, может не понравиться это. Вообще же — продолжайте делать все, что делаете, но только мне не испортите дело!

Исмаил улыбнулся, и несколько других, которые слышали разговор, тоже рассмеялись. Джавад сказал:

— Не бойтесь, хаджи, мы тысячу молодых приведем в мечеть, будут читать намаз с нами!

— Премного вам благодарен. Оставьте мне этих старичков и старушек, слушающих проповеди и рассказы о мучениях имамов, а молодежь вся — в вашем распоряжении!

Глава 18

Однажды вечером, придя домой, Исмаил увидел перед дверью пару женских туфель. Против его матери сидела какая-то женщина, которая при его появлении невольно взялась за платок, чтобы прикрыть голову. Это была Махин-ханум. Волосы ее были обрезаны вровень с плечами и свободно рассыпались по ним. Узнав Исмаила, она встала.

— Я как раз спрашиваю: где мужчина моей мечты, а он — тут как тут. Исмаил-синеглаз, как же я рада тебе!

И, прежде чем Исмаил опомнился, она заключила его в объятия и запечатлела несколько сочных поцелуев на его щеках, потом разжала руки.

— Вах-вах, Исмаил, что это за борода — я вся искололась. Сбрил бы ты ее, что ли!

Она отстранилась от него, но продолжала держать его руки в своих и тянуть его к себе, и разглядывать.

— Аллах всемогущий, но какой мужчина стал твой сын, Акрам! Я-то теперь ему сто лет не нужна.

И опять она притянула его к себе, на этот раз поцеловав его в нос, потом отпустила его руки, говоря:

— Ну-ка, садись, поговорим с тобой, откуда пришел, куда идешь. Мной вообще не интересуется, ко мне не заходит, не говорит: мол, была у меня такая тетка — Махин, она меня, помнится, в баню с собой брала, догола раздевала, все уголки мои знала, все местечки мои обмывала, и ополаскивала, и вытирала. Не помнишь этого, Исм-красавчик? Вообще то время не вспоминаешь? Никогда себе не говоришь: мол, пойду-ка я проведаю тетку Махин, посмотрю хоть, жива она еще или померла?

У Исмаила дрогнуло сердце. Он с любовью смотрел на нее. В глазах Махин-ханум стояли слезы. В уголках глаз ее прибавилось морщин. Она села, усадив его рядом с собой.

— Ну так что поделываешь, дорогой? По облику твоему ясно, что общаешься с муллами, правильно? По этой бороде твоей великолепной — ой-ой, до чего же колючая! Но будь осторожен, не так уж тесно к ним примыкай, хотя и отдаляться нельзя…

Исмаил перебил ее:

— Я совсем забыл сказать вам «Добро пожаловать».

— Добро, не добро, а этот дом мне — как собственный!

— Так оно и есть. Как Аббас-ага, здоров ли? Все велосипеды чинит?

— Аббас-одиночка на небе уже педали крутит. С пьянством своим, с блевотиной — оставил нас. Я ведь каждый Божий день у него комнату от блевотины мыла, жизни не было никакой.

Мать прервала ее:

— Сестричка, стынет! — и указала на стакан с чаем.

Махин-ханум, опомнившись, протянула руку с тонкими изящными пальцами к стакану, взяла его, медленно поднеся к дрожащим губам, отпила и вновь поставила стакан на блюдце. Мать сказала:

— Теперь уж не пей, давай я новый налью. Этот остыл.

Махин-ханум пожала плечами.

— Выпью, от остывшего чая еще никто не умирал. Дело ведь не в чае, сестричка!

Она быстро выпила чай и, положив руку на колено Исмаила, сказала:

— Я у Аллаха несколько вещей попросила: пока не получу их, чтобы не лечь мне в могилу. Одна их них — это станцевать на твоей свадьбе. Иными словами, поторопись, очень хочу танцевать.

Исмаил рассмеялся.

— А чего это ты смеешься? Я желание загадала. Надену лучшее свое платье, накрашусь в семь слоев — иначе не отважусь перед тобой и твоей ханум станцевать. О Аллах, поторопись, Исмаил, хочу танцевать. Когда женишься? Скажи мне. Время ведь уже. Есть уже кто-то на примете? А может, хитрец, нескольких на примете имеешь? Была бы я девочкой, я бы за тебя повесилась, как Зулейха, которая умерла за Юсуфа. И я бы стала твоей Зулейхой. Теперь не красней и не дергайся, а скажи, когда твоя свадьба? Пока не ответишь, не отстану. Говори, давай!

— Клянусь Аллахом, пока нет, условий для этого нет. Возможности не имею. Да и мама ведь у меня… В общем, пока нет, время не пришло.

Махин-ханум повернулась к Акрам-ханум и спросила ее:

— Что это он сказал, сестричка? Что надо сделать, чтобы у него язык развязался — ублажать его по-всякому или как?

— Я уже и не надеюсь на это. Ничего теперь не знаю о нем, куда он ходит, куда не ходит, с кем общается. Ни о чем не ведаю. А спросишь его — так же вот ответит, как тебе: ничего не понятно!

Махин-ханум повернулась к Исмаилу.

— Братец Исмаил, ты уж будь с моей сестричкой подобрее, а? Понимаешь меня? Ведь она молодость свою тебе под ноги бросила, не надо платить неблагодарностью!

— А в чем же моя неблагодарность?!

— Короче, отвечай мне, когда ты намерен жениться, говори как мужчина, без уверток и экивоков.

— Не знаю!

— Если ты не знаешь, то кто знает? Пока не скажешь, не слезу с тебя. Ну, говори! Не молчи, говори сейчас же!

Он немного помедлил, потом отвернулся к окошку и ответил:

— Иншалла, после революции.

Женщины в изумлении смотрели друг на друга, потом Махин-ханум спросила:

— Я что-то упустила, а когда же, собственно, революция?

Исмаил рассмеялся:

— Революция будет тогда, когда свергнут шаха. Когда падет монархия, в Иран вернется Господин, и мы возьмем в свои руки судьбу страны.

Махин-ханум сказала:

— Вай, это как же, такой у нас шах, и его не будет? А вместо него имамы будут — так, что ли?!

Она громко расхохоталась и ударила его по коленке. Мать сказала:

— Замолчи, Махин. Что говоришь такое? Бедные имамы.

— Но я правду говорю: где бы они нас ни увидели, тут же на нас святость напускают! — она до того хохотала, что слезы выступили, потом тише произнесла: — Спаси Аллах, столько плохого я за спиной их сказала. Но давай-ка подведем итог: ты, значит, хочешь сидеть, сложа руки, пока не произойдет революция, и только потом женишься? А вдруг не будет ее, так и всю жизнь без жены?

— Революция будет, иншалла.

— Откуда это известно?

— Обетование Аллаха — нет Ему посрамления.

— Значит, как я и сказала: пока на свадьбе твоей не станцую, я не дам Азраилу[39] меня и пальцем коснуться. Быть посему!

В конце весны следующего года было решено активных членов библиотеки вывезти в лагерь в горах. Ночь накануне похода Исмаил провел в библиотеке. Воздух был влажным. Было жарко и душно. Он лежал на старом потертом ковре, подложив под голову книги. В библиотеке пахло бумагой, книгами, пылью. В ушах его сначала долго слышались голоса и крики детей и взрослых, собиравшихся в поход, все время думалось о них. Наконец, он начал задремывать, но тут его стал беспокоить скрип сверчка и непрекращающийся звук капель из крана раковины библиотеки. Это биение капель выводило его из себя, все больше напоминая удары молота по голове. Он встал и плотнее закрыл кран. Капли теперь падали редко, но непрерывный монотонный скрип сверчка, доносящийся неизвестно откуда, не давал покоя. Тоненькие, острые и резкие поскрипывания продолжались без устали. Шея и горло Исмаила были мокры от пота. Дышалось с трудом. Очень хотелось сунуть голову под кран и сполоснуть ее — чтобы волосы, голова, лицо стали мокрыми, и вода капала бы с носа.

За несколько дней до того они с Джавадом побывали в горных окрестностях Тегерана, чтобы определить место будущего лагеря и обследовать дорогу. Они шли по глубокой расселине между двух гор, по берегу полноводной реки. Потом по узкой вьючной тропе свернули вправо и полезли по склону вверх. Через час дошли до места лагеря. Это была ровная площадка у подножья горы, рядом с которой возвышались громадные чинары и бил ключ, вода его текла вниз по каменистому склону горы. Они горстями набирали воду из озерца возле ключа и плескали себе в лицо, потом присели у толстых стволов чинар. Прохладный ветерок веял из ущелий, нежно поигрывая с зелеными листьями над их головами. Это было хорошее место для будущего привала и обеда: вода и деревья, и горы, и ветерок, и захватывающая дух панорама. На гладком боку одной из скал крупными черными буквами было написано: «Бог, Шах, Родина». Джавад сказал:

— И тут нагадили! Вставай-ка, сотрем это.

— Шаха сотрем, и достаточно.

— Хорошо, вставай и сотрем!

— Ты и минуты не можешь посидеть спокойно, отдохнуть. Обязательно нужно…

— Вставай, вставай, уничтожим это зловещее имя!

Они добрались до этой скалы и увидели, что до надписи им не достать — она была высоко. Исмаил сказал:

— Лестницу, видно, использовали.

Джавад посмотрел вверх и произнес:

— А мы тоже сейчас сделаем лестницу, задача несложная.

— Каким образом?

— Подожди немного!

Он спустился к источнику, нарвал охапку мяты и простой травы, намочил ее в воде, торопливо забрался обратно к подножью скалы и сказал:

— Значит так, ты будешь лестницей, а я работником городской службы.

— Не понял тебя.

— А что тут понимать? Делай руки ступенькой, а я тебе на плечи стану и сотру это пятно позора.

Исмаил неохотно прислонился спиной к скале и подставил руки ступенькой. Джавад снял кеды. Левой ногой ступил на руки Исмаила, оторвался от земли, встал ему на плечи и начал стирать слово «Шах». Держать его было тяжело. От носков Джавада пахло потом. Исмаил с трудом сказал:

— Проклятье, ты бы хоть в туалет сходил с утра, все бы чуть легче стал, а то у меня ноги в землю уходят!

Запыхавшийся от работы Джавад ответил:

— Много не говори и не дергайся там, стереть имя шаха — дело непростое.

— Слушаюсь, учитель. Я молчу, а ты работай!

Джавад тер мокрой травой по буквам, и они постепенно обесцвечивались. Небо затянуло тучами, и вскоре пошел мелкий дождь, похожий на морось. Исмаил едва держался. Плечам больно было. Джавад со смехом сказал:

— Знаешь, Исмаил, что я вспомнил?

— Ты ничего не должен там вспоминать, давай заканчивай!

— Нет, как хочешь, а послушай.

— Ну, так и быть, говори.

— Я вспомнил победу в Мекке, когда имам Али стоял у Каабы на плечах Пророка и сбрасывал идолов язычников.

— Ты плохо понял этот эпизод. Если бы имам Али так долго стоял на плечах Пророка, как ты, Пророк бы скинул его. Быстрее, говорю, кончай!

Джавад переступил ногами на его плечах.

— Это ты неверно понял, суть в том, что твоя роль важнее моей!

— Ничего не хочу слышать, не нужна мне важная роль, слезай лучше!

— Подожди еще чуть-чуть, отполирую теперь, чтоб ни следа от пятна позора не осталось в этих горах.

Между тем дождь стал крупным, и поднялся ветер, который бросал его струи на скалу.

— Все, я кончил, ставь руки, спущусь.

Исмаил, тихонько рассмеявшись, вновь сделал ступеньку из рук, и Джавад соскочил. Они побежали под широкий кров чинар, где было еще сухо, и посмотрели оттуда на скалу: остались только слова «Бог» и «Родина». На месте слова «Шах» темнело бесформенное пятно, по которому хлестал дождь, еще больше размывая и смывая его. Джавад блеснул глазами и со смехом заметил:

— О Аллах дорогой, ведь Он нам чудо явил. Во-первых, я, во-вторых, тучи, в-третьих, дождь, в-четвертых, ветер.

Исмаил мрачно посмотрел на него.

— Не забудь, в-пятых еще я!

Дождь все хлестал, белыми толстыми струями. Но через несколько минут из прорыва облаков сверкнуло солнце, и прохладный ласкающий ветерок донес запахи гор, камней и земли. Мелкий дождь еще сыпал, и в золотом сиянии солнца виден был серебряный блеск дождевых капель. Земля жадно пила влагу, а весенние травы с явным удовольствием отдавались умыванию. Исмаил завороженно смотрел по сторонам, а ветерок ласкал его волосы.

С одного бока он перевернулся на другой. Кожа была потной и липкой. Сон бежал от него. Уши различали звуки проезжающих по далеким улицам машин. Он знал, что завтра будет много работы, поэтому хотелось хоть несколько часов спокойно поспать, чтобы не быть завтра совсем усталым. Доставить в лагерь около ста человек было делом непростым. До сих пор мечеть не вела такой работы. Помимо всего прочего, сама дорога была трудной: узкая тропка вдоль берега реки, скользкий путь по краям ущелий, несколько часов руководства походом, которое следовало вести внимательно и строго, ведь нужно было присматривать за множеством легкомысленных детей.

Ночь пошла к утру. Тихо скользнули на небо молочные пятна облаков. Воздух стал еще более влажным. Образы перед глазами Исмаила были разорванными и бессвязными. Сон бежал от него. Он не мог успокоиться. Образы цепью тянулись перед его глазами, возникая и исчезая. Ему казалось, что душа его распадается на осколки, а каждый осколок дальше распадается. Он пытался собрать распавшиеся осколки своей души, соединить их.

Ночь словно не имела конца. Опять, в который уже раз, он перевернулся на другой бок. Было чувство, словно он лежит на мешке колючих веток. От жары хотелось пить. Он выпил кружку теплой воды, потом подошел к окошку. Его лоб покрывал пот. Он смотрел в маленький двор мечети — никого там не было, никакого движения. От тишины и ночных теней, лежащих на бассейне и цветочных горшках, было душно. Из зала мечети во дворик падал люминесцентный свет. Город спал, и звуки беззвучия сна непонятным образом наполняли пространство. И, пока Исмаил стоял у окна и смотрел на спящий город, и к нему пришел сон. Веки его отяжелели. Он хотел отойти от окна и снова лечь, но услышал шаги сторожа, который вышел из пристройки в углу двора и направился в зал мечети. Через минуту из громкоговорителя к небу поднялся азан. Исмаил пробормотал: «Так быстро, уже утро!»

По ступенькам он спустился во двор. Совершил омовение и вошел в мечеть. Большой вентилятор под потолком, тихо вращаясь, охладил его влажное лицо. Постепенно подходили утренние молящиеся. Их было немного — в основном, местные старики и несколько тех, у кого еще было время дойти до работы. Пришел хадж-ага с раскрасневшимся лицом и без промедления начал намаз.

Потом Исмаил стоял во дворе. Ждал рассвета. Его окликнул сторож:

— Эй, молитвенник усердный, у тебя что, дома, что ли, нет своего, в мечети ведь странники ночуют.

Сторож выглядывал из окошечка своей каморки и говорил, посмеиваясь.

— А я что, не странник разве, ага-сейид, разве не похож?

— Ну, раз ты странник, заходи ко мне, я тебе кусок хлеба дам.

— Хлебом не отделаешься от меня!

— Ничего, я к странникам привык.

Улыбаясь, Исмаил вошел в его пристройку. Это было покосившееся крохотное строение, пол которого покрывал потрепанный коврик. В углу комнатушки лежала стопкой пара постельных комплектов, прикрытых покрывальцем. В нише — паломническая открытка Мешхеда в рамочке и большое изображение имама Али. Сторож шутливо сказал:

— Садись, молитвенник, сейчас принесу тебе чаю с хлебом.

— Это вы садитесь, пожалуйста, а я завтрак принесу, младшие должны служить старшим, а не…

— Садись и не говори много!

Вслед за этим из-за занавески донеслось звяканье стакана о блюдце. Исмаил прикоснулся к занавеске и наткнулся на спину сторожа — так тесно тут было. В два приема тот вынес и разложил скатерть и салфетку для завтрака и сел разливать чай.

— Сегодня ребят в пустыню поведете?

— Не в пустыню — в лагерь.

— А вы, никак, к войне готовитесь, что детей в лагерь ведете? Пусть бы слуги Аллаха отдыхали дома.

— Этих маленьких слуг Аллаха мы ведем в горы и степь, чтобы увидели величие творения Божьего.

— На здоровье, только смотрите, как бы козлятки руки-ноги не поломали, а то вы сбежите отсюда, а отцы-матери потом меня за шкирку возьмут!

— Конечно, мы осторожно пойдем. Будь спокоен. Не одним глазом, не двумя, не тремя — четырьмя глазами смотреть будем!

— Оно так. Народ надо беречь. Ведь их из уважения к мечети туда так легко отпустили.

— Мы всей душой, что вы!

— Кушай давай, не смотри по сторонам. Кушай!

Исмаил занялся завтраком, но все мысли его были — о личности этого старика-сторожа. Он был первым впечатлением, полученным в предрассветный час, утром этого летнего дня. После утреннего намаза все расходятся, а он остается. Стоит и смотрит на последнюю ночную звезду в небе. Как сказал поэт, все меняется, и на месте заката зажигаются звезды. Закат теряется в ночной тьме, а потом звезды теряют свет в молоке утра. При этом сторож неравнодушен, болеет душой за судьбу страны.

— Ну что, молитвенник, в небе голубей высматриваешь?

Это был сторож — он закрыл двери мечети и вернулся в каморку. Исмаил опомнился.

— Нет, ага-сейид! Я смотрю, погода неопределенная, думаю, какой день сегодня будет.

— Угу, ты, значит, думаешь. А я скажу тебе: не слишком задумывайся, ведь Аллах даже о комаре и о всяком насекомом заботится, неужто о нас забудет? Обязательно позаботится. И об этом дне тоже. Мы должны долг свой выполнять. А остальное само сложится.

— Долг — это хорошо, ага-сейид! Но человек порой не может понять, в чем же долг-то его?

— Ну, молитвенник! Долг нам в послании своем Господин Хомейни разъяснил, а муллы с минбаров повторили. А ты говоришь, непонятно.

— Нет, отец, я, может, всю ночь размышлял над тем, что вечером мулла сказал, и еще неделю над этим думать буду — непросто ведь все.

— Оставь, оставь, дорогой мой, просто живи, как следует. А то, что мулла сказал, это не долг, а задачка на упражнение ума, вот оно как, молитвенник!

Эти слова сторожа успокоили Исмаила и очень понравились ему.

— Ага-сейид?

— Слушаю.

— Знаешь ли ты, что слова твои прямо в сердце мне легли?

— Ну я и рад за тебя, а раз легли, так и слов на них не трать. Доедай свой хлеб и за работу берись!

— Ага-сейид?

— Опять-таки слушаю.

— Ты мне очень нравишься!

— А мне все равно, нравлюсь или нет. Ты ступай к тем, кому это не все равно. И так много языком не болтай!

Солнце как раз поднялось над глинобитными стенами. Высокие серебристые телевизионные антенны сверкали в его лучах. Вороны, воробьи и голуби начинали свою каждодневную жизнь. Неохотно тянул северный ветер, от которого мелко-мелко дрожала весенняя листва чинар и карагачей. Небо было чистое, чуть с молоком, что предвещало жаркий и долгий день последней недели весны.

Большинство из детей, записавшихся в поход, пришло с папами и мамами. В их глазах сверкали возбуждение и восторг от предстоящего коллективного восхождения. В маленьком дворике мечети все не помещались. С одушевлением, с громкими криками они рассказывали друг другу о том, как провели ночь и что теперь чувствуют. Исмаил в небольшой ручной рупор давал им последние наставления.

— Если вы будете соблюдать порядок, нас ждет отличный день, и всем будет хорошо, но если вы не будете дисциплинированны, ничего у нас не выйдет, мы и измучаемся, и вернемся в город с плохими воспоминаниями. Поэтому с этого момента строжайше соблюдайте дисциплину, внимательно слушайте все распоряжения руководителей групп. Мы отправляемся туда, где высокие горы и глубокие ущелья. В ущелье течет большая река, через которую есть несколько деревянных мостов. Нам предстоит пройти по этим мостам. Там вы должны быть особенно внимательны. Кто упадет в реку, того унесет прочь. Нас ждут красивейшие виды, от которых у вас дух захватит, но условие непреложно: дисциплина и внимание.

В это время прибыли автобусы. Их обеспечила для мечети фабрика, где работал отец одного из мальчиков, давший слово, что сможет договориться о двух автобусах, которые доставят ребят к месту начала похода. Увидев автобусы, ребятишки пришли еще в больший восторг. Теперь несомненно было, что поход состоится. Старшие, ответственные за доставку припасов для лагеря, не медля, начали их погрузку в автобусы. Ребят поделили на звенья и рассадили по местам. Отцы и матери через автобусные окна давали своим детям последние напутствия.

Автобусы двинулись в путь. Когда они отъезжали, старик-сторож из кувшина красного цвета кропил за ними землю на счастье, а отцы и матери с грустью смотрели на удаляющиеся автобусы. И вот уже путешественников след простыл.

В это время к мечети медленно подъехал и встал на место автобусов фургон, развозящий крупную, красивого цвета клубнику. Молодой водитель фургона высунулся из его окна и в небольшой ручной рупор объявил: «Вот клубника, сладкая и сочная, за полцены от магазинной». Он несколько раз повторил эту фразу в громкоговоритель, который разнес ее звук по всей улице.

Глава 19

Когда автобусы выехали из города, ребятня с особенной жадностью приникла к окнам, глазея вокруг. Начались узкие улицы, по обеим сторонам которых за глинобитными дувалами тянулись большие сады с высокими деревьями и зеленой блестящей листвой. Солнце сквозь ветви бросало на землю золотые узоры разнообразных форм. Порой они обгоняли крестьянина верхом на осле, в тюбетейке и с лопатой на плече, который неторопливо ехал в сторону зеленых полей за садами, и ноги его болтались по бокам осла. Увидев его, дети махали руками, приветствовали и желали всего доброго.

Примерно через час они достигли конца автобусного маршрута. Дальше нужно было идти пешком. Старшие навьючили на себя припасы для обеда, намаза и привала и двинулись вперед. Детей разделили по группам и построили по росту. Им были даны последние наставления, и цепочка двинулась в путь. Несколько минут потребовалось для того, чтобы зашагали все дети. Когда двинулись в путь последние звенья, передовые были уже далеко, они виднелись на склоне ущелья. Детей как будто стало больше, намного больше. Но на узкой горной тропе их цепочка правильным образом отклонялась вправо и влево, вверх и вниз. Внизу была большая река, по берегам которой росли фруктовые деревья. Река стремительно неслась по каменистому руслу с частыми перепадами высоты. Иногда она низвергалась большими или малыми водопадами, иногда, чтобы проделать свой трудный путь к никому не известной цели, разливалась озерцами и целыми озерами. Когда ребята проходили недалеко от фруктовых деревьев, их взгляды привлекала яркая черешня и вишня или белые, крупные и сочные тутовые ягоды — и ноги сами собой начинали шагать медленнее. Но тут до слуха детей долетал голос кого-то из руководителей:

— Смотрим только под ноги. Дорога опасна!

И дети продолжали путь, хотя неизбежно все-таки поглядывали на подмигивающую им красную черешню.

Солнце во всем своем великолепии поднималось над вершинами гор, и золотой поток его лучей лился на реку и горы, и деревья. Под жаркими лучами весеннего солнца путь по узкой горной тропе, идущей то вверх, то вниз, был труден. Капли пота появились на влажных разгоряченных лбах ребят, и постепенно губы их пересыхали, а в висках начинало стучать. Теперь уже река с прозрачной, бирюзового оттенка водой, с белыми игривыми пузырьками приковывала к себе взгляды. Когда тропа спускалась вниз и они шли по деревянному мосту, дети буквально в своих артериях чувствовали биение речных струй, и с жадностью и жаждой смотрели на бурное и полноводное течение реки.

Через некоторое время на широком песчаном берегу сделали привал — отдохнуть и перекусить. Песок накрывала дрожащая тень нескольких чинар и ивовых деревьев, медленно и нежно веял мягкий ветерок. Ребята сразу побежали к берегу — умыть руки и лицо холодной приятной водой. Как истомившиеся по водопою барашки они пили воду, мочили себе головы и лица. Для этого привала была предусмотрена раздача фруктов и по нескольку фиников каждому. Получив это все, ребята расселись в тени деревьев, возле невысоких каменных скал, одетых мохом и зеленым вьюнком, и с аппетитом съели фрукты и финики.

После этого краткого привала они опять построились в длинную цепочку и вновь двинулись по белого цвета тропке, петляющей вдоль реки, постепенно поднимаясь в гору. Теперь было веселее, радостнее идти, уже не так мучили крутые склоны и пекущее солнце. Путь уводил в горы, поднимаясь к их вершинам.

Еще примерно через час, преодолев несколько крутых поворотов, подъемов и спусков, они достигли главной площадки лагеря. Взрослые доставили сюда лагерные принадлежности и припасы. В тени чинар было расстелено несколько короткошерстых ковров и паласов. Пространство вокруг родника было умело опрыскано водой. Те, кто ранним утром специально вышел сюда в путь, теперь встретили ребят корзинами, полными румяных яблок, и веселыми приветствиями. Все это было запланировано заранее, а радости ребят теперь не было предела.

Сняв обувь, они отдыхали на коврах. Широкие шатры величественных чинар хорошо защищали от солнечного жара. В ветвях кое-где, в зеленой свежей листве, угадывалось движение сорок и ворон. Чуть поодаль от деревьев, у подножия скалы цвета охры, из-под каменной плиты бил сильный поток воды, образовывал пруд с водоворотами и потом большим ручьем тек вниз по склонам.

Дети очень скоро заметили отсутствие слова «Шах» между словами «Бог» и «Родина» и начали показывать друг другу пальцем на это место скалы. С удивлением рассматривали его, острословя:

— Вон, смотри, шаха нет, счистили его!

— Да нет, его вообще не было!

— Было, а теперь не стало!

— Вороны его склевали!

— Нет, друг, это муравьи поработали!

Этот вопрос довольно долго занимал ребят. После отдыха, чая и фруктов настала пора подъема в горы и покорения одной из вершин. Предстоял тяжелый маршрут. Склон был крутой, а путь — извилистый и узкий, и все-таки они должны были пройти его и достичь вершины.

Начался подъем. Теперь взрослые были еще внимательнее. Они шли по бокам детской цепочки. Понемногу все преодолели плывущий под ногами мучительный песчаный склон и вышли на черный, обожженный солнцем камень. Стало чуть полегче. Уже не требовалось порой для движения вверх опираться о раскаленный песок руками и коленями. Теперь путь шел по каменным плитам с их правильными и мудрыми складками. Каждая плита-ступень была словно полом комнаты или уютной хижины, одетым мхом — мелким пушком кофейного цвета. Снизу эта вершина казалась самой высокой из всей горной цепи, однако теперь, когда они поднялись на нее и смогли заглянуть дальше, они видели вершины гораздо более высокие. Ребята с тоской и завистью смотрели на следующие вершины и хотели покорить и их тоже. Исмаил шутливо сказал:

— Сейчас, когда вы видите следующие горы, поймите, что и они — холмики малые перед высочайшими, а когда те увидите, ведь и на них захотите подняться!

— Давайте сначала на ближние залезем, на следующие — потом!

В это время на одну из больших каменных плит взобрался Джавад и объявил: «Внимание, прошу всех подойти ко мне!» Он указал на подножие своей каменной плиты. Ребята собрались. Ветер надувал и сбивал складками рубаху Джавада. На высокой плите он стоял картинно. Его длинные волосы трепались и развевались. Полукругом он развел руки в обе стороны и громко произнес:

— Заметили ли вы, что, когда мы в горах, мы становимся ближе к Богу, и Он говорит с нами слышно для нас? Здесь мы очень многое можем услышать и увидеть, и почувствовать, что в городе нам недоступно. Горы — это одно из проявлений Аллаха. Иными словами, поднимаясь в горы, мы приближаемся к Аллаху. Горы — чистая вещь. Они величавы, горды, упрямы, здесь много источников и рек. В горах живет тайна. Горы — укрытие, в них был призван наш любимый Пророк, который в сердце гор получал откровения о том, что он должен бороться с угнетателями и защищать угнетенных. И нам о том же Аллах говорит. Всевышний и от нас требует разрушить замки угнетения и прийти на помощь узникам. Так давайте сейчас в этих величавых горах и под этим синим небом все провозгласим: «Аллах велик!».

И дети громким хором повторили эти слова. Джавад сказал:

— Громче крикнем, во весь наш голос, чтобы ветер слова наши донес до Неджефа, до слуха Аятоллы Хомейни. Аллах велик!

И дети еще громче повторили это. Джавад сказал:

— Дружнее, все вместе, чтобы и шах услышал нас и задрожал от страха!

И опять дети дружно и слаженно проскандировали хором. Джавад, который словно хотел взлететь и поднимал руки, как крылья, в восторге дирижировал ими. В это время один из детей указал на какую-то точку и, заикаясь, произнес: «Вон… вон лисица!»

На одной из вершин, позади их вершины, стояла лисица. Она стояла вполоборота, повернув к ним голову, насторожив уши и со страхом глядя на их толпу. Она была рыжего цвета, глаза ее были большими, а хвост — длинным и пушистым. Дети пришли в восторг и начали кричать ей:

— Эй, лисица! Эй, лисица!

Лиса, увидев их движение и услышав крик, еще больше испугалась и кинулась прочь. В свете солнца она была ярким красивым пятном. После ее бегства дети еще несколько раз повторили формулу возвеличения. Некоторые сделались красными и кашляли от напряжения.

Солнце достигло зенита. Нужно было возвращаться к источнику и к чинарам. Следующим пунктом программы был намаз. Детей опять построили. Путь теперь лежал вниз, извилистый и крутой. Солнце жгло спину горы, раскаляя ее кожу. Камни накалились, и муравьи с сумасшедшей скоростью носились туда и обратно по их поверхности. Лбы и шеи ребят стали мокрыми.

Сверху чинары казались зелеными блестящими куполами, а вода источника — чистым зеркалом, отражающим небо. В жажде поскорее достичь тени и воды, дети быстро спускались с горы. Достигнув цели, они удовлетворили свою жажду прохладной водой. Ниже по течению совершили омовение, вымыли руки, ноги и рядами расселись на чистых подстилках, расстеленных в тени чинар. Вместо мохров из могильной глины Кербелы на подстилках лежали блестящие гладкие камушки.

Джавад вел намаз, остальные сидели позади него ровными рядами. Один из присутствующих произнес азан, и намаз начался. Слышалось шуршание и шелест листвы над головой и журчание источника, ручьем текущего вниз, насколько хватало глаз. После намаза пришло время обеда и обязательного отдыха.

Во второй половине дня они поднялись на другую гору. Это был веселый подъем, окончившийся по достижении намеченных деревьев: ив и тополей. Выше этого места скалы были отвесными. Выше гнездились совы и орлы. У подножья деревьев било несколько маленьких ключей, от которых текли спокойные ручейки. По сторонам росло немного крапивы и луговые травы. Дул прохладный ветерок. Солнце казалось уставшим. Оно клонилось к западу, и уже чувствовалась вечерняя прохлада.

Примерно в середине осени потолок в доме Исмаила начал коробиться, а через несколько недель рухнул. Открылись глинобитные плиты крыши и ее проржавевшие железные балки, меж которых сочилась вниз дождевая вода. Мать скатала к стене ковер и под проломом поставила таз, в который капал с крыши дождь. Требовались новые глинобитные блоки на крышу, штукатурка и побелка. В долг взяли материалов в строительном магазине и за несколько рейсов привезли их на осле. С помощью Джавада замесили глину с соломой во дворе и на следующий день по шаткой деревянной стремянке таскали на крышу и укладывали плиты. Тем не менее, крыша была непрочной и практически временной. Требовались еще материалы и работа. Но денег на это не было, не только для починки крыши, но и на зимние припасы, на уголь для печки, который тоже кончался. Возмещения за работу в кассе взаимопомощи Исмаилу едва хватало, чтобы тянуть день за днем. Никакой крупной разовой траты эти деньги не позволяли.

Исмаил скатал последний оставшийся у них ковер темно-красного цвета, взвалил его на спину и отнес в ломбард, взяв под этот залог деньги с рассрочкой на год. Пока его не было, мать тоже ходила к старьевщику их квартала, который пришел и забрал мельхиоровый самовар и медные котлы и посуду.

Когда Исмаил вернулся, смуглый старьевщик уже расплатился с матерью и унес эти вещи. Вместо них у матери остались горькие рыдания, вцепившиеся в горло и никак не отпускавшие ее. Ей хотелось досыта оплакать образовавшуюся в доме пустоту. То, что старьевщик унес почти даром, было ценным для нее и памятным. Исмаил все понял, и ему было горько. Ведь и он был виноват в горе своей матери. Причиной их бедности было его увольнение из банка. Этим вечером он раньше ушел из библиотеки и отправился бродить по улицам. Шел, куда глаза глядят, без всякой цели. Не для того шел, чтобы куда-то прийти, но и не для того, чтобы никуда не прийти. Он не мог оставаться на старом месте и не желал найти никакого нового. Он шел, и ему приятен был печальный звук его шагов.

Он отошел он очень далеко от своего района и очень устал. Он шел много часов, он был очень зол на себя и хотел избыть горе этим хождением. Он сам не заметил, как очутился в богатом районе Тегерана. Улицы здесь были широкими, с большими, полными воды арыками, с высокими мощными деревьями и роскошными виллами. Он шел, и вдруг рядом с ним замедлился автомобиль и загудел. Это была вишневого цвета машина со сверкающими бамперами. Но рассматривать ее он не стал, отвернулся и, опустив голову, зашагал дальше. Однако и машина поехала за ним и, обогнав его, остановилась. Водитель опустил стекло и позвал его:

— Ваше превосходительство, уважаемый коллега по работе, я обращаюсь к вам, приветствую вас!

Он посмотрел на того, кто был за рулем — с каштановыми волосами, длинным белым лицом и тонким знакомым голосом.

— Не узнал? Быстро же ты забываешь, парень! Но сядь, пожалуйста, в машину.

Это был Сафар, бывший его коллега по работе в филиале банка на улице Саадат. Исмаил не мог его проигнорировать. Он подошел к машине и сел в нее. В ней пахло одеколоном и новой кожей. Сафар был одет в шерстяной пиджак цвета кофе с молоком, гармонирующий с цветом его лица, волос и бровей. Лицо было чистым, выбритым. Пепельного цвета глаза светились, а тонкие губы, сложенные в ниточку, выражали владение ситуацией сейчас и уверенность в будущем. Поздоровавшись и обменявшись любезностями с Исмаилом, Сафар включил передачу и спросил:

— Какими судьбами, бывший коллега, ты забрел в наш район?

— А у тебя здесь дом?

— Так точно, взял кредит в банке и купил апартаменты вон там, выше по улице.

— Что ж, поздравляю. У наших остальных коллег тоже все в порядке?

— Вообще-то я давно работаю в отделении у базара, о них ничего не знаю.

— Дела твои идут?

— В общем, неплохо, помимо банка еще в нескольких фирмах работаю и участвую. А ты как, что делаешь? Ты ушел — и совсем пропал. Бородищу ты удивительную вырастил, парень! Дервишем стал? На мой взгляд, немного лицо у тебя потертое стало, полинял как-то.

Исмаил рассмеялся.

— Видимо, много бываю под дождем, на солнце, потому и полинял.

Сафар и сам изменился. Кожа стала белой и сочной, похожей на цвет айвы, шея массивной, и, казалось, ей тесно в охвате крахмального воротника рубашки и галстука, брови стали гуще, а глаза увереннее — все говорило о преуспеянии. Он вновь спросил:

— Так ты не сказал, чем занимаешься?

— В данный момент ничем, можно сказать, никакого значительного места не имею.

— Эх, хитрец, я ведь знаю, на что ты нацелен, вы хотите строй поменять. После чего станешь здесь визирем, уполномоченным, еще кем-то, правильно я догадываюсь или нет?

Голос Сафара был чист и звучен, выражал уверенность в себе, от сельского выговора следа не осталось. Он громко говорил и громко смеялся, и пристально смотрел на собеседника, навязывая себя ему. Впечатление оставалось жесткое и неприятное. Исмаил спросил:

— Видимо, женился ты, и удачно?

— Да, друг мой, взял за себя дочь начальника филиала при базаре. Возраст уже диктовал, нельзя было без этого!

— Дети пошли, конечно?

— Есть одна дочь. Обуза не обуза, но чуть подрастет — отправлю ее в Англию к ее теткам: в этой проклятой стране все равно жизни нет!

Потом Сафар сменил тему.

— И все-таки расходы неизбежны, так чем ты покрываешь их? В деньгах нуждаешься?

— Слава Аллаху, выкручиваюсь кое-как.

— Смотри, если что, не церемонься, пока будущее страны не определилось, можешь поработать у меня в магазине. Посторонним доверять не приходится, а я сам по горло в других делах, руки не доходят. Не беспокойся, я после переворота возмещения с тебя не спрошу!

Исмаила передернуло, но он постарался не показать своих чувств. Заставил себя успокоиться.

— Нет, спасибо, я продолжу тренировку для жизни пенсионера.

— А кстати, с этой девушкой твоей к чему все пришло? Насколько я помню, вы собирались пожениться?

— Не получилось это, как говорится, не судьба!

— Что значит «судьба»? Ты сам, парень, не захотел. Схлестнулся ты с этим слугой Аллаха, я ведь в курсе был.

— Может, и так, не знаю. Но не получилось.

Сердце Исмаила сжалось. Воспоминание о Саре удручило его. Эти ищущие глаза и доброе лицо опять ожили в его душе, и знакомый голос зазвучал в его ушах. Он не мог больше.

— Прости, господин Сафар, но я здесь сойду. Большое тебе спасибо!

— Но зачем здесь, отсюда до вашего района очень далеко.

— Благодарю, но здесь будет нормально.

— Ну, друг мой, нельзя так, ты ведь не ценишь нас!

— Помилуй Бог, но у меня просто дело есть. Не хочу тебе докучать!

Сафар притормозил. Остановил машину. Исмаил одной рукой взялся за дверцу, другую протянул Сафару для пожатия.

Глава 20

В холодные дни осени они начали репетировать пьесу, рассказывающую о мученике Хурре[40]. Джавад выступал в роли Хурра. Постановщиком был молодой парень, студент, он приехал из Ахваза и теперь учился в Тегеране. Для пьесы подготовили костюмы и декорации. Джавад теперь меньше занимался библиотекой и обучением ребят, он полностью ушел в роль Хурра. Даже слова его, манера говорить несли теперь на себе отпечаток происходящего в пьесе. Предполагали, что постановка будет готова к середине зимы. Этого ждали в окрестных мечетях и хосейние.

Почувствовав, что пьеса готова к показу, приступили к оборудованию сцены. Внутри зала мечети рядом с михрабом установили декорации. Простыми доступными средствами обеспечили освещение. Прихожане с удивлением смотрели на все это. Когда спрашивали, зачем все это устанавливается, им отвечали: для тазийе[41]. Однако люди знали, что тазийе так не ставится.

В один из вечером середины зимы все было готово к спектаклю. Внутренняя обстановка мечети изменилась. Сцена, занавес, прожекторы придали ей совсем другой вид. В плотных рядах людей, сидящих на вечернем намазе, бросалось в глаза большое количество незнакомых. Большинство из них была молодежь, по виду — учащиеся и студенты. Не поместившись в зал мечети, ряды молящихся расположились в ее дворе. На зимнем холоде молящиеся тесно, плечом к плечу, стояли на стареньких коврах и вместе читали намаз. Старые прихожане, видя такую тесноту и все эти молодые лица, удивлялись. Не было еще случая, чтобы мечеть этого района была так переполнена.

Хадж-ага, закончив намаз, в этот вечер не читал ни проповедь, ни повествование о мучениях имамов. Он отошел к стене зала и сел, прислонившись к ней. Зал был набит битком. Его двери открыли настежь, чтобы и со двора видна была сцена. Женщины смотрели со второго яруса зала. Один за другим погасли огни, и только сцена оставалась освещенной. Все притихли, даже женщины, внимательные глаза которых были видны над барьером второго яруса.

Пьеса началась пением хора. На каждом члене хора была одинаковая арабская длинная белая рубаха — дишдаша. Хор пел, двигаясь мерным военным шагом. Все смотрели на сцену, не отрываясь. Вдалеке послышался рокот военного барабана. Волнение нарастало. Смысл пьесы заключался в призыве к революции, к схватке с войском Шемра — убийцы имама Хусейна. Велась речь об имаме, в одиночку противостоящем Йазиду — угнетателю того времени. Имам звал себе на помощь сторонника для борьбы с угнетателем, который, опираясь на грубую силу и богатство, ставит себе целью убить имама и задушить голос истины.

Теперь уже и во дворе не было свободного места, люди вытягивали шеи, чтобы из-за плеч стоящих впереди увидеть хоть краешек сцены и услышать слова пьесы. Многим ничего не было видно и слышно, однако они не уходили, ждали. В середине пьесы донесся какой-то шум извне двора. Один из ребят — членов библиотеки вбежал во двор мечети и, с трудом, протискиваясь в сторону зала между собравшихся, быстро говорил:

— Пропустите, там полиция приехала на машинах!

Вскоре и в зале мечети люди, услышав эту новость, сильно заволновались. Теперь они одним глазом смотрели на сцену, другим — во двор, где появились полицейские. Во главе полиции шло несколько офицеров, держащихся надменно и с подозрением глядящих на людей, сидящих и стоящих рядами друг за другом. Один офицер спросил:

— Где сторож этой мечети?

Никто не сознавался, даже те, кто знал. Офицер, видя, что никто ему не отвечает, поднес к губам громкоговоритель. Включив его, он приказным тоном громко распорядился: «Сторожу этой мечети, срочно подойти к воротам!»

Звук громкоговорителя перекрывал тот, что доносился во двор из зала мечети. И однако лишь немногие повернулись и посмотрели на офицера, и тут же сразу вновь сосредоточились на пьесе и уже не обращали внимания на угрозы и брань полиции. Один из уважаемых людей квартала подошел к офицеру и спокойно сказал:

— Господин капитан, просим вас подождать конца религиозного собрания, а если усмотрите в представлении неблагонадежность, вы будете иметь право требовать самого жестокого наказания.

Офицер, обернувшись, мрачно посмотрел на него и сказал:

— Это представление с начала до конца неблагонадежно. Не получено разрешение театральных инстанций, и люди собрались крайне подозрительные.

— Спаси Аллах, господин капитан. Мечеть ведь — не театр, то, что вы имеете честь видеть, это тазийе, при чем тут театральные инстанции?

— А я вот и спрашиваю: какое же это тазийе, хаджи?

— А разве нет, господин капитан?

— Ну, в конце концов, это я определяю, что оно есть, а что нет!

Щеки уважаемого человека квартала покраснели, и он отошел, говоря:

— Ну, если сами знаете…

Исмаила настойчивость офицера встревожила. Он не хотел, чтобы спектакль не дали закончить. И пошел в буфетную. Сторож сидел на стуле. Он казался встревоженным. Улыбнувшись, спросил:

— Что говорит этот деятель?

— Да ворчит там вовсю… Что будете делать?

— Ничего, выйду, спрошу, что ему надо.

— Будьте осторожны.

— Полагаюсь на Аллаха.

Сторож встал. Кривые ножки стула скользнули по кафелю и заскрежетали. Исмаил, тревожась, пошел следом за сторожем. Те, кто знал сторожа, с любопытством и тревогой смотрели на него. Он подошел к офицеру и сказал:

— Господин капитан приказал явиться? Офицер опустил громкоговоритель и с яростью спросил:

— Ты здесь сторож?

— Так точно, господин капитан!

— Хочу определить, ты глухой или уши есть?

— Простите?

Офицер протянул руку и, схватив левое ухо сторожа, сильно закрутил его пальцами. Сказал:

— Нет, уши есть, и по размеру как ослиные! Сторож от боли согнул шею, потом подался назад и вырвался из рук офицера. Его лицо стало красным, а глаза наполнились слезами. Он тер свое ухо, и тут получил в лицо сильную оплеуху от офицера, громкий звук которой услышал весь двор. Все, кто был во дворе, повернулись и смотрели на эту сцену. От следующих ударов тюбетейка сторожа слетела на землю.

— Чтоб ты запомнил, в следующий раз, как вызовут тебя, сразу откликаться, понял или нет?

Сторож пытался сдержать стон, сопротивлялся, однако он был стар и слаб. У офицера же были сильные руки и ноги. И он гнул сторожа так и этак. Он заставлял его встать на колени, а тот, как дерево, из последних сил сопротивляющееся ударам топора, дрожа, удерживался на ногах. Наконец, он упал на колени и закрыл руками голову. И от страшного удара ногой покатился по земле. В этот миг взгляд его встретился со взглядом Исмаила. Глаза сторожа были красны, полны слез и от невыносимой боли не похожи сами на себя. Что-то в этом взгляде потрясло Исмаила. Душа его раскалилась, вспыхнула, загорелась, запылала, он выхватил громкоговоритель из рук офицера и ударил им офицера по голове.

— На старика сил хватило, наемник?

Фуражка офицера упала на землю. По его лбу потекла кровь. Исмаил еще раз ударил его по голове, бросил громкоговоритель и кинулся бежать. По узкой винтовой лестнице мечети рванулся на ее верхний этаж. Когда он пробегал мимо двери на второй этаж, какая-то женщина взвизгнула, во дворе раздался выстрел, и везде погас свет. Все погрузилось во тьму. На втором этаже все комнаты и залы соединялись друг с другом. Были выходы на крышу и к куполу мечети. А к крыше мечети прилегали крыши других домов, которые стояли плотно один к другому, как коробки спичек, и на протяжении целых кварталов соединялись один с другим.

Исмаил выбрался на крышу мечети. Он заглянул в зал через одно из окон купола. Все было темно, только сцена кое-как освещалась. На ней был виден Джавад в белой одежде. Он стоял в центре сцены и обращался к народу, переполошенному вторжением полицейских. Народ торопливо уходил из мечети, и с каждым мгновением пространство перед сценой становилось все более пустым. Исмаил с напряжением вслушивался. Он слышал слова Джавада, который кричал:

— О народ Ирана, знай, что наступает ашура — годовщина гибели имама Хусейна, и повторяется убийство имама Хусейна, а земля наша стала Кербелой. Хусейн нашего времени, дорогой наш Хомейни, просит помощи, а Йазид нашего времени — шах-американец — отдает из своего дворца приказы о резне. И его подручные делают шахидами помощников Господина. Народ, знай, что сегодня имам и другие духовные вожди подняли знамя борьбы и вышли на площадь. Так не останьтесь равнодушными, не молчите, не позволяйте истории повториться. Не оставьте в одиночестве Хусейна нашего времени. Вставай, народ, вставай…

Сцена погрузилась во тьму. Из зала слышались шум и крики. Опять раздался голос Джавада:

— Народ, не бойся, стены тюрьмы расшатаны, Аллах велик, Аллах велик, о Аллах, о Аллах…

Раздавались славословия верующих и брань полицейских. Голос Джавада удалялся, но еще был слышен:

— Куда вы меня тащите, убейте прямо здесь, пролейте мою кровь на михраб. Не дам забрать меня…

Исмаил не знал, бежать ли ему к себе домой или к Джаваду. И там, и там были листовки и книги, и, если это попадет в руки полиции, положение усугубится. Он выскочил на улицу и пустился бегом в сторону дома Джавада. Холод пронизывал до костей, улицы пустовали. Путь был известен Исмаилу, он не раз бывал у Джавада. Тот имел небольшую комнату, в которой держал в деревянном книжном шкафу обычные книги, а запрещенные книги и листовки — в угловом стенном шкафу. Все это Исмаил знал. Следовало любым способом их оттуда вынести. Он бежал и, когда прибегал мимо фонарных столбов, видел пар своего дыхания. Вот и дверь дома. Свет уже погашен. Исмаил понял, что там уже легли. Отец Джавада хранил сельский дух и обычаи. Он был из той породы редких людей, которые убеждены, что свет звезды не должен падать на скатерть ужина. После вечернего намаза здесь сразу ужинали и вскоре ложились спать. Таков был закон этой семьи, и вот теперь Исмаил стоял перед их дверью и смотрел на темные окна. Надавив пальцем на звонок, он услышал его приглушенный звук внутри дома. Но медлить не приходилось. И он позвонил еще и еще и стал ждать. Через некоторое время раздался глухой сонный голос:

— Ну кто там? Ты, Джавад? Опять ключ потерял?

Это был отец Джавада, мрачный и расстроенный, и готовый к ссоре. Исмаил мягко сказал:

— Хаджи, это я, Исмаил, не Джавад, откройте, пожалуйста!

Загремел засов. Дверь скрипнула и тяжело отворилась. На бритой голове хаджи была надета белая шапочка. Он был в длинной широкой рубахе и коротких полосатых штанах.

— Что же так поздно? А где Джавад?

— Джавад в мечети.

— Почему не идет?

— Он занят, очень занят. Он сказал, чтобы я сходил и принес ему книги!

— Вот те на! Хан какой, приказы отдает. Не мог, что ли, сам прийти? Тебе пришлось за него в такое время бежать!

— Ничего страшного, хадж-ага, я сам вызвался. Теперь, если разрешите…

Он переминался с ноги на ногу.

— Какой разговор, господин Исмаил, проходите, будьте любезны!

Отец Джавада посторонился. Исмаил вошел и сказал:

— Хадж-ага, будьте добры, дверь заприте.

— Конечно, запру, не оставлю же настежь!

Он закрыл дверь и даже оперся на нее спиной, чтобы плотнее закрылась. В это время во двор дома вышла и мать Джавада. Кутаясь в платок, она тревожно спросила:

— Что случилось, хаджи, где Джавад?

— Ничего страшного. Исмаил пришел за книгами для Джавада. Они заняты, в мечети.

— Все у Джавада не как у людей! Чем он занят вообще?

Хаджи повернулся к Исмаилу.

— Проходите в комнату, дверь открыта.

Исмаил снял обувь и через ступеньку побежал наверх. Открыл дверь комнаты. Там была расстелена постель родителей Джавада. Исмаил остановился, как вкопанный. Переминался в нерешительности, из которой его вывел отец Джавада:

— Проходите, без церемоний. Мы нижнюю комнату красим. Хадж-ханум говорит: голова будет болеть от краски, давай наверху спать, но вы проходите.

— Очень извиняюсь, хаджи, сегодня вдвойне неудобно!

Он начал доставать книги и листовки. Складывал их стопкой в углу комнаты. Отец и мать Джавада смотрели на это с удивлением и беспокойством. Закончив со стенным шкафом, он бросил взгляд на книжный. Там тоже среди остальных книг было несколько тех, о которых они говорили «с душком». Он достал и их и положил на остальные, сказав:

— Теперь все! — и отряхнул пыль с ладоней. Мать Джавада спросила:

— Человек Божий, как ты теперь понесешь все эти книги?

— Нет проблем. Как-нибудь унесу. У вас есть, ну, скажем, мешок пустой? В мешке бы хорошо…

Хаджи сходил за пустым мешком. В нем еще оставались зернышки риса. Он держал мешок, а Исмаил укладывал в него книги, между ними — листовки. Тяжелая ноша получилась. Но подъемная. Он взвалил мешок на плечи и на подгибающихся ногах пошел вниз по лестнице. Надел ботинки и, попрощавшись и еще раз извинившись, вышел на улицу. Теперь уже почти везде окна были темны. Он спешно уходил прочь, держась около стен и деревьев.

И тут увидел приближающийся свет — две машины с зажженными фарами на скорости свернули на эту улицу. Он торопливо спрятался меж стволов деревьев возле лавки продавца льда — сюда свет фар не доходил. Упал на колени, согнулся. Мешок, деревья и лавка слились воедино. Машины проехали, не притормозив. Они остановились возле дома Джавада. Несколько человек выскочили из них и устремились к дверям. Один звонил в звонок, другие осматривали окрестности. Исмаил потихоньку, прижимаясь к стене, пошел прочь, удаляясь скользящей тенью. Он не слышал даже своих шагов, только стук своего сердца. Свернув за угол и отойдя на достаточное расстояние, он опустил мешок на ступеньки какого-то дома и перевел дух. Рукавом вытер пот на лбу и на горле. В висках бешено колотило. Он глубоко дышал. Улица и дома были погружены в ночную тишину. Когда сердце немного успокоилось, он опять взвалил мешок на плечи и двинулся в путь. Теперь он был спокоен: в доме Джавада не найдут ни запрещенных книг, ни антишахских прокламаций.

С каждым новым поворотом за угол он все дальше уходил от шахской полиции, и это было приятно. Но вдруг ноги его подкосились, и он спросил сам себя: «Но куда же я несу это?!» Он прислонился к какой-то стене. Ведь он бессознательно шел в сторону своего дома, а кто знает, что там происходило, не пришли ли и к нему, как к Джаваду? У него самого было достаточно книг и листовок, с которыми следовало что-то срочно сделать. Исмаил вспомнил, что здесь недалеко есть речка, старый глубокий проток, полный мусора. От грязи вода этой речушки почти черная. И здесь неподалеку есть узенький мост, шириной лишь для одной машины. Он подумал, что нет лучше места спрятать мешок, чем под этим мостом. Свернул в ту сторону. Миновал несколько улиц и переулков, и вот он, мост. Под ним было темно, воды реки не видно. Исмаил скользнул вниз по склону возле моста и над самой водой протиснулся под мост. Едва можно было дышать от вони — ила, грязи и разлагающегося мусора. Он привалил мешок к опоре моста подальше от воды и поскорее выбрался наружу. Спешно зашагал к своему дому.

Из-за угла осторожно заглянул на улицу. Там было темно. Слабые лампочки нескольких фонарей бросали на землю пятна тусклого света на равных расстояниях одно от другого. Окна домов были темны, а улица казалась спящей. Он тихонько пошел к дому. Машины марки «Пейкан» и кое-где грузовички стояли справа и слева вплотную к стенам домов. Порой из-под машин фосфорно блестели кошачьи глаза, и кошки, мягко, как скользящие тени, перебегали с одной стороны улицы на другую.

Дом, как обычно, был безмолвен и темен. Он тихо открыл дверь и вошел. Когда включил свет, мать проснулась, села в постели и сонным голосом спросила:

— Ты ужинал?

— Нет.

— Я тебе оставила в кастрюльке. Сейчас разогрею.

— Не надо, мамуля, спи, я так поем.

— Желудок заболит от холодного.

— Ничего, ты спи.

Он, не раздеваясь, постелил скатерть и поставил на нее кастрюльку. В ней было чечевичное пюре с помидорами, и еще был черствый овальный хлеб. Он любил чечевицу, но сейчас было не до нее. Он кое-как проглотил немного и встал. Свернул скатерть. Потом крепко задумался. Спать нельзя было, ведь за ним обязательно придут, точно так же, как пришли к Джаваду. Нужно было что-то делать с книгами и листовками. Он любил эти книги, он месяцы и целые годы беседовал с ними, жил с ними, учился у них. У него были слишком добрые воспоминания о них, чтобы можно было их разом куда-то выкинуть. Но такого места, чтобы отнести и спрятать, тоже не было. И вот он сидел, перебирая книги, глядя то на лицевую, то на заднюю сторону обложки, быстро пролистывал и думал, где бы можно было в безопасности их сохранить. Одно только место приходило в голову, и это было кофейное заведение Али-Индуса, та подсобная комнатка, в которой со стены смотрела черными большими глазами индийская актриса. Сердце Исмаила сжималось, когда он думал об Али-Индусе. В последнее время он его почти не видел, а когда встречался лицом к лицу, приветствовал его и проходил мимо. Ясно было, что Али-Индус хотел бы с ним поговорить, но он этого не хотел. Прощался и уходил. Когда Али-Индус услышал, что он ушел из банка, он сказал: «Исмаил-синеглаз, что ты делаешь, зачем разумному человеку уходить из банка?»

Исмаил и тогда не стал с ним говорить, проигнорировав его беспокойство и его серьезный тон. После таких холодных встреч теперь идти к нему было неловко. Хотя в душе Исмаил относился к Али-Индусу по-доброму.

Шум автомобиля, свернувшего на их улицу, отвлек его от мыслей об Али-Индусе. Исмаил забеспокоился. Наверняка скоро машина остановится и у их дома, и раздастся звонок. И он торопливо начал отделять запрещенные книги от обычных. И все-таки, откладывая книги, не мог не перелистывать некоторые страницы, даже вырывал кое-что и складывал отдельно. После книг пришла очередь листовок. Они были рассованы там и сям. Потом взгляд его упал на письма от Сары, сложенные стопкой в порядке, по датам. Все тело его загорелось. Знакомый почерк. Он со страстью смотрел на эти письма. И опять ласковый голос, как давно уже не бывало, зазвучал в его ушах:

— Ты — кто?

И глаза цвета меда с беспокойством посмотрели на него. Вновь жгучий жар волной побежал по его жилам. Тело его воспламенилось, и наступило знакомое приятное состояние. Он обо всем забыл и отдался ветерку, который уносил его с собой в степи, полные маков и нарциссов. Он оторвал взгляд от начертания букв, дрожащих сейчас в его глазах, и посмотрел в единственное окно комнаты. По ту сторону холодного, в узорах мороза, стекла была черная, как смола, ночь — настолько черная, густая и тяжелая, словно она была такой с первых мгновений мироздания, и останется таковой до его последних мгновений.

Послышался звук шагов. Это вошла мать. Он оторвал взгляд от тьмы за окном.

— Чего ты не спишь, зачем это все разбросал по полу?

— Ничего особенного, просто хочу кое-что спрятать с глаз долой.

— Что-то случилось?

— Не то чтобы случилось, но хочу в укромное место убрать, могут появиться сложности.

— И куда же ты хочешь убрать?

— Не знаю, может быть, под лестницу? Топор ведь есть. Доски сниму, сложу туда и землей присыплю, тут ведь немного.

— Так ты что, прямо сейчас это хочешь делать?

— Да, неспокойно как-то. Прямо сейчас бы надо.

— Чем так корячиться, лучше их сложить в мусорный мешок, я бы вынесла на улицу, на помойку, поди докажи потом, чье это?

— Нет, жалко, и ведь это не навсегда, когда-нибудь это кончится, волей Аллаха!

— Когда оно там кончится, скорее мы помрем!

Он собрал вместе то, что следовало зарыть под лестницу. Письма отложил отдельно. Скатал лежащий под лестницей коврик. Мать тем временем принесла топор и вручила ему.

— Потихоньку ломай, чтобы соседи не услышали.

— Ясное дело.

Он уперся коленями в холодные плитки пола. Взяв топор, шепотом призвал Аллаха на помощь и ударил по доскам. Там все оказалось трухлявым. Посыпалась земля и штукатурка. Он посмотрел на мать:

— Как это держалось-то все, не пойму.

— Да сгнило уже все. Столько лет, как построили!

Мать вспомнила, с какими трудами строили этот дом. Все, что можно было продать, продали. Как они сами тогда говорили, из кожи вон вылезли. Отец бился изо всех сил, заканчивая стройку. Возвращался с работы домой как можно раньше, один вкалывал здесь за несколько человек, кирпичи, песок, цемент таскал, все оросил своим потом. Когда подвели дом под крышу, переехали сюда и уже здесь жили. Строение было глинобитное, электричества не было, воды не было. Четыре стены — единственная комната, обок ее — кухня и узкий, короткий коридор. Но для них это было — как рай: тишина и спокойствие. Мать говорила: «Что бы это ни было, это наше, собственное. Домовладельца над головой нет». Исмаил тогда едва пошел в школу, через несколько лет появился на свет Махбуб. И только их жизнь начала выходить на дорогу, как муж ее умер, и она осталась одна, и двое детей-сирот, и мир испытаний и трудностей. Мало-помалу родственники и знакомые отдалились от них, оставив ее одну. И всю тяжесть жизни она понесла на своих плечах. Она защищала святость домашнего очага. О ней говорили — бесстыжая, говорили — с плохим характером и несдержанная на язык, говорили — слабоумная, лучше с ней дел не иметь. Двери их дома закрылись, а людские рты открылись. Она осталась, как одинокое дерево в горах, выстаивающее против ветра и снега, и яростных бурь. Только Махин не оставляла их. Бывала у них бессменно. Все терпела, не предавала ее. Верность ее не знала предела. И это Махин, которая сама была несчастна и у которой собственный семейный очаг потух.

В то самое время чутье матери невероятно обострилось. Она нюхом чуяла опасность, как кони заранее чувствуют землетрясение, так и она. Вот и сейчас она услышала зловещие шаги беды в стуке топора по прогнившей стенке под лестницей: тук, тук, тук. Этот звук грохотал в ее сознании. Как сель, приближающийся из верховий гор. С детства, проведенного в деревне, она знала, что, живя на берегу горной реки, нельзя верить солнечной погоде и забывать о возможной атаке селя. Нужно посматривать на те облака, что вдали скопились на склоне горы. Потому что вполне возможно, что над головой твоей сияет солнце и небо чистое, а через несколько минут сверху донесется пугающий шум. Кони начнут ржать и бить копытами, и утки уведут свои выводки прочь от реки, и через мгновения темный поток, крутящаяся земля налетит сверху, и ты не успеешь взобраться на возвышенное место. Вот и сейчас она чувствовала приближение селя. Конь мотал гривой и бил копытом о землю, и испуганными глазами смотрел в верховья реки.

Тук, тук, тук: Исмаил ломал топором перегородку под лестницей. Тук, тук, тук; на лбу выступил пот. Тук, тук, тук; она слышала звук приближающегося селя. Тук, тук, тук; Исмаила уже не было с ней. Доски под лестницей были сняты. Там образовалась яма — размером с лисью нору. Тук, тук, тук; яма увеличилась и стала больше лисьей норы. Меньше могилы взрослого человека, может быть, размером с детскую могилу, однако Исмаил мог бы уже там поместиться, если бы лег на бок, прижав коленки к животу, спрятав обе руки между ног; невинно, как ребенок, как плод во чреве, как сам Исмаил, когда он еще был внутри нее, слабый и беззащитный. И теперь Исмаил был беззащитен. Тук, тук, тук; приближался шумящий сель. Он приближался, чтобы унести Исмаила. Она не знала, что делать. Она смотрела по сторонам. Увидела чайник на плите. Каждый вечер она думала о чае и ужине для Исмаила, который, по большей части, приходил поздно. Как сегодня, как сегодня, когда ужин остыл, а чай не шел в горло. Она включила плитку и поставила на нее чайник. Вскоре послышалось бурление воды в нем. Исмаил уже накрыл клеенкой дно ямы и торопливо складывал туда книги. Она налила и принесла ему стакан чая.

— Выпей стаканчик, ведь ты пить хочешь.

Он показал ей ладони обеих рук — грязные, и сказал:

— Некогда.

— Давай, выпей, я налила уже.

Она принесла пару кусочков сахара и положила их в рот Исмаила, вложила ему в руку стакан. Он, с выражением испуга и страха на лице, быстро выпил чай и вернул ей пустой стакан. Опять опустился коленями на плитку пола и продолжил торопливо укладывать книги. Потом заложил верх ямы обломками кирпича и замазал все это алебастром. Мать излишки земли и сор сложила в мешок и отнесла в угол двора, потом подмела пол, а Исмаил снова сложил под лестницей мешки риса, картошки, чечевицы и сухарей. Теперь за книги и листовки он был спокоен. Оставались письма, на них он теперь смотрел в задумчивости.

— А это что?

— Так… Обрывки всякие. Дай мне коробок спичек!

И он отнес письма в угол сада и бросил их на землю. Мать принесла спички. Он посмотрел на окна более высоких домов вокруг. Везде было темно, лишь кое-где слабый свет от ночников. Он схватил коробок и вытащил одну спичку. Поднес пламя к уголку одного из писем. Но рука дрогнула. В ночной тьме написанные знакомым почерком строки задвигались, голос Сары зазвучал в его ушах. Громко всхлипнув, он шепотом начал повторять строки из писем. Слова ожили и пришли в движение. Их буквы шевелились и извивались, словно эти знакомые ему слова, написанные благородным женственным почерком, умоляли его не сжигать их. Он много раз читал их и перечитывал. Многое знал наизусть. Сам себе, бывало, повторял. А сейчас хотел сжечь эти письма. Пальцы его ожгло. Спичка сгорела, и пламя дошло до пальцев. Он бросил ее на землю и зажег другую. Приблизил пламя к письмам, закрыл глаза и поджег их. Сначала загорелся край стопки писем, бумага почернела, сморщилась и съежилась. Пламя разгоралось. Оно пылало все ярче и с жадностью поглощало знакомые слова. Письма, сгорая, коробились и стонали. Все эти чувства, вся эта любовь, положенная на слова, на его глазах превращались в пепел и дым и исчезали.

Он подошел к крану и открыл его. Тоненькой струйкой холодная вода потекла по суставам его пальца. Потом он стал набирать воду в пригоршни, чтобы умыть лицо, и в это время из громкоговорителя мечети раздался азан. Легкая улыбка появилась в уголках его губ, и он разжал руки, вылив воду. Закатал рукава и теперь совершил омовение, потом в комнате встал на намаз возле постели Махбуба. И вот его взгляд упал на лицо Махбуба. Он всмотрелся в его лицо, брови и длинные загнутые ресницы. Тихонько погладил по волосам. Брат вырос, вытянулся, уже многое испытал в жизни. Теперь у него был такой брат, на которого можно было опереться в случае трудностей, рассчитывать на его поддержку. Махбуб спокойно спал и понятия не имел о том, что творилось в душе Исмаила, может быть, даже не чувствовал, как он его гладит по волосам. Исмаил нагнулся и приблизил губы ко лбу Махбуба. Вдохнул его запах и поцеловал его в лоб. В тот же миг во дворе зазвенел дверной звонок, резанув по ушам Исмаила. Он выпрямился, сказав тихонько:

— Это за мной!

Мать всполошилась.

— То есть как, среди ночи врываются?!

— Не открывай. Я посмотрю с крыши, кто это.

Глава 21

Шагая через ступеньки, он взбежал на крышу. Осторожно выглянул из-за чердачного фонаря. На улице было светло. Возле дома стояли двое, один из которых смотрел на крышу. На расстоянии нескольких домов был виден темный силуэт машины, красный свет ее тормозных огней падал на стену и на несколько припаркованных машин. Исмаил сказал сам себе: «Да, это они!» И он сбежал вниз, так же перепрыгивая ступеньки. Мать стояла внизу в растерянности. Опять зазвенел звонок, теперь и удары в дверь послышались.

— Это за тобой?

— Не бойся, я уйду.

Не дав матери опомниться, Исмаил поцеловал ее. Надел ботинки и, перемахнув через невысокую стенку заднего двора, спрыгнул во двор соседей. Он приземлился с громким стуком о плитку их двора. Добежал до следующей стены. Схватился за ее кирпичи, чтобы перемахнуть в следующий двор, но кирпичи остались в его руках, и вместе с ними он упал обратно во двор соседей. В этот миг зажегся свет на балконе, и появившаяся соседка испуганно закричала: «Ой, во… во… воры!» Исмаил хотел было вновь перескочить через их стену, но открылась дверь из дома соседей во двор, и Исмаил подбежал к этой двери. Женщина стояла за дверью. Увидев его, она пронзительно завизжала. Исмаил, пробегая мимо нее, спросил: «Где вы воров видели, Азиз-ханум, это я, Исмаил!»

Женщина схватилась за грудь и упала без чувств. По застеленной ковром лестнице Исмаил взбежал наверх, открыл дверь и выскочил на крышу. В некоторых домах вокруг зажигались огни, и здесь, и там слышались голоса. Все кричали о ворах. Крыши домов были как крышки поставленных рядом спичечных коробков. И он побежал по крышам, перепрыгивая с одной на другую. Ему казалось, что за ним гонятся. В ушах не умолкал крик: «Вор, держи вора!» И женщины, и мужчины гнались за ним. Каждый хотел его схватить. В какой-то момент ближе всех к нему оказался один из тех, в штатском, что были возле его дома. Он бежал с пистолетом в руке. Но постепенно и он отстал. И вот уже Исмаил оглянулся, и сзади — никого, только огонек какой-то блестит. И все-таки он чувствовал, что еще не ушел. Он добежал до последней крыши, за которой была улица. Под стеной этого дома стоял грузовичок. Исмаил повис на руках, держась за карниз, но ноги не доставали до машины. Посмотрел вниз. Высоко. И все-таки выхода не было, нужно прыгать. Он разжал руки и упал в кузов машины. Она заходила ходуном и громкий жесткий звук от его падения раздался на всю улицу. Пара кошек выскочила в испуге из-под грузовичка и спряталась под другой машиной. Исмаил скорчился в кузове. Потом осторожно поднял голову и прислушался. Вдали слышались крики. Он встал на ноги и осмотрелся. Все спокойно. Тихо спрыгнул их кузова на землю. И, только приземлился, как распахнулась дверь, рядом с которой стоял грузовичок, и появился мужчина в белой майке, широких подштанниках и с толстой палкой в руке. Грива седых растрепанных волос делала его похожим на льва. Сонным голосом он громко закричал:

— Ах ты тварь, ты что тут делаешь ночью?

Исмаил бросился наутек.

— Стой, говорю тебе. Куда бежишь, ворюга?

Исмаил обернулся на бегу. Мужчина был толстый и двигался медленно. Он переваливался, как белая утка. Понятно было, что не догонит. Оставалось пробежать несколько переулков, и будет узкая улица. Но, не успел он добежать до нее, как из нее показалась машина с включенными фарами. Исмаил свернул к дому, чтобы сбоку миновать машину. Но тут взгляд его упал на тех, кто сидел в машине. Они показались знакомыми. Враждебными. Они тоже уставились на него. Водитель вдруг затормозил и поставил машину наискось, загородив ему дорогу. Исмаил развернулся и побежал назад. Несколько человек вместе с толстым мужчиной бежали ему навстречу. Когда толстый мужчина и те, кто был рядом с ним, увидели, что Исмаил повернул в их сторону, один из них крикнул: «У него нож, берегись!» И после этих слов они все развернулись и бросились назад. А машина с включенными фарами теперь ехала за ним следом. Почти догнав толстого мужчину, Исмаил свернул в узкую улочку без машин. Быстро рванул по ней. Машина, ехавшая за ним, затормозила против этой улички. Шины взвизгнули по асфальту громко, на всю округу. Вскоре он услышал у себя за спиной топот нескольких человек. За ним гнались. Он прибавил скорости. Топот ног разбивал плотную тишину морозной зимней ночи. Он приказал сам себе: «Беги, Исмаил-синеглаз, беги, не попади в руки этим тварям!» Потом он увидел Али-Индуса, который смотрел на него с тревогой и осуждающе говорил: «Ай, сумасшедший, что ты наделал, придется мне отвезти тебя в Индию!» Вспомнилась та индийская актриса, которая улыбалась Али-Индусу. Кто-то кричал: «Стой!»

Он не обращал внимания. Бежал и не оглядывался. Здешние извилистые улицы он знал хорошо. Участки этого квартала постепенно захватывал сам народ — хаотично, без всякого плана, люди строились, возникали узкие переулки, ответвляющиеся от столь же узких улиц, переходящие в другие переулки, иногда — в тупики. Маленькие домики, кривые дворики, прижавшиеся друг к другу. В конце этот уродливый квартал упирался в железную дорогу и в усыпальницу имамов[42] при кладбище. Исмаил был на тех улицах, которые он знал. Топота за спиной уже не было. И никто не кричал ему «Стой!» Он немного успокоился. В то же время напрягался, поворачивая за углы. Может быть, там его ждут, схватят, изобьют. Поэтому, достигнув конца улицы, он чувствовал, как начинает сильнее колотиться сердце — словно он прыгал во тьму и не знал, что там, впереди.

Он благополучно миновал узкие изогнутые улицы квартала Зур-абад и достиг стены кладбища, по другую сторону которого была железная дорога. В это время ночи вход с улицы в усыпальницу имамов был заперт. Следовательно, нужно было проникнуть в нее другим путем. Он пошел вдоль стены. Одно ее место выглядело удобным. Там не хватало кирпичей наверху стены. Исмаил отошел для разбега. Разбежавшись, вскочил на стену, опершись ногой на трещину в ней, и руками ухватился за ее верх. Подтянувшись, оперся на стену локтями и посмотрел на ту сторону. На кладбище было тихо. Меж могил темнели расплывающиеся тени сосен, чинар, тощих олеандровых кустов. Чуть дальше над кронами деревьев возвышался купол мечети, на вершине которого горела маленькая яркая лампочка фиолетового цвета. Исмаил оседлал стену и посмотрел вниз. Под стеной виднелся заброшенный арык, заросший чертополохом и заваленный сухими листьями и мерзлыми комьями земли. Исмаил сначала повис на руках на стене с ее внутренней стороны, потом прыгнул в арык. Сухие листья зашуршали под ногами. Он сидел на корточках, озираясь вокруг. Кладбище оставалось безмолвным. Он поднялся и пошел вдоль стены. Тихо дул холодный ветер, качая иглы сосен. Небо заволокло тучами, и посыпалась крупка мелкого снега.

Из-за стены кладбища слышался кашель прохожих — резкий, долгий кашель. Исмаила пугала глубина могил, могил древних, разрушенных, провалившихся, страшных и таинственных. Он замерз. Даже позвоночник его дрожал от холода. Усталость, бессонная ночь, а теперь еще ветер, снег и мороз набросились и терзали его. Как хотелось лечь в теплом месте, заснуть и забыть обо всем. В это время из громкоговорителя мечети послышался звук азана. Теплый и звучный голос муэдзина вселял надежду. Исмаил пошел к мечети. Строение было круглой формы, старинное, стены толстые, глинобитные, и бирюзового цвета купол. Вход в усыпальницу был с северной стороны. То была деревянная дверь, обитая гвоздями с широкими шляпками. Он заглянул внутрь. Посреди зала находился небольшой склеп, над которым вместо культового светильника висела обычная лампа в плафоне. Рядом стоял, читал намаз мужчина средних лет, а к микрофону было приставлено старенькое радио для трансляции азана. Исмаил вернулся в вестибюль в поисках воды для омовения. Заметил кран и небольшой бассейн. Подошел к крану, снял носки и засунул их в карманы. Закатал рукава и пустил воду на руки. Холодная вода словно иголками вонзилась в кожу. Он быстро совершил омовение и вошел в святилище. На его волосах тонким слоем лежал снег. В дверях он лицом к лицу столкнулся с тем мужчиной средних лет. Тот вздрогнул.

— Э?! Ты откуда?

— Хочу намаз прочесть.

— Хорошо, но как ты вошел?

— Я… Разрешите, пожалуйста, не упустить время намаза, потом я буду к вашим услугам.

Исмаил взял с полочки выщербленный мохр и встал лицом к кибле рядом со склепом. Сторож усыпальницы наблюдал за тем, как он читает намаз, поглядывая на него с подозрением и беспокойством. Вышел во двор, потом вернулся. Исмаил продолжал читать намаз. Сторож проворчал: «Откуда он взялся тут!»

Сторож хотел прилечь, но этот подозрительный незнакомец спутал все его планы. И вот сторож ходил взад-вперед, нервно расхаживал до тех пор, пока Исмаил не закончил намаз.

— Теперь прошу на выход!

— Нет проблем. Я скоро уйду.

— Нет проблем, а я хочу дверь запереть!

— Послушай, отец, представь, что я один из этих голубей, что ищут укрытия в мечети в снег и метель. Это проблема?

— Проблема, да еще какая! Мне ведь работать надо!

— Для голубей нет проблемы, а для меня, который пришел поклониться усопшему, есть проблема?

Исмаил указал на склеп.

— Я устал и не спал всю ночь. Мне некуда пойти. Можно я немного здесь побуду, я ведь не помешаю!

— Аллах всемилостивый, таким ранним утром вдруг беда такая! Дорогой господин, вы не возражаете, если я пойду полицию оповещу, что вы мне мешаете?

— Да чем же я мешаю? Разреши на две минуты припаду к праху усопшего, чуть отдохну и уйду. Я на ходу засыпаю, очень устал, клянусь Аллахом!

Говоря это, Исмаил прижался лбом к склепу, воскликнул: «О, какой запах благодатный!» — и закрыл глаза. Сторож сердито поглядел на него, вышел из зала, плотно закрыл, запер на засов дверь и отправился в свою комнату в углу двора усыпальницы.

Исмаил открыл глаза от шума и голосов, которые слышались снаружи. Колени его все так же были прижаты к животу, а лоб упирался в склеп, он скорчился у подножия склепа. За окнами было солнечно. Голоса звучали за дверью. Несколько человек громко разговаривали. Потом послышался скрежет и стук засова, скрип отворяющейся двери. Сторож говорил:

— Я не знаю. Откуда мне знать?

Голос его был громким. Исмаил испугался. Дверь еще не открылась, а он уже, скользнув, обогнул склеп и притаился с его южной стороны. Здесь стоял высокий деревянный минбар. За ним Исмаил заметил маленькую дверцу. Солнечный свет заливал склеп, ярко освещая весь зал усыпальницы. Вошло несколько человек. Исмаил успел открыть дверцу. Там была узкая витая лестница. Он вошел и закрыл за собой дверцу. Ступеньки отстояли далеко одна от другой, а плечи его касались стен. Он медленно поднимался по ступенькам.

— А это чья обувь?

— Не знаю. Паломники оставили.

Несколько секунд было тихо. Потом голос спросил:

— Здесь другого выхода нет?

— Выхода? Никак нет!

Еще через некоторое время, тот же голос:

— А это что такое?

— Это для муэдзина на минарет, тут выхода нет.

Опять все стихло. Ни звука не слышалось. Исмаил скорчился на ступеньках, как кошка. Сидел неподвижно, только вздрагивал от каждого удара сердца, звук которого громко отдавался в ушах. Наверх был путь, но очень узкий. Все-таки он двинулся вверх. И тут услышал звук шагов. Кто-то шел за ним следом. В ушах его словно раздался чей-то голос: «Ты попался в западню, Исмаил-синеглаз, тебе конец!»

Он поднялся еще на несколько ступенек — теперь он шагал быстрее. И вдруг по ушам ударил оглушительный шум. Это большое число голубей-сизарей одновременно забило крыльями наверху этой узкой лестницы. Теснота была отчаянная. Голуби, которые собрались здесь, укрываясь от мороза, ударялись о крышу и о стены. Все заполнил запах пыли и птичьего помета. По лицу Исмаила били крылья. Он закрыл голову рукой. Голуби с силой вылетали наружу через узенькое оконце. В то же самое время послышался еще один, рвущий барабанные перепонки звук, — ужасный грохот, точно кто-то с размаха обеими руками хлопнул Исмаила по ушам. Запахло порохом, а кругом, вместе с пухом и перьями, разлетелись капли крови и окрасили красным его лицо. Он рукавом вытер глаза и бросился к оконцу. Выглянул. Внизу были могилы под слоем снега и ореховые деревья с голыми, словно мертвыми, ветвями, которые они протягивали в сторону окошка. Из-за спины Исмаила продолжали с шумом вылетать на улицу голуби. Он решил выпрыгнуть. Сначала выпростал наружу ноги из оконца, затем туловище, затем голову. Перепуганные голуби вместе с ним вылетали наружу. Исмаил протянул руку. Тонкие ветви орешника были в пределах досягаемости. Он схватился за них и прыгнул. Ветвь согнулась, как пружина, и опустила его вниз. Но через миг громко отломилась, и он рухнул вместе с ней. Упал боком в провалившуюся могилу, полную глины и ледяной воды. Услышал собственный стон — и потом карканье ворон. Словно в сон, он погружался в какой-то туман. Могильная яма была мягкой и покойной, словно колыбель, словно материнские объятия. Он нашел свой покой. На него посмотрели знакомые ласковые глаза, и голос спросил: «Ты — кто?» Во рту был вкус снега. Били крыльями голуби. Их горячая кровь и мягкий пух покрывали его лицо. Издалека донесся звук — это был гудок поезда. Земля задрожала, могила задрожала, могила делалась глубже, она поглощала Исмаила. Послышался грохот поезда. Поезда, который издалека приближался к нему.

Первая редакция — мордад 1373 (1994)

Вторая редакция — хордад 1385 (2006)

* * *

Об авторе

Амир-Хосейн Фарди (род. в 1949 г.) — современный иранский прозаик, о котором в Иране говорят, что он «не нуждается в представлении». Он — из числа основателей «Хозе хонари» («Центр исламской мысли и искусства»), многолетний ответственный редактор еженедельного общенационального журнала «Мир детства», член жюри конкурса «Книга года» Министерства культуры и исламского воспитания. Среди других произведений Фарди — романы «Черное поле», «Гнездо в тумане», «Лесная кроха».

О переводчике

Андрюшкин Александр Павлович, 1960 г. р., — переводчик с фарси, литературный критик.

В переводе с фарси опубликовано: Надер Эбрахими. «Три взгляда на человека, пришедшего из неведомого». Роман. Журнал «Четки», № 2, 3, 4 — 2009 г.; Хошанг Моради Кермани. «На ковроткацкой фабрике». Повесть. «Иранский калейдоскоп», СПб, 2005; «Солнце веры» Исфаганские авторы о 12 имамах. СПб, 2009; М. -К. Мазинани. «Осень в поезде». Роман. Журнал «Иностранная литература», № 5, 2010. Живет в Санкт-Петербурге.

Примечания

1

Разновидность растительного масла, распространенная в Иране.

2

По принятым в шахском Иране нормам городского строительства улицы классифицировались по ширине как «восьмиметровые», «десятиметровые» и т. д. В данном случае имеется в виду, что семья Исмаила живет в небогатой части стандартной застройки.

3

По принятым в шахском Иране нормам городского строительства улицы классифицировались по ширине как «восьмиметровые», «десятиметровые» и т. д.

4

Кран — иранская монета, равная 1 риалу.

5

Шамиран — район на севере Тегерана.

6

В Иране, как и в других исламских странах, выходными днями являются четверг и пятница, рабочая неделя длится с субботы по среду.

7

Имеется в виду север Ирана, т. е. южное побережье Каспийского моря.

8

Даты жизни соответствуют 1920–1968 гг. по христианскому календарю. Формула для перевода лет солнечного календаря хиджры на годы григорианского календаря следующая: годы солнечной хиджры + 621 (или 622, в зависимости от месяца) = годы по христианскому календарю.

9

По умершим, на траурных церемониях, читается первая, короткая сура Корана, состоящая из 42 слов (в переводе И. Ю. Крачковского).

10

«Броситься в море» — персидское выражение, означающее «рискнуть, поставить на карту все».

11

Эсфанд — месяц иранского солнечного года, соответствующий времени 20 февраля — 20 марта по европейскому календарю.

12

Хордад — месяц иранского солнечного года, соответствующий времени 22 мая — 21 июня по европейскому календарю.

13

Ракат — составная часть намаза, представляющая собой определенную последовательность повторяемых молитвенных формул, сопровождаемых изменениями телоположений.

14

Мохр — кружок или небольшая плитка прессованной глины, взятые из почвы Кербелы, к которым шииты прикладываются лбом при совершении намаза.

15

Новый год, «Ноуруз», в Иране начинается 1 фарвардина, что соответствует 21 марта по европейскому календарю.

16

«Хафтсин» — иранский новогодний стол с семью съедобными предметами, названия которых начинаются с буквы «син».

17

Барбари — сорт хлеба в виде тонкой лепешки.

18

Тринадцатого и четырнадцатого числа месяца фарвардина.

19

Михраб — ниша во внутренней стене мечети, указывающая направление к Мекке.

20

Минбар — кафедра в мечети, амвон, часто в виде высокого деревянного кресла, на котором сидит проповедующий лицом к верующим.

21

Пять святых имен — Мухаммад, Фатима, Али, Хасан, Хусейн. Почитание их является отличительной чертой шиитского ислама.

22

Шемр — полумифический исторический персонаж, которому приписывается убийство имама Хусейна. Йазид — омейядский халиф Йазид I ибн Муавийа, соперник имама Хусейна.

23

Аба — традиционная иранская длинная одежда, без рукавов.

24

Пятница — выходной день в мусульманских странах и традиционный день всеобщей молитвы, накануне пятницы, по традиции, многие верующие раздают бесплатное угощение.

25

Игра в шарики — детская, а также азартная игра в Иране.

26

Тафсир — толкование Корана.

27

САВАК — название шахской тайной полиции, сокращенное от «Организация безопасности и информации страны».

28

Азар — месяц иранского солнечного года, соответствующий времени 22 ноября — 21 декабря по европейскому календарю. Поскольку не указан год, в который произошло указанное событие, не ясно, о каком историческом событии говорит героиня.

29

Остан — провинция, область в Иране.

30

Имеются в виду события после окончания Второй мировой войны, когда в восточном Азербайджане, столицей которого является Тебриз, победили просоветские силы, решившие отделиться от Ирана и присоединиться к СССР.

31

Игра слов: «Камель» — имя героя, а «камэл» по-персидски означает «совершенный, лишенный недостатков».

32

Таги Арани (1903–1939) — один из деятелей революционного движения, брошенный в тюрьму шахом Резой-ханом и погибший при невыясненных обстоятельствах.

Самад Бехранги (1939–1968) — иранский писатель, автор сборника рассказов «Сказки Бехранги» и других произведений.

Хосров Голесорхи (1943–1973) — иранский поэт и прозаик, коммунист. Казнен режимом шаха Резы Пехлеви.

33

Конституционная революция — Иранская революция 1905–1911, антифеодальная и антиимпериалистическая буржуазная революция. Была вызвана ростом противоречий между правящей феодальной верхушкой, возглавлявшейся династией Каджаров, а также поддерживавшими её империалистическими державами, с одной стороны, и зарождавшейся иранской национальной буржуазией, крестьянами, ремесленниками и рабочими — с другой. Эти противоречия обострялись превращением Ирана к началу XX в. в полуколонию империалистических держав — Великобритании и царской России. Поражение царизма в войне с Японией и особенно начавшаяся в 1905 русская революция оказали огромное влияние на Иран и ускорили начало Иранской революции.

34

Саттар-хан (1867 (или 1868) — 1914) — деятель Иранской революции 1905–1911, народный герой Ирана. Происходил из мелкобуржуазной семьи. Участвовал в партизанском движении против шахских властей; неоднократно подвергался преследованиям. Возглавлял вооруженное народное восстание в Тебризе в 1908–1909; проявил себя как талантливый народный вождь и военный организатор. Пользовался большой популярностью в народе.

35

«Хейдар-баба» — наиболее известное произведение ирано-азербайджанского поэта Мохаммада Хосейна Шахрияра (1906–1988).

36

Тар — струнный щипковый инструмент.

37

Хосейние — особое помещение, в котором происходит обряд оплакивания имама Хусейна или где иногда устраиваются религиозные мистерии.

38

Бахаисты — религиозная секта, пользовавшаяся поддержкой шахского правительства.

39

Азраил — согласно исламским верованиям, ангел смерти.

40

Мученик Хурр — ал-Хурр ибн Йазид, сподвижник имама Хусейна.

41

Тазийе — религиозная шиитская мистерия, связанная с событиями в Кербеле.

42

Усыпальницы имамов — тип культовых зданий в Иране, представляющих собой мавзолеи над гробницами шиитских имамов и их потомков и других святых. Нередко такие мавзолеи соединены с небольшими купольными мечетями.

Content

Амир-Хосейн Фарди
Исмаил

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

* * *

Примечания